Читать книгу: «Белея»

Говорят, этот город на костях. Что посреди северных болот царь Петр вместе с красотой и просвещением насаждал жестокость: обрекал простых людей на смерть в тяжелых условиях, людям позаметнее мог и собственноручно голову отрубить. Приказать колесовать, четвертовать, или, при необходимости, ноздри вырвать.

Я иду по узким выпирающим плитам набережной Фонтанки. Они топорщатся так, словно кости прямо здесь, подо мной, и я тревожу могилы. Плиты как остатки древних руин. Представляю, что их никогда не реставрировали – и влюбляюсь в это. Тихое убаюкивание воды. Серая непроницаемость неба.

Я никогда не знала ничего, кроме того, что хочу в Петербург. В восемнадцать съехала от родителей из поселка; получила корочку бухгалтера в небольшом городке, и даже несколько месяцев где-то проработала. А когда закончился очередной договор аренды, вдруг подумала: я могла бы снимать комнату в Петербурге. Я пошла на вокзал и купила билет в одну сторону. И сообщила родителям только через несколько месяцев, уже давно обосновавшись в хостеле в центре.

Я не знала, кем хочу быть. Я просто хотела преодолеть этот свой маленький город. Слиться с красотой. Пить кофе на площадях, любоваться дворцами. Гулять по пешеходным улицам, по выпуклой брусчатке. Просыпаться и засыпать в Петербурге.

В наш следующий разговор родители сообщили, что вложились для меня в квартиру в новостройке того маленького городка. Квартиру возле кладбища. Кладбище-то около дома нашлось, а вот асфальтированные дороги пока не проложили. Родители спрашивали, когда я приеду помочь с ремонтом в своем будущем жилище и какую сумму смогу вложить. Я ответила так же, как говорила им до этого: я переехала в Петербург. Я не вернусь из Петербурга.

Я просыпалась и засыпала в хостеле, на кровати в комнате на шестерых. Мне страстно был нужен Петербург, так что ничего лучше, чем устроиться курьером в деловую контору я не нашла.

Петербург наполнен людьми. Они приходящи и уходящи, как прибой в море. Спешат под сенью эркеров, барельефов и горельефов. Попивают кофе, болтают по телефонам. Некоторые приезжают с надеждой. Другие безумцы Петербург покидают. Петербург парадный, торжественный, властный. Покоряющий тебя. Пленительный. Ослепляющий.

В конторе мне вручали документы и адреса – и до наступления ночи оставляли один на один с городом. Я вливалась в пульсирующую толпу. Проскальзывала сквозь пиликанье светофоров, блики фонарей, отсветы и тени. Я просачивалась в офисы, передавала документы, по мне скользили взглядом – и я чувствовала себя такой невесомой и незначительной. Короткая бессодержательная улыбка. Разворот спиной. Я ехала на следующий адрес.

Или брела пешком по улицам. Весь день был впереди.

В тот день последние документы предстояло отвезти в офис на Кузнечном переулке, напротив дома Достоевского. Несмотря на редкую морось, я прошлась пешком по Фонтанке. Речная навигация еще работала, из рупоров белых лодок доносились искаженные голоса экскурсоводов. Сверившись с навигатором, я повернула так, чтобы выйти к перекрестку Пяти Углов, к таинственной серой башне, возвышающейся над мраком улиц. Из круглых окон разливался желтый свет. Кто-то находился внутри.

Удар.

– Куда идешь!

Я налетела на прохожего посреди мокрой дороги и перекрестка с машинами. Сумка слетела с плеча на локоть, я заозиралась.

– Извините, это… – но он уже ушел. Светофор мигал, люди шли потоком, недоуменно округляя глаза и обгоняя. Морось усилилась. Спохватившись, я перебежала. Подошвы скользили.

