Читать книгу: «Обсессия 2»

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ И ТРИГГЕРЫ

Серия «Твоя темная сторона» представляет собой цикл из 4 темных эротических новелл о разных героях.

Одержимость — история Катерины и Демитрия

Одержимость 2 — продолжение истории Катерины и Демитрия

Преследование — история Розы и Дерила

Присвоение — история Алисии и Рóмана

Данная книга является второй частью истории; если вы не читали первую («Одержимость»), рекомендуем начать с нее (она доступна бесплатно на Литрес).

!В отличие от полноразмерных романов, фокус повествования здесь смещен с сюжета на эротическую составляющую, разворачивающуюся в рамках определенной локации!

Пожалуйста, ознакомьтесь со списком триггеров и особенностей произведения перед прочтением:

- Разница в возрасте: ей 19, ему 34

- Динамика персонажей: она — его пленница; он — ее владелец

- Психологический аспект: стокгольмский синдром

- Тяжелый контент: присутствуют физические, сексуальные и моральные пытки, описания физического и психологического насилия, а также проявления болезненной, деструктивной одержимости

- Сексуальный контекст: сцены содержат сомнительное согласие, элементы принуждения и откровенной «грязной» страсти

Повествование отличается крайней откровенностью и может вызвать дискомфорт. Если подобная тематика для вас неприемлема, автор настоятельно рекомендует воздержаться от чтения

Важно: Все сцены и формулировки адаптированы в строгом соответствии с требованиями действующего законодательства РФ

Строго 18+

Глава 1. Демитрий

Лопасти вертолета медленно сбавляют обороты, разрезая тяжелый, пропитанный ледяной влагой воздух высокогорья. Гул в ушах сменяется давящей, почти осязаемой тишиной заснеженных пиков. Мы приземлились. Горное поместье Баграмовых встречает меня безмолвием своих гранитных стен и глухим эхом прошлого, которое я оставил здесь десятки лет назад. Я не возвращался сюда целую вечность, скрываясь за стальными дверями тюрем и высокими заборами своих холдингов, но это место, высеченное в самом сердце скал, всегда ждало своего хозяина. Моя власть здесь впитана в камни. Несмотря на годы моего отсутствия, все готово к моему триумфальному возвращению: факелы на подъездной аллее уже горят, отражаясь в панорамных окнах, а прислуга, вышколенная и безмолвная как тени, замерла внутри, готовая исполнять любой каприз.

Я перевожу взгляд на Катерину. Она спит. Тряска в воздухе и пережитый ад в «Спектре-7» выпили из нее все силы, и теперь она кажется совсем крошечной, почти прозрачной на кожаном сиденье вертолета. Ее дыхание ровное, но прерывистое — даже во сне она не может сбежать от того осквернения, которое я вжигал в нее последние часы. На ее лице, перепачканном копотью и кровью, застыло выражение глубочайшей скорби, которую я скоро сотру, заменив ее абсолютной покорностью.

Я не собираюсь ее будить. Ей не нужно видеть этот переход, ей не нужно осознавать, как закрывается последняя дверь в ее прошлое. Я хочу, чтобы она открыла глаза уже в моей реальности, в мире, где нет никого, кроме меня и ее боли. Я медленно отстегиваю ремни, мои движения расчетливы и лишены лишней суеты. Я наклоняюсь к ней, вдыхая запах ее страха, смешанный с моим семенем, и аккуратно, почти благоговейно подхватываю ее на руки.

Ее голова беспомощно откидывается на мое плечо, тонкие пальцы, все еще испачканные запекшейся кровью, бессильно повисают в воздухе. Она такая легкая, такая хрупкая в моих руках — как редкая птица с перебитыми крыльями. Я прижимаю ее к своей груди, чувствуя ее тепло сквозь разодранную одежду. Теперь это поместье станет ее единственным миром, ее храмом и ее эшафотом. Я ступаю на заснеженную платформу, и каждый мой шаг отзывается торжествующим ритмом в висках. Я вхожу в эти двери не один — я вношу свою самую ценную добычу, свою переломанную куклу, которую я буду собирать заново по своему образу и подобию. Мой дом официально становится и ее домом, ее новой клеткой, из которой нет выхода, кроме того, что укажу я.

Тяжелые створки дубовых дверей распахиваются перед нами бесшумно, точно пасть древнего левиафана, заглатывающего свою жертву. Холодный горный воздух остается снаружи, отсеченный массивным камнем стен, и нас окутывает мертвенная, стерильная тишина поместья. Я чувствую, как под подошвами моих ботинок хрустит ворс дорогих ковров, но мои глаза прикованы к ней. Катерина в моих руках кажется невесомой, лишенной костей и воли, словно она уже начала растворяться в этой давящей роскоши моего прошлого.

Я прохожу через анфиладу пустых залов, где тени от редких светильников пляшут на стенах, точно призраки тех, кого я стер из этой жизни десятилетия назад. Каждый шаг отдается в моих висках предвкушением абсолютной власти. Я несу ее в святая святых — в свою спальню, комнату, где воздух пропитан запахом старого дерева, дорогого табака и вековой жестокости моего рода. Здесь нет окон, выходящих на обрывы, только глухие стены и огромная постель из темного дерева, застеленная шелком цвета запекшейся крови.

Я осторожно опускаю ее на матрас. Шелковые простыни мгновенно пачкаются бурыми пятнами — ее одежда, пропитанная грязью тюремных коридоров, гарью пожара и той смесью наших соков, что я вжигал в нее на кухонном столе, кажется здесь инородным телом. Я наклоняюсь над ней, мои пальцы ложатся на ворот ее растерзанной водолазки, намереваясь сорвать этот жалкий лоскут ткани.

Она вздрагивает. Ее ресницы трепещут, и в следующую секунду она открывает глаза. В них нет узнавания, только первобытный, ослепляющий страх загнанного зверя. Она видит меня, видит эту комнату, тонущую в полумраке, и начинает судорожно отползать к изголовью, сминая простыни окровавленными пальцами.

— Нет... Пожалуйста... — ее голос — это надорванный хрип, лишенный всякой надежды.

Я не двигаюсь, оставаясь нависшей над ней тенью. Мои глаза — холодные бездонные колодцы, в которых тонет ее отчаяние.

— Тише, Катерина. Тебе больше не нужно бояться того, что осталось за стенами этого дома, — мой голос звучит ровно, почти ласково, но в нем слышится лязг кандалов. — Я просто хочу избавить тебя от этой грязи. Она тебе больше не принадлежит.

Она заходится в сухом, надрывном рыдании, прижимая лохмотья одежды к своей груди, словно они могут защитить ее от моего взгляда.

— Грязь... — она захлебывается собственными слезами. — Эта грязь... она от тебя. Ты и есть эта грязь, Демитрий! Ты все испачкал... ты убил все...

Я усмехаюсь, и эта усмешка больше похожа на оскал хищника, который забавляется с умирающей добычей. Я хватаю ее за щиколотку и одним резким движением притягиваю обратно к себе, игнорируя ее слабый вскрик.

— Та грязь осталась там, в «Спектре-7», вместе с твоими глупыми иллюзиями и твоим мертвым учителем. Здесь ты начнешь все заново. Здесь ты снова чистая, нетронутая... новая. У тебя нет прошлого, нет семьи, нет той жалкой девчонки, которая верила в спасение преступников. У тебя даже нет имени, которое ты знала раньше. Отныне я нарекаю тебя иначе. Твое имя — Лилит. Моя первая тень. Моя личная тьма.

Она замирает на мгновение, ее глаза расширяются от осознания чудовищности моих слов, а затем она буквально взрывается. Это не просто протест — это истерика сломленного сознания, пытающегося ухватиться за последние крупицы реальности. Она начинает бить меня кулаками в грудь, царапать мои руки, выплевывая слова ненависти вместе с пеной у рта.

— Нет! Я Катерина! Я человек! Ты не можешь... ты не имеешь права забирать мое имя! Я ненавижу тебя! Ненавижу твой дом, твою ложь, твою вонючую заботу! Убей меня лучше сразу, слышишь?! Убей!

Я чувствую, как внутри меня, глубоко под ледяной коркой цинизма, начинает вскипать нечто иное. Мое терпение, которое я так тщательно взращивал десятилетиями, дает трещину. Гнев — холодный, расчетливый и разрушительный — заполняет мои вены, вытесняя всякую тень милосердия. Я перехватываю ее руки, сжимая запястья так сильно, что слышен отчетливый хруст кожи, и вжимаю ее в матрас своим весом. Мое лицо оказывается в сантиметре от ее, и она замолкает, увидев, как меняется мой взгляд. В нем больше нет похоти. В нем только обещание конца.

— Ты думала, что видела меня во всей красе там, в столовой? — шепчу я, и от моего шепота по ее коже пробегает мороз. — Ты думала, что та грубость была пределом моей ярости? Маленькая, глупая дрянь. Ты еще ни разу не видела меня по-настоящему злым. Я давал тебе шанс принять свою новую жизнь без лишней боли. Но если ты так сильно жаждешь увидеть демона, которого ты так прилежно изучала в своих книжках... если ты так настойчиво просишь меня содрать с тебя кожу заживо за каждое слово протеста — я тебе это покажу. И поверь, Лилит, к утру ты будешь молить о том, чтобы я просто разрешил тебе дышать.

