Читать книгу: «Книга юного Шерлока»

© Michael O’Mara Books Limited 2018

© Андреев А.В., пер. с англ., 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Моему брату Чарли Россу, телевизионному аукционисту, с глубокой признательностью за помощь в деле о пропавших шедеврах

Предисловие

Точно неизвестно, сколько именно дел расследовал Шерлок Холмс. Доктор Ватсон и знаменитый сыщик описали 56 из них в виде рассказов и еще четыре – в виде романов. Однако в рассказе «Одинокая велосипедистка» доктор упоминает, что сохранил «самые подробные записи» о сотнях «частных расследований», которыми занимался Холмс с 1894 по 1901 год.

Каковы же были мои удивление и радость, когда неизвестный доброжелатель оставил у меня под дверью объемистый пакет с подлинными записями доктора Ватсона относительно дел, которые никогда не публиковались ни как рассказы, ни как романы.

Что же мне было с ними делать? Сначала я подумывал о том, чтобы переработать их в новый сборник рассказов, придерживаясь, насколько это возможно, стиля классических образцов. Но эта идея вскоре перестала мне нравиться. Я очень не люблю подражаний и мне кажется, что такой поступок граничил бы с профанацией.

Можно было бы опубликовать записки в том виде, как они есть, но это представляло бы интерес только для ученых и фанатов Холмса. Потом я подумал, что немеркнущая слава Шерлока Холмса опирается в первую очередь на восхищение его исключительными способностями к расследованию.

Успех Холмса зависел от двух вещей – (1) от выдающейся способности к дедукции, основанной исключительно на разуме, и (2) от огромного массива информации, содержавшейся в этом компьютероподобном мозгу. (Любопытно, что, изучая записи, я пришел к такому же заключению, что и Ватсон в «Этюде в багровых тонах» – в познаниях Холмса, как в энциклопедии с вырванными страницами – имелись поразительные пробелы.)

Несмотря на это обстоятельство, в этой книге изложены 25 новых дел с упором на всемирно известную способность Холмса распутывать преступления, используя логику и знания. Каждая история состоит из двух частей. В первой части содержатся все сведения, которые потребовались Холмсу для того, чтобы сделать свою работу. Заметки Ватсона, хотя и полные по содержанию, лишены тех колоритных деталей – например, описания комнаты Холмса на Бейкер-Стрит, – которые превращаютдела в детективные рассказы. Поэтому в целом я устоял перед искушением украсить объективные факты собственной фантазией. Слова, взятые напрямую из записок Ватсона, даны в кавычках. В остальном я использовал современный язык, приноравливая его по мере необходимости к требованиям эпохи и существу дела.

Я приглашаю вас раскрыть обстоятельства преступления в каждом рассказе, используя приемы, сделавшие Холмса знаменитым. Когда вам покажется, что вы это сделали, обратитесь ко второй части. Там вы узнаете, как Холмс интерпретировал факты, чтобы распутать 24 случая из 25.

Может быть, вы справитесь и еще с одним? Удачи!

Стюарт Росс

Дела

1. Загадка барона Гальтюр

С тех пор как слава Шерлока Холмса распространилась по всему свету, он стал получать нескончаемый поток писем из более чем десятка стран. Большинство из них присылали люди, которым нужна была помощь в раскрытии какой-нибудь загадочной тайны. Но с историей, условно озаглавленной Ватсоном «Злоключения барона Гальтюр», дело обстояло иначе. Австрийская полиция смогла (по ее мнению) раскрыть преступление, но барон Гальтюр настаивал, что арестовали не того человека.

Холмс узнал об этом случае из письма со штемпелем Интерлакен, пришедшего на Бейкер-Стрит 25 февраля 1887 года.

– Любопытно, – сказал Холмс Ватсону, взяв конверт и осмотрев его. – По тому, как сморщилась бумага, видно, что это письмо вскрывали после отправки. Либо оно посвящено делам государственной важности, либо написано человеком, сидящим в тюрьме.

Он, конечно же, был прав. Письмо было написано австрийским дворянином, Фредериком Хоффбильтом, бароном Гальтюр, который содержался в императорской тюрьме Интерлакен, ожидая суда за убийство. То, что Ватсон узнал из этого письма, написанного официальным, довольно старомодным и высокопарным слогом, сводилось к следующему.

Барон был арестован за убийство молодого аристократа, Эгмонта фон Васптаккера. Он признавал, что все улики, хотя и косвенные, свидетельствуют против него, но тем не менее он уверял «наипочтеннейшего и презнаменитейшего из всех детективов» в том, что «во имя всемогущего Бога и матери его, Пречистой Девы Марии он неповинен в сем ужасном злодействе».

Письмо завершалось мольбой к англичанину – единственному «упованию» барона – связаться с венским адвокатом, который представлял интересы барона; этот человек, «почтенный слуга правосудия», получил указания сообщить Холмсу все подробности этого дела, которое «разбивало мое сердце, как уже произошло с моей возлюбленной дочерью Елизаветой».

Холмс тщательно изучил письмо и пришел к двум заключениям. Во-первых, барон почти наверняка невиновен в том преступлении, в котором его обвиняют; иначе бы он не обратился за помощью к сыщику, известному своей неизменной способностью устанавливать истину. Во-вторых, так как Холмс был слишком занят, чтобы ехать в Австрию, он не мог отказать себе в необычном удовольствии расследовать это дело по переписке. Ватсон утверждал, что это невозможно, и они поспорили на пять гиней.

Получив запрос от Холмса, адвокат барона прислал в ответ прекрасное 15-страничное описание всех обстоятельств убийства. В начале он заявлял, что постарается быть полностью объективным, так что лондонский детектив сам увидит, какими ужасно неопровержимыми выглядят улики против его клиента.

Семья барона жила в отдаленной австрийской деревне Гальтюр со времен императора Карла V. Бароны владели обширными угодьями и пользовались репутацией справедливых помещиков, хотя и несколько патриархальных нравов. Жена барона умерла 18 лет назад, вскоре после рождения их единственной дочери Елизаветы. Фредерик Хоффбильт больше не женился и всю свою любовь сосредоточил на дочери, которая под его бдительным, но любящим оком выросла в девушку редкой красоты.

Летом предыдущего, 1886-го, года два молодых брата из Вены сняли один из охотничьих домиков барона, чтобы совершать прогулки по горам. Хотя их имена ничего не говорили Холмсу, адвокат пояснил, что они обладали значительным весом в австрийском обществе. Георг и Эгмонт фон Васптаккер, дальние родственники правящей династии Габсбургов, были богатыми, знатными и привыкли добиваться своего. По своему положению и весу в обществе они стояли намного выше провинциального помещика. Адвокат прямо заявлял, что его задача еще более осложнялась именно этим общественным неравенством.

Прочитав это, Холмс, по словам Ватсона, пробормотал что-то про Великую хартию вольностей и равенство всех людей перед законом.

К концу своего пребывания в Гальтюре Георг и Эгмонт были настолько сражены очарованием Элизабет Хоффбильт, что проводили гораздо больше времени в замке барона, чем в прогулках по холмам. Осенью, к большому неудовольствию отца, она получила несколько писем от братьев. Они снова появились в округе незадолго перед Рождеством, а когда барон заявил, что все его охотничьи домики заняты, поселились на постоялом дворе практически у стен замка. Они говорили, что собираются заниматься новомодным видом спорта – катанием на горных лыжах. Но, как иронически заметил адвокат, в действительности они занимались гораздо более древним спортом.

Затем адвокат вкратце описал обоих братьев. Георг, 21 года отроду, был серьезным, ученым, моральным и глубоко религиозным молодым человеком. Адвокат неожиданно велеречиво утверждал, что молодой человек «добивался прекрасной Елизаветы подобно средневековому рыцарю, поклявшемуся убить самого свирепого дракона, чтобы завоевать сердце своей дамы». Георг регулярно ходил в церковь и собирался стать профессором в университете. Он производил впечатление человека хотя и по-своему красивого, но чересчур серьезного и лишенного чувства юмора.

