Читать книгу: «Черный принц»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Устинов В. Г., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

* * *

Предисловие
Принц, которого никогда не называли Черным

Мода на ниспровержение устоявшихся представлений об исторических событиях и персонах родилась не в наше время. Безусловно, порой свежий взгляд полезен: новые источники и новые знания способны помочь историку подобраться к истине ближе, чем это удавалось его предшественникам.

Однако помимо исследований, цель которых заключается в восстановлении опороченной репутации того или иного исторического персонажа, нередко предпринимаются и прямо противоположные попытки. Одним из тех, кому «повезло» стать объектом посмертных нападок, оказался знаменитый английский воин и полководец Эдуард Вудстокский, принц Уэльский и Аквитанский, больше известный по прозвищу Черный Принц.

Современники в основном говорили о нем как о талантливом полководце, блистательном образце рыцарственности, знатном лорде, весьма сведущем в охоте и «куртуазной любви», увлекавшемся пирами и турнирами. Другими словами, он представлял собой идеальный тип рыцаря и полностью соответствовал канонам, насаждавшимся в позднем средневековье определенного рода литературой, ярким примером которой является роман «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь»¹. Герольд на службе сэра Джона Чандоса, верного сподвижника и близкого друга принца, описывал характер Эдуарда Вудстокского с очевидным пиететом:

 
Сей принц, рассказа моего герой,
Пленен с рожденья мыслью был одной:
Отвагу, верность, храбрость он считал
За истинно бесценный капитал.
И столь была в нем доблесть высока
И сила благородства велика,
Что, раз наметив в жизни верный путь,
Уже не помышлял с него свернуть —
Путь честности и правды торжество.
Воспитывали с детства так его², ³.
 

Историки в большинстве своем придерживаются традиционной трактовки характера Эдуарда Вудстокского до сих пор. Но представители высших классов британского общества в середине XIX века решили, что уровень достигнутой ими цивилизованности дает им моральное право осуждать любые проявления средневекового варварства. Они были достаточно образованны, чтобы ознакомиться с документальной базой, и у них начали вызывать сомнения хвалебные оды, которые пелись принцу современными ему хронистами.

Ревизионистам Эдуард Вудстокский представлялся алчным, бессердечным, высокомерным аристократом, бездарным администратором и неумелым политиком. Помимо этих общих упреков ему предъявлялось обвинение в крайней жестокости при осаде в 1370 году города Лимож, который был взят штурмом и разграблен, а 3000 жителей якобы безжалостно умерщвлены. В наставлении, произнесенном в июне 1852 года, каноник Кентерберийского собора Артур Пенрин Стэнли не только заявил о бессердечии Эдуарда Вудстокского, но и заподозрил его в сословном чванстве:

«Черный Принц, как и те, кто брал с него пример, проявлял рыцарственность, любезность и щедрость только к равным или к своим прямым вассалам, и не задумывался о том, как в принципе следует обращаться с представителями бедных, средних классов и с простолюдинами. Его мог тронуть вид захваченного в плен короля или храбрость трех французских джентльменов, но уши его не слышали, а глаза не видели плача и стонов отцов, матерей и детей из беднейших горожан, которые не были связаны с ним законами чести и рыцарства»⁴.

Инициативу священника подхватила Луиза Крейтон – автор исторических и философских книг, известный лидер британских суфражисток, активно боровшаяся за права женщин. В своей биографии Черного Принца она по сути лишь повторила главные тезисы из наставления Стэнли – правда, уже от себя снабдив их снисходительной ссылкой на средневековые нравы:

«Разграбление Лиможа демонстрирует нам темную сторону рыцарства. Мы не должны слишком уж винить за это Черного Принца. Принося в жертву своей мести невинных жителей целого города, он лишь действовал в духе того века, в котором он жил. Взгляды, в духе которых он воспитывался, не учили его уважать человеческую жизнь как таковую. Достойные жалости страдания женщин и детей не вызывали у него таких же сильных эмоций, как отважное поведение латников в бою. Именно в этом и состояла суть рыцарства, все привлекательные стороны которого не могут заставить нас простить ему пренебрежение человеческими страданиями. Несомненно, это ужасное разграбление – позорное пятно на репутации Черного Принца; но вряд ли стоило надеяться на то, что он мог подняться над своим веком»⁵.

В средневековье гибель сотен мирных жителей во время штурма города не считалась чем-то из ряда вон выходящим, однако хладнокровное убийство 3000 горожан и тогда расценивалось как поступок возмутительный и позорный. К примеру, репутация Ричарда I Львиное Сердце была порядком подпорчена его решением казнить такое же количество пленных сарацинов в 1191 году после взятия Акры во время Третьего крестового похода. Благодаря доброхотам-энтузиастам разорение Лиможа оказалось черным пятном в биографии Эдуарда Вудстокского – правда, чуть ли не единственным. Именно поэтому для нас так важна эта, казалось бы, малозначительная осада, и мы в нашей книге уделим ей достаточно много внимания.

Естественно, источники XIV века немногочисленны и ненадежны. Весьма часто они сознательно вводили читателя в заблуждение, искажали факты в угоду взглядам авторов или интересам их знатных покровителей. Не стоит забывать, что Англия и Франция находились тогда в напряженном противостоянии, в которое было втянуто большинство стран Европы – это еще больше усиливало политизированность большинства сочинений. Но хотя хронисты и поэты порой преувеличивали достоинства своих кумиров, отметать без разбору их свидетельства было бы неправильно – все-таки они являлись очевидцами тех давних событий.

Подобно своему отцу королю Эдуарду III, принц сознательно стремился вести себя как герой рыцарского романа. Артуровские идеалы настолько пришлись к английскому двору, что неминуемо должны были найти свое реальное воплощение. Это случилось, когда король создал некое подобие Круглого Стола, чуть позже трансформировавшееся в знаменитый орден Подвязки.

Принц на самом деле обладал множеством несомненных достоинств. От отца он унаследовал мощное телосложение и с успехом участвовал в турнирах. Будучи совсем юным, он мечом заработал себе репутацию храбреца – и это в век, когда доблестных рыцарей в любой стране было хоть отбавляй, а подвиги на поле боя считались делом совершенно обыденным. Кто, как не Эдуард Вудстокский, командовал английским авангардом в одной из самых известных битв европейского средневековья – в 1346 году при Креси? Кто, как не он, уже во главе армии, разгромил во втором знаменитом сражении – при Пуатье в 1356 году – многократно превосходящие по численности войска противника и захватил в плен самого короля Франции?

Кто женился по любви в возрасте 31 года, с легкостью поломав хитроумные династические брачные схемы? Это был уникальный для того времени поступок, куда более смелый, чем пресловутое отречение короля Эдуарда VIII, который якобы предпочел трону семейное счастье. Кто держал в Аквитании блестящий двор, вызывавший зависть всей Европы? Кто настолько успешно управлял своими имениями, что умудрялся покрывать за счет доходов с них большую часть тех колоссальных военных расходов, которые возлагались королем на его плечи? Снова тот самый Эдуард Вудстокский, которому пытаются отказать даже в минимальных способностях администратора.

Принц вовсе не был неотесанным драчуном и мотом. Он получил достаточно хорошее для того времени образование и при случае демонстрировал изящный вкус. Например, при проведении строительных работ в своих манорах Эдуард предпочитал пользоваться услугами знаменитого архитектора Генри Йевеле или мастера Хью из Сент-Олбенса⁶, далеко не последнего среди художников. Что касается его безудержных трат на доспехи, коней и драгоценности, то большая часть этого добра раздавалась в качестве наград и подарков сподвижникам.

Кстати сказать, свое грозное прозвище, так хорошо известное потомкам, при жизни Эдуард не носил. Оно намертво пристало к его персоне уже в более поздние времена, но когда и почему – доподлинно неизвестно, хотя на этот счет существует несколько теорий. Вероятнее всего, впервые прозвище «Черный Принц» упомянул в 1540-х годах английский поэт и антиквар Джон Леланд, прозванный отцом английского краеведения и библиографии. В своей работе «Collectanea» («Коллекция»), представляющей собой антологию произведений более ранних авторов по британской истории, он использовал хронику доктора богословия и клирика Джона Уоркворта. Пересказывая ее, Леланд писал: «Черный Принц (в тексте Blake Prince. – В. У.) выиграл битву с французами у Шовиньи. Черный Принц взял в плен короля Жана Французского и его сына Филиппа в битве при Пуатье»⁷. Вторично Леланд использовал это прозвище при изложении другой хроники – «Eulogium historiarum» XIV века, – но уже на латыни: «Там же (в битве при Креси. – В. У.) принц Эдуард стал известен под именем Черного (в тексте Nigri)»⁸.

Интересно однако, что в оригинальных текстах хроники Уоркворта и «Eulogium», послуживших антиквару исходным материалом, нигде не встречается прозвища «Черный Принц». Отсутствует оно и в еще более старой «Хронике Брута», изданной английским первопечатником Уильямом Кэкстоном, а затем скопированной Уорквортом. Но начало было положено: вслед за Леландом прозвище использовал Рафаэл Холиншед, английский хронист второй половины XVI века: «По достижении зрелости его обычно звали принц Эдуард, прозванием его также было Черный Принц»⁹. Поскольку работа Холиншеда послужила основным источником исторических знаний для Уильяма Шекспира, то великий драматург, ничтоже сумняшеся, и в этом последовал за своим наставником:

 
Припомним самый черный наш позор —
Проигранную битву при Креси,
Когда все принцы были взяты в плен
Рукой и черным именем Эдварда
Уэльского, что звался Черным Принцем¹⁰.
 

После того, как исторический факт оказался запечатленным в творении мэтра английской драматургии, он вполне ожидаемо перешел в категорию общеизвестных и не подлежащих сомнению.

Существуют и альтернативные теории. Ряд ученых предполагают, что прозвище закрепилось за принцем Уэльским не в XVI столетии, а веком ранее – во времена правления короля Эдуарда IV, который взошел на престол в 1461 году. Почему? Очень просто: некоторые хроники именуют Эдуардом IV самого принца – как бы предвосхищая его вступление на престол. К примеру, глава 185 упоминавшейся выше хроники «Eulogium» носит название «Itinerarium Ediuardi Quarti» («Путешествие Эдуарда Четвертого») и описывает поход принца на Бержерак и Перигор в 1356 году¹¹. Точно так же флорентийский банкир и хронист Джованни Виллани называет принца Эдуардом IV, сыном короля Англии и принцем Уэльским¹². Естественно, что после вступления на трон графа Марчского, получившего при коронации имя Эдуарда IV, могла возникнуть совершенно неприличная путаница. Поэтому из более поздних редакций хроник слово «Четвертый» исчезло и вместо него появилось прозвище «Черный Принц».

Таким образом, ответ на вопрос: «когда?» – худо-бедно найден. Остается выяснить: «за что?» На этот счет высказано множество догадок. Большинство комментаторов склоняется к тому, что прозвище связано с черным цветом доспехов, которые якобы носил принц. Однако такое предположение абсолютно ничем не подкреплено – впрочем, как и все остальные. Согласно менее распространенной трактовке, это прозвище французского происхождения, а получил его принц за безжалостные набеги на земли Южной Франции и за блестящие победы в битвах, наводившие на врагов ужас. Наконец, некоторые исследователи поддерживают версию о том, что прозвище «Черный Принц» действительно порождено цветом доспехов, но скорее из-за традиции их живописного изображения, нежели из-за того, что Эдуард Вудстокский носил такие в реальной жизни¹³. Как бы то ни было, с уверенностью можно утверждать лишь одно – прозвище стало общепризнанным уже в XVI веке.

В заглавии этой книги Эдуард фигурирует именно как Черный Принц – таким образом мы отдаем дань многовековой традиции. Но по ходу повествования мы будем следовать исторической правде и именовать его так же, как современники – Эдуардом Вудстокским, графом Честерским, герцогом Корнуоллским и, наконец, принцем Уэльским и Аквитанским.

Часть первая
Честная юность воина

Глава первая
Наследник престола

Конец первой четверти XIV века был далеко не самым безмятежным периодом в истории Англии. Дурное правление короля Эдуарда II Карнарвонского довело страну до весьма плачевного состояния. На севере приграничным областям угрожали шотландцы, значительная часть Ирландии была потеряна, от богатейшего французского наследства короля Генри II¹⁴, двумя столетиями ранее включавшего в себя Анжу, Мен, Турень, Бретань, Нормандию, Пуату и Аквитанию, остался только жалкий кусочек земли вокруг Бордо.

Изнутри страну раздирали гражданские смуты, двор погряз в интригах. Король отдавал решение важных вопросов на откуп своим фаворитам, которые беззастенчиво пользовались монаршим доверием для собственного обогащения. В конце концов взбалмошный Эдуард II был свергнут собственной женой, королевой Изабеллой, и ее любовником Роджером де Мортимером¹⁵ – мятежником, бежавшим во Францию из заточения в Лондонском Тауэре. Изгнанники заручились поддержкой Вильгельма Геннегауского¹⁶, причем континентальная помощь была оплачена не только деньгами, но и помолвкой наследного принца Эдуарда с дочерью графа Филиппой. Справедливости ради надо отметить, что дети искренне полюбили друг друга. Видимо, насмотревшись в детстве безобразных сцен между родителями, наследник английского трона не хотел повторения печального опыта семейной жизни без любви. Так или иначе, глубокое чувство к Филиппе Геннегауской он пронес через всю свою жизнь – по крайней мере, до тех пор, пока находился в здравом рассудке.

Парламент, собравшийся в Лондоне, 7 января 1327 года официально низложил Эдуарда II и провозгласил королем его сына, которому к тому времени исполнилось всего лишь 14 лет. По малолетству юного Эдуарда III страной должен был управлять регентский совет. Реальную власть, однако, прибрал к рукам организатор свержения незадачливого монарха Роджер, лорд Мортимер Уигморский, получивший титул графа Марчского. С явным сожалением современники констатировали:

«Король во время коронации был молод, в юном возрасте, и многие обиды были нанесены во время беззаконного правления его отца, который доверял советникам, дававшим ему дурные советы вопреки здравомыслию. Это причинило большой вред королевству, королю, всем людям, и привело к гибели короля… Посему на коронации было решено, что королем из-за его юного возраста должны руководить двенадцать великих лордов Англии, без которых ничто не должно вершиться – а именно: архиепископ Кентерберийский, архиепископ Йоркский, епископ Уинчестерский и епископ Херефордский, граф Ланкастерский, дядья короля граф-маршал и граф Кентский, граф Саррейский, бароны сэр Томас Уэйк, сэр Генри Перси, сэр Оливер Ингэм и Джон Рос… Но порядок был вскоре нарушен, что принесло много бед и вреда всей Англии. Ибо король и все лорды, которые должны были им руководить, сами подпали под власть матери короля дамы Изабеллы и сэра Роджера де Мортимера»¹⁷.

Никаких перемен к лучшему, на которые с приходом новых правителей надеялась вся страна от простолюдинов до знати, не случилось. Это было тем более прискорбно, что в ближайшее окружение королевы Изабеллы входило несколько вполне способных администраторов – например, Адам Орлтон, епископ Херефордский, или Генри де Бергерш, епископ Линкольнский. Внутреннюю и внешнюю политику государства практически единолично определял Роджер Мортимер, и она вызывала всеобщее недовольство. Фавориту небезосновательно вменялось в вину присвоение двух третей всех доходов страны, заключение на невыгодных условиях мира с Францией и Шотландией, бесстыдное выставление напоказ интимных отношений с королевой Изабеллой и, наконец, убийство низложенного короля, заточенного в замке Баркли.

Отстраненный от реальной власти, юный Эдуард III значительную часть времени посвящал делам семейным – 24 января 1328 года в Йоркском соборе он сочетался браком со своей любимой Филиппой Геннегауской. Полтора года спустя она забеременела, и Эдуард III решил ее короновать. Торжественная церемония состоялась 4 марта 1330 года, а в апреле Филиппе был придан собственный двор, содержать который она должна была за счет доходов с пожалованных ей владений.

Шумный и беспокойный Лондон, на протяжении всей английской истории бывший средоточием политических бурь, вряд ли был подходящим местом для женщины в положении. Поэтому заботливый муж отправил ее в небольшой замок Вудсток, уютно расположившийся средь полей и королевских заповедных лесов Оксфордшира. Когда-то здесь, на берегу спокойной неширокой реки Глайм, стоял скромный охотничий домик, а затем на его месте король Генри II выстроил замок. К сожалению, до наших дней он не сохранился – как и многие другие старинные крепости, его безжалостно разрушили во время гражданской войны 1642–1651 годов.

В праздник святого Вита и святого Модеста, приходившийся на 15 июня 1330 года, Филиппа родила мальчика, которому впоследствии суждено было прославить мощь английского оружия на всю Европу. По традиции малыша назвали в честь отца, деда и прадеда, а прозвище свое он получил по месту рождения. Эдуард Вудстокский – именно под этим именем знали его современники.

* * *

Как только наследник появился на свет, фрейлина королевы Кэтрин Монтекьют спешно отправила гонцов – одного к королю, другого к номинальному главе регентского совета Генри Ланкастерскому¹⁸. Получив ожидаемое, но от того не менее желанное известие, молодой король не скрывал своей радости. Он отдал приказ щедро наградить посланника: «Пожаловать Томасу Прайору, королевскому йомену, за радостные новости о рождении Эдуарда, первородного сына короля, ежегодный пенсион в 40 марок из казначейства пожизненно, либо пока он не получит равноценные земельные владения или ренту»¹⁹.

Пришел в восторг от сообщения и граф Ланкастерский, пожаловавший прибывшему к нему гонцу Питеру Эктону ежегодный пенсион в 10 марок за весть о рождении законного наследника трона. Слух об этом знаменательном событии мгновенно облетел всю Англию, несмотря на то, что в те времена новости доходили до отдаленных уголков страны с большим опозданием, если вообще доходили. Во всех церквах звонили колокола, а священники возносили благодарственные молитвы Господу.

Крестным отцом мальчика стал тот самый Генри де Бергерш, епископ Линкольнский, который в свое время поддержал бунт Роджера Мортимера и Изабеллы, за что получил от фаворита важнейший пост лорда верховного канцлера Англии. Однако симпатии опытного государственного деятеля были на стороне юного короля Эдуарда III и его семейства, а не всесильного временщика графа Марчского.