Глава 2. Катерина

Его лицо, застывшее в холодной, нечеловеческой ярости, — это последнее, что я вижу перед тем, как мир окончательно превращается в бесконечную пытку. Мои крики о том, что я Катерина, что я человек, захлебываются в его тяжелом взгляде. Демитрий не просто злится. Он трансформируется во что-то древнее и беспощадное, в то самое чудовище, которое веками жило в стенах этого поместья. Его рука, огромная и жесткая, внезапно впивается в мои волосы у самого затылка. Резкий рывок заставляет мою голову откинуться назад с такой силой, что в шее что-то отчетливо хрустит, а перед глазами вспыхивают мириады искр. Я вскрикиваю от боли, пытаюсь вцепиться в его запястье, чтобы ослабить хватку, но он лишь сильнее наматывает мои пряди на кулак, притягивая меня к своему лицу так близко, что я чувствую жар его дыхания и запах дорогого табака, смешанный со сталью.

— Ты все еще не поняла, где находишься, Катерина? — его голос падает до едва слышного, вибрирующего шепота, от которого по моему позвоночнику пробегает ледяной холод. — Ты думала, что самое страшное уже случилось на том столе? Ты думала, что я ограничусь твоим телом? Глупая, наивная девочка. Мне не нужно твое послушание, добытое силой мышц. Мне нужно, чтобы ты сама стерла свое имя из памяти.

Я бьюсь в его руках, мои ногти оставляют глубокие борозды на его предплечьях, но он даже не морщится. Его вторая рука ложится на ворот моей изорванной, пропитанной грязью водолазки. Одним коротким, мощным движением он рвет ткань сверху донизу. Треск швов кажется мне звуком выстрела в этой гробовой тишине спальни. Я инстинктивно пытаюсь прикрыться руками, сжаться в комок, спрятать свою наготу, испачканную кровью и его семенем, но Сарион не дает мне этой милости. Он хватает меня за остатки одежды и сдирает их с меня вместе с клочьями колготок, оставляя меня совершенно беззащитной, голой и униженной под слепящим светом люстры.

Я содрогаюсь от рыданий, мои плечи ходят ходуном. Я жду, что сейчас он навалится сверху, что он снова ворвется в меня, используя мою слабость как повод для нового осквернения. Я зажмуриваюсь, готовясь к боли, к тому, что он снова будет трахать меня, превращая мою ненависть в позорное удовольствие, но Демитрий делает нечто иное. Он не расстегивает ремень. Он смотрит на меня с таким ледяным отвращением, будто я — не человек, а бракованная вещь, требующая радикального ремонта.

— Нет, — произносит он, и в его голосе слышится пугающая пустота. — Я не буду тебя трахать. Это слишком легкое наказание для той, кто так упорно цепляется за свои иллюзии. Я обещал тебе, что ты увидишь меня злым. Я обещал тебе Лилит. Пришло время познакомиться с тишиной, которая научит тебя правде.

Он рывком стаскивает меня с кровати. Мои босые ноги касаются холодного пола, и я едва не падаю, но его хватка на моих волосах не дает мне рухнуть. Он тащит меня прочь из спальни, через бесконечные темные коридоры поместья. Я спотыкаюсь о края ковров, мои колени бьются о выступы мебели, я плачу и умоляю его остановиться, но он не сбавляет темп. Его шаги тяжелые, ритмичные, неотвратимые. Мы спускаемся все ниже и ниже, туда, где воздух становится сырым и пахнет старым камнем и плесенью. Подвалы.

Каждая ступенька отдается болью во всем теле. Я чувствую себя куском мяса, который волокут на бойню. Моя нагота в этом холоде кажется мне еще более постыдной; я пытаюсь закрыться, сжаться, но он продолжает тянуть меня за волосы, заставляя идти за ним. Мы проходим через тяжелую стальную дверь, которая со скрежетом открывается, являя взору абсолютную, густую тьму.

— Твое имя — Лилит, — повторяет он, и в этом пространстве его голос звучит как приговор высшего суда.

Одним мощным толчком он закидывает меня внутрь, в эту черную пасть. Я не удерживаюсь на ногах и лечу вперед, болезненно ударяясь плечом и бедром о твердый, холодный пол. Дверь за моей спиной захлопывается с оглушительным металлическим лязгом. Я слышу, как поворачивается ключ в замке, отрезая меня от мира живых.

Тьма здесь кажется живой. Она вползает в мои легкие, оседает на коже липким слоем страха, сдавливает горло невидимыми пальцами. Я сжимаюсь в комок на ледяном бетоне, обнимая свои голые плечи, пытаясь спрятать наготу, которую уже не скрыть. Мои пальцы, онемевшие от холода, скребут по шершавой поверхности пола, оставляя на ней невидимые отметины моего отчаяния. Я слышу только свое прерывистое, захлебывающееся дыхание и бешеный, аритмичный стук сердца. Кажется, если я закрою глаза, я просто исчезну, растворюсь в этом безмолвном подземелье.

Внезапно резкий, хирургически белый свет вспыхивает под самым потолком, ослепляя меня. Я вскрикиваю, закрывая лицо руками, а когда зрение постепенно возвращается, я замираю от ужаса. Это не просто комната. Это зеркальная ловушка. Каждая стена, пол, потолок — все покрыто идеально чистыми зеркалами. Куда бы я ни бросила взгляд, я вижу только себя. Тысячи проекций моего позора, размноженные до бесконечности.

Я смотрю на свое отражение и не узнаю ту девушку, что стоит передо мной. Это не Катерина. От той чистой, наивной отличницы в отглаженной блузке не осталось и следа. На меня смотрит изломанное, грязное существо. Мои волосы спутаны, в них запеклась кровь и пыль «Спектра-7». Лицо распухло от слез, губы разбиты и искусаны, на шее багровеют пятна от его хватки. Но хуже всего — мое тело. Оно покрыто следами его власти: синяки на бедрах, отпечатки его пальцев на моих ягодицах, розоватые потеки между ног, напоминающие о том, как он уничтожил мою невинность на глазах у умирающего профессора. Я выгляжу как использованная, выброшенная кукла. Грязная, оскверненная, сломленная.

Я боюсь даже шевельнуться. Мне кажется, что, если я коснусь своего отражения, стекло лопнет и разрежет меня на куски, как Демитрий разрезал мою жизнь. Я чувствую физическую тошноту от вида своей наготы, от осознания того, как легко я позволила ему превратить себя в это.

Вдруг тишину разрезает едва уловимый шум. Шорох, похожий на шепот, доносящийся сразу со всех сторон. Я замираю, боясь дышать. Мои мышцы сводит судорогой, я физически ощущаю, как меня начинает трясти. Холод бетона пробирает до костей, но этот звук пугает меня сильнее. Шум становится громче, отчетливее, он вибрирует в самом воздухе, отражаясь от зеркал. Это голоса. Тихий, вкрадчивый мужской баритон и мой собственный, дрожащий, едва узнаваемый сорванный шепот.

Я прижимаю ладони к ушам, но звук транслируется из невидимых динамиков, замурованных в стены. Это записи. Те самые интервью, которые я проводила в тюрьме, думая, что я контролирую ситуацию. Но Демитрий контролировал все с самой первой секунды.

— Что ты хочешь, чтобы я сейчас сделал, маленькая лгунья? — Голос Демитрия из динамиков звучит так интимно, будто он стоит прямо у меня за спиной, обжигая затылок дыханием. — Хочешь, чтобы я просто поласкал тебя, или чтобы я начал трахать тебя своими пальцами прямо здесь, под носом у твоего спящего наставника?

Я зажмуриваюсь, мотая головой. Нет, нет, замолчи! Пожалуйста, замолчи! Но записи безжалостны.

— Мне нужен ответ, Катерина. Скажи это. Скажи, чего ты хочешь, иначе я просто уберу руку и оставлю тебя подыхать от этой нужды.

Мой собственный голос, полный постыдной мольбы и желания, заполняет комнату, отражаясь от тысяч зеркал: — Пальцы... Я хочу... твои пальцы. Пожалуйста.

— Значит, ты все-таки хочешь, чтобы я трахнул тебя? Хочешь почувствовать, как я буду растягивать твою тесную щелку? — Демитрий в записи звучит торжествующе, издевательски. — Как ты думаешь, сколько моих пальцев поместится в тебе за раз? Один? Или я должен сразу вогнать в тебя два, чтобы ты поняла, насколько ты пуста без меня?

— Демитрий... О боже, Демитрий... — мой стон из динамиков резонирует с моими нынешними рыданиями. Я вижу в зеркалах, как я открываю рот в беззвучном крике, в то время как запись продолжает вырывать куски из моей души.

— Смотри на меня, Катерина. Смотри, как ты течешь ради монстра.

Последние слова бьют меня наотмашь. Я смотрю в зеркала, на свою мокрую промежность, на свои окровавленные руки, и понимаю: он прав. Я — ничтожество. Я текла ради него тогда, я предала все, во что верила, и теперь я заперта в этом зеркальном аду, чтобы вечно слушать доказательства своего падения. Пытка только началась, и я уже чувствую, как мой рассудок начинает крошиться, превращаясь в такую же пыль, как и мое доброе имя.

Глава 3. Демитрий

Прошло трое суток. Семьдесят два часа абсолютной изоляции, зажатой между зеркальными стенами и бесконечным, циклическим воем ее собственного падения. Я наблюдаю за ней через скрытые камеры, потягивая дорогой виски в тишине своего кабинета. Моя милая отличница держится дольше, чем я ожидал, но природа — вещь упрямая, а ее тело — самый честный предатель, которого я когда-либо встречал. Я не бью ее. Физическая боль — это примитивно, это инструмент для дикарей. Я лишаю ее прикосновений. Я создаю вакуум, в котором единственный источник тепла и контакта — это я, тот самый монстр, ради которого она текла в той записи, что сейчас доводит ее до безумия.