Эгмонт, младше брата на два года, был полной его противоположностью. Яркие голубые глаза, светлые волосы и живое лицо делали его очаровательным. Адвокат доверительно сообщал, что в Вене он якшался с несколькими молодыми офицерами, чьи интересы ограничивались только выпивкой и девушками. Более того, ходили слухи, что он тайно обещал трем девушкам жениться на них и ни разу не сдержал обещания. Барон Гальтюр невзлюбил его с того момента, как впервые увидел. К несчастью, это сделало Эгмонта еще более привлекательным в глазах Елизаветы.

Ситуация обострилась до предела, когда в начале февраля семейный доктор, нарушив врачебную тайну, сообщил барону, что его дочь «на сносях». Елизавета созналась, что виновник – Эгмонт, которого она всем сердцем любила и хотела выйти за него замуж. Они тайно встречались почти каждую ночь с тех пор, как Эгмонт вернулся в Гальтюр. Елизавета дала ему ключ от черного хода, чтобы он мог незамеченным входить в замок.

Когда барон услышал признание дочери, ярость смешалась с отчаянием у него в груди. Погода была необычно теплой для того времени года, и барон, даже не потрудившись надеть пальто, поспешил по тающему снегу на постоялый двор, где остановились братья. Можно легко себе представить ссору между отцом и любовником: первый потребовал, чтобы Эгмонт немедленно женился на его дочери, второй хладнокровно заявил, что доказательств его отцовства нет, что в этом вполне мог быть замешан его брат Георг, который был гораздо больше увлечен Елизаветой, и добавил, что в любом случае для брака нужно согласие родителей, а они наверняка не согласятся принять в семью ничтожную провинциалку, пусть и очень красивую.

В этот момент барон потерял над собой власть. Он накричал на Эгмонта, назвал его подлецом и бессердечным щенком и поклялся убить его. Угроза прозвучала так громко, что ее прекрасно слышали и Георг в соседней комнате, и Ян Флуггер, хозяин постоялого двора. Когда на следующий день их допрашивала полиция, и тот, и другой полностью сошлись в своих показаниях.

Уже темнело, когда барон выбежал вон с постоялого двора. Заметно похолодало, на карнизах выросли острые прозрачные сталактиты, а снег превратился в хрустальный ковер, который хрустел под ногами. Вскоре после того, как он добрался до замка, пошел густой снег, который не прекращался до полуночи. Затем ударил мороз, и в течение следующих пяти дней температура оставалась минусовой.

Эгмонт обычно завтракал в своей комнате не раньше 11 утра. Когда примерно в четверть двенадцатого Ян Флуггер с подносом, на котором были хлеб и фрукты, постучал в дверь Эгмонта, никто не ответил. В этом не было ничего необычного, он поставил поднос, толкнул незапертую дверь и вошел. Его поразило, как холодно было в комнате. Окно было раскрыто настежь, а камин, как и следовало ожидать, давно потух и даже угли уже остыли. Флуггер вежливо кашлянул и подошел к кровати. Казалось, что его постоялец еще спит, лежа на спине и широко раскинув руки. Но когда Флуггер раздвинул шторы, он заметил кровь – Эгмонт фон Васптаккер был мертв. Он был убит одним ударом, каким-то острым орудием, проткнувшим сонную артерию.

В Гальтюре был только один полицейский, старый и толстый; он никогда раньше не сталкивался с убийствами. Однако ему хватило ума запретить кому бы то ни было приближаться к постоялому двору и замку, потому что он заметил на свежем снегу отпечатки ног, свидетельствовавших о четырех прогулках между двумя домами – улики, которые могли заинтересовать сыщиков, вызванных из Интерлакена. Они действительно заинтересовались этими следами и еще кое-чем, что обнаружили в парадном зале замка барона Гальтюр.

Следы на снегу явно принадлежали двум разным людям. Одним из них был Эгмонт, как точно установили следователи, приложив сапоги покойного к замерзшим отпечаткам. Следы свидетельствовали, что он прошел от постоялого двора к черному ходу замка вскоре после полуночи, а потом обратно. Вторые следы принадлежали барону – отпечатки соответствовали его ботинкам. Он прошел от входа в замок к постоялому двору и вернулся в замок.

Из этого интерлакенские сыщики заключили, что после того, как снегопад закончился, Эгмонт опять пришел навестить Елизавету, а затем вернулся домой. Барон, разъяренный тем, что молодой человек нагло продолжал роман с его дочерью, последовал за ним на постоялый двор, убил его и вернулся в замок. А что же орудие убийства? Тщательный осмотр парадного зала показал, что один из штыков, висевших там, был недавно тщательно вытерт – все остальные были покрыты пылью.

Единственным свидетельством в пользу барона, как утверждал адвокат, было заявление несчастной безутешной Елизаветы, что в ту ночь Эгмонт не приходил к ней. Сыщики не придали этому большого значения на том основании, что либо она просто лжет, либо барон поджидал Эгмонта у черного хода и прогнал его до того, как он увиделся со своей возлюбленной.

– Как это ни странно, мой дорогой Ватсон, – сказал Холмс, прочитав письмо три раза подряд, – я думаю, что бедная девушка говорила правду.

Обдумав еще немного это дело, он написал адвокату длинное письмо, в котором излагал свое представление о том, что случилось в ночь убийства. Четыре недели спустя он получил письмо от самого барона. Он благодарил Холмса «из самых глубин своего сердца» за то, что тот предоставил адвокату оружие, с помощью которого тот смог добиться освобождения барона и выявления настоящего преступника.

Что же такого мог написать венскому адвокату Холмс?

2. Случай на борту Аделаид Стар

Одно из самых любопытных дел, на которые мы наткнулись в записках Ватсона, начинается с безвременной кончины известного австралийского предпринимателя. Эдвард Триплэнд, ехавший из Австралии в Британию, умер от инфаркта на бортуАделаид Стар через четыре дня после выхода из Кейптауна. По желанию миссис Триплэнд, которая сопровождала своего 53-летнего мужа, тело было похоронено в море.

На том бы все и кончилось, но оказалось, это было только начало.

Через час после того, как последний пассажир покинул судно в Саутгемптоне, на борт поднялась австралийка средних лет и пожелала говорить с капитаном.

– Где мой муж? – спросила она.

– Ваш муж? – растерянно переспросил капитан Пенпрейз.

Когда же посетительница вместо ответа разразилась слезами боли и ярости, до него дошло, что он имеет дело с настоящей миссис Триплэнд. Та намного более молодая женщина, которая плыла со своим «мужем» из Австралии, оказалась самозванкой. Она исчезла бесследно.

Оскорбленная вдова обратилась в полицию. Там к ней отнеслись сочувственно, но сказали, что хотя супружеская измена и аморальна, она не противозаконна. И фальшивая миссис Триплэнд не взяла ничего из багажа мистера Триплэнда, который был в целости и сохранности доставлен на его лондонскую квартиру. Но они пообещали разыскать самозванку, так как, скорее всего, она путешествовала по поддельному паспорту.

Поразмыслив, миссис Триплэнд не нашла в поведении мужа ничего неожиданного. После того как они переехали в Англию 15 лет назад, он часто уезжал по делам и дважды бывал в Австралии без жены. Она была уверена, что у него были и другие женщины, но пока он позволял ей сорить деньгами в Лондоне и не доводил дело до скандала, ее это не слишком волновало.

Через пять месяцев миссис Триплэнд получила письмо из Мельбурна от Олдоса Грэнга, управляющего «Колониальных драгоценностей» – одной из австралийских компаний Триплэнда. После полагающихся в подобных случаях соболезнований Грэнг интересовался судьбой алмазов, который Триплэнд взял с собой в Англию. Грэнг полагал, что камни, стоимостью по меньшей мере в 100000 фунтов, были переданы миссис Триплэнд вместе с остальным имуществом ее покойного мужа, но поскольку Грэнг не имел об этом никаких известий, он хотел бы получить письменное подтверждение, что с алмазами все в порядке.

Прочитав письмо Грэнга, миссис Триплэнд направилась прямиком к Шерлоку Холмсу. Ватсон пишет, что она была «большая», «грозная» и «очень, очень злая» на женщину, которую называла «коварным динго», женщину, которая соблазнила ее мужа и притворилась ей самой, чтобы украсть алмазы.