Малыш рос здоровым и крепким, поэтому современники не сомневались, что королева Филиппа сама кормила сына грудью – существовало поверье, что силу ребенок получает с материнским молоком. Однако вернее будет предположить, что своим завидным здоровьем Эдуард Вудстокский был обязан генам предков, поскольку Филиппа сына не вскармливала, да и не собиралась этого делать. В Оксфорд, находившийся всего в 15 километрах от Вудстока, послали за кормилицей для младенца, а также за нянькой, которая должна была качать его колыбель. Это доподлинно известно из более поздних бухгалтерских записей в расходной книге Эдуарда Вудстокского, щедро вознаградившего женщин за их заботы. Обе они получили пенсион: кормилица Джоанна из Оксфорда в размере 10 фунтов в год, а нянька Матильда Пламптон – шесть фунтов, 13 шиллингов и четыре пенса. Но и после этого принц, умевший на деле доказывать благодарность верным слугам, не забывал про своих первых служанок, время от времени отправляя им щедрые подарки. Например, в 1357 году им было отдано следующее распоряжение: «Приказ Генри Блейкборну, клерку и казначею двора принца, проследить, чтобы бочка вина была доставлена Джоанне из Оксфорда, когда-то кормилице принца, в качестве дара от принца»²⁰.

С момента своего рождения мальчик считался графом Честерским. Таков был титул старшего сына короля Англии в течение почти ста лет – с тех пор как король Генри III Уинчестерский²¹ пожаловал им своего наследника. Графство, расположенное на северо-западе страны, издревле пользовалось привилегиями палатината, то есть представляло собой практически независимую область, владелец которой обладал в ее пределах властью, равной королевской. Эта земля была населена воинственными жителями, закаленными многовековой борьбой с соседними валлийскими племенами. Много выходцев из графства подвизалось впоследствии при дворе принца, составляя значительную часть его дружины. Чеширцами были соратники и самые доверенные слуги принца – профессиональные воины Хью Калвели и Роберт Ноллз, а также будущий сенешаль Руэрга сэр Томас Уэтенхолл. Именно в этом графстве Эдуард набирал свои экспедиционные отряды для нескольких кампаний.

Но все это было делом будущего. А пока до своего совершеннолетия мальчик не имел права даже самостоятельно управлять землями и получать с них доходы. Королевский совет назначил арендатора, который взял на себя заботы об имуществе графа Честерского и выплачивал ему содержание, покрывавшее личные расходы графа и его придворных: «Пожалована на содержание двора Эдуарда, королевского сына, ежегодная сумма в 500 марок из 1000 марок, выплачиваемых Оливером де Ингэмом, судьей Честера, за аренду этого графства. Указанному Оливеру поручается выплатить их хранителю гардероба принца»²².

На самом деле, к тому времени Эдуард Вудстокский еще не обзавелся собственным двором – ведь он был несмышленым грудным младенцем и находился на попечении матери, королевы Филиппы, которой и причиталась, вероятно, некоторая часть с доходов сына. Но, несмотря на свой возраст, малыш сразу после рождения начал оказывать серьезнейшее влияние на развитие событий в Англии.

Рождение наследника коренным образом изменило поведение Эдуарда III и его друзей. До этого и король, и регентский совет покорно следовали в русле политики фактического правителя страны Роджера Мортимера, безропотно выполняя его указания. Но под личиной покорности многие магнаты скрывали недовольство своим зависимым положением. И больше всех тяготился навязанной ему неприглядной ролью статиста при властолюбивом временщике номинальный глава регентского совета Генри Кривая Шея. Граф Ланкастерский чувствовал себя тем более неуютно, что его жизни грозила серьезная опасность. Годом ранее он уже предпринял попытку избавить Англию от Мортимера, подняв мятеж. Однако заговор провалился, и его вдохновитель чудом сохранил жизнь, отделавшись уплатой огромного штрафа в 11 тысяч фунтов.

Граф Марчский ничего не забыл и ничего не простил. Он хорошо понимал, что угроза его положению исходит прежде всего от близких родственников короля, которые имели куда больше прав на доступ к государственному кормилу, чем он. Фаворит уже добился казни Эдмунда графа Кентского²³, обвинив его в измене без веских доказательств и заставив без памяти влюбленную Изабеллу повлиять на Эдуарда III, под давлением матери утвердившего приговор. Будучи двоюродным дядей короля, да к тому же официальным регентом королевства, Генри Кривая Шея не без оснований полагал, что он – следующий в очереди на плаху.

Граф Ланкастерский не хотел упускать подходящего момента: по его мнению, после рождения наследника Эдуард III не должен был долее терпеть около себя закусившего удила любовника Изабеллы. Действительно, теперь король считал себя полностью состоявшимся мужчиной, не нуждающимся в материнской опеке. Через пару месяцев, в ноябре ему исполнялось 18 лет – то есть он становился совершеннолетним. Граф Ланкастерский всемерно укреплял желание Эдуарда III покончить с правлением Мортимера. Он заручился поддержкой двух самых близких к королю людей – его воспитателя и лорда хранителя малой печати Ричарда Бери, а также Уильяма лорда Монтекьюта²⁴. Эти двое без труда убедили короля участвовать в заговоре.

В октябре 1330 года королевскому совету было приказано собраться в Ноттингеме. Роджер Мортимер, как будто чувствуя угрозу, держался крайне осторожно. Он с королевой Изабеллой остановился в неприступном замке на западной окраине города, где устроил свою временную резиденцию. Однако констебль замка сэр Уильям Эланд показал своему другу лорду Монтекьюту тайный ход. Во главе небольшой группы рыцарей Эдуард III ворвался в покои фаворита и арестовал его, несмотря на мольбы и протесты королевы-матери. Под сильным конвоем Мортимера препроводили в Лондон и осудили на смерть как предателя. Обширные владения Изабеллы и графа Марчского отошли короне.

После казни Роджера Мортимера большинство его приверженцев попали в опалу. Впрочем, вскоре король восстановил многих из них в прежних должностях, хотя и не приближал их к себе. Этой участи избежали лишь единицы – в частности, Адам Орлтон, епископ Херефордский, и Генри де Бергерш, епископ Линкольнский, который был крестным Эдуарда Вудстокского. Во власть пришли новые люди – верные слуги и друзья короля, рискнувшие выступить вместе с ним против всесильного фаворита: Уильям лорд Монтекьют, Уильям лорд Клинтон, а также сын главы регентского совета Генри Гросмонтский.

Невольный катализатор заговора, малыш Эдуард Вудстокский, выиграл от падения Мортимера едва ли не больше непосредственных участников комплота. С 25 февраля 1331 года на его содержание направлялась уже не часть доходов графства Честерского, как раньше, а все поступления без изъятия. Распоряжалась ими его мать Филиппа Геннегауская, а не назначенный арендатор, хотя баннерета²⁵ Оливера Ингэма никто не осмелился бы упрекнуть в безответственном отношении к своим обязанностям.

Участие мальчика в большой политике на этом не кончилось, пусть выступал он в ней пока что не субъектом, а лишь объектом. Еще не умея говорить и едва-едва научившись ходить, Эдуард Вудстокский вновь оказался в центре интриг – правда, на этот раз дипломатических. Не успели закончиться пышные празднества, устроенные в честь его первого дня рождения, а королевский совет уже начал обсуждать планы по заключению брачного союза между наследником английского трона и представительницей королевской семьи Франции – для налаживания отношений с могучей континентальной державой. В июле 1331 года за Ла-Манш отправились послы, уполномоченные вести переговоры о женитьбе графа Честерского. Параллельно 15 июля король отослал из Линкольна письма своим представителям в Юго-Западной Франции – сенешалю Гаскони и коннетаблю Бордо, – извещая их о предпринятых шагах: «Заявляем и подтверждаем, что между нами и высокороднейшим принцем государем Филиппом, славным королем Франции, было достигнуто соглашение о помолвке и браке между нашим перворожденным сыном Эдуардом и дочерью упомянутого короля Франции»²⁶.

Переговоры тянулись годами без какого-либо видимого результата. Представители сторон постоянно отвлекались на другие темы – так, в ноябре 1331 года возникла идея организации крестового похода, которая немедленно была включена в обсуждение. Что касается помолвки принца, то тут дело никак не могло сдвинуться с мертвой точки. Впрочем, оно и не являлось первостепенным для переговорщиков, поскольку брачные соглашения обычно только сопровождали межгосударственные договоры в качестве довольно-таки ненадежной гарантии их исполнения. Так сама по себе угасла первая попытка женить Эдуарда Вудстокского – но далеко не последняя, ибо подобные матримониальные шаги впоследствии предпринимались снова и снова, когда того требовала дипломатия.

* * *

Хотя наследник английского трона считался графом Честерским с момента своего рождения, его официальная инвеститура (вступление в должность) состоялась только 18 марта 1333 года. Сама церемония была по большому счету простой формальностью, но последовавшие за ней акты носили куда более практический характер. Они сформировали административный аппарат графства, в который вошли люди, пользовавшиеся безоговорочным доверием короля и составившие первый двор Эдуарда Вудстокского. Гувернером мальчика был назначен сэр Николас де Ла Беш, стюардом – Гийом де Сент-Омер, прибывший в Англию из Геннегау в свите королевы Филиппы. Его жена Елизавета стала наставницей графа Честерского. Должность казначея получил Джон Бёрнэм, придворного портного – Уильям Страттон. У малыша появился даже особый слуга, ответственный за раздачу милостыни и пожертвований. В главе двора наследника был поставлен Бартоломью де Бергерш, брат его крестного отца епископа Линкольнского.

Хотя Эдуард Вудстокский обрел свой апанаж, а также собственных слуг и чиновников, он не обосновался в графстве Честерском, как это можно было ожидать. Его по-прежнему опекала мать, которая решила остаться в тихом и спокойном Вудстоке с сыном и двумя дочерьми, появившимися на свет вслед за ним – годовалой Изабелью и новорожденной Джоанной. Своего венценосного отца мальчик видел нечасто, поскольку дела заставляли того постоянно путешествовать по стране, а перенесшая третьи роды подряд королева нуждалась в покое и не видела особой необходимости следовать за мужем по всей Англии, передавая на это время детей в чужие руки.

Эдуард Вудстокский скучал по отцу. Однако на природе, в пасторальном уголке Оксфордшира ему жилось куда лучше, чем в шумном, многолюдном и грязном Лондоне или же в Йорке, временно ставшем военной столицей. Эдуард III прилагал немалые усилия, чтобы компенсировать провалы политики Роджера Мортимера, фактически потерявшего Шотландию. В 1332 году король отправился в экспедицию против северных соседей и 12 августа одержал победу при Даплин-Муре, возведя на шотландский трон Эдуарда Балиола. Новый правитель был всего лишь марионеткой в руках англичан, поэтому беспрекословно признал себя вассалом Эдуарда III. Но долго удерживать власть ему не удалось – он был низложен шотландцами, посадившими на трон малолетнего Дэвида II Брюса. Это вызвало вторую экспедицию, в которой англичане 19 июля 1333 года вновь разгромили врагов в битве при Халидон-Хилле и захватили пограничную крепость Берик. Дэвид II бежал в поисках убежища во Францию.

Французский король Филипп VI Счастливый не мог упустить такого предлога для вмешательства во внутренние дела своих извечных врагов. Он немедленно заявил, что Шотландия – его верный союзник, и ее интересы необходимо учитывать во всех договорах, касающихся Аквитании. Таким образом Филипп попытался обеспечить врагу зеркальное неудобство: для него самого герцогство Аквитанское было такой же занозой, как Шотландия для Англии.

К 1335 году отношения с Францией испортились настолько, что король Эдуард III начал всерьез опасаться вторжения с континента. Он приказал отправить своего наследника подальше от морского побережья – в Ноттингемский замок. Эта древняя крепость была построена по приказу Уильяма I Завоевателя²⁷ на плоской вершине скалы, возвышавшейся над речкой Лин – небольшим притоком Трента. Именно в этом замке заговорщики пятью годами ранее схватили всесильного фаворита королевы Роджера Мортимера.

Кортеж Эдуарда Вудстокского неспешно двинулся в Ноттингем. Сопровождавшие мальчика слуги, похоже, никуда особо не торопились и стремились получить от путешествия максимум удовольствия. Отчасти по этой причине граф Честерский надолго задержался в Питерборо. За время пребывания в городе его служащие успели не только заказать, но и получить из весьма отдаленного Йорка кое-какие необходимые для вояжа вещи, отсутствовавшие в Вудстоке:

«Охранная грамота выдана до дня святого Петра в оковах Джону де Пойнтону, которому поручено стюардом и казначеем Эдуарда графа Честерского, королевского сына, доставить некоторые вещи, приобретенные в Йорке, графу в Питерборо»²⁸.

В конце концов, такое явное небрежение королевскими приказами вывело из себя Эдуарда III, который направил придворным сына повторное послание, содержавшее строгий приказ поторапливаться:

«Гийому де Сент-Омеру, стюарду, а также мастеру Дж. де Бёрнэму, казначею двора Эдуарда графа Честерского, королевского сына. Приказываем доставить указанного графа со всем его двором в Ноттингемский замок со всей возможной поспешностью, поскольку, из-за дошедших до короля новостей касательно состояния его королевства, он желает, чтобы граф был отправлен в безопасное место и оставался там до дальнейших распоряжений»²⁹.

В Ноттингем Эдуард Вудстокский с сестрами прибыл только в конце лета. Там же, в кругу своих придворных, через четыре месяца он справил Рождество. Мальчик оставался под неусыпным надзором Гийома и Елизаветы де Сент-Омер до весны 1336 года, когда король решил, что сыну пора приступить к более серьезным занятиям и начинать по мере сил приобщаться к политической жизни страны. К этому времени Эдуард III сумел взять под контроль большую часть Лоуленда³⁰, включая крепости Роксборо, Эдинбург, Перт и Стерлинг. Он уже не опасался войны на два фронта и надеялся, что сможет отразить любую попытку французов высадиться в Англии.

Стремясь быстрее воплотить свою идею в жизнь, король приказал наследнику, не мешкая, прибыть в Лондон. Так кончилось беззаботное детство Эдуарда Вудстокского под нестрогой опекой гувернеров, ибо чета Сент-Омеров, исполнявшая обязанности скорее нянек, чем наставников, получила расчет: «Пожаловано Гийому де Сент-Омеру и Елизавете, его жене за их бескорыстную службу королю, а именно за постоянное пребывание с его сыном Эдуардом графом Честерским и его дочерьми, ежегодно 25 фунтов из казначейства пожизненно, или же пока они не получат равноценную земельную собственность пожизненно»³¹.

Сент-Омеры по-прежнему оставались в ближайшем окружении Эдуарда Вудстокского, но только вот учителя ему были теперь назначены другие. Будь на то его воля, мальчик с удовольствием оставался бы в Ноттингеме или Вудстоке под их крылом – подальше от Лондона, который ему совсем не нравился, хотя бывал он в столице лишь короткими наездами. Но с королевским приказом не поспоришь.

И вот граф Честерский уже появился на первом в своей жизни рыцарском турнире в специально сшитой для этого случая роскошной мантии. Знать королевства и простые лондонцы с энтузиазмом приветствовали шестилетнего наследника английского трона, которого многие имели счастье лицезреть впервые.

* * *

Отношения с Францией становились все более и более натянутыми, при дворе короля все чаще заговаривали о грядущей войне. Сам Эдуард III также не исключал подобного развития событий и, предвосхищая их, решил укрепить лояльность своего ближайшего окружения, а заодно отблагодарить рыцарей, поддержавших заговор против Роджера де Мортимера и отличившихся в войнах против шотландцев. Генри Гросмонтский стал графом Дербийским, Уильям Монтекьют – графом Солсберийским, Уильям Клинтон – графом Хантингдонским. Получили высокие титулы еще три непосредственных участника тех событий: Роберт де Аффорд был возведен в достоинство графа Саффолкского, Уильям Боэн – графа Нортхемптонского, а Хью де Одли – графа Глостерского. Помимо естественного выражения признательности и желания покрепче привязать к себе бравых вояк, король преследовал еще одну, может быть, даже более важную цель – он хотел обеспечить будущих капитанов своей армии собственными средствами для первоначального найма и содержания воинских отрядов.

Однако самый блестящий титул получил тот, от кого Эдуард III совершенно не ожидал в ближайшем будущем какой-либо военной помощи: его сын был еще слишком мал для того, чтобы вести солдат в поход. Тем не менее, именно ему достался беспрецедентно щедрый дар. Осенью 1336 года скончался от лихорадки бездетный младший брат короля Джон Элтемский, граф Корнуоллский. Его обширный лен был возведен в ранг герцогства и пожалован наследнику трона. До тех пор в иерархии английского королевства герцогских титулов еще не было, самым высоким считался графский. Таким образом, Эдуард, граф Честерский, с 9 февраля 1337 года стал еще и герцогом Корнуоллским. Пышная церемония, сопровождавшая инвеституру, традиционно включала в себя посвящение в рыцари двадцати четырех юношей из самых благородных семейств.

Сразу после того, как Эдуард Вудстокский получил новый лен, выяснилось, что финансовые дела Корнуолла находились в весьма запутанном состоянии. Новоявленный герцог, правда, имел неоспоримое и нераздельное право на все, что выбрасывалось морем после кораблекрушений на побережье герцогства. Но ведь не эта экзотическая привилегия служила основным источником дохода – таковым являлись оловянные копи. Однако оказалось, что значительная часть прибыли от них в размере 1000 марок ежегодно была отписана в пользу Уильяма Монтекьюта, графа Солсберийского. То есть, как минимум треть финансовых поступлений утекала мимо герцогской казны. И это не все: Томас Уэст, пожизненно назначенный на должность хранителя рудников Девона, требовал, чтобы ему по-прежнему продолжали выплачивать ежегодное жалование в размере 100 фунтов – в полном согласии с королевским обещанием.

Обо всем этом Эдуард III как-то не подумал, когда жаловал наследнику герцогство. Да и сам он не брезговал зачерпнуть при случае полной горстью из такого богатого источника, как Корнуолл. Например, спустя полгода после инвеституры сына король неожиданно отдал такой приказ: «Погасить… торговцам из компании Барди задолженность в 7200 фунтов из доходов от добычи олова в этом графстве… несмотря на королевское пожалование рудников и земель в графстве Корнуолл Эдуарду, его старшему сыну. Ибо король уже ранее был должен указанным торговцам 7200 фунтов, которые они предоставили по просьбе королевы Изабеллы и которые король обещал добросовестно им вернуть»³².

Конечно, герцогу Корнуоллскому по малолетству не было до финансовых вопросов никакого дела, однако король все-таки посчитал необходимым компенсировать ему потери из других источников. Он передал в распоряжение наследника доходы от городов Эксетер в графстве Девоншир и Уолингфорд в Беркшире, а также от манора Мер в графстве Уилтшир.