Она не ела все это время. Я прихожу лишь раз в сутки, принося холодную воду, чтобы она не сдохла раньше времени и не лишила меня удовольствия созерцать ее полную капитуляцию. Каждый раз, глядя на мониторы, я вижу, как она мучается. Ее тело, изнасилованное звуками нашего прошлого, пульсирует от голода совсем иного рода. Запись ее собственного стона: «Сарион, я хочу твои пальцы...» — бьет ее по нервам сильнее любого хлыста. Она влажная. Я вижу этот блеск на ее бедрах даже через зернистое изображение камер. Она пытается найти разрядку сама, ее пальцы дрожат, неумело и испуганно касаясь клитора, но она — невинная девочка, привыкшая к академическим знаниям, а не к исследованию собственного порока. Ее руки не справляются. Она не знает, как затушить этот пожар, который я разжег в ней и оставил гореть в зеркальной тишине.

Моя милая глупая отличница. Я же обещал, что ты будешь умолять меня. Ты будешь жаждать моей грубости, моих мозолистых ладоней и моего веса больше, чем глотка воды.

Я поднимаюсь, поправляя манжеты рубашки. Время первого визита за сегодня. Я иду по длинным, гулким коридорам подвала, и звук моих шагов наверняка уже резонирует в ее камере, заставляя ее сердце заходиться в животном ритме. Я наслаждаюсь этой властью — быть единственным живым звуком в ее аду. Я подхожу к тяжелой стальной двери, чувствуя, как внутри закипает темное, густое предвкушение. Я не собираюсь говорить с ней. Я не собираюсь ласкать ее. Я просто дам ей выпить, посмотрю в ее пустые, сломленные глаза и уйду, оставив ее наедине с ее нуждой.

Я вставляю ключ в замок. Металл скрежещет, и этот звук для нее сейчас слаще любой симфонии. Я толкаю дверь, и стерильный белый свет зеркальной комнаты на мгновение слепит меня.

Моя любимая уже ждет меня. Она стоит на коленях в центре этого зеркального безумия, совершенно нагая, изможденная, с дрожащими губами и волосами, липнущими к лицу. Ее взгляд прикован к двери с такой отчаянной, жадной надеждой, что я едва подавляю усмешку. Она не пытается прикрыться. Она не просит о свободе. Она просто смотрит на меня, как на своего единственного бога, готовая на все, лишь бы я не закрывал эту дверь слишком быстро.

Я вхожу в ее зеркальную тюрьму, и слепящий, стерильный свет бьет мне в глаза, отражаясь от тысяч поверхностей. Но я не щурюсь. Мой взгляд мгновенно находит ее — единственное живое, изломанное пятно в этой бесконечной белизне. Демитрий Баграмов никогда не заходит просто так; каждый мой вдох здесь — это акт доминирования, каждый шаг — удар по ее остаткам воли. Я наслаждаюсь этим моментом. Воздух в комнате густой, пропитанный ее страхом, ее лихорадочным потом и тем самым тягучим, сладковатым запахом возбужденной женщины, который невозможно спутать ни с чем другим.

Она стоит на коленях, ее кожа кажется почти прозрачной под люминесцентными лампами. Она смотрит на меня снизу вверх, и в этих глазах — некогда ясных глазах отличницы — теперь плещется первобытная смесь ужаса и дикого, животного желания. Запись, транслирующая ее собственные стоны и мои грязные обещания из прошлого, продолжает вибрировать в стенах, заставляя ее тело мелко дрожать.

— Не двигаться, — роняю я тихим, ровным голосом. Этот тон действует на нее сильнее хлыста.

Я вижу, как она замирает, как ее пальцы судорожно впиваются в зеркальный пол, когда я ставлю стакан с ледяной водой в паре метров от нее. Она не сводит глаз с прозрачной жидкости, ее горло делает судорожный глоток, но она не смеет ослушаться. Я медленно обхожу ее, как хищник обходит раненую добычу. Мои ботинки гулко стучат по стеклу, и каждый этот звук отдается в ее теле спазмом. Я захожу ей за спину, туда, где она наиболее беззащитна, где она не видит моих рук, но чувствует мое ледяное дыхание на своем затылке.

Я медленно опускаюсь на колени позади нее. С этого ракурса она открыта мне полностью. Ее спина выгнута, лопатки торчат, как крылья подбитой птицы, а бедра... О, ее бедра. Я замираю, глядя на то, как она истекает влагой. Она не просто возбуждена — она затоплена собственной нуждой. Между ее ног все блестит, тяжелые капли срываются на зеркальный пол, оставляя мутные следы ее позора. Она слышит, как в динамиках я спрашиваю ее, сколько пальцев в нее поместится, и ее плоть откликается на этот вопрос пульсацией, которую я вижу невооруженным глазом.

— Можно, — коротко бросаю я.

Катерина срывается. Она больше не пытается сохранить достоинство. Она бросается к воде, оставаясь на четвереньках, и начинает жадно пить, лакая воду, словно измученное жаждой животное. Она повернута ко мне задом, ее складки сияют под лампами, выставляя напоказ все самое сокровенное, самое грязное. Она пьет, и я вижу, как напрягаются мышцы ее бедер, как она непроизвольно подается назад, подсознательно ища контакта, ища того самого монстра, который заполнит ее пустоту.

Вид ее набухшей, истекающей плоти — это моя собственная пытка. Внизу живота тянет так сильно, что мне хочется сорвать с себя одежду и вбиться в нее прямо здесь, среди этих зеркал, пока она не захлебнется моим семенем. Но нет. Моя милая отличница должна быть наказана больше меня. Она должна осознать, что каждое прикосновение теперь — это не право, а милость, которую я могу дать, а могу и отнять.

Она продолжает пить, ее задранный зад подрагивает, а из динамиков мой голос издевательски шепчет: «Смотри, как ты течешь ради монстра». В этот момент я не выдерживаю. Сама дисциплина, которую я выстраивал годами, дает трещину перед этим видом. Я протягиваю руку и одним медленным, тяжелым движением провожу указательным пальцем по ее истекающим, раскаленным складкам, надавливая на самый центр ее нужды.

Катерина задыхается. Она давится водой, заходясь в мучительном кашле, ее тело выгибается дугой от этого единственного, грубого контакта. Она всхлипывает, ее бедра начинают неконтролируемо биться о мою руку, а вода проливается на пол, смешиваясь с ее соками. Она замерла в этой позе — на четвереньках, униженная, захлебывающаяся, — чувствуя, как мой палец клеймит ее там, где она больше всего жаждала меня почувствовать. Это конец ее сопротивления. Это начало ее вечного рабства.

Я стою над ней, чувствуя, как в воздухе закипает электричество ее отчаяния. Да, это пытка. Самая изысканная, самая тонкая и разрушительная форма насилия, которую я когда-либо применял. Я не ломаю ей кости, я не оставляю рваных ран на ее нежной коже, но я выжигаю ее душу изнутри этим вакуумом, этим тотальным отсутствием тактильного тепла. Для существа вроде Катерины, привыкшего к сочувствию и близости, мой холод страшнее раскаленного железа. Я вижу, как она плавится под моим взглядом, как ее тело, изможденное звуковым террором собственных признаний, начинает биться в конвульсиях от элементарной нехватки моей кожи на своей.

Я не дам ей того, что она хочет. Не сейчас. Наслаждение должно быть выстрадано, оно должно стать единственным смыслом ее жалкого существования в этом зеркальном склепе. Она должна попросить об этом. И не просто попросить, пролепетав жалкое «пожалуйста» — она должна умолять, скулить, признать свою полную ничтожность и зависимость от монстра, которого она так яростно пыталась изучать в тюрьме.

— Смотри на меня, — шепчу я, и мой голос в этой камере звучит как раскат грома.

Она поднимает голову. Ее взгляд затуманен, зрачки расширены до предела, занимая почти всю радужку. Она больше не пытается казаться гордой. Она ползет ко мне по зеркальному полу, и звук ее кожи, трущейся о холодное стекло, возбуждает меня сильнее любого стриптиза. Она двигается медленно, как раненая хищница, но хищница сломленная, осознавшая силу вожака. В каждом ее движении — покорность, выжженная голодом и похотью.

— Демитрий... — ее голос — надтреснутый шепот, в котором сквозит безумие. — Помоги мне... Я больше не могу. Это невыносимо. Я слышу себя... я слышу, как я хотела тебя... и я хочу сейчас. Пожалуйста, коснись меня. Хоть раз.

Она доползает до моих ног, ее пальцы едва касаются моих ботинок, а затем поднимаются выше, к моим коленям. Я чувствую, как она дрожит, как ее горячее дыхание обжигает мои бедра сквозь ткань брюк.

— Я все поняла, — шепчет она, и в ее глазах вспыхивает пугающий блеск. — Я Лилит. Я твоя тень. Я сделаю что угодно... слышишь? Что угодно, если ты прекратишь эту тишину. Если ты заполнишь меня. Я хочу чувствовать твою грубость, я хочу, чтобы ты снова вошел в меня так же больно, как тогда. Просто помоги мне забыть мой собственный голос.

Я смотрю на нее, завороженный этой трансформацией. Это то, ради чего я ее сюда привез. Я вижу, как ее отличница окончательно умирает, уступая место этому порочному, изголодавшемуся созданию. Я хочу ее. Мой член пульсирует, требуя занять место внутри этой истекающей влагой щелки, и я уже готов сорвать с себя ремень, готов поддаться этому импульсу и взять ее прямо здесь, среди тысяч отражений нашего греха. Ее покорность пьянит, ее слова — сладкий яд, который я жадно пью. Я наклоняюсь к ней, мои пальцы уже тянутся к ее волосам, чтобы рвануть ее голову назад и впиться в эти искусанные губы...