Холмс молча выслушал ее тираду. Потом он спросил, нет ли у миссис Триплэнд каких-либо вещей покойного, которые могли бы помочь расследованию. В ответ она показала Холмсу телеграмму, которую мистер Триплэнд послал «девке-воровке» в тот день, когда они отплыли из Мельбурна. Ее нашел уборщик под кроватью в их каюте, а пароходство передало ее настоящей миссис Триплэнд. Она сказала, что из телеграммы видно, какую власть имела самозванка над ее мужем: он даже ради нее стал называть себя «глупой сентиментальной кличкой». До сих пор мистер Триплэнд всегда настаивал, что он «Эдвард», а никакой не «Тедди».

В телеграмме значилось:

МОЯ МИЛАЯ НЕГОДНИЦА ВСКЛ КАКОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ ВСКЛ ТОБОЙ БОРТУ И ПОТОМ ТЧК ПОГОВОРИ МНОЙ АЛМАЗНЫМИ ГЛАЗАМИ ТЧК НАШЕ БУДУЩЕЕ СИЯЕТ ТЧК БУДЬ ЛЮБЯЩЕЙ ЖЕНОЙ ОСТАЛЬНОМ НЕ ДУМАЙ ТЧК ПРЕДАННЫЙ ТЕБЕ ТЕДДИ ТЧК

Холмс внимательно перечитал телеграмму. Сделав кое-какие заметки и договорившись с миссис Триплэнд о солидном вознаграждении в случае успеха, он сказал, что приложит все силы, чтобы вернуть ее собственность. Он предупредил, что на это может понадобиться время.

Ватсон описал расследование Холмса в пяти частях. Первая называлась просто «Хэттон-гарден». В ней написано, что Холмс начал с того, что спросил знакомого ювелира, не было ли за последние месяцы каких-либо подозрительных сделок с драгоценностями. И узнал, что «какой-то парень с колониальным выговором» наводил справки относительно продажи неоправленных алмазов.

Вторая часть была озаглавлена «Восточное и колониальное пароходство» – по названию компании, которой принадлежалаАделаид Стар. В их конторе на Грэт Портлэнд Стрит Холмс узнал два имени, которые, возможно, ему пригодятся: капитан Яго Пенпрейз и доктор Хогвин Э. Палфри. Капитан Аделаид Стар, который работал на пароходство уже 30 лет, в настоящее время был в отпуске в своем родном Корнуолле. Палфри был тем врачом, который был с мистером Триплэндом в последние часы его жизни. Он не был сотрудником компании, но был принят на судно, когда штатный судовой врач внезапно заболел и вынужден был остаться в Мельбурне.

Третья часть имела заголовок «Капитан Пенпрейз». Холмс поехал на поезде в Корнуолл и встретился со старым морским волком у него дома рядом с гаванью в Ньюлине. Капитан до сих пор был раздражен тем, что компания позволила человеку с фальшивым паспортом путешествовать на своем корабле, и пообещал оказать следствию любую посильную помощь.

Да, он помнил, что пассажирке, путешествовавшей под именем «миссис Триплэнд», прислали телеграмму. Он также помнил, что в тот вечер, когда мистеру Триплэнду стало плохо, он и его так называемая жена должны были ужинать с ним за капитанским столом. Она прислала записку около 7 вечера, что, к сожалению, поскольку муж себя плохо чувствует, они не смогут прийти на ужин. Около 10 вечера она послала за судовым врачом, а через несколько минут после полуночи мистер Триплэнд умер. Капитану немедленно доложили. Войдя в каюту, он нашел миссис Триплэнд тихо плачущей в кресле. Стюардесса принесла ей выпить и, как могла, утешала ее.

Доктор Палфри тоже там был. Он сказал капитану, что осмотрел мистера Триплэнда в 10:05 пополудни и нашел у него острое расстройство желудка. Он ввел ему дозу морфия, чтобы снять боль, и вернулся в свой кабинет. Незадолго до полуночи он зашел проведать своего пациента и обнаружил, что тот бледен и его рвет. Он распознал симптомы сильного инфаркта, но помочь уже ничем не мог. Вскоре мистер Триплэнд умер.

Правила требовали, чтобы капитан корабля подтвердил заключение врача. Когда Пенпрейз проверил отсутствие пульса у «смертельно бледного» тела, он обнаружил, что запястье «холодное, безжизненное и сухое». Вокруг рта были заметны следы рвоты.

Капитан вспомнил, что миссис Триплэнд очень настаивала, чтобы тело ее мужа было похоронено в море. Она сказала, что «он бы хотел именно этого». К тому же она полагала, что быстрые похороны помогут ей скорее примириться с утратой. Горько всхлипывая, она говорила, что не может себе представить, что ей придется продолжить плавание на корабле, на котором «где-то в трюме разлагается тело» ее мужа.

В разговоре с капитаном через несколько дней после погребения доктор признался, что глубоко потрясен случившимся. Обязанность быть единственным медиком на борту оказалась для него слишком утомительной, и он собирался оставить пароходство, когда они прибудут в Англию, и устроиться работать семейным доктором. Пенпрейз не был удивлен. Он считал Палфри «угрюмым типом», совсем не соответствующим жизнерадостной атмосфере на борту океанского лайнера.

Из беседы с капитаном Холмс, как сообщает нам Ватсон, узнал кое-что еще. По прибытии в Саутхемптон фальшивая миссис Триплэнд отказалась от какой бы то ни было помощи и сошла на берег в полном одиночестве, держа в руках только маленький саквояж. Адреса она не оставила.

Четвертая часть называлась «Нэнси Денн» – это стюардесса, приставленная к каюте Триплэндов. Она тоже была расстроена смертью мистера Триплэнда, хотя и призналась, что находила его «довольно грубым». После путешествия она уволилась из пароходства и вышла замуж за своего жениха Герберта Денна, с которым они теперь вместе держали маленькую табачную лавку в Портсмуте.

Нэнси Денн описывала события почти так же, как и капитан Пенпрейз. Она считала красивую рыжеволосую женщину, путешествовавшую под именем миссис Триплэнд, «приятной, но несколько нервной». Доктора она назвала «спокойным профессионалом», добавив, что он «красавчик». Когда она вошла в каюту около 10 вечера, чтобы узнать, как дела у мистера Триплэнда, он лежал в постели, а его так называемая жена сидела справа от него, держа его за руку. Больной застонал и махнул другой рукой в ее сторону. «Как будто он подзывал меня к себе», – вспомнила Нэнси.

Его любовница – «теперь-то мы знаем, что это была любовница, правда» – сказала, что ее муж бредит и попросила Нэнси привести доктора Палфри. Когда она пришла к нему, он ел миндальные пирожные (она отчетливо помнит запах). Она попросила его немедленно прийти к мистеру Триплэнду. Он схватил свой чемоданчик, стоящий наготове на столике у двери, и пошел за ней к лестнице, ведущей к каютам первого класса.

Пятая часть озаглавлена «Доктор Палфри». Найдя его в реестре Генерального медицинского совета, Холмс поехал в маленький городок в Йоркшире и обнаружил доктора в трауре. Его жена, молодая рыжеволосая женщина, проболев месяц, умерла два дня назад. Похороны были назначены на следующий день. Холмс немедленно пошел в полицейский участок. Вместе с офицером полиции они наведались в местное похоронное бюро Герберта Брейтуэйта и сыновей. Вечером был произведен обыск, а потом арест.

Через десять дней полиция вручила миссис Триплэнд пропавшие алмазы, а она в свою очередь передала Шерлоку Холмсу чек на круглую сумму.

Как он его заработал?

3. Заколотый филолог

Названия некоторых заметок Холмса бывают очень выразительными. Иногда мы к своему разочарованию обнаруживали, что они даже лучше, чем сами истории. Но такие рассказы редко бывали опубликованы.

Но дело о заколотом филологе к этому разряду не относится. Ватсон, вероятно, не превратил его в полноценный рассказ только потому, что ему не хватало деталей обстановки. Нас больше интересует дедукция, чем личности и изящные фразы. Поэтому из скудных заметок Ватсона мы воссоздали, как нам кажется, небольшую аккуратную головоломку. Это дело также доказывает, что, как мы отмечаем в «Примере невежества», Холмс был несколько более начитанным человеком, чем думал Ватсон в «Этюде в багровых тонах».

