Я устроился за кухонным столом и начал читать в учебнике социологии про внегрупповые санкции. Сводилось все это, видимо, к тому, что и последним идиотам требуется на кого-то срать. Идея не из утешительных.

Конфуций говорит, что женщина, которая летает вверх тормашками, приземляется головой.

Дня два спустя - незадолго до Дня Всех Святых - Нат купил пластинку певца, про которого я вроде бы что-то слышал, но и только. Фила Окса. Народные, но не под блям-блям-блям банджо. Конверт пластинки с растрепанным трубадуром, сидящим на краю тротуара в Нью-Йорке, как-то не сочетался с другими конвертами пластинок на полке Ната - Дин Мартин в смокинге и слегка пьяный на вид, Митч Миллер с его улыбкой, приглашающий спеть с ним, Диана Рени в миди-блузке и задорной матросской шапочке. Пластинка Окса называлась "Больше я не марширую", и Нат часто ее ставил, когда дни стали заметно

короче и холоднее. Да я и сам ее часто ставил, благо Нат, казалось, ничего против не имел.

В голосе Окса звучал гнев перед своим бессилием. Полагаю, мне это нравилось, потому что я ощущал себя бессильным. Он походил на Дилана, но был менее сложен и более определенен в своей ярости. Лучшая песня на пластинке - и также наиболее тревожащая - была титульная. В этой песне Оке не просто подсказывал, но в открытую заявлял, что война того не стоит, война никогда того не стоит. Подобная мысль в соединении с образом молодых ребят, которые тысячами и десятками тысяч просто уходят от Линдона и его вьетнамской мании, взбудоражила меня, и чувство это не имело никакого отношения ни к истории,

ни к политике, ни к логическому мышлению. Людей я убил миллионов пять, теперь меня в бой они гонят опять, но больше я не марширую, - пел Фил Оке через усилитель маленького "Свинглайна" Ната. Иными словами, просто хватит. Хватит делать то, что они говорят, хватит делать то, чего они хотят, хватит играть в их игру. Очень старую игру, и в ней Стерва охотится на тебя, И

может быть, чтобы доказать серьезность своего решения, ты начинаешь носить символ своего сопротивления - что-то, что сначала вызывает у других удивление, а потом и желание примкнуть.

"... он хороший парень, но от него так и разит годами, которых ему не хватает до 21".

И хотя мы забыли язык, на котором говорили в те годы- он канул в небытие, как расклешенные джинсы, рубашки ручной набивки, куртки Неру и плакаты, гласившие "УБИВАТЬ РАДИ МИРА-ЭТО ТО ЖЕ, ЧТО ТРАХАТЬСЯ РАДИ ЦЕЛОМУДРИЯ",-порой вдруг возвращается слово-другое. Информация, вы понимаете. Информация. И порой в моих снах и воспоминаниях(чем старше я становлюсь, тем больше они кажутся одними и теми же) я ощущаю запах места, где я говорил на этом языке с такой непринужденной авторитетностью: дуновение земли, аромат апельсинов, замирающий запах цветов.

До каникул Дня Благодарения оставался еще один раунд зачетов, и для юных ш школяров третьего этажа Чемберлена это была катастрофа. в большинстве мы уже понимали, что допрыгались до катастрофы, что мы совершаем что-то вроде группового самоубийства.

Mickey and Sylvia were singing "Love is Strange". It was strange, all right. A big strange pain in the ass.

Grownups were weird, that was all. Sometimes you just had to ignore the stuff they did.

Ему по карману был и более дорогой, но у вас не всегда есть право на то, что вам по карману.

Много лет спустя до меня дошло, что для большинства наших преподавателей проблема была моральной, а не академической: им не хотелось натыкаться на фамилии своих бывших студентов в списках погибших и спрашивать себя, а не они ли отчасти стали причиной. И что разница между D и C с минусом была также разницей между мальчиком, видящим и слышащим, и бесчувственным обрубком, прозябающем в каком-нибудь госпитале для ветеранов