Читать книгу: «Глоток тишины»

Глава

(Симфония разбитых голосов, акт первый)

Мир, в который он упал, пах мокрым мрамором и древними обидами.

Виктор не выбирал портал. Портал выбрал его. В прямом смысле — разверзся под ногами в тот момент, когда он, пьяный в хлам, пытался достать из-под сиденья такси упавшую зажигалку. Таксист потом рассказывал ментам, что пассажир «просто исчез, как сквозь землю провалился». И мент, уставший после смены, махнул рукой — мало ли алкашей пропадает.

Виктор упал лицом в песок. Но песок был чёрным, как перегоревшая гречка, и пах озоном. Над головой висела луна — но не одна, а три, разных оттенков ржавчины, и они шевелились, словно живые, перетекающие пятна на бархатной черноте.

— Чёрт, — сказал Виктор и понял, что его голос звучит странно. Слишком гулко, как в подземном переходе. Или в склепе.

Он встал, отряхнул колени. Джинсы порваны, кроссовки потеряны. В кармане — полпачки сигарет, зажигалка, презерватив с истекшим сроком и чек из супермаркета на полторы тысячи. Багаж, достойный великого путешественника.

Огляделся.

Пустошь. Ничего, кроме чёрного песка и скал вдалеке. Скалы были странные — не каменные, а словно из застывшей смолы, с прожилками, которые слабо светились в темноте. Фиолетовым. Как неон в дешёвом баре.

— Эй! — крикнул Виктор. — Есть кто живой?

Тишина. И вдруг — звук. Не шаги, нет. Скорее скрежет. Будто кто-то точит нож о нож. Металлический, мерный, приближающийся.

Виктор не был героем. Он был дизайнером интерфейсов, уволенным за два дня до этого, с кредитом за айфон и бывшей девушкой, которая забрала кота. Но он был москвичом, а москвичи умеют одно — быстро принимать решения в состоянии стресса, потому что иначе в этом городе сожрут.

Он рванул в сторону. Босиком по чёрному песку, который оказался острее, чем кажется. За спиной скрежет перешёл в топот. Кто-то крупный, с четырьмя ногами, дышал часто и рвано, как собака, но пахло от него не псом — горелым пластиком и ржавыми гвоздями.

Виктор споткнулся, покатился кубарем и врезался во что-то мягкое.

— Ой, — сказало мягкое.

Виктор поднял голову. Перед ним, скорчившись за выступом скалы, сидела девушка. Лет семнадцати-восемнадцати, в длинном плаще из грубой ткани, с ржавым кинжалом в руке. Глаза — огромные, испуганные, но не человеческие. Зрачки вертикальные, как у кошки, и радужка — золотая, текучая.

— Ты кто? — одновременно спросили они.

Топот приближался. Девушка схватила Виктора за шкирку (силища — нечеловеческая) и затащила за скалу. Там оказалась узкая расщелина, почти незаметная. Они втиснулись внутрь, прижавшись друг к другу. От неё пахло полынью, мёдом и потом.

Мимо пронеслась тварь. Виктор успел разглядеть нечто — помесь лошади, скорпиона и кошмара. Шесть ног, хвост с шипом, зубастая пасть, из которой сочился фиолетовый дым. Тварь пробежала, остановилась, принюхалась. Потом, не найдя добычи, двинулась дальше.

Тишина.

— Спасибо, — выдохнул Виктор.

— Дурак, — прошептала девушка. — Зачем орёшь в Пустоши? Ты что, из Верхних миров?

— Я из Москвы. Если это тебе о чём-то говорит.

Девушка посмотрела на него как на говорящую мебель.

— Москва? Это что, новый анклав? Севернее Кремля?

— Кремль — это такой — Виктор замялся. — Слушай, давай с самого начала. Я упал. Буквально. Там земля разверзлась, я провалился. Теперь здесь. Три луны, чёрный песок, чудище с шестью ногами. Я либо сплю, либо умер.

Девушка вздохнула, как учительница, уставшая от тупых учеников.

— Ты не умер. Ты перешёл границу. Такое бывает, когда в мире людей слишком много как это называется отчаяния? Портал открывается на отчаяние. Как дверь, которую ломают ногой. Ты, наверное, очень сильно хотел исчезнуть.

Виктор хотел возразить, но вспомнил свой разговор с начальником, пустой холодильник, сообщение от бывшей («Витя, ты хороший, но с тобой невозможно») и почему-то промолчал.

— Возможно, — сказал он. — А ты? Ты тоже из отчаяния?

Девушка отвела взгляд. Её золотые глаза потемнели.

— Я сбежала. Из дома. Меня должны были — она замолчала, сжала кинжал так, что побелели костяшки. — Неважно. Меня зовут Яра. Я — певица.

— Певица? — Виктор оглядел её плащ, кинжал, грязь на щеке. — Тут что, есть караоке?

— Не смейся, — Яра вдруг рассердилась по-настоящему. — В моём мире голос — оружие. Древнейшее. Император собирает певцов, чтобы открыть Врата. А тех, кто отказывается — она провела пальцем по горлу. — Я не хочу быть оружием. Я хочу петь для себя.

Виктор хотел сказать что-то циничное, но в голове застрял образ — девчонка с вертикальными зрачками, сбежавшая от диктатора, потому что не хочет петь для войны. Это было красиво. И глупо. Как и всё, ради чего стоит умирать.

— Ладно, — сказал он. — Допустим. А куда ты бежишь?

— К Свободным землям. Там есть убежище. Старая крепость, где собираются отказники. Говорят, там можно спрятаться.

— А далеко?

Яра показала на горизонт. Там, где светились прожилки в скалах, едва угадывались очертания гор.

— Через Пустошь, потом через Шепчущий лес, потом через Мост. Дней десять, если не убьют.