Суть дела в следующем.

Профессор Элджернон Томас, считавшийся для своего времени лучшим специалистом по Шекспиру, был жестоко убит у себя дома в Вустер-колледже в Оксфорде. Он умер от одного умелого удара каким-то острым орудием, которое пронзило левый глаз и проникло в мозг.

Тело обнаружил в 10:30 утра студент, пришедший за материалами о шекспировских адаптациях Холиншеда. Молодой человек увидел, что входная дверь слегка приоткрыта, и, решив, что профессор не отвечает на стук по причине глухоты, открыл ее и заглянул внутрь. Профессор лежал на спине, вытянув руки вдоль тела. Доктор сказал, что он умер по меньшей мере 12 часов назад.

Три красных пятна указывали на то, что, вытащив орудие убийства из глазницы, убийца пытался вытереть его о рубашку убитого. Из предметов в комнате представляли интерес пустая бутылка из-под портвейна, полупустая бутылка с тем же напитком, два хрустальных бокала, чистых, если не считать нескольких капель на дне, и раскрытый и разорванный том Шекспира –Генри VI, часть 2-ая.

Мы не знаем, каким образом Холмс оказался вовлечен в это дело, но можно предположить, что неопытный инспектор из оксфордширской полиции, подавленный надменной атмосферой Вустер-колледжа и раздражительностью его обитателей, попросил знаменитого лондонского сыщика о помощи. Холмс, всегда готовый бороться против претенциозности и общественного неравенства, охотно согласился. Он прибыл в Оксфорд в 10:53 утра и уехал в 6:47 вечера, разгадав загадку.

Холмс быстро сузил список подозреваемых до двух персон. Первой была некая Элен Ля Шез, яркая 21-летняя француженка, которую ее буржуазные родители отправили полтора года назад в Оксфорд, якобы «для практики в английском языке», но на самом деле – из-за скандального романа с известным парижским политиком. И вскоре уже можно было видеть, как она, переодетая в мужскую одежду, поднимается по каменной лестнице, ведущей в комнаты профессора Томаса. Через полгода ни для кого было не секретом, что элегантно одетая француженка с накрашенными губами – любовница профессора. Об этом, конечно, не говорили вслух, но глава колледжа не раз заявлял, что не отказался бы посмотреть, как ее «сожгут на костре за колдовство».

Роман Элен и профессора был непростым, особенно когда она стала требовать от своего пожилого любовника денег в качестве доказательства его чувств к ней. Дело еще более осложнилось, когда в одну из своих частых поездок в Лондон Элен тайно обручилась с Кристофером Рутвеллом, вторым сыном сказочно богатого епископа Дарема. Хотя она умудрилась скрыть свой оксфордский роман, приносивший ей немалый доход, от чересчур щепетильного жениха, знакомые профессора из церковных кругов тактично намекнули ему, что его водят за нос.

Привратник видел, как Элен в своем обычном как бы мужском наряде, поднялась к профессору около половины седьмого вечера в день убийства. Никто не видел, как она уходила. Она сказала, что поссорилась с Томасом, которого находила больше похожим на неотесанного мужлана, чем на профессора, и вернулась в свою квартиру около Университетского парка, чтобы подготовиться к поездке в Лондон на следующий день. Полиция нашла у нее в шкафу в спальне пару острых стальных вязальных спиц. Элен заявила, что никогда в жизни не интересовалась вязанием и что спицы, должно быть, остались от предыдущей обитательницы квартиры.

Хотя дело было в июле, когда большинство студентов в отъезде, один аспирант, возвращавшийся около половины одиннадцатого с дружеской вечеринки в Хэртфорд-колледж, вспомнил, что слышал раздраженный голос профессора Томаса, доносившийся из открытого окна его комнаты. Он тогда не придал этому никакого значения, но потом вспомнил, что отчетливо слышал имя «Элен». Он также слышал, как ему показалось, «Кристофер» и «простыни», а может быть, не «простыни», а «просто ни».

Ватсон отмечает, что хотя, казалось бы, «из этих разрозненных обрывков ничего невозможно было понять», они дали Холмсу «важную, хотя и не полностью ясную подсказку».

Вторым подозреваемым Холмса был приглашенный американский ученый из Йельского университета. Профессор Типпингтон Винберг III был, как и профессор Томас, специалистом по Шекспиру, но в отличие от своего британского коллеги, он был убежден, что автором лучших пьес на английском языке был вовсе не актер из Стрэтфорда, а Кристофер Марло.

Перед его приездом в колледж доставили три ящика разнообразных ученых – и не только – принадлежностей. В их число входили два бюста Марло, несколько рукописей, 105 книг в кожаном переплете, золотое перо, которое Винберг всегда носил с собой и которым писал подражания сонетам елизаветинской эпохи, когда его «посещала муза», портрет покойной жены в полный рост и репродукция вида Кентерберийского собора со стороны Королевской грамматической школы, где учился Марло.

Публичная лекция Винберга о Марло как подлинном авторе шекспировских пьес, состоявшаяся 13 мая, была встречена прохладно. За американским ученым уже закрепилась репутация горького пьяницы и ходили слухи, что на кафедру он взошел, предварительно как следует приложившись к бутылке. Профессор Томас, самый злобный критик Винберга, заявил, что скоро опубликует статью, из которой будет следовать «безо всяких сомнений», что Винберг «глупец и мошенник».

С этого момента профессора не сказали друг другу ни единого вежливого слова. Несколько раз видели, как американец стоял во дворике перед комнатами Томаса и кричал: «Выходи, подлый трус». В ответ английский профессор всякий раз открывал окно и выливал на своего врага грязную воду, а то и что похуже.

Винберг утверждал, что в ночь убийства оставался у себя дома до 11 вечера, а потом вышел во дворик подышать свежим воздухом. Около лестницы, ведущей в комнаты профессора Томаса, его не видели, но привратник вспомнил, что столкнулся с ним во дворике в четверть двенадцатого. Он сказал, что американец вел себя «очень странно»: заложив руки за спину, он пристально смотрел себе под ноги и бормотал «и что же? и что же?»

Оксфордский полицейский сказал Холмсу, что по его мнению все улики указывают на Элен Ля Шез. Она убила Томаса, когда тот отказался давать ей деньги и пообещал разоблачить в глазах ее пуританского жениха. Ведь профессор даже выкрикнул ее имя незадолго до смерти. Холмс согласился, что такая версия первой приходит в голову, но полагал, что факты можно истолковать и по-другому. С его точки зрения убийцей мог быть и Норман Винберг III. Холмс предположил, что слова, которые слышали привратник и аспирант, можно понимать и по-другому. Он согласился, что пока его версия не полностью убедительна, но ее можно подтвердить, рассмотрев под микроскопом некий предмет из комнаты американца.

Разумеется, Холмс оказался прав. После тщательного осмотра одной вещи Винберга, тот был арестован по обвинению в убийстве.

Как Холмс интерпретировал слова, услышанные привратником и аспирантом, и какой предмет он предложил осмотреть под микроскопом?

4. Дама из Кента

В понедельник 12 января 1891 года было холодно и ветрено. Лил дождь, но временами проглядывало зимнее солнце. В начале вечера Ватсон, в перерыве между пациентами, заглянул на Бейкер-стрит 221Б и обнаружил, что его друг Шерлок Холмс чрезвычайно взволнован. Он мерил шагами комнату, то и дело подходя к окну и выглядывая на улицу. Ватсон отметил, что красно-оранжевый свет заходящего солнца придавал его профилю какие-то дьявольские очертания.

Оказалось, Холмс ждал одного из своих «нерегулярных полицейских» из числа беспризорных мальчишек. Тот, который должен был доставить ему какую-то информацию касательно расследования, которое он вел. Но мальчишка, к неудовольствию Холмса, все не шел. Ватсон не объясняет нам, что с ним случилось, потому что его внимание было отвлечено появлением на Бейкер-стрит весьма занимательного клиента.