* * *

Вместо четы Сент-Омеров воспитанием подросшего наследника трона теперь занимался опытный наставник – Уолтер Бёрли, занимавший до этого должность подателя милостыни у королевы Филиппы. Он был лучшим другом Ричарда Бери, воспитателя короля Эдуарда III, но теплое местечко при особе герцога Корнуоллского получил не только благодаря своим обширнейшим связям. Бёрли являлся выдающимся ученым – схоластом и логиком, светилом Оксфордского университета. Ему приписывается авторство более 50 работ. Интересно, что именно благодаря этому наставничеству увидел свет его самый известный труд – «Книга о жизни и нравах философов», содержащая около 120 коротких жизнеописаний философов и поэтов с кратким изложением их взглядов и представляющая таким образом популярно изложенную историю философии. Вне всякого сомнения, эта книга писалась именно для Эдуарда Вудстокского, хотя другие работы Бёрли – в частности, комментарии к Аристотелю – вряд ли предназначались его подопечному, который был слишком мал, чтобы должным образом их осмыслить.

Можно смело распрощаться с мифом о том, что Эдуард был всего лишь полуграмотным воякой. Благодаря своему учителю он получил систематическое и глубокое по тем временам образование, пусть даже впоследствии книги не особо его привлекали. Программа обучения включала в себя чтение, письмо, арифметику и латынь – все те предметы, знание которых было необходимо для государственного деятеля.

Нужно отметить, что со времен нормандского завоевания разные сословия Англии в прямом смысле говорили на разных языках. Ученые, клирики и судейские чиновники использовали латынь, знать предпочитала нормандско-французский, а англосаксонский оставался средством общения большинства – то есть простонародья. Однако именно в те годы наиболее активно шел процесс их смешения: обогащенный нормандскими и латинскими словами саксонский, теперь уже английский, язык становился общим для англичан. Эдуарду III хватило мудрости этому не препятствовать и даже способствовать, но его сын пока еще обучался всем трем языкам.

Науки Эдуард постигал вместе с родственником учителя Саймоном Бёрли и Роджером Мортимером, внуком казненного фаворита, которые с тех пор стали его близкими друзьями. Учение давалось мальчику легко, и спустя некоторое время о нем вполне можно было сказать словами знаменитого английского поэта Джеффри Чосера, который писал про некоего королевского сына так:

 
Изрядно песни складывать умел,
Умел читать он, рисовать, писать,
На копьях биться, ловко танцевать³³.
 

Стих Чосера применим к Эдуарду Вудстокскому полностью, до последней строчки. Герцог Корнуоллский не только постигал науки и овладевал умениями, необходимыми блестящему аристократу и придворному – король серьезно и осознанно готовил сына к военной стезе. Мальчик любил оружие и лично владел солидным арсеналом – в частности, у него был полный доспех с запасным шлемом-бацинетом и парусиновая палатка с центральным столбом. Вся амуниция, несмотря на свой небольшой размер, ни в коем разе не была игрушечной, а представляла собой настоящее боевое снаряжение, как у взрослых.

Король стремился вырастить из наследника настоящего рыцаря – доблестного солдата в дни войны, блестящего кавалера в дни мира. Поэтому Эдуард Вудстокский с малолетства купался в роскоши и приучился воспринимать окружающее его великолепие как норму. Для мальчика приобретались редкие украшения и одежды, за которыми порой приходилось посылать в другие страны. Несмотря на то, что герцог Корнуоллский имел собственные источники доходов, для него порой не жалели денег и из королевской казны. К примеру, в 1336 году королем был отдан такой приказ: «Казначею, баронам казначейства и камергерам. Приказываю выдать королевскому клерку Паоло де Монтефьоре 2000 марок дополнительно к той сумме, которую он уже должен казначейству по своему последнему счету. Ибо Паоло имеет поручение от короля – купить за рубежом и доставить без задержки различные вещи в пределах суммы в 2000 марок для надобностей королевы Филиппы и Эдуарда, графа Честерского, королевского сына»³⁴.

Одевался Эдуард Вудстокский роскошно. Он носил алые шляпы, расшитые серебряными розами. Его широкий пояс был усеян 37 эмалированными бляшками и 234 жемчужинами. Апартаменты, которых у Эдуарда было несколько, включая городской дом в Лондоне, украшали искусно изготовленные гобелены с изображением роз, русалок, а также гербов самого герцога Корнуоллского.

* * *

По воле отца с раннего детства Эдуарду Вудстокскому приходилось принимать активное участие в государственных делах. Он часто выступал в качестве официального представителя короля на всевозможных торжественных церемониях. Так, в конце 1337 года именно ему было поручено возглавить делегацию по приему важных послов: Бертрана де Монфавеза, кардинала-дьякона Санта-Мария-ин-Аквиро, и Педро Гомеса Баррозо де Сотомайора, камерлинга коллегии кардиналов. Папа Бенедикт XII³⁵ возложил на этих прелатов сложную задачу – предотвратить назревавшую войну между Францией и Англией. Облаченный в новую мантию из пурпурного бархата и алую шляпу с нашитым жемчугом, специально изготовленную для этого случая, Эдуард Вудстокский возглавлял пышную приветственную процессию из представителей высшей знати. Он встретил папских посланников в миле от лондонских ворот, а затем сопровождал их в столицу до самой дворцовой лестницы, где кардиналов ожидал король. На тот момент визит дипломатов, отряженных Святым Престолом, не позволил разразиться войне, хотя переговорщиками они были не самыми умелыми. Однако глубинные противоречия между Англией и Францией никуда не исчезли. Рано или поздно они должны были перерасти в открытое противостояние.

История конфликта восходит к нормандскому завоеванию. В 1066 году Гийом Бастард вторгся в Англию и силой захватил английский престол. Завоеватель угодил в западню, из которой не было выхода: с одной стороны, он стал сувереном островной страны, но с другой остался вассалом французского короля за Нормандию. С течением времени двойственность положения английских монархов только усиливалась, ибо их континентальные владения разрастались. Так, королю Генри II, основателю Анжуйской династии, во Франции принадлежали также Анжу, Мэн, Пуату, Гиень (Аквитания) и Гасконь, его претензии распространялись на Тулузу и Бретань. Возник редкий и очень интересный казус, когда король-вассал оказался куда сильнее, чем король-сюзерен. Однако нормы феодального права оказались ценным оружием в руках слабейшего. Это доказал Филипп II Огюст, конфисковав в 1204 году Нормандию у Джона Безземельного³⁶.

Попытка всесторонне урегулировать отношения между двумя государями была предпринята в 1259 году, когда Луи IX Святой и Генри III Уинчестерский заключили так называемый Парижский договор. Согласно его условиям претензии английских королей на Нормандию, Мэн, Анжу и Пуату аннулировались. Одновременно подтверждались их права на Бордо, Байонну и Гасконь, выступавшие в качестве вассальных ленов, дающих держателю титул пэра Франции.

Однако это соглашение, призванное раз и навсегда разрешить все проблемы, на деле оказалось внутренне противоречивым. Мин, угрожавших его исполнению, в тексте было заложено предостаточно. Например, по французскому феодальному праву любой вассал мог обжаловать решение своего сеньора перед королем. Таким образом, всякий гасконский дворянчик, недовольный каким-либо актом английского монарха, имел возможность подать протест непосредственно в Париж. И эта уловка с успехом использовалась в качестве неотразимого оружия против Лондона, так как служила помехой эффективному управлению Гиенью и основательно подрывала авторитет королей Англии. Неудивительно, что последние постоянно искали способ установить полный суверенитет над своими континентальными владениями, а французские короли всеми силами стремились не дать им выскользнуть из тенет феодального права.

При всех своих недостатках, Парижский договор все же худо-бедно сдерживал конфронтацию в течение почти трети века, пока в 1293 году Филипп Красивый не узрел реальной возможности силой поставить точку в территориально-политическом споре, конфисковав Аквитанию. Поводом послужило незначительное столкновение, в котором оказались замешаны моряки английских Пяти портов³⁷, Гиени и Нормандии. Последовавшая затем пятилетняя война закончилась новым Парижским договором 1303 года. И опять спорные моменты не были окончательно решены, а границы Гиени формально не зафиксированы. В последующие двадцать лет с английской стороны предпринимались безуспешные попытки уточнить условия договора, а с французской – получить недвусмысленный оммаж³⁸ от английского короля. Неустойчивый мир в любой момент мог смениться открытыми военными действиями с самыми серьезными последствиями. К примеру, незначительная пограничная стычка, вылившаяся в так называемую «войну Сен-Сардо», привела к попытке конфискации Гиени. Хотя фактически все остались при своих, но будущий король Эдуард III, носивший тогда титул герцога Аквитанского, вынужден был принести-таки формальный оммаж за свои владения.

Итак, многовековое противостояние закончилось пока что в пользу Франции – она была на коне, Англия подверглась очевидному унижению. Затем последовал еще один удар по самолюбию английского владыки. В 1328 году умер Шарль IV – впервые за три столетия король не оставил после себя прямого наследника мужского пола. В число его возможных преемников входили внучатый племянник Шарль Злой, король Наварры, племянник Эдуард III Английский и кузен Филипп, граф де Валуа. Естественно, пэры Франции сделали единственно возможный для себя выбор и 29 мая 1328 года короновали Филиппа VI. Вслед за этим состоялся третий акт позора: Эдуард Английский прибыл в Париж и 30 марта 1331 года принес своему сопернику оммаж за герцогство Аквитанское. На этот раз церемониал не допускал никаких двойных толкований – вассалитет за заморские территории был полным:

«Король Англии герцог Гиеньский должен поместить руки между рук короля Франции, чей представитель затем обращается к королю Англии и герцогу Гиеньскому с такими словами: “Месье³⁹, становитесь ли вы вассалом короля Франции, как герцог Гиеньский и пэр Франции, и обещаете ли вы хранить ему верность и лояльность?” И упомянутый король и герцог за себя и своих наследников Гиени должен ответить: “Да”. Тогда король Франции принимает вассальную клятву упомянутого короля Англии и его верность с поцелуем мира, храня его права»⁴⁰.

После такого многократного унижения даже самые отъявленные оптимисты не могли питать надежд на длительный мир между королевствами. Сторонники дружественных отношений с Францией полностью потеряли свое влияние после отстранения от власти Роджера Мортимера и Изабеллы. Эдуарда III бесило, что Филипп VI беззастенчиво пользовался преимуществами своего положения. Английские бароны как один стояли за войну.

В 1337 году французский король в очередной раз объявил о конфискации Гиени. Предлогом послужило на первый взгляд незначительное событие. Робер д’Артуа, бывший друг Филиппа VI, превратился в его злейшего врага из-за земельных споров и был изгнан из Франции. Он нашел убежище при английском дворе, что было расценено как прямое нарушение вассальных обязательств. Король Филипп 24 мая 1337 года приказал сенешалю Перигора захватить Аквитанию, а бальи Амьена получил указание взять Понтье. Вот так на практике в очередной раз подтвердилась губительность двойственного статуса английского короля, который мог рассматриваться в качестве непослушного вассала всякий раз, когда вступали в конфликт интересы государственной политики Англии и Франции.

Глава вторая
Хранитель Англии

Война казалась делом решенным. Оммажи, принесенные в 1329 и 1331 годах, были аннулированы под предлогом того, что клятвы давались по принуждению. Английские законники пошли еще дальше и поставили под сомнение само право короля Филиппа VI занимать трон. Эдуард III выдвинул собственные претензии на корону Франции, и его юристы подтвердили их обоснованность. Сомнительно, чтобы английский король на том этапе действительно желал захватить престол соседней страны – вероятно, он использовал эту претензию в качестве сильного дипломатического хода, равно как и в пропагандистских целях.

События разворачивались стремительно, их водоворот затянул и малолетнего герцога Корнуоллского. Про игры с товарищами пришлось забыть и с головой окунуться во взрослые дела. Король, отбывая за Ла-Манш для поиска союзников на континенте, возложил 11 июля 1338 года на сына обязанности хранителя Англии:

«Король всем – привет.

Знайте, что по совету и с согласия прелатов, графов, баронов и знатных людей, а также общин нашего королевства для обороны и спасения нашего королевства и других владений нашей короны, а также для решения некоторых других вопросов к нашей и нашего королевства пользе мы должны в ближайшее время лично отбыть в земли, лежащие за морем. Наиболее всего мы лелеем в своем сердце заботу о мире – чтобы в наше отсутствие он столь же нерушимо соблюдался, как и в нашем присутствии, чтобы правосудие оказывалось каждому из истцов, принесших жалобу. Не сомневаясь в преданности дорогого и верного Эдуарда, герцога Корнуоллского и графа Честерского, нашего первородного сына, мы полностью ему доверяем и назначаем хранителем вышеуказанного нашего королевства, а также временным владельцем всех наших держаний в указанном королевстве на то время, пока мы пребываем в заморских землях или же до новых наших распоряжений. Мы доводим до сведения всех и каждого – до архиепископов, епископов, аббатов, приоров, графов, баронов, рыцарей, общин, шерифов, свободных людей, бейлифов, священников и всех других наших верноподданных – что отныне они обязаны вышеупомянутому герцогу как защитнику нашего указанного королевства всем тем, чем полагается служить персоне, занимающей это место – поддержкой вооруженной силой, участием в его совете и оказанием прочей помощи»⁴¹.

С этого момента все государственные акты подписывал исключительно Эдуард Вудстокский, именовавшийся громким титулом Custos Angliae – «хранитель Англии». Номинально он стал правителем страны на время отсутствия короля. Рядом с ним не осталось никого из близких родственников: мать и сестры также отбыли во Фландрию, поскольку Эдуард III придавал большое значение связям Филиппы Геннегауской и намеревался использовать их в своих целях. В помощь юному хранителю был назначен совет, который возглавил многоопытный политик и дипломат, примас⁴² всей Англии Джон де Стратфорд, архиепископ Кентерберийский.

На протяжении 1338 года Эдуард Вудстокский жил, как правило, в Лондонском Тауэре. Рядом с ним всегда находились его ближайшие советники – Ричард ФицАлан, граф Эранделский по прозвищу Коническая Шляпа, Уильям Клинтон, граф Хантингдонский, и Ральф, лорд Невилл Рэбийский. В окружении хранителя серьезно опасались вторжения французов. Угроза стала реальностью в марте, когда французские рейдеры при поддержке испанцев атаковали город Портсмут на южном побережье страны. По настоянию членов совета герцог Корнуоллский распорядился принять меры для защиты Лондона. В частности, 20 июля он издал приказ укрепить гарнизон Тауэра, состоявший из двадцати латников и пятидесяти лучников, а также усилить частоколами оборонительные сооружения крепости.

С 26 июля по 2 августа Эдуард председательствовал в Великом совете – представительном собрании прелатов и лордов, приглашаемых королем для обсуждения важных государственных проблем. На сей раз, вопреки традиции, в нем участвовали еще и представители общин: часто из-за такого необычного состава его ошибочно принимают за сессию Парламента. Однако хранитель просто вынужден был призвать на заседание Великого совета купцов, недостойных такой привилегии по своему рангу: «Мы приказываем и строго предписываем прибыть в Нортхемптон в понедельник, следующий за праздником Св. Петра в оковах, четырем торговцам из лучших от каждого нашего графства, независимо от вольностей последнего, чтобы держать совет с хранителем нашего королевства и с канцлером, а также с другими членами нашего совета»⁴³.

С представителями купеческого сословия предстояло обсудить некоторые щекотливые вопросы, в решении которых никто помимо них помочь не мог. Королю Эдуарду III во Фландрии срочно требовались деньги для, скажем так, мотивации союзников. Он запрашивал такую сумму, какую собрать в короткие сроки было практически невозможно без повышения налогов. Этот вопрос относился к компетенции Парламента, который хранитель созывать не хотел, ибо дополнительные сборы вряд ли нашли бы поддержку общин и почти наверняка вызвали возмущения по всей стране, еще не заболевшей патриотической лихорадкой и наслаждавшейся относительно мирной жизнью.

Тем не менее, с согласия представителей влиятельных купеческих гильдий новая повинность была введена, пусть и весьма хитрым способом – в натуральном виде. Каждой общине вменялось в обязанность предоставить для нужд короны определенное количество мешков шерсти пропорционально размеру налогов, установленных для нее Парламентом. Отвертеться от подати было невозможно – даже если у какой-то общины шерсти не было в принципе, ей приходилось покупать ее на стороне и затем передавать сборщикам.

* * *

Французские рейдеры продолжали бесчинствовать. 8 сентября они взяли замок Комет на Гернси, втором по величине острове в проливе Ла-Манш. Затем флот адмиралов Николя Беюше и Юга Кьере захватил коги «Кристофер», «Эдуард» и еще три английских корабля, груженых шерстью. Это произошло у зеландского острова Валхерен 21 сентября. Моряков, попавших в плен, французы попросту убили.

По рекомендации королевского совета хранитель 27 сентября 1338 года отдал приказ двум флотам под командованием адмирала Севера и адмирала Запада выйти в море, найти и уничтожить врага. Однако шкиперы, уставшие от того, что их корабли постоянно подвергаются реквизиции, выполняли приказы неохотно. Не получив достойного отпора, 5 октября французы высадились уже непосредственно на побережье Англии у Саутхемптона и нанесли городу большой ущерб. Никто не сомневался, что обнаглевшие рейдеры могут атаковать даже столицу. Поэтому в октябре Эдуард Вудстокский приказал городским властям Лондона забить сваи в дно Темзы, чтобы воспрепятствовать проходу вражеских кораблей.

Гонцы беспрерывно сновали через Ла-Манш, доставляя в Англию письма от короля и королевы с требованием денег и отвозя назад на континент послания, содержавшие отчаянные оправдания и попытки объяснить, почему необходимые средства собрать никак не возможно. Эдуард Вудстокский писал 21 октября 1338 года Филиппе Геннегауской:

«Моя дражайшая и глубокоуважаемая леди, примите мои смиренные уверения в искреннем расположении к Вашему высочеству, которые я приношу со всей почтительностью и прошу Вашего благословения. Глубокоуважаемая леди, меня успокоили известия, что с Вами все хорошо, и я молю Бога, чтобы он в своей милости еще долго хранил Вас. И, моя дражайшая леди, по поводу того, что Вы недавно наказывали мне в своих письмах – а именно, что я должен принять со всей поспешностью все возможные меры для отправки денег и шерсти милорду королю, находящемуся за пределами его королевства Англия. Вам будет утешительно знать, глубокоуважаемая леди, что я вместе с членами совета милорда постарался выполнить Ваши приказы. Последняя партия шерсти полностью собрана и будет отправлена ему так быстро, как только возможно, а также и все деньги. Но никакой другой помощи никакими средствами собрать более не удастся, о чем я уже писал ему в своих предыдущих письмах. Моя глубокоуважаемая леди, да хранит Вас Святой Дух»⁴⁴.

Естественно, текст письма был составлен канцелярией хранителя, однако можно с уверенностью предположить, что мальчик был прекрасно знаком с содержанием послания, под которым стояла его подпись, и понимал суть проблемы.