И в этот момент реальность разлетается вдребезги.

Эта сучка, эта маленькая лгунья, которая только что изображала предельную капитуляцию, внезапно делает резкий, невероятно быстрый выпад. Со всей силы, вкладывая в удар всю свою ненависть и остатки физической мощи, она бьет локтем и весом всего тела в зеркальную панель прямо за моей спиной. Грохот взрывающегося стекла оглушает. Огромные, тяжелые осколки сыпятся на меня градом, один из них полосует мое плечо, другой впивается в спину, но я не успеваю среагировать — я дезориентирован внезапной сменой ее роли.

В следующую секунду она уже не на коленях. Она прыгает на меня с яростью дикой кошки, сбивая с ног. Я падаю на спину в груду битых зеркал, чувствуя, как сотни мелких игл впиваются в кожу. Катерина оказывается сверху, она оседлала мои бедра, придавив меня своим весом. В ее руке — длинный, зазубренный осколок зеркала, в котором отражается ее лицо, искаженное первобытной, чистой яростью.

Она подставляет лезвие к моему горлу, надавливая так сильно, что на кадыке проступает капля крови. Ее дыхание рваное, глаза пылают ненавистью, от которой не осталось и следа недавней покорности.

— Я ведь отличница, Демитрий, — шепчет она, и в ее глазах я вижу ту самую бездну, которую так долго в ней искал. — А отличницы всегда учатся быстрее всех.

Глава 4. Катерина

Я сижу верхом на нем, и каждый мой вдох — это хрип раненого зверя, захлебывающегося собственной яростью. Я вся дрожу, мелкая, неуправляемая дрожь бьет мое тело, передаваясь Демитрию через мои бедра, плотно прижатые к его тазу. Злость, страха и ненависть выжигают меня изнутри, превращая кровь в чистую кислоту. Воздух в этой зеркальной камере стал настолько плотным, что его можно резать тем самым обломком, который я сжимаю в онемевших пальцах. Острый край зеркала впивается в мою ладонь, я чувствую, как теплая кровь стекает по моему запястью, смешиваясь с грязью и влагой на моей коже, но мне плевать на боль. Я не могу позволить ему выиграть. Не в этот раз. Я не его вещь, я не его послушная кукла, лишенная воли и имени, и я хочу жить так отчаянно, что эта жажда вытесняет даже страх смерти.

Демитрий лежит под мной, окруженный ореолом из битого стекла. Осколки зеркала впиваются в его дорогую рубашку, царапают его кожу, но он даже не шевелится. Его лицо остается пугающе спокойным, словно он не находится в секунде от того, чтобы его сонная артерия была перерезана. В его взгляде нет и тени страха. Там лишь ледяное, аналитическое любопытство, от которого меня мутит. Он изучает меня, как лаборант изучает неожиданную реакцию в пробирке.

— И что дальше, Катерина? — Его голос звучит пугающе ровно, вибрируя прямо в моих бедрах. — Ты пробила стену. Ты взяла оружие. Какой твой дальнейший план?

— Замолчи... просто замолчи, — шепчу я, сильнее надавливая осколком на его кадык. Я вижу, как на его шее проступает тонкая красная нить, как капля его крови медленно катится вниз, исчезая под воротником. — Я убью тебя. Клянусь, я перережу тебе горло, если ты не прикажешь своим псам выпустить меня.

Он едва заметно усмехается, и эта усмешка заставляет меня содрогнуться. Я вижу, как в его глазах, глубоко на дне этих черных колодцев, вспыхивает нечто темное, густое и порочное. Желание. Оно бьет по мне наотмашь. Он хочет меня прямо сейчас, в этот самый момент, когда я угрожаю его жизни. Моя ярость для него — самый сильный афродизиак.

— Ты убьешь меня или трахнешь, маленькая отличница? — Его рука медленно поднимается, и я дергаюсь, готовясь нанести удар, но он лишь замирает, не касаясь меня. — Ты сидишь на мне, твоя плоть горит, ты вся истекаешь соками, которые я заставил тебя выработать. Ты чувствуешь, как я твердею под тобой, несмотря на сталь у моего горла. Что ты сделаешь, чтобы выбраться отсюда? Думаешь, мои люди позволят тебе просто уйти, если ты оставишь здесь мой труп?

Я замираю, пораженная его правотой. В голове лихорадочно мечутся мысли, разбиваясь о зеркальные стены. Если я нажму на осколок, если его кровь зальет этот проклятый пол, что будет дальше? Его наемники, те безмолвные тени в масках, они просто разорвут меня на куски. Для них я — ничто без его приказа. Но даже если... даже если случится чудо и я вырвусь за ворота этого поместья... куда мне идти?

Мир за пределами этой клетки перестал существовать. Мама... моя бедная, тихая мама давным-давно не помнит моего лица и моего имени из-за своей болезни, для нее я — лишь случайный шум в пустоте ее угасающего разума. Отец... он вычеркнул меня из жизни еще до того, как я попала в «Спектр-7», он знать меня не желает, и мой позор станет для него лишь поводом еще раз плюнуть на мое фото. Все думают, что я мертва. Для общества Катерина сгинула под лавиной в той чертовой тюрьме.

— Тебе некуда бежать, Лилит, — Демитрий произносит это новое имя с таким упоением, что мне хочется вонзить стекло ему в глаз. — У тебя нет дома. Нет семьи. Нет будущего, которое не было бы связано со мной. Ты можешь убить меня, но тогда ты просто сдохнешь здесь от голода в окружении зеркал, глядя на то, как гниет мой труп.

Мне все равно. Мне плевать на одиночество, на забвение, на то, что мир похоронил меня заживо. Я смотрю на него, на этого зверя, который разрушил мою душу, и чувствую, как ненависть борется с унизительным, животным притяжением. Я хочу быть как можно дальше от него, я хочу смыть с себя его запах, его слова, его прикосновения. Но я все еще сижу на нем, прижимаясь своей наготой к его телу, и осколок в моей руке дрожит, не в силах завершить начатое. Я хочу свободы, но я боюсь, что Демитрий уже стал моей единственной реальностью.

— Посмотри на себя, Катерина, — шепчет он, и это имя в его устах звучит как эпитафия. — Ты дрожишь. Ты истекаешь соками на моих глазах. Ты можешь вонзить это стекло мне в горло, и через пять минут мои люди превратят тебя в решето. Это будет твоя смерть — быстрая, бессмысленная, в луже крови в подвале горного поместья. Либо ты можешь признать то, что уже видит каждый осколок в этой комнате. Ты — не жертва. Ты — Лилит. Ты можешь стать лучше меня, сильнее, беспощаднее, если перестанешь бояться зверя внутри себя.

Его рука медленно, почти незаметно ложится мне на бедро, и я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Я заворожена его голосом, его логикой, которая медленно, как яд, растворяет мои последние баррикады. Демитрий начинает двигать бедрами под моим тазом. Это не просто секс, это ритмичное, методичное уничтожение моей воли. Он толкается вверх, медленно и мощно, втираясь своим твердым, пульсирующим членом в мою раскаленную, влажную плоть через тонкую ткань своих брюк. Каждый его толчок заставляет мое тело содрогаться, а осколок в руке — опасно колебаться у его шеи. Он двигает тазом по кругу, ловя каждый мой стон, каждое сокращение моих мышц, заставляя меня буквально сходить с ума от этой пытки близостью. Его бедра бьются о мои, создавая влажный, хлюпающий звук, который резонирует от зеркальных стен. Он входит в резонанс с моим пульсом, заставляя кровь приливать к промежности с такой силой, что в голове начинает шуметь. Я чувствую, как его ствол перекатывается под моей кожей, растягивая мои губы, дразня клитор, доводя меня до состояния исступления. Это медленный, грязный петтинг, в котором нет ни капли нежности — только животное желание подчинить. Его бедра толкают меня все выше, заставляя выгибать спину, пока я не начинаю задыхаться от нехватки воздуха и избытка ощущений. Он двигается ритмично, жестко, вбивая меня в экстаз прямо на обломках моего прошлого. Я чувствую, как жар его тела обжигает мою наготу, как его татуированные мышцы на ногах напрягаются при каждом новом толчке. Мой разум туманится, я теряю контроль над рукой, сжимающей стекло. Я вижу, как он смотрит на мои соски, вставшие от холода и возбуждения, как он наслаждается моим позором. Его бедра продолжают свою работу, выжимая из меня последние капли сопротивления, превращая мою ненависть в покорную, скулящую нужду. Каждый его толчок — это гвоздь в гроб Катерины. Я чувствую, как мои внутренние демоны начинают выть от восторга, откликаясь на его движения, на его запах, на его ледяную власть. Он заставляет меня чувствовать себя живой именно в этой грязи, в этой боли, в этой зеркальной тюрьме.

— Я не понимаю, почему ты так отчаянно сопротивляешься, — его голос становится еще тише, проникая под самую кожу. — Ведь я — это все, чего желают твои демоны. Я — та тьма, которую ты так долго прятала за отличными оценками. Прими это.

С последним, особенно мощным толчком его бедер, я чувствую, как по телу проходит разряд, от которого темнеет в глазах. Я задыхаюсь, моя грудная клетка судорожно вздымается, а пальцы, сжимавшие осколок зеркала, бессильно разжимаются. Оружие падает на пол с тихим звоном.