– А, Ватсон! У нас посетитель! – сказал Холмс, в очередной раз подходя к окну. – Как раз под окном остановился кеб, из него вышла дама и теперь она смотрит на номера домов. Я полагаю, миссис Хадсон скоро о ней доложит.

Через две минуты привлекательная молодая блондинка примерно 25 лет отроду вошла в комнату и по приглашению Холмса села напротив него. Она выглядела взволнованной и, не успев сесть, сразу стала просить Холмса помочь предотвратить убийство. При этих словах Холмс выпрямился, посмотрел на нее пристально и попросил объяснить подробнее. Очевидно, ее драматическое заявление возбудило в нем интерес.

Дама, назвавшаяся миссис Элизабет Флауерс из Танбридж-велз в Кенте, была одета в элегантное темно-серое платье в обтяжку, с высоким воротником и кружевными рукавами. Ее дорогие сапожки были заляпаны уличной грязью, а на носке левого сапожка было бледное пятно, как будто бы его подпалили, когда сушили у огня. Из украшений на ней было только обручальное кольцо и изящные жемчужные бусы. Ватсон также заметил, что хотя Миссис Флауерс выглядела очень хорошо, ее слегка портили ужасные круги под глазами. Она объяснила, что из-за тревоги «не может глаз сомкнуть» уже две недели.

Ее муж, Эдвард Флауерс, адвокат, практиковал и в Кенте, и в Лондоне. Они были женаты уже пять лет, но детей у них не было. Хотя Эдвард все еще работал, но, как сказала миссис Флауерс, в этом не было необходимости, так как он недавно унаследовал внушительное состояние. В этом и заключалась причина ее тревоги.

За несколько месяцев до этого отец Эдварда, Ламберт Флауерс, вдовец, разбогатевший в Южной Африке, был найден мертвым в своем загородном доме рядом с кентским городком Тентерден. На теле не было обнаружено никаких следов насилия. Ламберт был грузным мужчиной, большим любителем шотландского виски, стакан с которым был обнаружен на столе рядом с его телом. Тяга к выпивке и отсутствие физических упражнений довели его до инфаркта – так постановил местный доктор и на тот момент ни у кого не было оснований сомневаться в его диагнозе.

Тут миссис Флауерс разразилась рыданиями. После глотка бренди, предложенного Ватсоном, она постепенно успокоилась, с большой осторожностью вытерла слезы и продолжила рассказ.

Все состояние Ламберта Флауерса перешло к его старшему сыну Уинкоту, холостяку. Миссис Флауерс сказала, что ни она, ни ее муж не испытывали по этому поводу зависти, потому что Эдвард зарабатывал достаточно, чтобы они могли вести такой образ жизни, как им хотелось.

Тут Ватсон приводил ее слова в точности:

– Мы-то не завидовали Уинкоту, но брат Ламберта, Грегори, был очень недоволен. Я слышала, как он прямо говорил, что ему полагается хотя бы половина всех денег за то, что он вел дела Ламберта и поддерживал порядок в его доме, пока тот был в Южной Африке.

Миссис Флауерс рассказала кое-что еще о Грегори. Он жил в соседней деревне Гаудхерст и по профессии был химиком. Зарабатывал на жизнь он тем, что продавал свои патентованные открытия военным и фармацевтическим компаниям. Он смолоду женился, но его жена оставила его через две недели после свадьбы по неизвестной причине. Миссис Элизабет Флауерс некоторое время, до замужества, работала у него в лаборатории и утверждала, что знает, почему он остался один.

– У него есть привычка, – объяснила она с содроганием, – проявлятьслишком большую вежливость к женскому персоналу.

Холмс кивнул и попросил ее продолжать.

27 сентября, меньше чем через год после внезапной смерти Ламберта Флауерса, такая же судьба постигла его старшего сына Уинкота – он был найден мертвым за обеденным столом, на котором стоял бокал красного вина. Опять же, не было замечено никаких следов насилия. Вскрытие показало, что он был вполне здоров, однако в его желудке, помимо остатков пищи, нашли некоторые подозрительные вещества, что наводило на мысль об отравлении.

Полиция допросила Грегори Флауерс, который заявил о своей непричастности к этому делу и предоставил надежное алиби на момент убийства. Поскольку никаких особых улик против него не имелось, полиция закрыла дело, заявив, что Уинкот Флауерс был «вероятно, отравлен неизвестным лицом или группой лиц».

Тут миссис Флауерс опять разрыдалась. И снова глоток бренди привел ее в чувство, она опять вытерла слезы и продолжила.

Уинкот завещал свое имущество своему брату Эдварду.

– Это мой муж, мистер Холмс! – закричала миссис Флауерс на грани истерики. – Вы видите? Грегори ни перед чем не остановится, чтобы заграбастать деньги. Он же химик, сначала он отравил своего брата, потом одного племянника, а теперь пришла очередь Эдварда, а потом и моя. И тогда он останется единственным живым членом семьи и все деньги достанутся ему! Вы должны нам помочь, мистер Холмс! Пожалуйста! Умоляю вас!

Когда женщина справилась с третьим приступом рыданий, Холмс сказал, что он не против заняться этим делом, но сначала он должен задать ей несколько вопросов.

Миссис Флауерс пообещала рассказать все, что только знает.

Во-первых, знает ли мистер Флауерс о том, что она пришла сюда?

Нет, он не знает. Она не хотела его лишний раз тревожить. Он как раз уехал в Лондон около полудня, она подождала четверть часа, села в поезд до вокзала Виктория, а там взяла кеб прямо до Бейкер-стрит.

Холмс наклонился и слегка сморщил нос. Ватсон отмечает, что ему этот жест прекрасно знаком – обычно он означал, что его товарищ пытается уловить какой-то определенный запах.

– Таким образом, ваш муж сейчас тоже в Лондоне? – спросил Холмс.

– Да.

– И когда же он вернется домой?

– Скорее всего, поздно. Он обычно не возвращается до восьми вечера.

Холмс кивнул. Нет ли у нее оснований полагать, что у ее мужа могут быть какие-то проблемы со здоровьем? Нет, он прекрасно себе чувствует. Они оба много гуляют, почти не пьют и не курят.

Что касается смерти Уинкота, видела ли она сама то место, где это произошло?

К сожалению, да. Уинкот тоже жил в Танбридж-Велз и его горничная позвала брата своего хозяина и его жену как только обнаружила тело. Поскольку дело было в воскресенье, они были дома и она вошла в комнату одновременно с мужем.

У нее нет оснований полагать, что служанка могла подвинуть тело?

Нет, никаких.

Может ли она подробно описать обстановку?

Конечно. Обеденный стол, накрытый на одну персону, стоял в центре комнаты. Уинкот сидел в кресле напротив двери, голова его упала в тарелку. Слева стоял бокал вина.

Слева от кого?

Не слева от нас, а слева от бедняги Уинкота. С левой стороны сцены, так сказать.

Это странно. Обычно бокал ставят справа – ведь так его удобнее брать.

Уинкот был левшой.

Разговор продолжался еще минут пять, потом Холмс поблагодарил миссис Флауерс за то, что она ответила на его вопросы так подробно, что теперь он непременно возьмется за это дело.

Она поблагодарила его самым сердечным образом и молила не терять ни секунды, чтобы Грегори не нанес удар первым. Рассыпаясь в благодарностях и твердя, что ее муж в страшной опасности, она поспешила уйти, чтобы успеть домой до возвращения мужа.

Ватсон согласился поехать с Холмсом в Танбридж-Велз на следующий день и тоже покинул Бейкер-стрит, оставив Холмса дожидаться своего неуловимого агента.

Друзья встретились на вокзале Виктория в два часа пополудни на следующий день. Пока они ждали поезд, Холмс купил свежую газету и пробежался по заголовкам. Небольшое объявление в разделе «Чрезвычайные происшествия» зацепило его взгляд: молодой адвокат Эдвард Флауерс из Танбридж-Велз был найден мертвым на своем рабочем месте в конторе Симкинса и Варбертона в Лондоне.

– Черт бы побрал эту женщину, – пробормотал Холмс, – она оказалась проворнее, чем я думал.

Ватсон был ошарашен.