В начале следующего 1339 года Эдуард Вудстокский покинул опостылевший ему Лондонский Тауэр и проживал главным образом в Вестминстере или Виндзоре. Иногда он позволял себе кратковременный отдых в манорах Беркемстед или Кеннингтон – оба поместья достались ему в качестве дополнения к герцогству Корнуоллскому. Однако надолго расслабляться ему не позволяла напряженная ситуация в Ла-Манше. Весной французы предприняли новую серию набегов на побережье Англии, открывшуюся 24 марта вторжением в Харидж. Хранитель со своим советом еще раз продумал тактику оборонительных действий. Охрана кентского побережья была поручена констеблю Дуврского замка графу Хантингдонскому, сассексского – графу Саррейскому, хемпширского – графу Эранделскому. Ветеран шотландских войн Джон де Вер, граф Оксфордский, отвечал за защиту Лондона и побережья Эссекса. Сам восьмилетний Эдуард Вудстокский номинально командовал резервной армией.

Принятые шаги принесли свои плоды. Нападения на Саутхемптон и некоторые другие порты южного побережья были отбиты. Врагам не дали закрепиться на острове Уайт. Правда, город Плимут 20 мая был все-таки сожжен: пожилой Хью Кортней, граф Девонский, которому исполнилось уже 62 года, немного замешкался. Однако, в конце концов, опытный вояка смог отогнать захватчиков, потерявших в бою 500 человек убитыми. Так же успешно были предотвращены попытки французов высадиться в Дувре и Фолкстоне, хотя неприятелю удалось при этом сжечь Хестингс.

Как и ранее, отражение рейдов было лишь одной из двух задач, которые приходилось решать Эдуарду Вудстокскому и его совету. Еще более важной проблемой оставался поиск денежных средств. По сравнению с 1338 годом, когда королю и королеве приходилось лично писать сыну о крайней финансовой нужде, положение лишь усугубилось. Союзники Эдуарда III – император Людвиг Баварский, герцог Брабантский, герцог Гельдернский, маркграф Юлихский, граф Геннегауский и целая толпа владетельных государей помельче – требовали платы за поддержку. Огромные суммы, переходившие в руки жадных немецких князей, истощили английскую казну. Не смогло поправить дела даже вмешательство казначейства в святая святых – торговлю шерстью. Ценное сырье покупалось на внутреннем рынке по искусственно заниженным ценам и отправлялось во Фландрию, где им рассчитывались по гигантским долгам короля.

Основными кредиторами Эдуарда III выступали крупные итальянские банковские компании Барди и Перуцци, только в 1338 году ссудившие ему более 70 тысяч фунтов. Поэтому представители этих банков были окружены особой заботой со стороны герцога Корнуоллского, который распорядился задабривать их всеми возможными способами. В частности, именно они оказались на первых местах в списке тех, кому дарились зимние одежды из личного гардероба Эдуарда Вудстокского.

* * *

Король Эдуард III опасался, что промедление с началом военных действий приведет к тому, что его ненадежные союзники просто-напросто разбегутся, несмотря на выплаченные им деньги. Помимо этого, его сильно беспокоили успехи французов в Аквитании. Поэтому он решил начать кампанию в сентябре 1339 года и двинул свою армию вглубь Франции. Король Филипп VI выступил ему навстречу. Дальнейший ход военных действий Эдуард III очень подробно, хотя и весьма тенденциозно, изложил в пространном письме своему наследнику:

«Нашему дорогому сыну, их высокопреосвященствам Джону, милостью Божией архиепископу Кентерберийскому, и Ричарду, епископу Лондонскому, Уильяму де Ла Зушу, нашему казначею, и прочим из нашего совета в Англии – привет. О причинах нашей столь долгой задержки в Брабанте мы уже сообщали вам прежде, они хорошо известны каждому из вас. Скудная помощь из нашего королевства приходила с запозданием, и сия задержка была нам весьма тяжела – потому и люди наши пребывали в нужде, и союзники наши были неспешны в делах.

Наши посланники, принужденные столь долго ожидать кардиналов и членов совета Франции, чтобы вести переговоры о мире, не принесли нам никаких других предложений помимо того, что мы не должны владеть ни единой пядью земли в королевстве Франция. И наш кузен Филипп поклялся, как нам о том донесли, что мы и единого дня не проведем с нашим войском во Франции, ибо он даст нам бой. Мы, всегда храня веру в Господа и в наше право, явились пред союзниками нашими, и безусловно продемонстрировали им, что долее бесполезно ждать мы не намерены, но выступаем на защиту наших прав, надеясь на милосердие Господне. И они, понимая, что на них падет бесчестье, буде они останутся позади нас, согласились следовать с нами. Лишь день был даден всем, чтобы подготовиться к выступлению во Францию в означенный срок, и мы вовремя явились на место сбора, и союзники вслед за нами.

В понедельник, в канун дня святого Матфея мы выступили из Валансьена и в тот же день предали огню Камбрези. Мы разоряли его всю последующую неделю, так что земля эта была полностью опустошена – и посевы, и скот, и прочее добро. В следующую субботу мы прибыли в Маркуэн, лежащий между Камбре и Францией, и в тот же день начали жечь земли Франции. И услышали мы, что упомянутый сир Филипп приближается к нам, двигаясь в Перонну через Нуайон. Мы направили свой путь далее, наши люди сжигали и разрушали все на двенадцать или четырнадцать лиг вокруг. В субботу перед святым Лукой мы переправились через воды Уазы, остановились и расположились там в воскресенье. В этот день наши союзники явились пред нами и заявили, что их припасы почти истощились, что зима близка, что они не могут медлить, но должны будут выступить в обратный путь, как только припасы закончатся. На самом деле они говорили, что запасы провизии столь малы, из опасения, что наш упомянутый кузен безотлагательно даст нам бой. Утром в понедельник пришли письма сеньору Югу Женевскому от мэтра арбалетчиков Франции⁴⁵, в которых последний передавал королю Англии желание короля Франции дать бой на позиции, не укрепленной лесом, болотом либо водой, в грядущий четверг. На следующий день, разорив все вокруг, мы покинули лагерь.

В среду к упомянутому сеньору Югу снова явились вестники с письмами от короля Богемии и герцога Лотарингского с их привешенными печатями. В них подтверждалось, что все сказанное упомянутым мэтром арбалетчиков от имени короля Франции относительно боя остается в силе. Ознакомившись с этими письмами, мы на следующий день двинулись, не мешкая, на Фламангри, где провели всю пятницу. Вечером были схвачены три шпиона и допрошены по отдельности, и все они согласно показали, что упомянутый Филипп даст нам бой в субботу, и что он находится в полутора лье от нас.

В субботу за четверть часа до рассвета мы встали в поле и заняли позиции в месте, удобном и для нас, и для него, чтобы сразиться. Ранним утром мы захватили нескольких разведчиков, которые показали, что их авангард находится перед нашими позициями и в боевом строю движется на нас. Новости достигли нашего войска, и хотя наши союзники прежде действовали достаточно вяло, их лояльность без сомнения укрепилась – теперь они были готовы драться. В то же время один из наших разведчиков, рыцарь из Германии, был схвачен, а он видел наше расположение и рассказал о нем врагу. Тогда он (король Филипп. – В. У.) отвел свой авангард и приказал укрепить лагерь, и они вырыли вокруг него траншеи, и срубили большие деревья, чтобы перекрыть подходы.

Весь день мы провели на ногах в боевых порядках, но когда время начало подходить к вечерне, то союзникам нашим стало очевидно, что мы ждали довольно; и мы оседлали коней и выступили к Авену, что в полутора лье от нашего упомянутого кузена, и дали ему знать, что мы будем ждать его там все воскресенье, что мы и сделали. И более вестей ему мы не посылали, за исключением субботних, когда мы сели на коней и отошли с позиций, а он думал, что мы двинулись на него. И он в такой спешке укреплял свои позиции, что тысяча всадников утонула в болотах во время перехода, так как двигались один за другим. В воскресенье нашими людьми был захвачен сир де Фаньоль. Утром в понедельник мы получили известие, что упомянутый сир Филипп и все его союзники рассеялись и в большой спешке отошли. После этого и наши союзники долее не собирались следовать за нами.

Касательно того, что должно быть сделано, мы будем держать совет с ними в Антверпене завтра в день святого Мартина. Затем оттуда мы пришлем вам известие безотлагательно, как только сможем»⁴⁶.

Совершенно очевидно, что Эдуард III пытался хотя бы перед сыном и советниками создать видимость тактической победы там, где он потерпел явную неудачу, пусть и не по своей вине. Англичане действительно заняли сильную позицию недалеко от пикардийской деревеньки Ла-Капель, и Филипп VI поэтому решил их не атаковать. Он приказал авангарду отступить к основным силам и также заняться обустройством своих позиций. Французские военачальники громко укоряли своего короля за трусливое поведение, уличая в нежелании отомстить за причиненный англичанами ущерб. Тем не менее, Филипп выбрал абсолютно правильную тактику. Эдуард III это понял и, в свою очередь, не стал атаковать превосходящую по численности неприятельскую армию. «Великое стояние» закончилось бесславно: сначала отступили германские союзники, затем отошли и сами англичане. А ведь если бы не выдержка, продемонстрированная Филиппом VI, битва при Ла-Капели обернулась бы для французов катастрофой.

Эдуард III вернулся в Англию 21 февраля 1340 года, оставив в качестве гарантов выплаты своих долгов жену Филиппу Геннегаускую, дочерей Изабель и Джоанну, годовалого сына Лайонела, а также графов Дербийского и Солсберийского. В тот же день Эдуард Вудстокский с облегчением сложил с себя обязанности хранителя королевства.

* * *

Поход не принес Эдуарду III славы, зато обошелся в астрономическую сумму – 386 465,12 фунтов! Только личное обращение короля к Парламенту помогло добиться согласия от лордов и общин на сбор средств, требуемых для покрытия долгов. Но они пошли навстречу королевской просьбе не просто так: впервые в истории Англии согласие Парламента на введение дополнительного налогообложения было поставлено в зависимость от реформ, которые должны были обеспечить эффективный контроль над королевскими расходами.

Тем не менее необходимую сумму собрать не удалось. К концу весны 1340 года казна предполагала получить 100 тысяч фунтов, но реальные поступления составили всего какие-то жалкие 15 тысяч – и то к осени. Сбор летнего налога с зерновых и шерсти в двенадцати графствах был полностью сорван. Хронист с грустью писал: «Лорды в каждом городе, где эти товары должны быть собраны и обложены налогом, несли за то ответственность перед королем, а он получал налог и распоряжался им по собственному усмотрению и желанию. И если то, что я знаю, правда, то по этой причине душевная любовь народа превратилась в ненависть, молитвы простых людей – в проклятия, ибо простые люди сильно страдали»⁴⁷.

Тем не менее, при огромном бюджетном дефиците казначейство все-таки изыскало возможность погасить долги Эдуарда Вудстокского. Он влез в них, исполняя обязанности хранителя королевства – доходов с собственных владений ему, естественно, не хватило. Правда, выплаченная ему сумма была каплей в море – всего тысяча фунтов.

Сам герцог Корнуоллский, в восторге от полученной, наконец, свободы, постарался как можно скорее забыть утомительные сидения в кругу советников и долгие обсуждения государственных дел. Последние полтора года они поглощали большую часть его времени, хотя на должности хранителя мальчик в основном исполнял роль статиста. Он сбежал в свой манор Байфлит, затерянный между холмов графства Сарри, где вел себя подобно своим сверстникам – шалил, играл, занимался фехтованием с друзьями. Эдуард Вудстокский пристрастился тут к способу проведения досуга, весьма почитавшемуся английской знатью. При полном одобрении родителей и друзей он постиг всю прелесть азартных игр. Так, 2 мая мальчик проиграл 12 пенсов Джону Чандосу, который был старше его на десяток лет, но с которым он крепко сдружился.

Однако счастливое и беззаботное время пролетело для принца весьма быстро, поскольку его отцу не сиделось в Англии. Присутствие Эдуарда III срочно требовалось на континенте, где он, несмотря на все финансовые трудности, собирался начать новую кампанию. Король преуспел в создании нового альянса с фламандцами и их вождем Якобом ван Артевельде, получившим от сограждан прозвища Мудрец и Гентский Подстрекатель. Этот богатый купец возглавил антифранцузские силы, и Луи де Дампьер, граф Фландрский, хранивший верность Филиппу VI, вынужден был бежать из собственных владений. Горожане Гента и Антверпена, взявшие власть в свои руки, стремились обеспечить беспрепятственный завоз английской шерсти, от которой зависела ткацкая промышленность их страны. Поэтому они готовы были оказывать Эдуарду III все возможное содействие в его планах.

Такого случая король Англии упустить не мог. Чтобы избавить фламандцев от позорного обвинения в измене прежнему сюзерену Филиппу VI, он торжественно огласил свои претензии на французский трон и даже послал за их подтверждением к папе Бенедикту XII в Авиньон. Одновременно английский монарх продолжил активные поиски союзников. В качестве одной из приманок он активно использовал то, что его наследник Эдуард Вудстокский так и не вступил в брак с дочерью французского короля: «Иоганну, герцогу Лотарингскому, Брабантскому и Лимбургскому, маркграфу Священной Римской империи, дается согласие на брак королевского сына герцога Корнуоллского и Маргариты, дочери указанного Иоганна. Если свадьба не состоится, то приданое будет возмещено в двойном размере»⁴⁸.

Эдуарда Вудстокского вторая попытка его женить волновала мало – предполагаемый брак в чистом виде был политической декларацией, как и требование короны Франции. Король с легким сердцем отказался бы от претензий на нее в обмен на полный суверенитет над теми территориями, которые он считал своими. Как минимум, эти земли включали в себя все герцогство Аквитанское в границах 1307 года – не только окрестности Бордо, Ланды и долину Адура, но также Сентонж, южную часть Перигора и Ажене. Как максимум, при удачном розыгрыше партии, в которой согласие на женитьбу сына также было немаловажным ходом, он мог получить еще Керси, Руэрг, Пуату и Лимузен, потерянные Англией в конце XIII века.

На Троицу, 20 мая, король отправился в Ипсуич, откуда планировал отплыть на континент. Однако разведчики донесли, что огромный французский флот под командованием адмиралов Николя Беюше и Юга Кьере собрался в Ла-Манше, чтобы предотвратить высадку англичан и при случае атаковать побережье самой Англии. К французским судам присоединились также нанятые в Генуе галеры Эгидио Боканегры по прозвищу Черная Борода. Против намерения Эдуарда III отплыть с небольшой флотилией в 40 кораблей твердо возражал архиепископ Кентерберийский. Прелата поддержали адмирал Севера Роберт Морли и фламандский наемник капитан Ян Краббе, сражавшийся прежде на стороне шотландцев, но ныне хранивший верность англичанам. Все они настаивали на том, что подобное предприятие было слишком рискованным. Вскоре пришло подтверждение донесений шпионов из Ипра и Брюгге. Король решил временно отложить экспедицию и начал собирать большой флот.

В это время Эдуард Вудстокский находился в Кеннингтоне. Именно туда гонец доставил известие о прибытии в Англию одного из главных континентальных союзников – Вильгельма маркграфа Юлихского⁴⁹, которого король пожаловал титулом графа Кембриджского. Собственно, на торжественный обряд, посвященный этому событию, Вильгельм и явился. Эдуард Вудстокский на церемонию не поехал, но приказал отправить маркграфу от себя подарок – золоченую чашу парижской работы.

Два дня длились торжества, балы и обеды. Когда гости разъехались, Эдуард III вторично объявил своего сына и наследника хранителем королевства, подписав 27 мая 1340 года указ: «Мы, полностью полагаясь на лояльность возлюбленного и верного Эдуарда, герцога Корнуоллского и графа Честерского, нашего первородного сына, назначаем его хранителем как указанного королевства нашего Англия, так и титула нашего королевского до тех пор, пока мы обретаемся в указанных землях за пределами нашего королевства»⁵⁰.

На следующий день король назначил главными советниками хранителя Джона де Стратфорда, архиепископа Кентерберийского, и Уильяма Клинтона, графа Хантингдонского. В состав совета вошел Ральф лорд Невилл Рэбийский, вместе с двумя вышепоименованными сановниками уже исполнявший эти обязанности, а также Генри, лорд Перси, и Томас, лорд Уэйк – в прошлом участники заговора против Роджера Мортимера.

Начало июня Эдуард Вудстокский провел – редкий случай! – с отцом в Бейбвеллском приорстве, что расположено возле славного города Бери-Сент-Эдмундс, куда они не преминули наведаться. Король и наследник возложили щедрые дары к гробнице святого Эдмунда и реликвиям, хранившимся в главном бенедиктинском аббатстве города, помолясь за успех экспедиции. Неделю спустя Эдуард вместе с отцом прибыл в Холбрук – деревеньку, стоявшую возле удобной бухты в устье реки Стауэр недалеко от места ее впадения в Оруэлл и Северное море. Именно там собирался сильный английский флот, в состав которого должны были войти от 120 до 160 судов.

* * *

Наконец, экспедиция была полностью готова, и отцу с сыном пришла пора прощаться. Утром 22 июня Эдуард Вудстокский сел в шлюпку, которая отвезла его на флагманский корабль. В тот же день флот покинул берега Англии, а юный хранитель королевства со своей свитой отправился в Лондон по прямой дороге через Колчестер, Челмсфорд и Краундон. Его крайне беспокоила судьба короля, которому угрожала встреча с мощным французским флотом. Поэтому по пути он позаботился о том, чтобы получить любое известие от отца в кратчайшие сроки. Для этого Эдуард оставил двух гонцов с резвыми конями – Джона Дэгенета в Харидже и Роджера Поупа в Орфорде – и строго-настрого приказал им стрелой нестись в Лондон, как только из-за моря придет королевское послание.

Ждать хранителю пришлось недолго. В своем неспешном путешествии он еще не добрался до столицы, остановившись 28 июня на ночлег в Уолтэмском аббатстве, совсем недалеко от Лондона. Там его и застало первое письмо от Эдуарда III, в котором король подробно описывал сыну победу над французским флотом в морском сражении при Слейсе, произошедшем 24 июня:

«Дражайший сын, мы полагаем, что вы будете рады получить от нас добрые вести, и [узнать], что произошло с нами после того, как мы оставили Англию. Да будет вам известно, что после того, как мы в четверг покинули порт на Оруэлле, мы плыли весь день и всю последующую ночь. В пятницу в полуденный час мы подошли к берегу Фландрии у Бланкенберге, где перед нами предстал флот наших врагов, который собрался в порту Звин. Поскольку отлив не позволял нам приблизиться к ним, мы оставались на месте всю ночь. В субботу, в день святого Иоанна, вскоре после полуденного часа вместе с приливом мы вошли в указанный порт с именем Господа на устах и с уверенностью в правоте нашего дела атаковали наших врагов. Они выстроили свои корабли в очень сильный боевой порядок и весьма благородно защищались весь этот день и последующую ночь. Однако Господь своей чудесной силой даровал нам победу над нашими врагами, за что мы благодарим Его столь истово, сколь это возможно.