В ту же секунду Демитрий делает молниеносный рывок. Я даже не успеваю вскрикнуть, как он перехватывает мои запястья и одним мощным движением меняет нас местами. Теперь я лежу на битом стекле, чувствуя, как острые края впиваются в мою спину, а он нависает сверху — монументальный, беспощадный и окончательно победивший. Он подбирает мой осколок и отбрасывает его далеко в угол комнаты.

— Ты проиграла, Лилит, — чеканит он, фиксируя мои руки над головой. Его глаза горят темным пламенем. — Ты подняла на меня руку. Ты пыталась играть в мою игру по своим правилам. Теперь тебя ждет реальное наказание. И поверь, ты будешь молить о том, чтобы я просто убил тебя этим зеркалом.

Глава 5. Демитрий

Я смотрю на нее, распластанную подо мной на зеркальном полу, и чувствую, как в моих венах закипает холодный, расчетливый гнев. Осколок, который она только что прижимала к моему горлу, лежит в стороне, но его лезвие уже успело оставить на моей коже багровую метку — доказательство того, что моя милая отличница слишком быстро учится. Но уроки, которые я преподам ей сегодня, не найдешь ни в одном учебнике психологии. Она посчитала, что близость дает ей право на бунт. Она решила, что мой петтинг — это слабость, которой можно воспользоваться. Глупая, наивная девчонка.

— Ты думала, что это игра, Катерина? — мой голос звучит тише обычного, вибрируя от сдерживаемой угрозы. — Ты думала, что если ты заставила меня на мгновение забыться, то ты обрела власть? Нет. Ты обрела лишь право на более суровое искупление.

Я рывком поднимаюсь, не обращая внимания на порезы от битого стекла, которые садят на моей спине. Я снова хватаю ее за волосы, наматывая густые пряди на кулак. Она вскрикивает, ее тело выгибается, когда я выдергиваю ее из этой зеркальной камеры, где она провела последние трое суток. Чтобы наказание, которое я для нее подготовил, сработало в полную силу, она должна быть безупречно чистой. На ней не должно остаться ничего от «Спектра-7», ничего от того позорного сока, который она выделяла, пока я терзал ее своими бедрами. Она должна быть чистым холстом, на котором я буду писать новую историю боли.

— Отпусти! Я ненавижу тебя! Слышишь? Убей меня, но не смей меня трогать! — Она бьется в моей хватке, ее голые пятки стучат по холодному бетону коридора, пока я волоку ее в техническую зону подвала.

— Твоя ненависть — это лишь топливо для моего интереса, — бросаю я через плечо, не замедляя шага. — Ты можешь кричать, можешь проклинать меня, но сегодня ты узнаешь, что такое настоящая покорность. Ты будешь стоять на коленях столько, сколько я прикажу, и твои ноги будут проклинать тот день, когда ты решила пойти против меня.

Я ввожу ее в помещение, облицованное старой, щербатой плиткой. Здесь пахнет сыростью и хлоркой. Это место для очищения, лишенное всякого изящества моей спальни. Я швыряю ее на холодный пол, и она с глухим звуком падает, не успев выставить руки. Она пытается подняться, ее глаза горят яростью и отчаянием, но я уже тянусь к вентилю на стене.

— Ты хочешь смыть с себя меня? Пожалуйста. Начнем с твоей гордости.

Я рывком открываю кран. Ледяной душ обрушивается на нее сверху мощным, безжалостным потоком. Катерина заходится в беззвучном крике, ее тело мгновенно покрывается гусиной кожей, она сжимается в комок, пытаясь спрятаться от колючих струй воды, температура которой едва выше нуля. Я стою рядом, глядя на это сверху вниз, не позволяя себе ни капли сочувствия.

Вода смывает с нее все: пыль зеркальной комнаты, засохшую кровь от моих порезов, липкие следы ее возбуждения. Струи бьют по ее нежной коже, заставляя ее дрожать так сильно, что зубы начинают выбивать дробь, слышную даже сквозь шум воды. Я вижу, как под этим ледяным прессом ее соски твердеют, превращаясь в острые пики, как ее грудь судорожно вздымается в попытке поймать хоть каплю воздуха. Она выглядит жалкой, раздавленной, но именно такой она мне и нужна. Чистой. Обнаженной. Лишенной последней защиты.

Она стоит на четвереньках под этим водопадом, ее волосы облепили лицо, словно черные змеи, а вода стекает по ее позвоночнику, подчеркивая каждую линию ее хрупкого тела. Она больше не Лилит — сейчас она просто кусок замерзшей плоти, который я буду ломать по своему усмотрению.

— Дрожи, Катерина, — шепчу я, перекрывая гул воды. — Пусть этот холод выжжет из тебя остатки дерзости. Ты хотела чистоты? Получай. Это только прелюдия к твоему шестичасовому кошмару.

Я резко перекрываю вентиль, и оглушительный шум воды обрывается, оставляя после себя лишь тяжелое, рваное дыхание Катерины. Она распластана на плитке, мокрая, жалкая, лишенная последней защиты. Я хватаю ее за плечо и рывком дергаю к себе, заставляя подняться на непослушные ноги. Ее тело сотрясает крупная, неуправляемая дрожь. От нее исходит пар, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. В порыве инстинктивного поиска тепла она делает шаг в мою сторону, ее грудь почти касается моей сухой рубашки, и на мгновение в ее глазах мелькает мольба о спасении от этого холода. Она хочет прижаться ко мне, хочет, чтобы я согрел ее своим весом, своей силой, но остатки ее нелепого достоинства заставляют ее замереть в сантиметре от меня. Она сжимает челюсти так, что я слышу скрежет зубов, и снова расправляет плечи, пытаясь изобразить гордость там, где осталась лишь агония.

Я лишь хмыкаю, наслаждаясь этой внутренней борьбой.

— Твоя гордость сейчас так же бесполезна, как и твои знания о человеческой душе, Катерина, — мой голос звучит пугающе ровно в этой сырой тишине. — Ты чиста. Физически ты больше не несешь на себе печати «Спектра-7». Теперь мы займемся твоим сознанием.

Я не даю ей времени прийти в себя. Снова перехватываю ее за мокрые волосы, которые ледяными змеями жалят ее спину, и тащу дальше, вглубь подвального лабиринта. Здесь, за следующей стальной дверью, находится комната, которую я проектировал лично. В центре ее возвышается специальная платформа, на которой установлен массивный, обтянутый черной кожей стул сложной конструкции. Это не мебель. Это хирургический инструмент для вскрытия человеческого эго. Сул спроектирован так, чтобы тело на нем было открыто с любого ракурса — идеальное приспособление для того, чтобы в будущем я мог брать ее со всех сторон, не встречая ни малейшей преграды.

— Что это? Демитрий, нет... — она пытается упереться ногами в порог, ее голос срывается на хрип. — Ты не можешь просто держать меня здесь как животное!

— Я могу делать с тобой все, что посчитаю нужным для твоего перерождения, — я заталкиваю ее на платформу. — Садись на колени. Живо.

Я достаю из ниши кожаные ремни с мягкой подкладкой — я не хочу повредить ее кожу, мне нужно, чтобы ее мучения были внутренними, нервными, а не просто физическими ссадинами. Я заставляю ее встать на колени на сиденье стула, лицом к высокой спинке. Ее бедра широко разведены, ее влажная плоть прижата к холодной коже обивки.

— Ты ведь любила теорию, не так ли? — я беру первый ремень и фиксирую ее щиколотки к основанию ножек стула, затягивая их так плотно, что она не может даже пошевелить стопой. — Теперь перейдем к практике. Психология лишения. Через шесть часов твое тело перестанет быть твоим. Оно станет моим полностью.

— Шесть часов? Ты сумасшедший... — она дергается, пытаясь высвободить ноги, но ремни держат намертво. — Мои колени... я не выдержу!

— Выдержишь. Лилит выдержит, — я перехватываю ее руки и завожу их за спинку стула, фиксируя запястья короткими карабинами к стальным кольцам. Теперь ее грудь плотно прижата к верхней части сиденья, а спина максимально выгнута, выставляя ее ягодицы и все, что находится между ними, под идеальным углом для созерцания. — Каждая минута, которую ты проведешь в этой позе, будет напоминать тебе о том, что бывает, когда ты берешь в руки зеркало, чтобы ударить своего господина.

Я продеваю широкий ремень под ее подмышками, фиксируя корпус так, чтобы она не могла ни сесть, ни лечь. Единственное положение, доступное ей — это стоять на коленях, опираясь на собственную выносливость и мою милость. Платформа под стулом медленно проворачивается, позволяя мне осмотреть результат моей работы. Она зафиксирована идеально. Ее нагое, все еще влажное тело подрагивает от остаточного холода, но я знаю, что скоро на смену холоду придет жгучая, пульсирующая боль в суставах и мышцах. Стул сконструирован так, что доступ к ее телу остается абсолютным — я могу войти в нее сзади, спереди или заставить ее принимать меня ртом, и она не сможет сдвинуться ни на миллиметр.

— Смотри на меня, Катерина, — я приподнимаю ее подбородок пальцем. — Следующие шесть часов я не коснусь тебя. Ты будешь одна в этой тишине, наедине со своим телом, которое будет предавать тебя каждую секунду. Твое наказание началось.

Я отступаю на шаг, гашу основной свет, оставляя лишь тусклую лампу, направленную прямо на ее выгнутую спину. Она остается там — застывшая в позе вечного искупления на этом изощренном троне страсти и боли.