– Вы же не хотите сказать, Холмс, – воскликнул он, – что вы подозреваете бедную женщину в убийстве своего мужа?

– Именно так, Ватсон, – ответил Холмс. – Я подозревал ее с самого начала.

Почему?

5. Эмалевая брошь

В начале «Истории жилички под вуалью» Ватсон упоминает о том, что у него «накопилось немало материала», так что проблема всегда состояла «не в поиске, но в выборе». Просматривая его обширные записи, мы пытались понять причины, по которым Ватсон одни дела превращал в рассказы, а другие – нет. В большинстве случаев причина была вполне очевидной: многие дела были слишком похожими одно на другое или слишком простыми. Большинство таких дел было помечено «ЗРД», что, как можно догадаться, означало «заурядное».

Ватсон использовал еще два сокращения: ПОВ и ПС. Заметки, снабженные одним из этих двух обозначений, числом около тридцати, хранились отдельно от других в прочном металлическом ящике, перевязанном толстой веревкой. Узел на веревке был запечатан сургучом, а сбоку была прикреплена бирка с надписью большими буквами В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Внизу кто-то приписал более мелким почеркомЛучше сжечь, чем опубликовать.

Можно представить себе наше возбуждение, когда мы вскрыли ящик и вынули оттуда листы высохшей, ломкой бумаги. Что значат буквы «ПОВ», стало понятно, как только мы прочитали первые два дела. Бо́льшая часть жизни Ватсона пришлась на викторианскую эпоху, когда темы, связанные с сексом, старались или вовсе не обсуждать, или говорить о них обиняками. Хотя сам Ватсон придерживался либеральных взглядов, он не хотел оскорблять чувства своих читателей и нарушать социальные нормы своего времени, так что ПОВ значило, как мы полагаем, «Пощечина Общественному Вкусу». Но значение букв ПС мы поняли, только когда открыли третью папку, озаглавленную «Дело об эмалевой броши». Если верить запискам Ватсона, то это могло значить только одно – «Политический Скандал». Предоставим читателю самому решить, остается ли это дело достаточно скандальным и по сей день.

Ватсон был несколько удивлен, когда Холмс согласился взяться за дело об эмалевой броши. Великий сыщик обычно бывал равнодушен к женскому обаянию; иногда казалось, что оборванцы с Бейкер-стрит ему милее, чем элегантные леди, приходившие к нему за помощью. Но когда одним солнечным июльским днем 1900 года Эмили де Шабли появилась в доме 221Б по Бейкер-стрит, Холмс, кажется, поддался ее чарам и согласился выслушать ее историю.

На Ватсона молодая женщина произвела не меньшее впечатление, чем на Холмса, так что его обычно сжатые записки вдруг превратились в яркое описание:

Мисс де Шабли была ниже среднего роста, но это совершенно не бросалось в глаза из-за того, как живо, непринужденно и открыто она держалась. Ее глаза были как яркие сапфиры, светившиеся жизненной силой; они удивительным образом контрастировали с темно-каштановыми волосами, обрамлявшими довольно круглое лицо. Это лицо могло бы показаться простым, если бы оно хоть на мгновение оставалось спокойным. Когда она говорила что-то моему товарищу или слушала его, она была сама энергия. Она постоянно вертела головой, как воробей, и перебирала пальцами.

Но меня поразили не столько ее манеры, сколько кукольная внешность. Она напомнила мне какую-то очень известную персону, но в тот момент я никак не мог вспомнить, кого именно.

Просьба мисс де Шабли была совершенно обыденного свойства. Такими делами Холмс обычно не интересовался, вежливо, но твердо выпроваживая клиента после непродолжительной беседы. Девушка просила сыщика помочь ей установить, кто был ее отец. Начиная с Диккенса, историки и писатели указывали, что хваленая викторианская «респектабельность» была только тонким слоем на поверхности насквозь испорченного общества, в котором каждый второй был рожден вне законного брака, а каждый четвертый не знал, кто его отец (а то и кто его мать). Что же так привлекло Холмса в истории мисс де Шабли?

Она пришла по просьбе своего жениха, Фрэнка Горсби-Джонса, уважаемого молодого врача из Кидерминстера. Ватсон не очень углубляется в предысторию этого дела, но кажется, отец доктора Горсби-Джонса был методистским пресвитером, который хотел, прежде чем благословлять своего сына на брак, убедиться в порядочности «происхождения» его невесты. Мать девушки, Лиза, умерла вскоре после родов, так что ее воспитывала тетя, мисс Митчэм. Семья тети – ее муж и пятеро детей, все старше Эмили – прошли тест на порядочность достопочтенного Горсби-Джонса безо всяких затруднений. Но относительно их приемной дочери оставалось еще несколько вопросов.

Эмили знала только то, что ей рассказывала тетя. Ее мать, упрямая мисс Лиза Уилкинз, уехала в Париж в возрасте 21 года, чтобы устроиться на работу учительницей английского языка в пансионе для девочек. Однажды она написала, что полюбила некоего Эдуарда де Шабли, француза из очень родовитой семьи, и вышла за него замуж. Семья Митчэмов была удивлена и даже слегка потрясена этим известием, так как они никогда не встречались с месье де Шабли и раньше Лиза никогда не упоминала о нем в своих редких письмах.

История приобрела трагический характер, когда в один ненастный ноябрьский вечер 1882 года мадам де Шабли, на позднем сроке беременности, очень расстроенная, появилась в доме своей сестры и объявила, что ее муж был убит, оставив ее без средств к существованию. Через десять дней родилась Эмили, а еще через два дня Лиза умерла от кровотечения.

В соответствии с пожеланиями своего будущего свекра, 18-летняя Эмили подробно расспросила тетю о своих родителях, но ничего нового не узнала: ее мать, мисс Лиза Уилкинз, была учительницей английского в Париже, а ее отец был старшим братом одной из Лизиных учениц. О том, как именно он умер и за что его убили, миссис Митчэм не имела ни малейшего понятия, так что Эмили оставалось разве что поехать в Париж и попытаться из старых газет узнать обстоятельства этого убийства.

Выслушав мисс де Шабли, Холмс «очень внимательно рассмотрел ее, так что девушка вспыхнула и отвернулась, заявив, что не желает подвергаться осмотру, как скаковая лошадь». Холмс извинился и подчеркнул, что это необходимо для того, чтобы он мог помочь ей. Затем он спросил, не сохранилось ли у нее каких-либо вещей покойной матери.

– Только вот это, – ответила она, вынимая из сумочки голубую эмалевую брошь в форме сердца, оправленную в золото, и передавая ее сыщику.

Когда Холмс увидел эту вещь, его глаза «засияли, как маяки». Он тщательно осмотрел ее и передал Ватсону. Доктор отмечает, что брошь была «довольно большой и, вероятно, стоила значительную сумму». Внутри эмали можно было видеть имя «Эдвард», а внизу надпись «дю Шаб».

Ватсон, как и Эмили, полагал, что эту брошь подарил Лизе ее муж, так что «Эдвард» – это английский вариант его имени (вместо «Эдуард»), а «дю Шаб» – сокращение от фамилии. Но когда посетительница ушла, Холмс заявил Ватсону, что эта «цепочка логических умозаключений целиком и полностью ошибочна». Впрочем, девушке он, загадочно улыбнувшись, сказал только, что она может уверить своего будущего свекра, что ее происхождение не просто порядочно, но что оно «гораздо более порядочно, чем у любого методистского пресвитера в королевстве».

На каком основании Холмс сделал такое заявление?

6. Загадка четвертого тромбона

Как вы помните, Шерлок Холмс был большим любителем музыки, сам играл на скрипке и время от времени ходил на концерты. Именно на одном из воскресных концертов в Альберт-Холле он оказался вовлечен в дело, которое его друг Ватсон обозначил как «Загадка четвертого тромбона».