И мы должны вам сказать, что кораблей, галер и больших барж у наших врагов было числом сто девяносто, и все они были захвачены – за исключением всего лишь 24 судов, которым удалось ускользнуть. Позже некоторые из них были захвачены в море. Число латников и других солдат [у врага] составляло 35 тысяч. Как мы думаем, 5000 из них бежали, а остальные, по словам пленников, полегли мертвыми во многих местах на побережье Фландрии. Помимо этого, мы отбили назад все наши корабли – а именно “Кристофер” и другие – которые были ранее потеряны у Мидделбурга. Также в этом бою нами были захвачены три или четыре корабля такого же размера, как “Кристофер”. Фламандцы всей душой желали прийти к нам на помощь в битве с самого ее начала и до самого конца.

Таким образом, Господь явил бесконечную милость свою, за которую мы и все наши друзья обязаны вознести ему благодарность. Мы намереваемся оставаться на реке, пока не достигнем определенных договоренностей с нашими союзниками и прочими нашими друзьями во Фландрии о том, как действовать далее. Дражайший сын, да пребудет Господь вашим хранителем!»⁵¹

Письмо содержало приписку, согласно которой его следовало немедленно распространить как можно шире по всей Англии. Юный хранитель немедля передал королевское послание архиепископу Кентерберийскому с просьбой разослать копии по приходам, чтобы священники ознакомили с его содержанием как можно большее число королевских подданных.

Эдуард Вудстокский обратил внимание на то, что отец весьма скупо говорил о своем вкладе в победу. А между тем, король сражался в самом пекле, подвергая свою жизнь нешуточной опасности. Он даже был ранен в бедро французским адмиралом Беюше, а корабль с его гардеробом был захвачен неприятелем. Поэтому хранитель приказал отслужить благодарственную мессу в честь великого триумфа, который, по убеждению короля, был бы невозможен без божьей помощи.

Политический резонанс битвы при Слейсе был грандиозным. Первая серьезная победа англичан со всей очевидностью продемонстрировала, что ограниченность материальных и людских ресурсов Англии по сравнению с теми, которыми располагала Франция, не обязательно станет решающим аргументом в войне. Талант полководца, отвага солдат, превосходство лучников над арбалетчиками – все эти факторы вполне способны склонить чашу весов в пользу Англии, что и было продемонстрировано в тяжелейшем морском сражении.

Французы потерпели страшный разгром. Только шесть галер под командованием Эгидио Боканегры сумели ускользнуть от англичан, воспользовавшись преимуществом в скорости и маневренности. Адмирал Юг Кьере погиб в бою, второй адмирал Николя Беюше попал в плен и был повешен на рее за свои прежние пиратские рейды у побережья Англии. Однако, несмотря на ощутимый удар, нанесенный англичанами по моральному духу врага, до полной победы на море было очень далеко. Французы не прекратили своих нападений на торговые суда в Северном море и Ла-Манше. Их корабли продолжали также переправлять вооруженные отряды в Шотландию.

* * *

Несмотря на то, что Эдуарду Вудстокскому только-только исполнилось 10 лет, он в меру своих сил действительно исполнял обязанности хранителя Англии, а не выступал в роли куклы, которой напоказ публике управляет кукловод. В течение всего лета 1340 года герцог Корнуоллский совершал деловые поездки по стране, не удаляясь при этом далеко от Лондона. Обычно его сопровождали не только советники и придворные, но также шут, прозывавшийся Джоном из Элтема, и менестрель, игравший на небольшом переносном органе.

Отцовские письма не отличались разнообразием и содержали, как правило, требования прислать денег. Они заставали Эдуарда Вудстокского то в Озни, то в Эншеме, то в Уолингфорде или Рединге. Он постоянно встречался с иностранными посланниками, которые стремились заручиться расположением хранителя, преподнося ему многочисленные подарки – то серую верховую лошадь, то белых зайцев в качестве домашних животных. Соответственно, в его бухгалтерских книгах скрупулезно отмечались суммы, истраченные на ответные дары.

В стране было очень неспокойно. Эдуард Вудстокский утвердил решение королевского совета о начале сбора принудительного займа в размере 20 000 мешков шерсти, распределенного между всеми графствами согласно определенным квотам. По всему королевству разъезжали уполномоченные комиссары, повсеместно встречавшие яростное сопротивление. Итог оказался плачевным – к 20 августа не было собрано почти ничего. На склады поступило лишь 854 мешка шерсти, причем две трети из них предоставил Лондон. Хранитель продолжал регулярно получать письма от Эдуарда III, занятого осадой Турне, и тут же знакомил с ними советников. Послания короля становились все более и более несдержанными, хотя совет делал все, что было в человеческих силах для удовлетворения требований разгневанного монарха. «На ковер» в Вестминстер вызывались чиновники из графств, с которых жестко требовали отчета. Но не помогали ни увещевания, ни запугивания. Линкольнширцы прятали шерсть на укрепленных складах, у которых выставляли вооруженную охрану, чтобы защитить их от королевских сборщиков. В Эссексе вспыхнуло восстание – местное население сопротивлялось комиссарам с оружием в руках. В Сомерсете коллекторы также подверглись вооруженному нападению и были перебиты. Хранитель и его советники посылали Эдуарду III нерадостные отчеты.

В попытках как-то наладить сбор шерстяного займа Эдуард Вудстокский 1 сентября отправился в Солсбери. Там он пожертвовал марку на алтарь Богородицы в кафедральном соборе, молясь об успехе военного предприятия отца. Затем герцог Корнуоллский посетил Андовер и вернулся в Лондон только к середине октября. Пробыв там несколько дней, он перебрался в Уолингфорд, а потом в Рединг. Путешествовать по стране его заставляли не только государственные дела, но и то, что любимая резиденция Беркемстед обветшала и пришла в совершенную негодность для постоянного проживания. Там полным ходом шли ремонтные работы.

Спокойно наблюдать за разрушением знаменитого замка Эдуард Вудстокский не мог, поэтому тратил на него деньги, несмотря на оскудение казны. Впервые на этом месте еще в 1070 году возвел простое укрепление Робер де Мортень 1-й граф Корнуоллский, единоутробный брат и соратник Уильяма Завоевателя. Тогда оно представляло собой типичный нормандский Motte-and-bailey с мощной главной башней⁵². В период своего расцвета замок окружали два рва с водой. Их пополнял канал, подведенный с северной стороны и подходивший прямо к каменному барбакану. От барбакана через первый ров был перекинут подъемный мост, упиравшийся во вторые ворота. Через внутренний ров вел еще один подъемный мост. Во внутреннем и внешнем дворах размещались часовня, апартаменты, мастерские, конюшни, пивоварня, а также складские и хозяйственные помещения. К каменной трехъярусной башне по склону насыпного холма высотой 12 метров вела крутая лестница, защищенная стенами.

Уильям, сын Робера де Мортеня, восстал против короля Генри I Боклерка, но его бунт был подавлен, сам он оказался в заточении в Лондонском Тауэре, а Беркемстед был разрушен. Спустя несколько лет на том же самом холме Ранульф, канцлер Генри I, возвел новый деревянный замок, а в 1155 году лорд-канцлер Томас Бекет приказал вновь построить каменные укрепления. В декабре 1216 года Беркемстед осадил французский принц Луи⁵³, ненадолго занявший английский трон по приглашению мятежных баронов. Обороной замка командовал немецкий наемник Валеран. В течение двадцати дней на защитников обрушивался град камней из требюше и в конце концов воины гарнизона были принуждены сдаться. Пораженные их доблестным сопротивлением французы позволили им покинуть замок с почетом, сохранив свободу и оружие. В 1225 году лежавший в руинах Беркемстед был подарен Ричарду, графу Корнуоллскому, который полностью восстановил его, пристроил западную башню и часовню. При короле Эдуарде I замок отошел короне и без должной заботы постепенно разрушался. Когда он попал, наконец, в руки Эдуарда Вудстокского, ремонт был необходим срочно – даже по главной башне прошла трещина от фундамента до самой крыши.

Конечно, 750 фунтов, заплаченные герцогом Корнуоллским за реконструкцию Беркемстеда, были каплей в море по сравнению с долгами, накопленными его отцом. Казна не могла долее выполнять свои обязательства перед союзниками, и проанглийская коалиция бесславно распалась. Эдуард III был вынужден подписать в Эплешене мир, условия которого были унизительны для Англии. Она потеряла графство Понтье и значительную часть герцогства Аквитанского. Пали последние стратегические опорные пункты в Ажене и даже остров Гернси, которым издавна владели англичане, перешел под власть французов.

Одновременно ощутимые потери страна понесла и на своих северных рубежах. Оживившиеся в отсутствие короля шотландцы не бездействовали: если в 1337 году англичане контролировали всю низинную часть Шотландии к югу от реки Форт, а также графство Файф, то к концу 1340 года они с трудом удерживали только пограничные крепости Берик, Роксборо, Джедборо и Лохмабен, а кроме того замки Стерлинг и Эдинбург. Впрочем, последний также недолго оставался в их руках – он был отбит отрядами Уильяма Дугласа, лорда Лиддсдейла, в апреле 1341 года.

* * *

До крайней степени раздраженный обрушившимися на него неудачами, король Эдуард III с женой и небольшим отрядом тайно оплыл из Гента и неожиданно для всех высадился в Лондонском Тауэре в ночь на 30 ноября 1340 года. Хранителя в Лондоне не было, и крепость стояла, погруженная в темноту. Король беспрепятственно прошел через неохраняемые ворота, и лишь во дворе его встретил помощник констебля, который приветствовал своего повелителя, преклонив колено.

Сходу, особо ни в чем не разбираясь, Эдуард III обвинил советников, помогавших его сыну управлять Англией, в бездействии и финансовых злоупотреблениях. Всех высших должностных лиц немедленно вызвали для объяснений прямо из кроватей. По прибытии в Тауэр они были схвачены и заперты по отдельности в разных помещениях для последующего допроса. В один миг потеряли должности почти все члены совета при хранителе королевства Эдуарде Вудстокском, а также констебль Тауэра сэр Николас де Ла Беш, лорд-мэр Лондона сэр Эндрю Обри, главный судья Суда общегражданских исков сэр Джон Стонор, хранитель архивов Джон Сент-Пол, Томас, лорд Уэйк, сэр Джон Молинз, финансисты Уильям и Ричард Поулы и Джон Палтни, а также клерки канцелярии и казначейства. Лорд верховный канцлер Роберт Стратфорд, епископ Чичестерский, и лорд верховный казначей Роджер Нортборо, епископ Ковентрийский, предстали пред гневные королевские очи только на рассвете и также были немедленно отстранены от своих светских должностей. Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, предпочел до поры не показываться на глаза разъяренному самодержцу.

В своем раже Эдуард III не покарал лишь сына. Во-первых, он не хотел ставить под сомнение авторитет хранителя Англии, а во вторых, даже в приступе ярости осознавал, что спрашивать надо не с десятилетнего ребенка, а с его советников. Да и сами попавшие в немилость придворные не пытались прикрыться именем герцога Корнуоллского или переложить на него хотя бы часть вины. Архиепископ Кентерберийский, к примеру, в своей тщательно составленной защитительной речи, по пунктам опровергавшей королевские обвинения в дурном управлении и даже государственной измене, ни словом не упомянул об Эдуарде Вудстокском.

Сам же наследник престола, сложив с себя обязанности хранителя королевства, не сильно беспокоился об отцовском судилище. Он всей душой отдался развлечениям, которых был лишен в течение полугода. Самыми излюбленными среди них по-прежнему были азартные игры. Обосновавшись в маноре Шин, расположенном в пригороде Лондона, он играл в кости со своими друзьями, а однажды состязался с самой королевой Филиппой и, между прочим, спустил немалую по тем временам сумму в 37 шиллингов, хотя обычный его проигрыш в среднем составлял сумму гораздо меньшую – примерно 12 пенсов.

Страсть к игре, зародившаяся у юного Эдуарда Вудстокского под влиянием Джона Чандоса, могла поспорить лишь с его тягой к роскошным вещам и одеждам. Герцога Корнуоллского отнюдь не вдохновлял пример экономного графа Эранделского, который всю свою жизнь слыл богачом и после смерти оставил наследникам 60 тысяч фунтов наличными. Эдуард редко отказывал себе в удовольствии приобрести приглянувшиеся драгоценности или дорогое снаряжение. Например, в конце 1340 года он купил серебряный с позолотой кубок за 113 шиллингов четыре пенса и седло для своего боевого коня за 21 шиллинг. Третьим увлечением юного герцога была соколиная охота, на которую он также не жалел денег. Так, 5 декабря того же года он щедро одарил сокольничих за дрессировку ловчих ястребов.

Но было бы в корне неверным считать, что Эдуард Вудстокский, избавившись от бремени государственных дел, исключительно играл, транжирил деньги и охотился. Нет, в списке его предпочтений были и гораздо более почтенные занятия, которые занимали все больше и больше времени, постепенно оттесняя на второй план беззаботные развлечения. В начале ноября в окружении Эдуарда вновь появился его друг Джон Чандос. Весьма вероятно, что рыцарь участвовал во французской экспедиции и в битве при Слейсе, но вернулся в Англию немного раньше короля. По его руководством герцог Корнуоллский немедленно возобновил рыцарские упражнения. Для наследника престола были приобретены длинный налуч и колчан для стрел, а также футляр для одного из его шлемов. Одновременно Эдуард продолжал учиться, предположительно в Оксфордском университете, ибо его мать выказывала постоянную и глубокую заинтересованность в развитии этого учебного заведения.

Еще одним занятием, к которому Эдуард Вудстокский подходил со всей серьезностью, было посещение рыцарских турниров. В этом он полностью разделял пристрастия своего отца. Можно, конечно, считать, что турниры были скорее развлечением, забавой, нежели серьезным и важным делом. Однако для обоих Эдуардов они являлись, прежде всего, необходимым атрибутом рыцарства как образа мышления и образа жизни, воспетого в многочисленных романах, всё больше уходящего в историю и посему нуждавшегося в поддержке и пропаганде.

После Рождества, в самом начале 1341 года, мальчик присутствовал на турнире в Рединге, а 2 февраля наблюдал за состязаниями, устроенными в честь группы гасконских дворян, посвященных королем Англии в рыцари. С высокого помоста он глядел 11 февраля 1342 года в Данстебле на бои, в которых приняло участие 230 рыцарей. В их числе как простой воин сражался сам повелитель Англии, а вокруг бились великие магнаты – графы Дербийский, Уорикский, Нортхемптонский, Пемброкский, Оксфордский и Саффолкский. На глазах Эдуарда Вудстокского 14 апреля в Нортхемптоне многие рыцари, вышедшие на ристалище, получили тяжелые раны, много коней было убито. А 9 мая в Элтеме на турнире, устроенном в честь Вильгельма II Геннегауского, его родного дяди, сам виновник торжества был ранен в руку. По малолетству герцог Корнуоллский не мог еще принимать участия в рыцарских забавах, но жадно наблюдал за рыцарскими подвигами, не пропуская ни одного состязания и предвкушая тот момент, когда ему самому позволят сразиться на турнире.

Спустя некоторое время гнев короля утих. Он помирился с архиепископом Кентерберийским, пытался задобрить лордов, отказывался от введения новых налогов для успокоения общин. В результате ему удалось добился согласия Парламента на субсидию в размере 30 тысяч мешков шерсти, которой он намеревался заткнуть самые опасные дыры в бюджете.

Примерно тем же был озабочен и Эдуард Вудстокский, только в масштабах собственного домена. Два срока, в течение которых он исполнял обязанности хранителя Англии, ввергли его в долги, пусть и не столь катастрофические. Дела наследника удалось уладить сравнительно просто. Король дополнительно пожаловал сыну маноры в Нортхемптоне, Дорсете и Девоне, а также указом от 28 апреля 1341 года даровал ему право на вывоз некоторого количества шерсти: «Поскольку его сын Эдуард, герцог Корнуоллский и граф Честерский обязан выплатить известные крупные суммы различным лицам, король предоставил ему лицензию – через своих поверенных доставить 80 мешков шерсти, а именно, 40 мешков в порт Лондона и 40 мешков в порт Бостона, и переправить их во Фландрию после уплаты таможенных сборов и субсидий в размере 40 шиллингов с каждого мешка»⁵⁴.

Разобравшись с финансами, Эдуард Вудстокский занялся укреплением своего управленческого аппарата. На службу герцогу Корнуоллскому с готовностью переходили весьма известные и опытные люди, услуги которых стоили недешево, особенно если они ради Эдуарда отказывались от доходной королевской службы, как высокопоставленный клерк Питер де Гилдсборо: «Мы получили распоряжение Эдуарда герцога Корнуоллского и графа Честерского, подписанное в маноре Байфлит 24 мая в 16-й год правления Эдуарда III о назначении Питера Гилдсборо, его (короля. – В. У.) клерка, на должность контролера оловянных рудников герцогства пожизненно. В подтверждение данного назначения упомянутый Питер отказался от пожалования, сделанного недавно королем, назначившим его пожизненно на должность главного весовщика⁵⁵ казначейства»⁵⁶.

Прожженный финансист трезво взвесил все плюсы и минусы от смены хозяина, и не прогадал, ибо под крылом Эдуарда Вудстокского его карьера пошла в гору.

* * *

Очередным военным предприятием короля Эдуарда III против Франции стал поход в Бретань, где спор о наследовании герцогства после смерти бездетного Жана III Доброго открыл возможность для внешнего вмешательства. Претендентами на титул выступали двое представителей боковых ветвей дома де Дрё – Жан де Монфор, поддерживаемый англичанами, и Шарль де Блуа⁵⁷, ставленник французов.

Первоначально Эдуард III предполагал отправить на континент сначала авангард под командованием выходца из Геннегау капитана Уолтера де Мэнни, а следом за ним – основные силы с Уильямом Боэном, графом Нортхемптонским, и Робером д’Артуа, графом де Бомон-ле-Роже. Однако подготовка экспедиции затянулась так сильно, что король решил, в конце концов, возглавить ее лично. Он отплыл из Сандвича в начале октября 1342 года. Эдуард Вудстокский провожал отца до самого порта, где и был в третий раз назначен хранителем Англии.

Поначалу кампания развивалась более чем успешно. Англичане захватили значительную часть территории Бретани и осадили город Ванн. Оттуда король 5 декабря отправил Эдуарду Вудстокскому длинный и очень подробный отчет обо всем, что произошло за два месяца. Помимо этого, хранитель обнаружил в отцовском послании традиционное требование денег и указание ознакомить с его содержанием архиепископа Кентерберийского и королевский совет, временно перешедший на службу хранителю королевства:

«Дражайший и возлюбленный сын, мы хорошо знаем, что сильно вы желаете услышать хорошие новости о нас и наших делах. Мы сообщаем вам, что при отправлении этого письма мы были здоровы телом, хвала Господу, и желали бы услышать и узнать то же самое о вас.