Глава 6. Катерина

Пытки меняют людей не сразу — они делают это медленно, слой за слоем соскребая с тебя все то, что ты считала своей личностью. В учебниках по психологии это называли деперсонализацией, но там не писали, как именно это ощущается на вкус. Сейчас для меня это вкус собственной крови на закушенной губе и запах пота, смешанный с запахом кожаных ремней. Каждая секунда в этой позе, на коленях, с выгнутой спиной, превращается в бесконечный цикл предательства. Мое тело предает мой разум, разум предает мои ценности, а воля просто крошится, как сухой мел.

Раньше я считала себя сильной. Я гордилась тем, что выстояла, когда отец отвернулся от нас, когда мама медленно уходила в сумерки своей болезни, не узнавая меня, когда я пахала на трех работах, чтобы закрыть кредиты за это проклятое обучение. Я думала, что закалена жизнью. Какая же я была дура. Вся моя прошлая жизнь была лишь детской игрой по сравнению с тем, как Демитрий планомерно уничтожает меня здесь. Я сломалась. Это не поэтическая метафора, это физическое ощущение внутри — хруст чего-то важного, что больше никогда не срастется.

Сейчас я не хочу жить и не хочу умирать. Я нахожусь в серой зоне между бытием и небытием, где единственное желание — чтобы это просто закончилось. Пусть он делает со мной все, что захочет. Пусть использует этот стул по назначению, пусть вскрывает мою плоть, лишь бы это дало мне возможность чувствовать что-то, кроме этой тупой, высасывающей душу боли в суставах.

Внутри меня бушует конфликт, который разрывает пополам. Его пытки не делают меня святой и не подавляют во мне человека — они вытаскивают наружу нечто черное. Я чувствую, как во мне растет ненависть, густая и липкая, как смола. Я хочу убивать. Я хочу видеть, как кровь стекает по этим зеркальным стенам, я хочу, чтобы он сдох в мучениях, и я хочу уничтожить весь этот гребаный мир вместе с собой. Но стоит мне услышать далекий, еле уловимый скрип двери наверху, как вся моя ненависть испаряется, оставляя лишь голую, постыдную нужду.

Когда шаги начинают приближаться к подвалу, все, чего я хочу — чтобы это был он. Демитрий. Мой палач, мой бог, мой единственный контакт с реальностью. Я жду его появления так, будто он несет мне спасение, а не новую порцию ада. Я хочу, чтобы он просто дал мне свободу — любую, даже если эта свобода будет заключаться в том, чтобы раздвинуть ноги и позволить ему окончательно уничтожить во мне Катерину.

Все мое тело болит так, что каждый вдох кажется подвигом. Мышцы коленей горят огнем, поясница словно прошита раскаленными иглами, а затекшие руки давно перестали слушаться. Я ломаюсь физически, я чувствую, как мои кости сдаются под весом собственной беспомощности. У меня больше нет сил сопротивляться ему. Я просто жду, когда дверь откроется, и он войдет, чтобы забрать то, что от меня осталось.

Скрежет стального замка бьет по моим оголенным нервам, заставляя остатки моего сознания вздрогнуть. Я жду боли. Я жду новых приказов или холодного безразличия, но когда дверь распахивается, в комнату врывается запах свежести, дорогого мыла и распаренной кожи. Демитрий входит неспешно, и мир вокруг меня, сузившийся до размеров этого черного кожаного стула, внезапно расширяется, концентрируясь на его фигуре. На нем нет привычной тюремной робы или идеально отглаженной белоснежной рубашки, в которой он выглядел как высокомерный бог. Сейчас на его бедрах лишь низко повязанное полотенце, а по обнаженному торсу все еще стекают капли воды, блестя в тусклом свете лампы. Я никогда не видела его таким. Каждый его мускул, каждая вена на мощных руках и каждая татуировка, покрывающая его грудь и плечи, кажутся мне сейчас самым прекрасным и зловещим зрелищем в моей жизни. Он выглядит как хищник, который только что закончил охоту и теперь вернулся к своей любимой добыче, довольный и расслабленный.

— Посмотри на себя, Лилит, — его голос звучит бархатно, окутывая меня, как кокон. — Твое тело дрожит не от холода, а от осознания того, насколько ты мне принадлежишь.

Он подходит к платформе, и я чувствую жар, исходящий от его кожи. Мои связанные руки дергаются в карабинах, а колени, онемевшие от шестичасового стояния, простреливают жгучей болью. Демитрий наклоняется, его пальцы касаются рычагов на стуле, и он медленно опускает спинку, переводя мое тело в еще более доступную позицию. Теперь я практически лежу грудью на кожаной обивке, мои бедра разведены еще шире, а таз поднят так высоко, что каждая складка моей плоти выставлена на его обозрение.

— Ты думала, что это наказание, маленькая отличница? — он усмехается, и я вижу в его глазах темный блеск. — Нет. Это была подготовка. Я освобождал место внутри тебя для того, что дам тебе сейчас. Я обещал тебе лучшее удовольствие в твоей жизни, и сейчас ты поймешь, почему за него стоит умереть.

И я верю ему. Каждой клеткой своего сломленного тела я верю, что спасение находится в его руках. Он оказывается за моей спиной, и я инстинктивно сжимаю бедра, ожидая резкого удара или грубого вторжения, но то, что происходит дальше, разрывает мой мозг. Вместо боли я чувствую нежность. Его большая, теплая ладонь ложится на мой затылок, слегка прижимая мою голову к обивке, а другая рука медленно скользит вниз, проходя по изгибу моей поясницы к ягодицам.

— Расслабься для меня, — шепчет он мне в самое ухо. — Ты так долго была в напряжении. Пришло время сдаться.

Его пальцы, пахнущие чистотой, медленно пробираются между моих ног. Я чувствую, как его указательный палец едва касается моего клитора — так ласково, будто он гладит лепесток редкого цветка. Я вздрагиваю, издавая гортанный стон, который больше похож на всхлип. Он начинает водить подушечкой пальца по кругу, едва задевая самую чувствительную точку, заставляя мой рассудок окончательно рассыпаться на осколки.

Это не про боль и не про насилие. Демитрий начинает медленно тереть мой клитор, увеличивая нажим ровно настолько, чтобы я начала извиваться в своих путах. Его движения плавные, гипнотические, он буквально вылизывает меня своими пальцами, исследуя каждую складочку моей истекающей плоти.

— О да, посмотри, как ты откликаешься мне, — шепчет он, пока его большой палец начинает ритмично массировать верхушку моего капюшона. — Твоя дырочка уже пульсирует, Лилит. Ты так хочешь моей ласки, что готова захлебнуться в ней.

Он не торопится. Он ласкает мой клитор слишком нежно, заставляя меня чувствовать каждое микродвижение, каждую неровность его кожи. Его пальцы становятся скользкими от моей собственной влаги, и он начинает втирать ее обратно в мою плоть, доводя меня до исступления. Я чувствую, как внутри меня рождается желание ответить ему, прижаться к нему, стать частью его безумия.

— Скажи «спасибо», Катерина, — он слегка надавливает на жемчужину моего удовольствия, заставляя меня выгнуть спину так сильно, что карабины на моих руках жалобно звенят. — Скажи, что ты хочешь, чтобы я никогда не останавливался.

— Спасибо... Демитрий... Пожалуйста не... не останавливайся… — я уже не узнаю свой голос. Это голос зверя, которого он во мне выкормил.

Он продолжает свой грязный, ласковый петтинг, дразня мой клитор, заставляя меня стонать в подушку стула. Его забота сейчас кажется мне высшим проявлением любви, и я хочу этой любви больше, чем кислорода. Он трет меня медленно, уверенно, заставляя мой таз непроизвольно биться навстречу его руке. Каждый круг его пальца — это удар тока, каждая его фраза — это клеймо. Я чувствую, как он наклоняется ниже, его дыхание обжигает мою влажную промежность, и он продолжает терзать мой клитор, доводя меня до грани, за которой нет ничего, кроме его воли. Я хочу отдать ему все. Я хочу, чтобы он вошел в меня, чтобы он уничтожил меня окончательно, но он лишь продолжает свою нежную пытку, заставляя меня благодарить его за каждую секунду этого извращенного рая.

Внезапный щелчок карабина разрывается в моей голове громче пушечного выстрела. Я чувствую, как ремень, впивавшийся в мою правую щиколотку последние шесть часов, резко ослабевает, и моя нога, лишенная опоры, беспомощно соскальзывает с сиденья, заставляя меня всем телом рухнуть вниз, насколько позволяют оставшиеся путы. Я задыхаюсь, горло сдавливает спазм чистого, незамутненного удовольствия, потому что это движение дает моей измученной плоти новый, еще более тесный контакт с его рукой. Демитрий не дает мне упасть окончательно — он мгновенно пристраивается рядом, накрывая мою спину своей массивной, горячей грудью, придавливая меня к кожаной обивке стула своим весом. Я чувствую каждую каплю воды на его коже, которая теперь впитывается в мою, и этот контраст между его жаром и недавним ледяным душем заставляет мои нервы звенеть.

Он начинает покрывать мою спину тягучими, влажными поцелуями, двигаясь от затылка к лопаткам, а его губы оставляют за собой дорожку из обжигающего пламени.

— Видишь, Лилит, я никогда не лгу своим куклам, — шепчет он, и его голос, вибрирующий в моих легких, кажется мне сейчас единственной истиной во вселенной. — Это твое вознаграждение за то, что ты выстояла. Твоя награда за то, что ты позволила Катерине умереть.