Из записок Ватсона мы знаем, что Холмс чрезвычайно не любил, когда его узнавали в толпе. Отчасти это было следствием природной неприязни к пустой светской болтовне, отчасти потому что сам его род деятельности требовал, чтобы его узнавали как можно меньше, а отчасти – после случая с сиамской кошкой миссис Арбатнот – он ненавидел заниматься делами, которые его не интересовали (а миссис Сильвия Арбатнот, тетя одного юноши, которому Холмс однажды помог, опознала его, когда он гулял по Регент-стрит и в течение четверти часа очень громко уговаривала его заняться поисками ее пропавшей кошки). Поэтому Холмс и Ватсон взяли ложу в Альберт-Холле, чтобы наслаждаться концертом в относительном одиночестве.

Мы знаем только о второй части концерта, которая включала два произведения. Первой шла сентиментальная кантата Артура Салливана «Золотая легенда», которая Холмсу, кажется, понравилась. Но второе произведение он назвал «вульгарной какафонией, дешевым и постыдным проявлением дутого национализма» и предложил сразу же уйти. Но Ватсон воспротивился, и на этот раз Холмс уступил, нехотя согласившись послушать увертюру Чайковского «1812 год».

Пока хор покидал сцену после кантаты Салливана, имперский симфонический оркестр устроил небольшой перерыв. Когда музыканты вернулись на свои места, Ватсон заметил существенную перемену в поведении Холмса. Подавшись вперед, он напряженно смотрел на оркестр. Когда Ватсон поинтересовался, в чем дело, Холмс указал своим длинным костлявым пальцем на группу медных духовых инструментов.

– Четвертый тромбон отсутствует, – сказал он. – Ушел после Салливана и не вернулся. Странно, Ватсон. Может быть, бедняга себя плохо почувствовал? Мне кажется, им нужна будет вся медная мощь, какая у них есть, для бури и натиска, которым я, по вашей милости, вынужден буду подвергаться.

Судя по тому, как оставшиеся тромбонисты обменивались озадаченными взглядами и пожимали плечами, они, как и Холмс, пребывали в недоумении. Ватсон, который этого не заметил, связал возбуждение своего друга с тем обстоятельством, что ему придется слушать музыку, которая ему неприятна. Отпустив еще несколько мрачных замечаний, Холмс успокоился. Оскар Хорват, венгерский дирижер, поднялся на подиум, под громкие аплодисменты поклонился публике, положил перед собой на пюпитр карманные часы, открыл партитуру, поднял руки… и оркестр приступил к зловещим вступительным тактам знаменитой увертюры.

Поначалу все шло хорошо. Хотя Холмсу и не нравилась музыка, он сидел тихо и спокойно. Но через несколько минут он снова пришел в возбуждение. Если раньше он превозносил Хорвата и гармоничную игру оркестра, сейчас он в раздражении отбивал такт пальцами.

Ватсон попросил его перестать, но Холмс покачал головой.

– Он потерял чувство ритма, – прошептал сыщик.

Ватсон поглядел на оркестр. На его взгляд, Хорват действительно выглядел более оживленным, чем раньше. Он не отрываясь смотрел на пюпитр, дирижируя с преувеличенной четкостью. По тому, как переглядывались члены оркестра, было понятно, что они тоже чувствуют какую-то странность.

Необычное поведение дирижера и небольшие перебои в ритме были заметны только опытным музыкантам, так что маэстро успешно привел увертюру к ее знаменитому финалу со звоном колоколов и пушечной пальбой. Роль пушек с успехом сыграли ударные. Публика разразилась овацией, не дожидаясь, пока затихнет последняя нота. Холмс пожал плечами и прокричал сквозь шум, что очень жаль завершать такой приятный вечер столь ужасной музыкой.

– Как гроза после пикника, – сказал Ватсон.

– Хоть я никогда и не бывал на пикниках, но я полагаю, это очень удачное сравнение, – ответил Холмс.

Тучи сгустились на следующий день, когда Ватсон прочитал в газете, что Шарль де Менвилль, четвертый тромбон Имперского симфонического оркестра, был найден мертвым вчера около половины седьмого вечера в мужской уборной Зеленой комнаты Альберт-Холла. Хотя он чувствовал сильное недомогание, не оно явилось причиной смерти. Он умер от огнестрельного ранения в голову, причем пистолет лежал на полу рядом с телом. Полиция считает случившееся самоубийством.

– Очевидно, его обнаружили где-то через час после смерти, – сказал Ватсон. – Как жаль! Он, должно быть, застрелился в конце увертюры. Не удивительно, что в таком грохоте мы не услышали выстрела.

– Отчасти верно! – воскликнул Холмс, вскакивая с кресла. – Идемте, Ватсон! Мы должны убедить этих болванов в форме все-таки начать расследование. И они поступят умно, если прежде всего возьмутся за Оскара Хорвата.

Какие, собственно, у Холмса были основания полагать, что дирижер как-то связан со смертью тромбона?

7. Дело о задушенном поэте

«Дело о задушенном поэте» началось с убийства Терциуса Фосетта, 26-летнего учителя английской словесности в Эплфорд-колледже. Эта малоизвестная частная школа для мальчиков, основанная в 1551 году, помещалась в бывшем бенедиктинском монастыре на побережье в Дорсете. Она провозглашала себя «традиционной в лучшем смысле этого слова» и приветствовала сыновей местных фермеров и торговцев, а также и детей более знатных родителей, которые по той или иной причине не смогли попасть в какую-нибудь более известную школу.

Как раз один из таких знатных родителей, лорд Эббас, явился однажды февральским утром около 11 в квартиру Холмса на Бейкер-стрит и категорически потребовал, чтобы сыщик положил конец «непристойным и совершенно безосновательным слухам», которые о нем ходят. Холмс вежливо указал на то обстоятельство, что для этого ему прежде всего нужно узнать некоторые подробности.

Лорд пыхтел, фыркал и отпускал нелестные замечания о «выскочках», но наконец соизволил изложить свою историю. Его 13-летний сын, достопочтенный Эдвард Ромси-Ффолкс, первый год учился в корпусе Крэнмер в Эпплфорд-колледже и особенно увлекался предметом Терциуса Фоссета, так что Фоссет часто занимался с Эдвардом, и молодые люди спорили на разные темы. Разговоры между учителем и учеником становились все более пылкими и однажды, во время очередной перепалки, дело почти дошло до драки.

Пэр узнал об этом «происшествии» во время рождественских каникул, когда мальчик рассказал о нем матери в числе прочих «забавных вещей», которые с ним случились во время осеннего семестра. Оскорбленный лорд Эббас немедленно потребовал встречи с директором Эпплфорд-колледжа доктором Эйберкромби Миддлтоном, человеком ученым и мягким.

Встреча прошла плохо. Доктор Миддлтон не видел в случившемся большой трагедии, ведь никто не пострадал, но, тем не менее обещал поговорить с Фосеттом с глазу на глаз. В этот момент лорд Эббас, по его собственным словам «взорвался». Он орал, что такое «безволие» со стороны доктора Миддлтона «совершенно неприемлемо», причем орал так громко, что его слышали и секретарь, и главный учитель истории, сидевшие в соседнем кабинете. В конце концов лорд заявил, что если этот «хлыщ» все еще будет в школе во время весеннего семестра, «он за себя не ручается». Холмс спросил, действительно ли он сказал именно это, и лорд подтвердил, что именно так и выразился, о чем теперь весьма сожалеет, потому что эти слова вышли ему боком.

Терциуса Фосетта не выгнали из школы. Директор школы побеседовал с ним наедине, после чего он продолжил преподавать английскую литературу – и помогать достопочтенному Эдварду Ромси-Ффолксу с домашними заданиями. Но длилось это недолго. Первого февраля, в самом начале весеннего семестра, молодой учитель был обнаружен задушенным у себя в кабинете.

За неимением других подозреваемых, вспомнили о скандале, устроенном пэром. Разумеется, он понимал, что у него были основания желать вреда Фосетту, а его невнятная угроза, высказанная, чтобы побудить директора уволить учителя, могла быть понята и в том смысле, что он собирается учинить над ним насилие. Тем не менее, никакой нет справедливости в том, чтобы разрушать его жизнь на основании нескольких необдуманных слов, сказанных в гневе, которые подслушали «два старых сплетника».

– Я не имею никакого отношения к смерти этого ничтожества, – заверил Холмса его светлость, – и я был бы вам очень признателен, мистер Холмс, если бы вы поехали в Дорсет, нашли настоящего убийцу и вернули мне мое доброе имя. Великий Боже! Даже мои собственные арендаторы смотрят на меня с подозрением!»