Дражайший сын, вот что произошло с нами после нашего отбытия из Англии. Сообщаем вам, что мы предприняли большой рейд по герцогству Бретонскому, в каковой стране привели к покорности многие добрые города и крепости, в их числе город Плоермель, замок и город Малетруа, замок и город Редон – и всё это были добрые и крепкие города. И знайте, что сир де Клиссон, один из величайших воинов Пуату, и четыре других барона – а именно, сир де Лиак, сир де Машекуль, сир де Рец, сир де Риё – и другие рыцари, а также их города и крепости, стоящие прямо на границе Франции и нашего герцогства Гасконь, принуждены нами к миру. Это большое достижение нашей кампании. Еще перед написанием этого письма мы направили в Нант нашего кузена графа Нортхемптонского, графа Уорикского, лорда Хью Ле Деспенсера и множество других баннеретов с четырьмя сотнями латников, чтобы они совершили там то, что требуется. И после их отбытия мы получили известие, что сир де Клиссон и упомянутые бароны примкнули к ним с большим числом латников в помощь нашему упомянутому кузену и его отряду. К моменту отправки этого письма мы не имеем сведений об их деяниях, но надеемся, что вскоре с Божьей помощью получим хорошие известия.

Дорогой сын, знайте, что по совету и рекомендации опытнейших наших воинов мы осадили город Ванн, один из лучших городов Бретани после города Нант. Это поможет нам подчинить эту землю и удерживать ее в повиновении. Ибо нас уведомили, что, выступив далее без гарантий относительно этого города, мы никоим образом не сможем удержать те земли, которые предались нам. Кроме того, указанный город стоит на море и хорошо защищен, и если мы получим его, это станет большой победой в нашей войне. И знайте, дорогой сын, что сеньор Луи де Пуатье, граф де Валантинуа – капитан этого города, и говорят, что с ним находятся добрые солдаты. Тем не менее, мы надеемся, что с помощью силы Господней мы получим нужный результат, ибо по вступлении нашем в эти земли Господь, да славится имя Его! послал нам хорошее начало и достаточно успехов до сего дня. Земля тут очень богата зерном и мясом.

Но ныне, дорогой сын, надлежит вам поторопить нашего канцлера и нашего казначея с отправкой денег для нас, ибо они хорошо знают состояние наших дел. Дорогой сын, знайте, что на третий день, как мы расположились для указанной осады, к нам прибыли аббат и служитель от кардиналов с их письмами, в которых от нас требовалось выслать им охранные грамоты, дабы они могли явиться к нам. Они заявили, что по получении грамот смогут быть у нас через восемь дней. Мы собрали совет, чтобы ответить указанным посланцам и передать им наши охранные грамоты для кардиналов, дабы те могли прийти в город Малетруа, что в тридцати лье от нас, который был нам недавно сдан и приведен нами к миру. Но в наши намерения по разным причинам не входит, чтобы они подошли ближе к нашему войску, чем указанный город Малетруа. И знайте, что независимо от обстоятельств в наши намерения входит с Божьей помощью склонить свой слух к разумным доводам, если таковые будут нам представлены. Тем не менее, хотя кардиналы будут допущены к нам, у нас нет намерений отложить хотя бы на один день наши планы, поскольку мы хорошо помним о задержках, которые у нас случались прежде из-за переговоров как с ними, так и с прочими.

Дорогой сын, по завершении осады или другого предприятия, которое может вас заинтересовать, мы тотчас отправим вам сообщение, как только найдется гонец. Дорогой сын, покажите эти письма архиепископу Кентерберийскому и тем членам нашего совета, которые находятся с вами. Дорогой сын, да хранит вас Господь! Заверено нашей малой печатью, при осаде города Ванн, в канун дня святого Николая.

Дражайший сын, уже после написания этого письма пришло известие, что наш кузен Нортхемптонский и граф Уорикский, лорд Хью Ле Деспенсер и другие баннереты и их отряд осадили город Нант. Они надеются с помощью Господа быстро довести осаду до конца»⁵⁸.

Хотя король выразил в своем письме твердое намерение не отступать от намеченных планов и недвусмысленное желание подчинить английскому влиянию всю Бретань, появление сильной французской армии в начале года склонило его к переговорам. Кампания закончилась перемирием, подписанным в Малетруа 19 января 1343 года, а 2 марта Эдуард III благополучно вернулся в Англию.

* * *

Третий и последний период, когда Эдуард Вудстокский исполнял обязанности хранителя королевства, прошел относительно спокойно, без особых происшествий. Герцог Корнуоллский не был обременен неотложными государственными делами. Лишь единственный раз ему пришлось председательствовать на совете в Вестминстере, состоявшемся 14 декабря. После этого он удалился из Лондона и спокойно проживал в своих любимых манорах – возрожденном Беркемстеде, Кеннингтоне и Байфлите.

Встретив вернувшегося в Англию отца, Эдуард Вудстокский отправился вместе с ним в сопровождении небольшой свиты в пешее паломничество к святыням Кентербери, Глостера и Уолсингема. Затем они поспешили в Вестминстер, где 28 апреля открывалась сессия Парламента, на которой герцогу Корнуоллскому требовалось присутствовать всенепременно. Минувшим летом он достиг возраста, в котором наследник трона возводился в достоинство принца Уэльского, и задержка была связана только с отсутствием короля, который воевал в Бретани.

Впервые этот титул получил Эдуард II Карнарвонский в бытность наследником престола. Красивая, но абсолютно недостоверная легенда гласила: воинственный король Эдуард I, огнем и мечом покорявший Уэльс, пообещал в обмен на подчинение дать валлийской знати правителя, родившегося в их стране и не говорившего ни слова по-английски. Он обманул местных вождей, даровав титул принца Уэльского своему старшему сыну, только что рожденному в валлийском замке Карнарвон и, естественно, не умевшего говорить ни на английском, ни на любом другом языке. С тех пор наследник трона традиционно получал этот титул по достижении 13-летнего возраста, расставаясь с ним при коронации.

Формальная инвеститура Эдуарда Вудстокского состоялась 12 мая. На его голову была возложена золотая корона, на палец надето золотое кольцо, в руку вложен серебряный жезл. С этого момента Эдуард носил три титула – он был принцем Уэльским, герцогом Корнуоллским и графом Честерским. Во вновь обретенном княжестве наследник трона пользовался королевскими прерогативами – по крайней мере, на той территории, которая была веком ранее завоевана его прадедом королем Эдуардом I, ибо горная часть по-прежнему находилась в руках вождей местных кланов. Королевскому клерку Уильяму Эмелдону были немедленно даны два важных поручения. Во-первых – подготовить все документы по передаче земель новому владельцу, во-вторых – провести тщательную инспекцию княжества для выяснения его обороноспособности: французского вторжения опасались и на западном побережье.

Княжество Уэльс было самым ценным бриллиантом в короне принца, но оно так и не стало для него столь же родным, как Честер или Корнуолл – за всю свою жизнь он ни разу не пересек его границ. Тем не менее, Эдуард с готовностью пользовался ресурсами Уэльса – здесь он набирал лучников и копейщиков для своих военных кампаний, которых на его долю выпало немало. Йомены Уэльской марки были превосходно подготовленными солдатами, закаленными в стычках с горцами, многие из них великолепно владели длинным луком – самым грозным оружием того времени.

Расширение владений потребовало увеличения административного аппарата, и надо сказать, у принца не было проблем с набором людей. Талантливый финансист Питер Гилдсборо, который еще в 1342 году решился перейти на службу к Эдуарду, покинув королевское казначейство, получил ответственную должность хранителя казны принца и генерального управляющего его доменом. Управляющим двора остался проверенный советник Бартоломью де Бергерш-старший, стюардом Эдуард назначил Томаса Пейтевина. В его свите состояли знаменитые рыцари сэр Джон Чандос и сэр Роберт Брэдстон. Среди придворных и слуг числились шкипер личного корабля принца, трубач, сторожа, лакеи и кухонная прислуга – в общей сложности около 120 человек.

Детские забавы и игры были забыты. Принцу Уэльскому пришлось вести образ жизни, типичный для высокородного дворянина. Что это значило в реальности? Он трапезничал дважды в день, если этот день, конечно, не выпадал на праздник – первый раз спустя несколько часов после восхода солнца, второй – незадолго перед сном. Для высоких гостей у него всегда стояли наготове вино со специями, пирожные и засахаренные фрукты, которыми можно было в случае необходимости перекусить и самому.

Эдуард Вудстокский не должен был пренебрегать принятыми в высшем свете развлечениями – травлей быков собаками, петушиными боями, борьбой силачей, метанием железных прутьев, игрой в ручной мяч или футбол, соревнованиями по стрельбе из лука. Как и прочие аристократы, он танцевал на балах, участвовал в маскарадах, смотрел пантомимы и мистерии, наслаждался искусством жонглеров и песнями менестрелей. Но по-прежнему больше всего ему радовали сердце рыцарские турниры, тем более, что его отец Эдуард III организовывал их часто, с великой пышностью и изобретательностью, превращая в незабываемое зрелище. Несколько лет очевидцы вспоминали турнир, прошедший в середине лета 1343 года в Смитфилде, когда король вышел на ристалище, переодетый папой, в сопровождении дюжины рыцарей, обряженных кардиналами. Зачинщики вызывали на бой любого желающего. Больше всех в тех состязаниях отличился Томас де Бошан, граф Уорикский. Затем турниры следовали нескончаемой чередой до самого ноября, перемежаясь выездами на охоту. День всех святых принц Уэльский отпраздновал с отцом и храбрыми рыцарями в Лонг-Мелфорде, а на Рождество вся веселая компания перебралась в Норидж.

Кульминацией этой безудержной круговерти рыцарских потех стал совершенно особенный турнир. Даже подготовка к нему велась гораздо тщательнее, чем обычно – о грядущем состязании объявили заранее по всему христианскому миру, оповестили все европейские дворы. Турнир начался в Виндзоре 19 января 1344 года. На него явились знаменитые рыцари и известные бойцы. Со всей Англии в сопровождении многочисленных и пышно разодетых свит съехались знатные дамы. Праздник открылся в главном зале замка большим банкетом, устроенным именно для представительниц слабого пола. В центре внимание, естественно оказались две королевы – действующая Филиппа и вдовствующая Изабелла, а также два французских рыцаря – единственные мужчины, допущенные в этот цветник. Принц Уэльский пировал вместе с английскими графами, баронами и рыцарями в специально сооруженных около замка павильонах. Вечером дамы и кавалеры встретились на танцах.

На следующий день король и его партия из девятнадцати рыцарей вышел на поле. Герольды объявили, что они готовы принять в течение трех дней любой вызов. Когда поединки закончились, победителем турнира был признан сам Эдуард III – не из лести или низкопоклонства, а за его доблесть и удачу, которая неизменно сопутствовала ему в стычках. Казалось бы, праздник близился к концу, но неожиданно король преподнес всем сюрприз. Он приказал никому не разъезжаться, но оставаться в замке до следующего дня, особенно это касалось принца Уэльского. На удивленный вопрос сына, что он задумал, Эдуард III ответил коротко: «Великое дело».

Рано утром Эдуард Вудстокский облачился в парадные одежды и присоединился к свите короля и королевы. Они направились в часовню Виндзорского замка, где их уже ждали лорд верховный стюард Англии Генри Кривая Шея, граф Ланкастерский, лорд маршал⁵⁹ Уильям Монтекьют, граф Солсберийский, и другие могущественнейшие лорды. После мессы король поклялся на Евангелии, что в ближайшее же время найдет Круглый Стол легендарного короля Артура, и за него усядутся рыцари числом в три сотни. Наследник престола, высшие государственные сановники, а за ними графы Дербийский, Солсберийский, Уорикский, Эранделский и Пемброкский произнесли клятву участвовать в королевской затее. Днем проведения первого собрания рыцарей Круглого Стола была избрана Троица следующего года, и это не случайно: как уверяли романы, именно на этот праздник ко двору Артура собирались его рыцари.

Под грохот барабанов и пение труб принц Уэльский и все, присутствовавшие в часовне, отправились в главный зал Виндзорского замка, где были накрыты столы для роскошного пира, который затянулся до поздней ночи. По домам благородные рыцари и дамы разъехались только на следующий день.

* * *

Хотя перемирие, заключенное в Малетруа, действовало до Михайлова дня⁶⁰ 1346 года, дипломатические позиции Англии ослабли вслед за крахом большинства ее военных альянсов. Эдуард III понимал, что Франция не преминет воспользоваться своими преимуществами, и что новый виток войны неизбежен. Знал об этом и Эдуард Вудстокский. Он заранее взял с отца обещание взять его в экспедицию и начал активно готовиться к первой в своей жизни военной кампании. Принц Уэльский приказал доставить ему из своих владений весьма крупные суммы и отправил с ними Питера Гилдсборо в Брабант с приказом купить 32 боевых коня, главным образом дестриэ и курсье⁶¹. Также в Ирландии его слуги приобрели лошадей не для сражений – нескольких пони и небольшую изящную лошадку по кличке Уилифрид для самого Эдуарда.

Переговоры с целью заключить более долгосрочный мир, начавшиеся после долгих проволочек в Авиньоне в октябре 1344 года, с треском провалились. Уже традиционно каждая делегация прибыла с инструкциями, заведомо неприемлемыми для противной стороны. Англичане продолжали требовать французский трон для своего короля, а французы отказывались даже обсуждать этот вопрос. С другой стороны, французские посланники готовы были пойти на некоторые территориальные уступки в отношении границ Гиени и вернуть провинции, отвоеванные в «войне Сен-Сардо», но лишь с условием, что герцогство получит статус феодального лена, пожалованного королем Франции. Соответственно, это было абсолютно неприемлемо ни для англичан, ни для гасконцев – особенно для гасконцев, которые небезосновательно опасались усиления французского давления. Ведь Англия находилась далеко за морем и была в основном поглощена своими проблемами, а Франция располагалась тут, под боком, и подчинение Гиени считала одной из приоритетных задач.

После неудачи переговоров король Франции незамедлительно продемонстрировал англичанам слабость их позиции, причем не самым дипломатическим путем. Жан, герцог Нормандский, старший сын Филиппа VI, был пожалован титулом герцога Гиеньского в нарушение всех прав короля Англии. То, что это не простой ритуальный жест, выяснилось очень быстро – настойчивому Жану удалось получить присягу верности от многих сеньоров, владевших землями на севере и востоке Гиени. Эдуарду III не оставалось другого выхода, кроме как показательно отреагировать на подчеркнуто недружественный шаг. Он отозвал из Аквитании сенешаля Николаса де Ла Беша, который был всего лишь мирным управляющим, и послал туда наместником воина – Генри Гросмонтского графа Дербийского. В августе 1345 года тот получил в свое распоряжение сильную армию и приказ начать боевые действия.

Параллельно Эдуард III подготовил еще более чувствительный удар по самолюбию Филиппа VI, вполне адекватный оскорблению, нанесенному французским королем. Во дворце Ламбет, лондонской резиденции архиепископа Кентерберийского, бретонский претендент Жан де Монфор 20 мая 1345 года признал Эдуарда III королем Франции и принес ему вассальную присягу за герцогство Бретонское. Чуть позже подобную клятву дал и Жоффруа д’Аркур, виконт де Сен-Совер по прозвищу Хромой, один из самых могущественных сеньоров Нормандии. В середине июня бретонским наместником был назначен Уильям Боэн, граф Нортхемптонский, который отправился с небольшой армией в Бретань, а отряд под командованием сэра Томаса де Феррерса тем временем отплыл освобождать Нормандские острова.

Эдуарду Вудстокскому вновь пришлось играть роль приманки для континентальных владетелей, с которыми его отец хотел возродить союзы. Однако в этот, третий по счету раз, у принца Уэльского были серьезные основания опасаться, что дело будет доведено до логического завершения. Сэр Нил Лоринг и Майкл Нортборо отправились к папскому двору за диспенсацией, необходимой для заключения брака принца с Маргаретой, дочерью Яна III, герцога Брабантского и Лимбургского. В сопроводительном послании король писал:

«Святейшему отцу Клименту, Божьей милостью понтифику Святой Римской и Вселенской церкви. Эдуард, Божьей милостью король Англии и Франции и лорд Ирландии, припадает к Вашим благословенным ногам… Мы молимся за Вас, уповая на диспенсацию для брака между нашим дражайшим первородным сыном принцем Уэльским, герцогом Корнуоллским, графом Честерским и прекрасной дочерью славного герцога Брабантского, несмотря на третью степень их родства»⁶².

Папа Климент VI, впрочем, всеми силами затягивал решение вопроса, поскольку его симпатии находились на стороне правившего Францией дома Валуа. Он не выносил ни положительного, ни отрицательного решения. Тогда Эдуард III отправил ему второе письмо, в котором явственно звучали нотки нетерпения и даже скрытой угрозы:

«Папе – король и пр. Святая Римская церковь иногда прощает грехи, особенно в тяжелые времена. В другие времена апостольскому престолу сделать это сложнее. Однако Тот, чьим викарием вы являетесь, сказал: “Стучите, и отворят вам”⁶³. О диспенсации на брак между нашим перворожденным сыном Эдуардом принцем Уэльским, герцогом Корнуоллским и графом Честерским и прекрасной дочерью славного герцога Брабантского, о котором уж договорено, несмотря на третью степень родства, мы просили Ваше святейшество несколько раз. Мы и дальше будем возносить свои молитвы и продолжать с упорством стучаться в двери вашего милосердия, умоляя о помощи»⁶⁴.

И на этот раз ответа из Авиньона король не дождался. Однако если папа надеялся таким образом погасить или хотя бы отложить войну, успеха он не добился.

* * *

В конце июня Эдуард Вудстокский прибыл в Сандвич, где должен был присоединиться к армии и вместе с ней отправиться во Фландрию – единственную страну из могущественной когда-то коалиции, сохранившую верность союзу с Англией. Принцу недавно исполнилось 15 лет, и с точки зрения современников он достиг того возраста, когда юноша становится мужчиной и воином. Эдуард был силен, отважен, энергичен, переполнен жаждой сражений и славы. Его сопровождали придворные, в том числе Гийом де Сент-Омер, Эдмунд Уонси, Ричард де Ла Бер, Роланд Дениз, а также главный повар Ричард Рейвен: опасный заморский поход, считал Эдуард, вовсе не повод отказываться от вкусной пищи.