Толпа унесла меня от башни. Перекресток мигнул и ухнул вспышкой позади, а на горизонте уже надвигались купола Владимирского собора. Через сотню шагов меня выплюнуло ко входам и выходам метро. Люди, поглядывая на небо, спешили под крышу.

Кузнечный переулок предстал почти необитаем.

Исчезли люди, машины. Торговки остались сзади. По светлым плитам у Кузнечного рынка застучали первые бисерины дождя. Я сверилась еще раз с телефоном и перешла на другую сторону. Задумалась у решетчатой арки, но все же нашла вход к офисам в соседней двери. Вошла в парадную.

И забыла дышать.

Небесно-голубая, просторная, с богатой лепниной и позолотой, и с лестницей по центру. На стенах вдоль лестницы меж цветочных гирлянд, завитушек и украшений вытягивались обнаженные кариатиды с непринужденно закинутыми за голову руками. Они перешептывались друг с другом, обсуждая входящих. Мне послышался звенящий смех, когда дверь закрылась.

В полусне я отнесла документы в офис и спустилась обратно к главной лестнице и статуям. Почему-то ужасно билось сердце. Ради таких парадных я и переехала сюда. Это тот Петербург, который я хотела.

Кариатиды наблюдали за мной с легкими полуулыбками. Я рвалась разглядеть, что там, в их мраморных глазах, но лица были далеко. Я сделала шаг… оступилась… и полетела вниз с лестницы.

…ко мне никто не подбежал, потому что в парадной никого не было. Возможно, крик слышали в офисах или в кафе над лестницей, а, может, его приняли просто за всплеск звуков города, одиночный пик городского шума. Я осторожно пошевелилась, на глазах выступили слезы. Спина и шея двигались, хотя голову я страшно ушибла. Болели руки, болели ноги, колени щипало. И запястье, и локоть правой руки сковала невыносимая костная боль. Но – осторожно, аккуратно – я всем шевелить могла. Переломов не было.

Голова болела.

Кариатиды смотрели на меня, распластавшуюся посреди небесно-голубой парадной.

Наутро рука все не отпускала. Мне казалось, что она стала белее. Я люблю белый, цвет чистоты. Лепнина парадной была белой. Скульптуры были белыми. Хотя я не успела разглядеть выражение их глаз, они были слишком высоко от меня.

Я решила ничего не говорить в фирме и забрала очередной набор адресов. Первым поручением было отвезти загранпаспорт постояльцу отеля на углу Невского и Мойки.

На набережной проводили дорожные работы, оставив для проезда и парковки одну полосу. Студенты соседних вузов курили на улице. Я шла, чувствуя тяжесть руки, боль и немоту всего тела. Возможно, сегодня не получится ходить столько, сколько привыкла. Я искала вход среди роскошных деревянных дверей. Первый вход, похоже, основным не был, но его все равно сторожили маленькие черные львы, размером чуть больше собачек. Шедшая навстречу женщина, не сбавляя шага, на ходу ласково потерла одному из них нос.

И вход, и львы, и двери, – все было таким роскошным, что я почти ожидала увидеть швейцара в фирменной ливрее. Но меня никто не встречал. Превозмогая боль в руке, я потянула створку и очутилась внутри на развилке, и, как зачарованная, пошла не по коридору для людей, а по наклонному ходу, где возили тележки с чемоданами. Рамка металлодетектора в холле запищала, но никто не подошел и не обратил внимания.

Я оказалась под низким потолком, среди люстр с хрустальными подвесками, столиков и обтянутых броской тканью кресел. Должна была подойти к ресепшену и передать конверт с документами, но я этого не сделала. Меня сковал страх – и восторг.

Пространство поплыло.

Сумрачный холл находился в многоэтажном световом колодце. Сверху свисали две хрустальные люстры, внизу канделябры «под свечи», осыпанные нитями стеклянных украшений. На других этажах взгляд охватывал колонны, ажурные перила, лепнину и изысканные полукруглые окна, но вряд ли взгляд туда стремился. Поглощая все внимание, нависая над барной стойкой, камином, столами с дорогим алкоголем и над глубокими зелеными креслами, с высоты на людей взирали атланты.