Его рука, не прекращая терзать мой клитор, опускается чуть ниже, и теперь он одновременно массирует мое затекшее бедро, вминая пальцы в мышцы с такой силой, что боль мешается с экстазом. Он знает каждое уязвимое место, каждую точку, где мой рассудок дает трещину. Его пальцы на моем клиторе становятся жестче, он начинает имитировать ритм толчков, заставляя меня скулить и вжиматься лицом в черную кожу. Мне так хорошо, что это кажется преступлением против самой природы, но я больше не хочу бороться. Я жду его члена внутри себя так отчаянно, что готова предложить ему любое осквернение, любую дырочку своего тела, лишь бы он заполнил ту пустоту, которую сам же и создал.

Я чувствую, как во мне просыпается нечто хищное, темное, взращенное его пытками и зеркальной тишиной. Я больше не хочу быть просто принимающей стороной. Я подаюсь бедрами назад, ловя ритм его дыхания, и упираюсь пальцами свободной ноги в платформу, вставая на носок. Это дает мне возможность выгнуть таз под невероятным углом, и я начинаю целенаправленно тереться своей истекающей, раскаленной промежностью о его твердый, как сталь, стоящий член, который я чувствую даже сквозь махровую ткань полотенца.

— О боже, Демитрий... да... — мой голос срывается на хриплый стон, когда я чувствую его пульсацию прямо на своем клиторе.

Я двигаюсь активнее, вызывающе, втираясь в него, чувствуя, как ткань полотенца намокает от моей влаги. Мои бедра живут собственной жизнью, они требуют большего, они требуют крови и семени. Я совершаю еще один резкий, призывный толчок назад, и моими движениями, натяжением кожи и жаром плоти я буквально стягиваю чертово полотенце с его бедер. Оно падает куда-то вниз, на платформу, и теперь между моей изголодавшейся щелкой и его раскаленным стволом не остается ничего. Я чувствую его головку, касающуюся моих губ, его пульсирующую вену, и этот контакт выбивает из-под меня последнюю опору. Я готова на все. Я его полностью.

Металлический щелчок карабина у моего левого запястья звучит как команда к действию. Демитрий освобождает мою руку, и она падает, тяжелая, затекшая, но ведомая инстинктом, который сильнее любой физической боли.

— Покажи мне, насколько сильно ты хочешь принадлежать этому монстру, Лилит, — его голос обжигает шею, а дыхание щекочет влажную кожу. — Докажи, что твои демоны наконец сожрали твою гордость.

Я не жду второго приглашения. Мои пальцы, еще дрожащие и слабые, находят его член — раскаленный, пульсирующий, огромный в моей ладони. Он кажется средоточием всей власти в этой комнате. Я чувствую, как под его кожей бьется кровь, и эта пульсация отдается в моем клиторе нестерпимым зудом. Я перехватываю его ствол, ощущая его влажную головку, и, извернувшись всем телом, направляю его прямо к своему входу. Одним резким, отчаянным движением я насаживаюсь на него, чувствуя, как он раздвигает мои губы, как он врывается в мою тесную, истекающую щелку, заполняя ту пустоту, что сводила меня с ума шесть часов.

— Демитрий! — мой крик рикошетит от холодных стен подвала, превращаясь в стон.

Я жду, что сейчас он сорвется, что он начнет вбивать меня в этот кожаный стул, превращая мою плоть в месиво, но Демитрий остается пугающе неподвижным. Он лишь слегка придерживает меня за талию, позволяя мне самой контролировать глубину и ритм. Его нежность сейчас — это самая изощренная форма издевательства. Он аккуратен, его движения плавны и медлительны, он входит в меня лишь наполовину, заставляя меня саму искать продолжения.

— Тебе больно, маленькая отличница? — шепчет он, пока я пытаюсь двигаться вверх-вниз на одной свободной ноге и руке. — Твои суставы кричат от усталости, но твоя киска умоляет о большем. Кто из них победит?

Я двигаюсь через силу, через жгучую боль в левой ноге, все еще прикрученной к стулу, и в правой руке, которая натянута карабином. Каждый мой толчок — это агония мышц и экстаз нервных окончаний. Я чувствую, как его член медленно скользит внутри меня, растягивая стенки, лаская каждую складку, но он делает это слишком мягко. Его движения — это бережная ласка, от которой мне хочется выть.

— Трахни меня... пожалуйста... Демитрий, просто трахни меня! — я умоляю его, сжимая его плечи, впиваясь ногтями в его татуированную кожу. — Перестань быть нежным! Я хочу чувствовать твою силу, я хочу, чтобы ты сломал меня окончательно!

Но он лишь целует меня в плечо, его рука медленно и ласково поглаживает мой живот, а пальцы другой руки продолжают дразнить мой клитор, доводя меня до состояния исступления. Его аккуратность убивает меня медленнее, чем тишина. Он бережет меня, как ценный трофей, в то время как я хочу быть его грязным секретом. Его член входит в меня плавно, головка касается самой шейки матки, но он тут же замирает, заставляя меня саму вытягивать из него каждое движение.

— Ты еще не готова к настоящему Демитрию, — его губы касаются моего уха, и я чувствую, как его стояк пульсирует внутри, дразня мою матку. — Наслаждайся этой милостью, Лилит. Благодари за каждый дюйм, который я тебе позволяю занять.

Я чувствую, как слезы ярости и вожделения смешиваются на моих щеках. Его ласка — это яд. Его забота — это кандалы. Я двигаюсь на нем, чувствуя, как его яйца бьются о мои ягодицы, слыша влажные звуки нашей близости, но мне этого мало. Мне нужно, чтобы он перестал быть человеком. Мне нужно, чтобы он стал тем зверем, который запер меня в зеркалах.

— Твоя Лилит... она заслуживает большего, чем эта жалость! — я выплевываю эти слова ему в лицо, подаваясь назад всем телом, пытаясь заглотить его член целиком, чувствуя, как его вены распирают меня изнутри. — Хватит быть аккуратным! Возьми меня так, как берешь свою собственность! Покажи мне свою грязь!

Его самообладание лопается с оглушительным треском, и в ту же секунду мир вокруг меня взрывается первобытной, необузданной яростью. Демитрий больше не медлит, не бережет мои измученные стоянием суставы; он перехватывает мои бедра стальной хваткой, впиваясь пальцами в податливую плоть так глубоко, что я чувствую, как под кожей лопаются капилляры. Его первый по-настоящему грубый толчок вбивает меня в кожаную обивку стула, заставляя карабины на моих оставшихся связанных конечностях жалобно зазвенеть. Я вскрикиваю, но этот крик — не от боли, а от дикого, извращенного облегчения, потому что его огромный, раскаленный член наконец-то вонзается в меня до упора, прошивая все мое естество насквозь. Он начинает трахать меня так, как умеет только он — как зверь, который слишком долго сидел в клетке собственного ледяного спокойствия.

Каждое его движение теперь — это удар, лишенный всякой жалости. Его ствол, набухший от крови и ярости, скользит внутри меня, превращая мою тесную, растерзанную щелку в горячее месиво. Я чувствую, как его жесткие вены распирают мои стенки, как его головка раз за разом безжалостно бьет в самую шейку матки, заставляя мои внутренности содрогаться в экстазе. Это не тот секс, о котором пишут в романах; это методичное, грязное уничтожение того, что осталось от Катерины, и я упиваюсь этим разрушением. Я буквально умираю от этого удовольствия, захлебываюсь им, чувствуя, как с каждым новым толчком мой рассудок отлетает все дальше в темноту подвала.

— Смотри на меня, сучка! — рычит он мне в самое лицо, перехватывая мою свободную руку и прижимая ее к спинке стула. — Смотри, как этот монстр разрывает тебя на части, пока ты скулишь и просишь добавки.

Я смотрю, широко распахнув глаза, видя в его взгляде абсолютную тьму, и я не хочу, чтобы это когда-либо кончалось. Я готова вечно стоять на коленях, вечно быть прикованной к этому стулу, лишь бы он продолжал вбиваться в меня с такой силой. Он выпускает своего внутреннего зверя, того самого «серого кардинала», который не знает слова «нет», и я становлюсь лишь податливым материалом в его руках. Его член внутри меня движется с бешеной скоростью, влажные звуки нашей близости — хлюпанье, шлепки его живота о мои ягодицы — заполняют все пространство, становясь моим единственным ориентиром.

Он разрывает меня, заполняя собой каждый миллиметр моего существа, но это не похоже на то первое осквернение в «Спектре-7». Тогда это было насилие над жертвой, сейчас — это благословение, о котором я молю всем своим существом. Я поддаюсь ему навстречу, выгибая спину, пытаясь принять его еще глубже, еще жаднее. Мой клитор, растерзанный его недавней лаской, теперь горит огнем при каждом толчке, пульсируя в такт его движениям. Я чувствую, как его пот капает на мою грудь, смешиваясь с моими слезами и влагой, которой я истекаю без остановки.

— Ты заслуживаешь именно этого, — чеканит он, задыхаясь, его голос звучит низко и хрипло. — Ты заслуживаешь быть использованной, Лилит. Ты заслуживаешь чувствовать, как я заполняю твою пустоту своей грязью.

Его бедра бьются о мои с такой частотой, что я перестаю понимать, где заканчивается мое тело и начинается его. Я чувствую, как его яйца тяжело ударяют по моей промежности, усиливая давление на клитор, и я уже близка к тому, чтобы взорваться, потерять сознание от этого передоза ощущений. Мои мышцы сводит судорогой, свободная нога подкашивается, но его хватка не дает мне упасть, удерживая меня в эпицентре этого шторма.