Армия численностью более 2000 человек погрузилась на 300 судов. Флот вышел из гавани Сандвича во второй половине дня 3 июля, это было воскресенье, и направился к Слейсу, куда подошел два дня спустя. Туда же прибыл из Гента лидер фламандцев Якоб ван Артевельде, верный союзник англичан, чтобы обсудить детали предстоящей кампании. Несколько дней длились празднества, юный принц получил достаточно возможностей, чтобы показать себя во всей красе и своим рыцарским поведением без малейшего намека на рисовку завоевать уважение делегации фламандцев.

Французы считали, что на встрече Эдуарда III и Артевельде непременно должны были обсуждаться самые зловещие планы – будто бы речь у них шла о том, что фламандцы согласны принять принца Уэльского в качестве правителя Фландрии вместо их исконного господина Луи де Дампьера, который бежал от восставших горожан и укрылся в Париже. Эти слухи весьма отдаленно соответствовали действительности, ибо в Слейсе действительно шли жаркие дискуссии о сюзеренитете над графством, но совсем в другом аспекте. В результате долгих обсуждений свет увидела весьма бестолковая и беззубая хартия, обнародованная 19 июля. В ней заявлялось, что Эдуард III, как король Франции и сюзерен Фландрии, любезно примет графа Луи, несмотря на его враждебное поведение в прошлом, но с одним условием – тот должен принести ему оммаж. Впечатление такое, что этим бессмысленным документом стороны хотели прикрыть выявившиеся у них принципиальные разногласия. Таким образом, принц Уэльский не стал правителем Фландрии – и, скорее всего, ему такой вариант никто не предлагал.

Тем временем Якоб ван Артевельде был вынужден спешно вернуться в Гент, где был убит во время уличных беспорядков. Гибель союзника поломала все планы Эдуарда III, поскольку фламандские города, занятые производством сукна, сильно зависели от английской шерсти, но их жители временно пришли в полное замешательство. А сохранившая присутствие духа знать имела в большинстве своем профранцузскую ориентацию и по-прежнему считала своим сеньором изгнанного графа де Дампьера. Поэтому на какое-то время Фландрия перестала быть безопасной базой для английских войск, хотя в целом англо-фламандский альянс благополучно пережил эту неприятность.

Эдуард Вудстокский, следуя примеру отца, отплыл из Слейса сразу же после получения известия о смерти Артевельде. Летняя гроза заставила корабли повернуть на север, и на рассвете 26 июля часть английского флота вошла в Даунс – удобный рейд между песчаной 16-километровой банкой Гудвин-Сэндз и восточным побережьем Кента. Остальные суда рассеялись по юго-западной оконечности Северного моря и поодиночке находили путь домой в течение еще нескольких дней. Так бесславно окончилась первая военная экспедиция Эдуарда Вудстокского, где ему ни разу не удалось даже обнажить меч. Впрочем, его вины в этом не было.

Вскоре принц получил приглашение на заседание королевского совета. Он спешно отправился в Вестминстер, где советники восемь дней подряд обсуждали, как оправдать провал фландрской экспедиции и как дальше вести себя с Францией. Их решение не отличалось оригинальностью – они настаивали на подготовке новой кампании и отправке подкреплений английским войскам в Бретань и Гиень. Шерифам графств были разосланы велеречивые письма, в которых им давались инструкции, как вести разъяснительную работу с населением: во-первых, англо-фламандский альянс крепок как никогда, во-вторых, поспешное возвращение армии вызвано исключительно внезапно налетевшей бурей, нарушившей победоносные планы вторжения во Францию.

Одновременно все магнаты получили распоряжение начать набор военных отрядов. В числе первых такой приказ пришел принцу Уэльскому. Он отнесся к исполнению своих обязанностей гораздо ревностнее, чем сам король. Разосланные им уполномоченные по рекрутскому набору начали работать незамедлительно – уже с 29 сентября. К концу октября принц намеревался лично привести снаряженный им отряд в Портсмут, назначенный местом сбора. Однако Эдуарду Вудстокскому опять не суждено было испытать свои силы в военном походе. Совершенно неожиданно он получил королевское предписание явиться не в Портсмут, а в Вестминстер на заседание совета. Там принц узнал о кончине Жана де Монфора. После неудачной осады Кемпера ставленник англичан тяжело заболел и 26 сентября умер, оставив после себя пятилетнего сына, также носившего имя Жан. Теперь этому мальчику предстояло сыграть роль знамени, под прикрытием которого англичане могли распространять свое влияние на Бретань.

Советники сошлись во мнении, что экспедиция на континент так или иначе необходима, однако начинать ее немедленно ввиду наступающей зимы по меньшей мере неумно. Кампанию решили отложить на следующий год – Столетняя война, как и большинство войн средневековья, протекала без лишней спешки.

* * *

Первые приказы о сборе судов королевская канцелярия разослала 1 января 1346 года. В них говорилось, что флот должен собраться в Портсмуте до 16 февраля. Однако сильные штормы затрудняли прибрежное судоходство: непогода заперла большинство кораблей в портах, а те, кто отважился все-таки выйти в море, были сбиты с курса и изрядно потрепаны бурей. Поэтому дату сбора король счел необходимым перенести сначала на март, затем на середину Великого поста, и, наконец, на 30 апреля.

Военные приготовления сопровождались изрядной шумихой, целенаправленно поднятой вокруг экспедиции: духовенству вменялось в обязанность организовать шествия и молитвы за здоровье короля, а провинциалу Ордена доминиканцев и приору францисканского аббатства Святого Августина в Лондоне 15 марта было поручено изложить народу суть претензий Эдуарда III на корону Франции – просто, доходчиво и авторитетно.

Снова была пушена в ход неоднократно использовавшаяся наживка – брак с принцем Уэльским. На этот раз обольщению подвергся король Португалии: «Даны полномочия сэру Роберту де Стрэттону, канонику Чичестерскому, и знатоку законов мастеру Ричарду де Саэму на ведение переговоров о браке между Эдуардом, принцем Уэльским, и Леонорой, дочерью Афонсу, короля Португалии и Алгарве. Подобным же образом надлежит договориться, чтобы Леонора прибыла в Англию, а также о том месте, в которое она должна прибыть»⁶⁵.

Воспользовавшись тем, что экспедиция была отложена на 1346 год, Эдуард Вудстокский позаботился о подарках к грядущему Рождеству. Широта души не позволяла ему обойти кого-либо своим вниманием. Поэтому список адресатов был длинен, а роскошь даров ошеломляла. Принц не забыл никого – ни родственников, ни придворных, ни слуг:

«Золотая чаша эмалированная, весом в четыре марки⁶⁶, купленная 24 июня; новогодний подарок королю… Золотая пряжка с большим рубином сверху и двумя маленькими ниже, двумя маленькими изумрудами в верхней части и одним большим в нижней, двумя алмазами по сторонам, и шестью жемчужинами тремя группами с двумя алмазами посредине – для леди Изабели, сестры принца. Пряжка с изображением Мадонны, один матовый рубин сверху с тремя алмазами вокруг, двумя жемчужинами на двух выступах и двумя изумрудами по бокам пряжки, с одним матовым рубином внизу, и шестью жемчужинами тремя группами (в центр каждой из которых включен большой изумруд) около указанного рубина – для леди Джоанны, сестры принца»⁶⁷.

Бартоломью де Бергерш-старший получил брошь с тремя матовыми рубинами и тремя сапфирами, сэр Джон Чандос – круглую золотую пряжку с тремя маленькими жемчужинами и золотыми изображениями козлов и льва. Для остальных друзей принц приготовил золотые кольца с алмазами. Даже придворный цирюльник не был забыт – ему достался драгоценный кубок. Но самую большую заботу Эдуард проявил о своей матери Филиппе Геннегауской – ей он преподнес роскошное новое платье, в качестве украшений к которому прилагались четыре дюжины золотых кнопок, две горностаевые шкурки и большая брошь с тремя матовыми рубинами и изумрудом.

Расточительство, конечно, было свойственно Эдуарду Вудстокскому. Однако стоит обратить внимание – в основном он тратил деньги не на себя, а на людей из своего ближнего окружения, как и следовало поступать настоящему рыцарю. И приближенные в ответ платили ему искренней привязанностью и любовью. Из нескончаемого перечня рождественских подарков себе Эдуард оставил лишь два жемчужных кольца с выгравированным на них личным девизом Ich diene – «Я служу», и золотое кольцо с алмазами.

Как бы ни был щедр принц по отношению к друзьям и родным, львиная доля его расходов, естественно, пришлась отнюдь не на презенты. Снаряжение воинского отряда, так и не потребовавшегося осенью, который сначала пришлось распустить, а затем вновь собрать зимой и держать в готовности до середины весны, обошлось ему недешево. Эдуард Вудстокский влез в такие серьезные долги, что они вызвали тревогу даже у короля. Он приказал сыну перед отправлением в поход составить завещание и позаботиться о заимодавцах, ибо кампания ожидалась опасная: «Распоряжение Эдуарду принцу Уэльскому составить завещание, чтобы обеспечить выплату крупных долгов, сделанных во время подготовки к отправлению вместе с королем в заморские земли – на случай, если он умрет, не расплатившись с какими-либо долгами»⁶⁸.

Повинуясь королевскому приказу, Эдуард Вудстокский уладил все текущие дела, после чего совершил паломничество в храм Пресвятой Богородицы в Уолсингеме, по пути завернув и в аббатство Бери-Сент-Эдмундс. Затем он вернулся в Лондон, откуда водным путем отбыл в Кентербери. Он плыл по Темзе на одном судне с отцом, коротая с ним время за игрой в кости. Из Кентербери оба Эдуарда, наконец, направились прямиком к месту сбора флота – в Портсмут.

Глава третья
Кампания Креси

Англичане особо не пытались хранить подготовку экспедиции в секрете, да и масштабы ее были таковы, что французам, конечно же, вскоре стало известно о грядущем вторжении. Но планы Эдуарда III были слишком неопределенны для того, чтобы принять эффективные контрмеры. О точном месте назначения флота знал лишь принц Уэльский, да ближайшие советники короля, а защищать северное побережье на всем его протяжении французы не могли. Своими первыми шагами Эдуард III запутал неприятеля еще больше. В июне 1346 года во Фландрию прибыли сэр Хью Хестингс, сэр Джон Молинз и Джон, лорд Молтраверс, с 250 лучниками и некоторым числом латников. К ним присоединились вспомогательные отряды, предоставленные несколькими фламандскими городами. Знаменитый английский капитан Томас Дэгуорт выступил в Бретани против поддерживаемого французами бретонского претендента Шарля де Блуа и разгромил его войско 9 июня 1346 года в битве под Сен-Поль-де-Леоном. Ричард Тотшем с гарнизоном Ла-Рош-Дерьена ворвался в Ланьон и разграбил город.

Эдуард Вудстокский со своим отрядом 28 июня погрузился на корабль в Портсмуте. Несколько дней подряд погода препятствовала движению флота, но затем ему удалось поймать юго-восточный ветер, проплыть вдоль северного побережья острова Уайт и бросить якорь в небольшой гавани около селения Ярмут. Здесь принц, страдая от скуки, провел несколько дней, пока его отец дожидался остальных судов, разбросанных стихией по всему Соуленту от Портсмута до скал Нидлз⁶⁹. Когда, наконец, весь флот собрался у Ярмута, между английскими военачальниками начались споры о том, где же во Франции все-таки следует высадить армию. Наиболее предпочтительным местом многие считали Гиень, и король стал постепенно склоняться к такому решению. Однако 8 июля задул северо-западный ветер, поставив крест на планах перехода в Аквитанию. Дебаты разгорелись с новой силой, но Эдуард III прекратил их, приказав возвращаться в Портсмут. Неутихающий ветер не давал кораблям выйти в море ни 9, ни 10 июля. Наконец, 11-го числа он ослаб и сменился на западный; воспользовавшись этим экспедиция добралась до Сент-Хеленс – деревушки на восточной оконечности острова Уайт.

Здесь принц опять участвовал в военном совете, окончательно разрешившем все сомнения и определившем точку высадки. Впрочем, для всех остальных она оставалась секретом: шкиперы судов получили запечатанные приказы, которые можно было вскрыть только в том случае, если корабль потерял из виду флагмана. Тысяча судов различного тоннажа и размера взяла курс на побережье Нормандии. С попутным ветром и благоприятным приливом Ла-Манш удалось пересечь за день, и утром 12 июля флот встал на якорь в гавани города Сен-Ва-ла-Уг. Не исключено, что на выбор места высадки оказал серьезное влияние нормандский сеньор Жоффруа д’Аркур, виконт де Сен-Совер. Изгнанный из своих владений королем Франции, он бежал в Англию и принес клятву верности Эдуарду III, но не терял надежды вернуться и восстановить свое влияние в Нормандии. Преследуя в первую очередь собственные цели, д’Аркур мог убедить короля начать вторжение именно с полуострова Котантен.

Выставить мощные заслоны по всему побережью Филипп VI физически не мог, а нанятый им еще в январе флот из генуэзских галер добрался к тому времени только до Ла-Рошели. Поэтому высадка англичан не встретила никакого сопротивления. Принц с разочарованием узнал, что здесь сражения не будет, поскольку небольшой отряд генуэзских наемников покинул Сен-Ва-ла-Уг три дня назад из-за того, что городские власти не выплатили ему положенного жалования. Единственным, кто мог оказать хоть какое-то сопротивление, был Робер Бертран⁷⁰, призвавший под свои знамена местное дворянство и ополчение, но сумевший собрать лишь 300 человек. Со своими жалкими силами он предусмотрительно отступил, когда выяснилось, что ему противостоит мощная армия во главе с королем и наследником престола.

Английское войско, преодолевшее все трудности и пересекшее Ла-Манш, действительно представляло собой грозную силу. Его точная численность неизвестна – обычное дело, когда речь заходит о средневековых армиях. Наиболее вероятно, что в Сен-Ва-ла-Уге высадилось в общей сложности около 10 тысяч воинов. Эдуард Вудстокский привел с собой 11 баннеретов, 102 рыцарей-бакалавров, 264 латника, 384 конных лучника и 582 пехотинца – всего 1343 воинов⁷¹. Впрочем, некоторая часть из этой свиты могла быть нанята позднее.

Сойдя в полдень 12 июля 1346 года на берег, принц поспешил подняться на прибрежный холм, чтобы осмотреть окрестности. Там уже стоял его отец в окружении своих рыцарей. Прямо тут, на холме состоялась церемония, которой король решил отметить начало военной карьеры своего старшего сына: он посвятил Эдуарда Вудстокского в рыцари. Согласно обычаю, одновременно рыцарские шпоры получили еще несколько знатных молодых дворян, в том числе Ричард де Ла Бер, состоявший в свите принца и сопровождавший его во Фландрию в 1345 году.

Сам Эдуард Вудстокский также посвятил в рыцари трех своих друзей. Первым стал восемнадцатилетний Уильям Монтекьют, 2-й граф Солсберийский, унаследовавший титул от своего отца, умершего двумя годами ранее. Вторым – Роджер Мортимер, внук печально известного графа Марчского, фаворита королевы Изабеллы. Семнадцатилетний юноша, воспитывавшийся с принцем и пользовавшийся его покровительством, постепенно возвращал себе доверие короля и вместе с ним конфискованные у деда родовые владения. Третьим был Уильям, лорд Рос, дворянин с шотландской границы.

Столь поспешное пожалование Эдуарду Вудстокскому рыцарских шпор было не случайным. Во-первых, молодому лорду предстояло в ближайшие дни принять командование над крупным армейским подразделением. Во-вторых, по поводу посвящения первородного сына короля в рыцари согласно феодальному праву все вассалы обязаны были выплатить казне немалые суммы. С помощью этих средств Эдуард III надеялся частично окупить затраты на экспедицию. В своих письмах домой участвовавшие в кампании лорды прямо писали об этом:

«Благородным духовным пэрам – архиепископам, аббатам, приорам, а также благородным мужам графам, баронам и всем остальным, заседающим в Парламенте нашего господина короля в Вестминстере… Шлют вам привет и уверения в дружбе епископ Даремский, графы Нортхемптонский, Эранделский, Уорикский, Оксфордский и Саффолкский, а также Хью Ле Деспенсер лорд Гламорган и Морганног, от себя и от других английских вельмож, пребывающих в здешних краях. Мы были свидетелями того, как наш господин король прибыл в Уг в Нормандии и посвятил в рыцари сына своего принца Уэльского. И посему он должен получить помощь королевства, положенную по этому поводу (как всем известно), в размере 40 шиллингов с каждого рыцарского лена»⁷².

* * *

Как выяснили разведчики, Сен-Ва-ла-Уг покинули не только генуэзцы – из города бежали вообще все жители. Более того, опустели деревни и усадьбы на 30 километров вокруг. Английские солдаты, войдя в город, немедленно приступили к грабежу брошенных зданий. Начались пожары, из-за которых принц Уэльский со своей свитой вынужден был расположиться на ночлег в небольшой деревне Морсалин, находившейся в трех километрах от гавани. Там же ночевал и его отец.

Высадка большой армии заняла много времени. Пока корабли разгружались, отряд под командованием Томаса, графа Уорикского, и Ральфа, лорда Стаффорда, на нескольких небольших судах атаковал с моря город Барфлер, расположенный в десяти километрах к северу от Сен-Ва-ла-Уга. Принц Уэльский был страшно огорчен, что король не послал его в эту вылазку, и ему не удалось своими глазами увидеть знаменитый город, откуда три столетия назад, в 1066 году, отправился на завоевание Англии флот его далекого предка Гийома Бастарда – основателя Нормандской королевской династии.

Подплыв к Барфлеру, англичане обнаружили, что город также частично оставлен жителями. В гавани они обнаружили девять хорошо вооруженных французских военных кораблей, на палубах которых были сооружены носовая и кормовая башни для стрелков. С ходу атаковав их, англичане сожгли неприятельские суда. Затем солдаты разграбили город и предали его огню. Рейдеры захватили множество пленных, а трофеев им досталось столько, что они решили брать только золото, серебро и драгоценные камни. Даже роскошные меха и богатая одежда с презрением выбрасывались в уличную пыль.

В течение трех последующих дней были предприняты еще как минимум три рейда. Пользуясь возникшей во время высадки неразберихой, английские солдаты без приказа покидали расположение армии и совершали набеги на окрестности, без нужды восстанавливая против себя местное население. В войске хватало отъявленных мерзавцев, пытавшихся участием в походе искупить свои преступления. Чтобы прекратить бесчинства, Эдуарду III пришлось отдать строгий приказ, запрещавший поджигать города и усадьбы, грабить церкви и святилища, убивать и калечить стариков, женщин и детей. Тому, кто поймает нарушителя приказа с поличным и доставит его к королю, была обещана немалая награда в 40 шиллингов. Тем не менее, принятые меры не помогли: грабежи и насилия продолжались на протяжении всей кампании.