Посетители под ними казались нечеткими и темными, ничтожными. Как фигурки муравьев перед богами, – или так врезалось в память. Атланты хмурились, торсы напряжены, шкуры на поясах завязаны подушечками лап наружу.

И вдруг я поняла: мы же все уйдем, а они останутся незыблемыми. Разящие и прекрасные, истинные повелители города. Они поглотят память о нас, потому что нас забудут. Мы, люди, такие: не умеем любить себя и других, но мы умеем делать искусство. Превозносить и преклоняться пред ним. И проносить в наших сердцах сквозь века.

Кто я, маленькая девочка пред этими богами? Почему топчу рядом с ними этот мраморный пол?

Они смотрели на меня, они смотрели.

Воздух стал рябым, я захлопала ртом, словно выброшенная на берег рыба. Шаги, тени, давящая роскошь; и насупившиеся атланты-бородачи, древние и бессмертные, несшие на себе весь мир, – я вылетела из отеля с горящими щеками и леденеющей рукой. Боже! Что я творю? Я же должна, должна была… Но нетвердые ноги несли меня прочь по пустынной набережной. До Красного моста машин и людей не было, только изгиб дороги, река и особняки. Я пошла дальше, и миновала Синий мост и Исаакиевскую площадь. И пошла еще. Я не знала, куда я иду. Перевести дух. Я просто немного прогуляюсь.

Пальцы тряслись и абсолютно побелели на другой руке тоже.

Моя душа болит. Мое тело разрушается.

Город на костях, и кости только пополняются, и погребаются под прекрасными безупречными особняками. Как две стороны монеты, две маски – красоты и смерти. Ты познаешь одну и познаешь другую, но только камень способен восторжествовать в этой борьбе.

Кариатиды будут жить. И Атланты будут. А я, как другие, кого причисляю к безумцам, Петербург покину. Как каждый, кто мечется своим изнуренным нутром по этим улицам.

Но я так не хотела. Я не для того сюда приехала.

Я не тень. Я не тень. Я большее.

Не знаю как, – я оказалась у сквера Никольского собора. Кусты тщились зелениться, но листья уже пожелтели и тяжело опадали. Густо пахло перегноем. Я хотела посидеть в умиротворенном месте, но листья и запах сейчас только напоминали о смерти. Все мои ушибы, синяки и ссадины выли, силы были почти на исходе. Я смотрела на сад у собора, но не могла здесь отдыхать.

Я не тень.

Я поборю Атлантов, вдруг решила я. Они статуи, а я человек. Что на меня нашло? Я так выбежала из отеля, и вот, здесь, брожу… Я представила лица родителей, что бы они сказали? Наверное, что-то вроде: «Ну разве не глупышка?». Да, именно это я бы и услышала в ответ.

А ведь рядом есть другие Атланты, вспомнила я. В двух шагах, за поворотом, на набережной Крюкова канала. Я должна. Я попробую заглянуть им в глаза. А потом вернусь в отель и передам документы.

Наверное, я глупа. Ноги наливались свинцом, мысль о долгом пути обратно претила. Разве у меня есть настоящий выбор хоть что-нибудь изменить? А если его нет, то нужно делать, что должно. Вернуться в отель.

От сквера к каналу я могла свернуть несколькими путями – но пошла как вел светофор. И когда уперлась в угловой зеленый дом с чередующимися лицами по фасаду, могла увидеть первым любое. Это были два разных лика, по одному над окном. Одна девушка самого благочестивого вида, с ангельской полуулыбкой и повязанным вокруг головным убором, глаза возведены к небу. Но мой взгляд притянула вторая – обезображенная и уродливая Медуза-Горгона. Разинутая пасть и беснующиеся вокруг ее головы змеи. Раздутые ноздри. Отчетливая тяжесть, обрушившаяся на меня.