Когда лорд Эббас закончил, Холмс помолчал несколько секунд, а потом объявил, что находит это дело достаточно интересным, чтобы им заняться. Если его светлость согласен оплатить его услуги, Холмс отправится с вокзала Ватерлоо в Дорчестер следующим утром в 9:13. Но гарантировать, что репутация лорда будет восстановлена, он не может. Лорд Эббас согласился, выписал чек на половину гонорара и покинул Бейкер-стрит.

Прибыв в Дорчестер, Холмс пошел в отделение полиции и познакомился с инспектором сержантом Грэнджером, который занимался делом Фосетта. Грэнджер, который с одной стороны искренне хотел выяснить правду, а с другой – опасался гнева местного вельможи, рад был принять помощь Холмса. Он подтвердил, что лорд Эббас точно изложил суть дела, и вручил Холмсу материалы, которые он собрал во время расследования.

Ночь убийства была необычайно бурной, ураганный ветер дул с юга-запада. Несмотря на это, одна из створок окна в комнате Фосетта всю ночь оставалась открытой. Грэнджер не обнаружил на клумбе под окном никаких следов. Заведующий корпусом Крэнмер сказал, что, насколько он знает, все наружные двери в здании были заперты изнутри.

Грэнджер допросил нескольких школьников. Большинство из них сказали, что им нравился учитель, но они не уважали его за чрезмерную горячность. Это был странный юноша, он никогда не запирал дверь своей комнаты и всегда держал открытым окно в кабинете, чтобы «остужать жар своего сердца».

Тело Фосетта обнаружил после завтрака один ученик, зашедший к учителю, чтобы посоветоваться насчет своей роли в домашней пьесе. Доктор, осматривавший труп, объявил, что тело пролежало шесть-восемь часов, что означает, что Фосетт был убит ранним утром. Его голыми руками задушил какой-то очень сильный человек, почти наверняка мужчина. Следов борьбы не было, из чего Грэнджер заключил, что либо учителя застали врасплох, либо они с убийцей были знакомы.

Фосетт по словам Грэнджера имел склонность к сочинению стихов, и в ночь убийства тоже работал над стихотворением.

– Должно быть, он вдохновлялся бурей, – сказал молодой полицейский, протягивая Холмсу листок бумаги, на котором были всего четыре строчки в окружении клякс:

 
Бушует буря надо мной,
Верен я любви немой.
Пора! пора! явиться там!
Что презираю, то предам.
 

Холмс прочитал их, кивнул и вернул листок полицейскому.

Сообщив Холмсу все, что он узнал, Грэнджер признался, что «зашел в тупик». Все, конечно, подозревали лорда Эббаса. Но его светлость клялся, что в ту ночь был у себя дома в Комптон-холле. Его жена, хрупкая боязливая женщина, подтверждала это. У них с мужем были раздельные спальни, и она рано ушла к себе, оставив мужа пить в одиночестве. Дворецкий вспомнил, что принес лорду бутылку портвейна в половине одиннадцатого, а потом пошел спать. Конюх не слышал, чтобы кто-нибудь ночью уезжал или приезжал. Когда на следующее утро он кормил лошадей, то ни одна из них не выглядела уставшей.

Грэнджер сказал, что даже если лорду Эббасу удалось ускользнуть из дома и добраться до Эпплфорда, совершенно невероятно, чтобы он – или посланный им убийца – мог войти в корпус Крэнмер, совершить убийство и уйти незамеченным, не оставив никаких следов. На это Холмс ничего не сказал.

Холмс наскоро пообедал и поехал в двуколке в Эпплфорд-колледж. Он добрался туда в середине дня и прежде чем объявить о своем прибытии, быстро осмотрел местность. Корпус Крэнмер, старинная постройка в форме буквы E, стоял на мысе метрах в 200 к юго-западу от остальных построек.

Спальня мальчиков была на втором этаже вертикальной линии буквы E, окна ее выходили на море, и юго-западный ветер дул прямо в них. Три флигеля образовывали горизонтальные линии E. Флигели были более защищены от ветра, из их окон можно было видеть остальные здания школы. С севера на юг в них помещались комнаты убитого учителя и экономки, кухня и жилище заведующего корпусом. Комнаты Фосетта были на первом этаже, как раз под комнатами экономки. Арочное окно его кабинета выходило на клумбы, лужайки и восстановленную монастырскую церковь, которую посещали и обитатели колледжа, и местные жители.

Закончив осмотр, Холмс направился в главное здание школы и прошел в кабинет директора. Доктор Миддлтон тепло его приветствовал и выразил надежду, что очень скоро он сможет распутать «эту совершенно неприемлемую историю». К тому, что Холмс уже знал от Грэнджера, директор ничего не мог добавить. Затем Холмс пошел в корпус Крэнмер. Его встретил заведующий, мистер Монтэгю Рэй, который показал ему помещения и еще раз рассказал о событиях той ночи. Его описание полностью согласовывалось с тем, что сообщили Грэнджер и директор. Услышав прошлым от лорда Эббаса, что этим делом занимается сам Шерлок Холмс, он очень обрадовался, так как скандал вредил репутации школы, а в особенности – репутации его корпуса.

Когда Холмс спросил Рэя, что тот думает о Фосетте, он ответил, что, хотя он глубоко потрясен случившимся, учитель ему не особенно нравился. Для Крэнмера он был слишком впечатлительным. Староста корпуса, Кроли, казался воплощением «духа Крэнмера»: он был не только старостой корпуса, но и старостой школы, капитаном лучшей регбийной команды и достаточно способным, чтобы метить в Оксфорд. В регби он играл довольно грубо и бывал, мягко говоря, вспыльчивым, но в целом это был «первоклассный ученик, просто первоклассный».

Холмс сказал, что очень хочет с ним познакомиться, а пока попросил Рэя точно описать, что он делал в ночь убийства.

Заведующий сказал, что он сделал обход корпуса незадолго до 11 вечера – он точно помнил время, потому что как раз били часы в тот момент, когда он вернулся в свою квартиру и присоединился к миссис Рэй в гостиной. Проходя по корпусу, он удостоверился, что все ученики лежат в своих постелях и что дверь на кухню заперта.

Проверял ли он входные двери? Нет, это было обязанностью старосты запирать двери перед отбоем, в 10:30 вечера.

Где в это время был Кроли?

В своей постели в южной части спальни.

Он спал?

Кажется, да.

Наконец, видел ли Рэй Фосетта в тот вечер?

Нет, но из-под его двери пробивался свет.

Холмс поблагодарил Рэя за помощь и спросил, может ли он поговорить теперь с экономкой? Рэй ответил, что она уезжала, чтобы навестить больную сестру в Веймуте, но сейчас уже, должно быть, вернулась. Так и оказалось. Миссис София Массетт, привлекательная женщина лет 30, еще не успела снять плащ и капор, в которых приехала. Польщенная визитом такого почетного гостя, она попросила Холмса присесть, а сама пошла переодеться и привести себя в порядок.

Приемная миссис Массетт, которая использовалась и в качестве медицинского кабинета, была украшена различными школьными сувенирами, включая фотографию регбийной команды в рамочке. Вернувшись в комнату, миссис Массетт рассказала, что пять лет назад ее мужа убили в Африке. Овдовев и лишившись средств к существованию, она некоторое время жила у своей сестры в Веймуте, а потом устроилась работать в Крэнмер. Она сказала, что лучше она ничего бы не могла и придумать. Она радовалась каждой минуте, проведенной здесь.

Холмс спросил, в чем именно заключались ее обязанности, и попросил посмотреть журнал, в котором записывались жалобы на здоровье, с которыми к ней приходили ученики. В журнале он заметил в день убийства среди ушибов, растяжений, ознобышей и тому подобного запись «Себастьян Кроли – изжога».

Да, улыбнулась миссис Массетт, Себастьян зашел попросить какое-нибудь средство от несварения желудка. Она дала ему ложку серной печени, как советует миссис Битон.

Имя Кроли часто мелькало в журнале.