И вдруг, когда я уже нахожусь на самом краю, когда мой рот открыт в беззвучном вопле, Демитрий делает кое-что еще более безумное. Его большой палец, скользкий от моей смазки, внезапно касается моего анального входа. Он не сбавляет темп, продолжая яростно трахать меня во влагалище, но его палец начинает настойчиво, грубо давить на сфинктер, исследуя новую территорию моего позора. Этот новый контакт, этот холодный расчет в середине его ярости заставляет меня содрогнуться всем телом. Я чувствую, как его палец начинает медленно растягивать мое самое запретное кольцо, в то время как его член продолжает вбиваться в меня спереди, и этот двойной штурм окончательно ломает мои последние барьеры.

Я чувствую, как мир окончательно раскалывается на части под напором его яростных толчков. Когда его большой палец с силой вдавливается в мой анус, растягивая узкое кольцо мышц, а раскаленный член продолжает до упора вбиваться во влагалище, я перестаю существовать как человек. Я становлюсь просто натянутой струной, пульсирующим сгустком нервов, который вот-вот лопнет. Мои внутренние стенки судорожно сжимаются вокруг его ствола, пытаясь удержать его, заглотить еще глубже, в то время как клитор, на который он давит всем своим весом, превращается в центр ослепительной сверхновой. Я кончаю — долго, мучительно, срывая голос в беззвучном крике. Мои легкие горят, я задыхаюсь, жадно хватая ртом воздух, пропитанный нашим общим потом и запахом секса. Каждая мышца в моем теле содрогается в мощном оргазме, который вымывает из моей головы последние крупицы здравомыслия. Я принимаю все, что он мне дает: его грубость, его власть, его грязные слова, которые теперь кажутся мне единственной молитвой. В этом экстазе я даже не сразу осознаю металлический лязг и легкость в суставах — Демитрий полностью развязал меня, карабины больше не держат мои запястья и лодыжки, но я не пытаюсь бежать. Я остаюсь прижатой к коже стула, чувствуя, как его палец все еще находится внутри моей задней дырочки, и все, о чем я способна думать в этом тумане — это как бы умолить его никогда не вынимать его оттуда. Эта наполненность, это постыдное растяжение кажутся мне высшим актом милости.

Когда Демитрий медленно выходит из меня, оставляя после себя лишь ощущение зияющей пустоты и жгучего жара, я не могу просто сидеть. Мое тело, ведомое новым, темным инстинктом, само сползает с платформы. Я тут же падаю перед ним на колени. Мои ноги подкашиваются не от шестичасовой усталости, а от благоговения перед монстром, который только что вывернул мою душу наизнанку. Я хочу отблагодарить его, хочу показать, что Лилит приняла свои оковы и теперь жаждет служить. Я смотрю на его член — тяжелый, все еще пульсирующий, покрытый моей влагой и смазкой — и во мне нет ни капли стыда, только животная потребность доставить ему такое же сокрушительное удовольствие. Демитрий стоит надо мной, возвышаясь как монумент из плоти и татуировок. Его тяжелая рука ложится на мой подбородок, пальцы грубо впиваются в щеки, заставляя меня закинуть голову назад и смотреть прямо в его черные, бездонные глаза. Он медленно ведет своим членом по моим губам, клеймя меня, оставляя на коже горячие следы. Я приоткрываю рот, готовая принять его целиком, чувствуя вкус его соли и своей нужды. Он чуть сильнее сжимает мои челюсти, фиксируя мой взгляд на своем лице, и в этой тишине его голос звучит тихим, вибрирующим сталью шепотом:

— Скажи мне, как тебя зовут.

Я смотрю на него снизу вверх, и в моих глазах больше не осталось отражения той наивной девочки, что верила в спасение душ. Мои губы, распухшие и искусанные, дрожат, но голос, когда я наконец обретаю способность говорить, звучит пугающе твердо, резонируя с той тьмой, что он взрастил во мне.

— Лилит, — выдыхаю я, и это имя кажется мне сладким ядом, окончательно растворяющим остатки моей прежней личности.

Я вижу, как на долю секунды его лицо искажается от животного торжества. Демитрий замирает, его хватка на моем подбородке становится почти болезненной, и мне кажется, что он готов кончить прямо сейчас, лишь от звука этого имени, от этого признания моей полной, безоговорочной капитуляции. Его член, тяжелый и горячий, бьется о мои губы, и я больше не могу сдерживаться. Я согласна на все, на любое унижение, на любую грязь, если он просто позволит мне отблагодарить его за то безумие, в которое он меня погрузил.

Он слегка ослабляет пальцы, давая мне свободу, и я тут же обхватываю его ствол обеими руками, впиваясь в него как изголодавшийся зверь. Мои инстинкты, пробужденные шестью часами боли и секундной вспышкой экстаза, ведут меня вперед, сметая остатки стыда. Я не знаю, правильно ли я это делаю, меня никто этому не учил в моей прошлой, стерильной жизни, но сейчас мое тело само знает, что ему нужно. Я раскрываю рот, принимая его горячую, пульсирующую головку, и тут же чувствую на языке вкус соли, пота и его подавляющей мужской силы.

Я заглатываю его, стараясь принять как можно глубже, чувствуя, как его вены распирают мои щеки. Во рту становится слишком много слюны, она стекает по моим подбородку прямо на его мошонку, но мне плевать. Я сосу его с неистовством одержимой, мои руки движутся по его стволу вверх-вниз, имитируя те толчки, которыми он только что разрывал меня на части. Демитрий издает низкий, гортанный рык и запускает пальцы в мои мокрые волосы, направляя мои движения, заставляя меня брать его еще глубже, до самого горла.

Между моих ног снова становится невыносимо влажно. Моя щелка, еще не остывшая от его недавнего вторжения, пульсирует, выделяя новую порцию густой смазки, которая марает платформу под моими коленями. Демитрий замечает это. Он смотрит сверху вниз на то, как я задыхаюсь от его плоти, как мои глаза закатываются от нехватки кислорода и избытка вожделения.

— Коснись себя, Лилит, — приказывает он, и его голос звучит как гром в этом тесном подвале. — Я хочу видеть, как ты течешь, пока служишь своему господину.

Я не могу отказать ему. Моя левая рука соскальзывает с его члена и опускается вниз, к моей растерзанной промежности. Мои пальцы находят набухший, горящий клитор, который кажется сейчас огромным и невероятно чувствительным. Я начинаю тереть его, имитируя те же движения, что он делал раньше, и от этого контраста — его члена в моем рту и моих пальцев на моем клиторе — у меня темнеет в глазах.

Демитрий начинает вбиваться в мою глотку, его движения становятся резкими, рваными. Он не дает мне передохнуть, он заставляет меня принимать его целиком, раз за разом проверяя мой предел.

— Запусти пальцы внутрь, — рычит он, не сбавляя темп. — Трахай себя, пока я трахаю твой рот. Покажи мне, насколько ты грязная сучка.

Я подчиняюсь. Я ввожу два пальца в свою истекающую дырочку, чувствуя, как она гостеприимно раскрывается, все еще храня его жар. Я задыхаюсь, слезы текут из глаз, когда его член упирается в мое горло, вызывая рвотный рефлекс, который он тут же подавляет новым толчком. Я трахаю себя своими пальцами, мои движения становятся все быстрее и хаотичнее, я скребу ногтями по нежной плоти, стараясь достичь того же пика, к которому он меня ведет.

В этом подвале, среди запаха секса и старой кожи, я окончательно теряю человеческий облик. Я сосу его член, чувствуя, как он пульсирует в моей глотке, и одновременно вхожу в себя пальцами, ощущая, как моя матка сокращается в предвкушении новой разрядки. Демитрий доминирует надо мной полностью, он превратил меня в живой инструмент для своего и моего удовольствия, и все, что я чувствую — это бесконечная, черная благодарность за эту возможность быть его Лилит. Я задыхаюсь, я захлебываюсь его силой, но я продолжаю двигаться, продолжаю терзать себя, подчиняясь каждому его слову, каждому его толчку, окончательно растворяясь в этой грязной, беспросветной тьме его воли.

Я чувствую, как его тело подо мной напрягается, превращаясь в натянутый стальной трос, и этот резонанс передается мне через каждое касание. Демитрий вбивается в мою глотку все глубже, его движения становятся рваными, лихорадочными, лишенными всякой пощады к моему сбитому дыханию. Мои пальцы, погруженные в собственную истекающую плоть, движутся с безумной скоростью, терзая набухший клитор, который превратился в пульсирующий центр моей личной вселенной. Я задыхаюсь, глаза закатываются, а из горла вырывается сдавленный, влажный хрип, когда он издает низкий, почти животный рык. Его член в моем рту пульсирует, расширяясь, и в следующую секунду я чувствую первую мощную струю его горячего семени, которая ударяет мне в самое горло. Я не отстраняюсь. Я жадно сглатываю, принимая его в себя, чувствуя вкус его победы и моей окончательной капитуляции. Он кончает долго, мощно, выплескивая в меня все то напряжение, что копилось в нем эти дни, и в этот же миг мой собственный оргазм взрывается внутри, ослепляя меня вспышкой черного света. Мои внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг моих же пальцев, я содрогаюсь всем телом, прижимаясь лицом к его бедрам, пока он продолжает содрогаться в моей глотке. Когда он медленно выходит, пара капель его белесой, густой жидкости остаются на моих распухших губах и подбородке, марая кожу клеймом принадлежности. И это — самое лучшее, что когда-либо случалось со мной.