— Десять дней? — Виктор посмотрел на свои босые ноги, на дырявые джинсы. — Я без кроссовок.

— А я без еды, — ответила Яра. — И кинжал затупился. Но выбирать не приходится. Можешь оставаться здесь. Твари вернутся к рассвету. У тебя есть полчаса, чтобы решить.

Она встала, поправила плащ и пошла. Не оглядываясь.

Виктор посидел минуту, понюхал запах горелого пластика, который оставила тварь, и вдруг понял: он не хочет здесь оставаться. Вообще нигде не хочет оставаться. Но идти за странной девочкой с кинжалом — это хоть какой-то вектор. А вектор — это уже не ноль.

— Эй, — крикнул он и побежал догонять. — Я с тобой. Но учти: я не умею драться, не умею колдовать и вообще я гуманитарий.

Яра, не оборачиваясь, усмехнулась:

— Гуманитарии в моём мире живут дольше всех. Потому что прячутся лучше.

---

Первая ночь в Пустоши стала для Виктора откровением. Он думал, что знает, что такое холод. Но холод здесь был другим — не физическим, а каким-то метафизическим. Он проникал не под кожу, а в мысли. Заставлял вспоминать все свои страхи. Увольнение. Долги. Лицо бывшей, когда она сказала «прости». Лицо матери, когда он в последний раз не приехал на Новый год.

— Перестань, — сказала Яра, когда он начал всхлипывать. — Пустошь питается твоей болью. Чем больше ты страдаешь, тем больше тварей приползёт. Думай о чём-нибудь хорошем.

— У меня нет хорошего, — прошептал Виктор.

— Тогда придумай. Или спой.

— Что?

— Спой. Голос — это щит. Любой звук, который идёт из груди, не из головы, пугает тварей. Они не любят живого. Любят мёртвое — воспоминания, обиды, сожаления. Живое их жжёт.

Виктор хотел сказать, что он не умеет петь. Но потом вспомнил единственную песню, которую орал в душе, когда никто не слышал. Старую, дворовую, из девяностых. Про зайку, которого бросила хозяйка. Глупую, почти детскую.

Он начал тихо напевать.

Сначала выходило плохо. Голос дрожал, срывался. Но потом он закрыл глаза, представил себя маленьким, в старой куртке, во дворе, где пахло листвой и бензином, и вдруг запел громче.

Яра остановилась. Посмотрела на него странно — как смотрят на чудо, которому не верят.

— У тебя есть дар, — сказала она. — Ты даже не знаешь. Твой голос он чистый. Без намёка на магию. Такой редкость. Таких ищут Императорские ловцы.

— Мой голос? — Виктор замер. — Я простой я просто пел, потому что ты сказала.

— Именно. Ты пел, потому что захотел. А не потому, что тебя заставили. Это и есть настоящая сила.

Они шли дальше. Чёрный песок сменился серым, потом появились первые кусты — жёсткие, колючие, с ягодами, похожими на маленькие сердца. Яра сказала, что их можно есть, но только по три штуки, иначе сны станут слишком яркими и можно не проснуться.

Виктор съел две. Яра — три. Она была местная, привычная.

— Расскажи о себе, — попросил Виктор, когда луны поднялись выше и стали похожи на три старые монеты.

— Нечего рассказывать, — буркнула Яра. — Родилась в музыкальной семье. Мать — альт, отец — контрабас. Меня учили петь с трёх лет. В пять я могла разбить стекло голосом. В восемь — остановить сердце мыши. В двенадцать меня заметили ловцы. Император дарит таким, как я, золотые клетки. Красивые. С мягкими подушками. Но клетка есть клетка.

— И ты сбежала.

— И я сбежала. Взяла кинжал, плащ, краюху хлеба. Мать плакала. Отец не смотрел. Они знали, что если я останусь — стану оружием. А если уйду — стану мертвой. Выбрала второе.

Виктор промолчал. Он думал о своём выборе — который он никогда не делал. Просто плыл по течению. Школа, институт, работа, девушка, увольнение. Всё не так. Всё не по любви.

— А у тебя? — спросила Яра.

— У меня — Виктор запнулся. — Я дизайнер. Рисую картинки для телефонов. Чтобы людям было удобно тыкать пальцами. Бесполезное дело, если честно.

— Рисуешь? — Яра оживилась. — В Свободных землях есть художники. Их уважают. Они рисуют карты, портреты, обереги. Твой навык может пригодиться.

— Я рисую интерфейсы, а не портреты.

— Какая разница? Линии есть линии.

Виктор хотел возразить, но вдруг понял, что она, возможно, права. Он всегда видел мир как сетку — сетку пикселей, сетку пропорций, сетку золотого сечения. Может, здесь эта сетка пригодится?

---

На третий день они дошли до Шепчущего леса.

Лес оказался именно таким, как обещал — деревья шептали. Не листьями, а стволами. Из коры сочился белый сок, который, падая на землю, издавал звуки, похожие на слова. Не на настоящие, а на те, что слышишь в полудрёме — будто кто-то зовёт по имени, но не разобрать.

— Не слушай, — предупредила Яра. — Деревья лгут. Они говорят то, что ты хочешь услышать. Если поддашься — заведёт вглубь, и будешь бродить вечность.

— А если я не хочу ничего слышать?

— Тогда ты счастливчик. Иди за мной и смотри под ноги. Здесь есть корни-душители.

Они шли осторожно, почти не дыша. Виктор старался не вслушиваться, но шёпот проникал в голову сам. Ему казалось, что деревья говорят голосом бывшей — «Витя, вернись, я была не права». Голосом начальника — «Виктор, мы тебя ценим, это был стресс-тест». Голосом матери — «Сынок, я всегда гордилась тобой».