Будто кто-то провел ледяным пальцем по шее.

Навалился холод. Это, наверное, от долгой прогулки, подумала я. Я развернулась и зашагала прочь. Тяжесть возрастала. Нельзя было столько ходить после вчерашнего падения. Нельзя было нервничать и накручивать себя. Если лечь спать, то на свежую голову оно будет по-другому.

Я с трудом подняла и поднесла к лицу руки. Мои пальцы не разлеплялись. Словно скреплены друг с другом невидимыми мне перепонками.

Я замерла в толпе.

А затем ускорила шаг. И попыталась перейти на бег. Ноги с каждым движением работали все хуже. Я остановилась и попробовала пошевелить пальцами ног. Но не почувствовала. Может быть, заледенели ступни, но глубоко-глубоко внутри я уже знала, что это не так.

Тяжесть пятнами захватывала грудь, живот, спину и поясницу. Как месиво свинца, разливающееся вместо крови по моим жилам. Я была на Сенной площади. Что я хочу увидеть последним? Где остаться?

Наверное, у воды?

Плиты набережной чередовались со сгустками непереносимой нарастающей тяжести внутри меня. Боль: мои органы каменели, отказывали, давили, и в какой-то момент я начала терять баланс и перевешивать. А если они разорвут меня, прорвут меня вниз? В духе казни времен Петра I.

Нужно было место. Найти место.

Проклятая я в великолепном городе. Широкая прямоугольная арка справа соединяла два дома с закругленными углами и вела в переулок, мне незнакомый. Комок в горле перерос в онемение. Открыв рот, я обнаружила, что мой язык прилип к небу. Я была нема. Оставалось недолго. В любой момент отключатся зрение, слух, а, может, легкие нальются бетоном.

Переулок попался захолустный: подвалы, граффити, бары и склады. Почему, почему в последние секунды я здесь оказалась? Хотя вот, мелькнул какой-то магазин: старые витрины обрамлялись деревянными ящиками с растениями. Их было много, они оставались живыми, несмотря на осень… На досках между ящиками сидел железный скелет. Если бы могла, я бы удивилась. Но нет, это была не Смерть, а лишь маркетинговый ход магазина. В переулке у все тех же витрин стояло зеркало с надписью поперек «На что ты смотришь?». Я в нем отражалась. И я была бела.

Мое время подходило к концу. И удивительно, что оно у меня было. Мне дали посмотреть на город в последний раз, в этом я не сомневалась. Мне дали выбор. Я не сумела им распорядиться.

Переулок выливался в Садовую. Последний дом. Там была какая-то столовая. И какое-то угловое кафе. И вдруг на стенах углового дома на уровне моего лица я увидела скульптурные лица девушек.

Они смотрели и печально улыбались.

Из последних сил я подошла ближе. Лицо девушки у входной двери. Три девушки группой на стене. По девушке возле каждого окна. Девушка на углу, мечтательно взирающая на прохожих.

Я проследила за их взглядами. Напротив тянулись ряды Апраксина двора. Изящное здание модерна соседствовало через дорогу. Потоки машин и людей, людей болтающих, задумчивых, мечтательных и страстных. В самой крайней боковой нише камень был обезображен: бесформенная груда с торчащими снизу кончиками волос. Я подошла ближе, вплотную. Развернулась спиной и вжалась в стену. Сделала последний вздох. И проросла, закаменела.

Какое-то время ничего не происходило. Только сменялись облака и гудели машины. Я изучала свою ближайшую знакомую по другую сторону окна. А потом навстречу прошли какие-то мама с дочкой. И девочка вдруг закричала, показывая на меня пальцем:

– Мама, мама, смотри! Какая девушка на стене красивая! Ее же здесь не было вчера, правда? – и она посмотрела в мои мертвые улыбающиеся глаза.

И вот теперь меня по-настоящему заметили.