Наконец, высадка была полностью завершена, кони отдохнули после плавания, на несколько дней был заготовлен провиант. Перед тем, как направить войско вглубь страны, Эдуард III приказал своему советнику Бартоломью де Бергершу-старшему написать архиепископу Кентерберийскому письмо с подробным изложением всех событий, произошедших с момента отплытия экспедиции из Англии. Бергерш исполнил королевскую волю и подвел итог первым дням кампании, благоразумно закамуфлировав грабительские рейды под боевые операции, – он знал, что его письмо будет использоваться в пропагандистских целях и зачитываться по всей стране в местах скопления народа:

«Ваше высокопреосвященство, мой наипочтеннейший сеньор! Я знаю, как вы были бы рады получить новости о монсеньоре короле и о нашем флоте. Я счастлив сообщить вам, что король, снарядив все корабли и загрузив их провиантом на две недели, желал поначалу отправиться в Гасконь. Он отплыл этим путем, намереваясь миновать Нидлз у оконечности острова Уайт и затем следовать далее по Ла-Маншу. Но ветер был столь неблагоприятным, что он никакими силами не мог удерживать этот курс, несмотря на то, что ждал в течение долгого времени, не пошлет ли Господь ему хорошую погоду для прохода вдоль Ла-Манша. Однако Господь не снизошел к его молитвам, и он не смог придерживаться намеченного курса. Тогда он повернул туда, куда вел его Господь, и благополучно прибыл со всем флотом в ту часть Нормандии, которая зовется Котантеном, в среду, перед днем Св. Маргариты, то есть 12 июля.

По прибытии монсеньор принц был посвящен в рыцари, а вместе с ним Монтекьют, Мортимер, Рос и многие другие. Город Барфлер был взят. Монсеньор Уорик вступил в перестрелку с противником, и одержал в этот день победу с честью; монсеньор Джон Бошан и многие другие рыцари и сквайры вступали в схватки с врагами, как в набегах, так и прочим образом, и эти предприятия занимали все время. Латники этой земли отступили в замки и укрепленные города, а все простые люди перешли на сторону короля.

Это все новости на данный момент, сир, кроме того, что король со своей армией двинулся вглубь страны, чтобы укрепить свои права завоеванием, да ниспошлет ему Господь свою милость. Писано в Ла-Уге 12 июля⁷³»⁷⁴.

Англичане плохо ориентировались в незнакомой местности, поэтому король поставил проводником нормандского рыцаря Жоффруа д’Аркура, родовые владения которого располагались как раз на полуострове Котантен. Король разделил армию на три колонны, чтобы ей легче было решать вопросы снабжения продовольствием. Принц Уэльский получил под свое командование авангард. В качестве главных помощников и советчиков с ним отправлялись графы Нортхемптонский и Уорикский. Отрядами командовали Бартоломью де Бергерш-старший, его зять Джон Моэн, Джон де Вердон, бывший лорд-канцлер Англии Роберт Буршье, командир с многолетним опытом шотландских и фландрских войн сэр Томас Агтред, Джон лорд ФицУолтер, сэр Уильям Кёрдстон, Уильям Сент-Аменд, и сэр Роджер Сей. Помимо этих воинов в совет принца входили сэр Ричард де Ла Бер и сэр Ричард Стаффорд, впоследствии получившие при его дворе должности камергера и стюарда. Центральной колонной командовал сам король Эдуард III. Арьергард возглавляли воинственный прелат Томас Хэтфилд, князь-епископ Даремский⁷⁵, а также графы Саффолкский, Эранделский и Хантингдонский.

* * *

Армия оставила Сен-Ва-ла-Уг 18 июля, прошла маршем через лес и к ночи вышла к торговому городу Валонь. Жители добровольно открыли городские и замковые ворота, умоляя Эдуарда III о пощаде. Король обещал оказать им свое покровительство и запретил солдатам устраивать поджоги и чинить притеснения обывателям. Ночь принц Уэльский провел в доме, принадлежавшем епископу Кутансскому, а его отец остановился в резиденции герцога Нормандского.

Утром следующего дня армия продолжила движение на юг. Несмотря на королевский приказ, деревни вдоль пути ее следования пылали, был предан огню и город Монтебур – дисциплина в отдельных отрядах явно хромала. На следующий ночлег часть армии остановилась в Сен-Ком-дю-Мон, часть – в Куани, примерно пятью километрами западнее. Там стало известно, что разрушен мост через реку Дув, отделявшую англичан от города Карантан. Разведчики не смогли найти ни одного брода, поскольку земли вокруг реки были сильно заболоченны и через топи вела лишь узкая дамба. Выручили плотники, которые за одну ночь сумели восстановить мост, и армия благополучно добралась до Карантана. Описывая город, член королевского совета Майкл Нортборо отмечал, что он был столь же большим, как Лестер, и в нем англичане нашли немалые запасы еды и вина. Правда, значительная часть продовольствия была уничтожена по вине солдат, которые вновь пренебрегли королевским приказом и подожгли город. Потеря провизии была делом серьезным, ибо не на каждом привале англичане могли найти пищу и вино в достаточном количестве. Эдуард III приказал наказывать организаторов несанкционированных поджогов так же строго, как и мародеров.

Никакого сопротивления в Карантане армия не встретила. Даже гарнизон замка, согласно французским хроникам, сложил оружие без боя и открыл ворота, не дожидаясь штурма. Более того, после ухода англичан командиры сдавшегося гарнизона взяли на себя управление городом от имени Эдуарда III. Так продолжалось до тех пор, пока к Карантану не подошел сильный французский отряд, арестовавший изменников и доставивший их в Париж, где предатели были обезглавлены.

Англичане двигались дальше на юг. Очередной длинный переход закончился вечером 21 июля в деревушке Пон-Эбер. Первым на место прибыл авангард под командованием Эдуарда Вудстокского. Ему донесли, что мост через реку Вир также разрушен жителями близлежащего города Сен-Ло. Имея уже подобный опыт, он отдал приказ немедленно восстановить переправу, что его люди и сделали в тот же вечер. Принц хотел переправиться на противоположный берег до наступления темноты, но прежде выслал вперед разведчиков. Они донесли, что в окрестностях были замечены вражеские войска под командованием Робера Бертрана. В связи с этим король запретил Эдуарду Вудстокскому с его авангардом форсировать Вир до рассвета, а в случае нападения приказал занять боевые позиции на близлежащем холме.

Столкновение казалось неминуемым, поэтому с утра принц, как было принято, перед сражением посвятил несколько своих воинов в рыцари – в частности, шпоры получил Генри, старший сын Бартоломью лорда Бергерша. Однако Бертран и его солдаты, на которых была возложена защита Сен-Ло, ночью неожиданно оставили город и отступили по направлению к Кану. В результате Сен-Ло был захвачен без сопротивления, и в нем англичане снова нашли много съестных припасов, а также более тысячи бочек вина.

Эдуард III не то, чтобы опасался стычек с неприятелем, но явно не хотел растрачивать по пустякам свои силы, ибо пополнить их было негде. На рассвете 23 июля он повел армию к большому цистерцианскому аббатству в Ториньи. Эдуард Вудстокский с авангардом шел впереди войска. Прибыв на место назначения, он разведал, что неподалеку расположились крупные силы неприятеля, и немедленно отрядил гонца к отцу. Король развернул армию на восток к Кормолену, и принцу пришлось спешно нагонять основные силы. Оставляя Ториньи, англичане подожгли городок. Наутро после ночевки был предан огню и Кормолен. На пути к Кану английская армия целенаправленно разрушала и сжигала все, что находилось в радиусе 25 километров. Подойдя к Кану, король расположился станом у Фонтене-ле-Пенеля, в то время как арьергард находился в Мопертюи. Принц встал ближе всех к городу, в Шё.

Кан был важным центром западной Нормандии, вторым по величине городом герцогства после Руана. Принцу, взиравшему из лагеря на его стены, казалось, что он больше любого города Англии – за исключением, конечно, Лондона. Кан стоял на равнине в долине реки Орн, и у него не было никакой естественной защиты, кроме этой мелкой речушки. Эдуард Вудстокский окинул взглядом городские укрепления – они представляли собой деревянные стены и ров, а также низкую каменную стену с той стороны, где к городу подходили болота. Наиболее существенным фортификационным сооружением оказался мощный замок на северной окраине, воздвигнутый в XI веке все тем же Гийомом Бастардом. В предместьях на противоположных сторонах стояли два аббатства – мужское Святого Стефана и женское Святой Троицы, – окруженные собственными стенами.

Город обороняло несколько сотен генуэзских стрелков – вероятно, тех самых, что отступили из Сен-Ва-ла-Уга. Кроме них гарнизон составляли нормандские рыцари и латники, которым помогало местное ополчение. Командовали этим войском Рауль де Бриенн, граф д’Э, коннетабль Франции, и Жан де Мелён, граф де Танкарвиль, великий камергер. Общее количество защитников города по самым щедрым оценкам не превышало 1500 человек. Английские войска значительно превосходили противника числом, и единственной, хоть и слабой надеждой французов была мощная цитадель. Тем не менее, командиры гарнизона с самого начала вели себя весьма дерзко. Не желая напрасного кровопролития, Эдуард III послал в город 25 июля августинского монаха Джеффри из Молдена. Посланник передал предложение короля: если защитники сложат оружие, он гарантирует неприкосновенность людей и их имущества. Вопреки всем правилам ведения переговоров, председательствовавший на военном совете Гийом Бертран, епископ Байёский, приходившийся родным братом Роберу VII, приказал схватить парламентера, заковать в цепи и бросить в подземелье замка.

* * *

На рассвете 26 июля Эдуард Вудстокский подал сигнал остальным отрядам о том, что он начал штурм, приказав поджечь место своей ночевки. Принц подошел к городу с северо-востока, а войска короля одновременно приблизились к городским укреплениям с запада. У принца было намного меньше солдат, чем у короля. Чтобы скрыть это и ввести противника в заблуждение, он приказал возничим и другим людям из лагерной прислуги следовать за бойцами. Окраины города были заняты безо всякого сопротивления, и принц сделал своей штаб-квартирой аббатство Святой Троицы. Этот женский бенедиктинский монастырь, основанный в XI веке, был знаменит тем, что в нем находилось захоронение Матильды Фландрской, супруги Гийома Бастарда. К 8 часам утра солдаты немного передохнули, были накормлены и напоены. Король также нашел для себя подходящую усадьбу в пригороде, в то время как арьергард разместился за пределами предместий. Пока его люди отдыхали, Эдуард Вудстокский провел совещание с опытными капитанами – графами Уорикским и Нортхемптонским. Он понимал, что в условиях городского боя советоваться с ними будет некогда, и решения принимать ему придется самому.

Французы отступили на остров Сен-Жан. Возможно, при желании этому можно подобрать и какие-то тактические обоснования, но не следует множить сущее без необходимости. Скорее всего, графы д’Э и де Танкарвиль были вынуждены выполнить требования командиров городского ополчения, дома которых располагались как раз на этом острове. Около 200 латников и 100 генуэзских арбалетчиков под командованием епископа Байёского остались защищать замок. На мостах, ведущих к острову, были возведены баррикады, которые находились к тому же под охраной тридцати кораблей и барж, стоявших на реке Орн.

Штурм начался неожиданно для французов. Отряд принца стремительным броском захватил незащищенные восточные ворота. Латники и лучники прорвались через городские улицы и вышли к реке беспорядочной толпой атаковав баррикаду перед мостом возле церкви Святого Петра. Завязалась рукопашная схватка. Французские солдаты и поддерживавшие их горожане набились на мост, но сойти с него не могли, так как путь перегораживали англичане, к которым постепенно подтягивались подкрепления. Эдуард III, чьи отряды находились на другом конце города, не успевал прийти на помощь и поэтому приказал принцу отступить. Тот, однако, проигнорировал приказ и вместе со своими капитанами бросился в самое пекло сражения.

Английские и валлийские лучники и копейщики пытались прорваться на остров, в то время как с баржей и лодок их яростно обстреливали вражеские арбалетчики. Тогда атакующие напали на лодки, часть их сожгли, а часть захватили, и по ним смогли перебраться через обмелевшую реку на остров. Обойдя таким образом защитников моста, они атаковали их с тыла. В последовавшей мясорубке лишь небольшому числу французов удалось прорваться в старый город и найти убежище в замке. Среди этих счастливчиков оказался Робер Бертран. Остальным повезло куда меньше. Рауль де Бриенн, граф д’Э, сдался в плен. Узнав в рядах неприятеля сэра Томаса де Холанда⁷⁶, коннетабль отдал ему свой меч. О судьбе еще одного французского капитана Жана де Мелёна в своем письме архиепископу Кентерберийскому поведал Бартоломью де Бергерш-старший: «А камергер Танкарвильский был взят [рыцарем]-бакалавром милорда принца, поэтому он стал пленником милорда»⁷⁷.

Английские хронисты утверждали, что всего в плен попало 95 дворян и богатых горожан, а общие потери французов составили не то 2500, не то 5000 человек, не считая тех, кто бежал в окрестные поля и был убит там. При этом Майкл Нортборо заявлял, что у англичан из благородного сословия погиб лишь один оруженосец. В это верится с трудом, ибо французы сопротивлялись отчаянно и потери атакующих должны быть куда более серьезными. Кан подвергся безжалостному разграблению, однако случаев поджигательства замечено не было, и все дома остались целыми, кроме нескольких, сожженных во время боя. Духовник короля Ричард Уинкли писал, что город был «ободран до голых стен»⁷⁸. К тому времени у англичан накопилось огромное количество трофеев. Ведь не только армия занималась грабежами, но и те 200 кораблей, которые сначала шли из Сен-Ва-ла-Уга к Шербуру, а затем следовали за Эдуардом III вдоль побережья до Уистреама, расположенного в 12 километрах к северо-востоку от Кана. Флот на своем пути уничтожил более ста неприятельских судов, в том числе 61 военный корабль.

Английские суда были перегружены, и значительная доля находившихся на них богатств принадлежала принцу Уэльскому. На совете было решено отправить флот в Англию. Вместе с военной добычей через Ла-Манш отправились и пленники, отданные под надзор графа Хантингдонского, который заболел и не мог участвовать в экспедиции. В их числе находился граф Танкарвильский. Он был заточен в Уолингфордском замке, где пробыл до конца 1348 года, пока принц не получил за него выкуп. Деньги выплачивались по весьма сложной схеме: пленник заложил несколько своих имений нормандскому аббатству, которое переслало 6000 фунтов Эдуарду III, и уже король передал их принцу.

Воспользовавшись оказией, на уходящих в Англию кораблях бежали подальше от боевых действий несколько проходимцев. По крайней мере об одном таком нерадивом слуге Эдуарда Вудстокского, самовольно покинувшем армию после взятия Кана, достоверно известно из документа, составленного королевской канцелярией:

«Сим предписано Ричарду де Хастангу, Ричарду де Уитакру, Уильяму де Пейто и Уильяму де Хэмптону наложить арест на имущество Уильяма сына Генри де Брея Хинтонского, который тайно вернулся в Англию, оставив службу Эдуарда принца Уэльского, из-под Кана с деньгами, добром и драгоценностями, принадлежавшими принцу и его людям и слугам, без позволения короля или принца, и который ныне скрывается там – в чем стюард принца Ричард Стаффорд заверил короля своим словом. Доставить его и изъятое добро на совет в Вестминстер, чтобы он держал ответ по упомянутым выше и прочим обвинениям, каковой [ответ] затем следует довести до сведения короля, а также удостоверить перед королем происхождение и стоимость [изъятого] добра»⁷⁹.

К сожалению, даже в свите принца состояли не только рыцари sans peur et sans reproche – без страха и упрека. Встречались там и паршивые овцы, которые, правда, всего стада не портили.

* * *

В следующие пять дней войска отдыхали, а в Англию был послан приказ о вербовке 1200 лучников в восточных и юго-восточных графствах, а также о доставке 2450 луков и 6300 связок стрел. В ожидании серьезных столкновений принц также вызвал из своих владений подкрепления:

«Приказ мастеру Джону де Бёрнему-младшему во исполнение распоряжения, данного Роджеру де Нопвеллу, заместителю судьи Честера. Отправить принцу 100 лучших из 300 лучников графств Честер и Флинт, которых было приказано набрать недавно – так, чтобы они были в Сандвиче в первое воскресенье после Успения. Выплатить упомянутым лучникам по 6 пенсов в день в качестве платы с момента их ухода из графства Честер и до прибытия в Сандвич, и чтобы они были одеты, как одеты другие лучники принца. И выплатить их командиру сэру Уильяму де Брертону по два шиллинга в день. Необходимо всемерно постараться, чтобы это были действительно лучшие из 300 лучников. Им следует приказать, чтобы они делали как можно более длинные переходы, ибо скоро день отплытия»⁸⁰.

Воспользовавшись тем, что армия стояла лагерем, принц Уэльский счел своим долгом сопроводить отца на могилу своего предка в девятом колене Гийома Бастарда, герцога Нормандского, мечом добывшего себе английскую корону. Неугомонный воитель был похоронен в том самом бенедиктинском аббатстве Святого Стефана, которое располагалось в предместьях Кана.

Король Эдуард III колебался – двигаться на Париж или на Руан. Какое-то время для принятия решения у него оставалось, поскольку оба города находились от Кана примерно в одном направлении. Войска снялись с лагеря 31 июля. Они снова разбились на несколько колонн, одной из которых, естественно, командовал принц Уэльский. Местами первого ночлега были избраны Троарн и Аржанс, отстоящие друг от друга на шесть километров. На следующий вечер принц разбил лагерь в Леопарти, а король остановился в Рюмениле. 2 августа войско вступило в город Лизьё, где его уже поджидали два кардинала, специально посланные папой для организации мирных переговоров между Эдуардом III и Филиппом VI. От них англичане впервые узнали о военных приготовлениях французского короля – ведь до сих пор боевые действия со стороны врага велись только силами местного дворянства и ополчения. На переговоры с кардиналами было впустую потеряно два дня – Эдуард Вудстокский изначально считал эти прелиминарии абсолютно бесполезными и бесперспективными.

Английская армия покинула Лизьё утром 4 августа и продолжила марш на восток. Через два дня она остановилась в окрестностях Бриона, и король созвал военный совет: тянуть дальше с выбором цели было невозможно, ибо дороги на Руан и Париж тут расходились. Посовещавшись со своими капитанами, Эдуард III решил все-таки штурмовать Руан. Войско повернуло на северо-восток, и на следующий день 7 августа принц Уэльский в сопровождении свиты въехал в Эльбёф-сюр-Сен. Этот город, в древности носивший имя Эльбовиум, принадлежал преданному стороннику французского короля Жану IV, графу д’Аркуру, капитану Руана, старшему брату английского маршала Жоффруа д’Аркура, виконта де Сен-Совер.