Читать книгу: «Старость»

© Éditions Gallimard, Paris, 1970

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

* * *

Предисловие

Когда Будда был еще принцем Сиддхартхой, коего отец запер в великолепном дворце, он не раз тайком покидал его, чтобы прокатиться по окрестностям. Во время первой своей вылазки он встретил немощного, беззубого, морщинистого, седого и согбенного человека, бормочущего что-то себе под нос, дрожащего и опирающегося на трость. Колесничий, заметив удивление Сиддхартхи, поведал ему о том, что такое старость: «Какое несчастье, – воскликнул принц, – что слабые и невежественные создания, опьяненные гордыней, которая так присуща молодости, не видят старости! Давай поскорее вернемся домой. К чему игры и развлечения, если я обитель грядущей старости?»

В уделе этого старика Будда распознал собственную судьбу, ведь, будучи рожденным для спасения людей, он хотел взять на себя всю полноту их положения. И это же отличало его от них, уклонявшихся от того, что было им неприятно. В особенности от старости. Америка вычеркнула из своего лексикона слово мертвый, заменив его словом ушедший; также она избегает всяких упоминаний о преклонном возрасте. В сегодняшней Франции эта тема тоже запретна. Когда, по завершении «Силы обстоятельств», я нарушила это табу, какой шум поднялся! Признать, что я стою на пороге старости, означало сказать о том, что она подстерегает всех женщин, что многих она уже настигла. Большое число людей, особенно пожилых, с добротой или с раздражением неоднократно повторяли мне, что никакой старости нет! Есть люди менее молодые, вот и всё. Общество воспринимает старость как постыдный секрет, говорить о котором неприлично. Мы знаем достаточно примеров литературных произведений, посвященных женщинам, детям и подросткам; но, не считая упоминаний в специализированных работах, аллюзии на старость чрезвычайно редки. Одному автору пришлось переделывать целую серию комиксов, потому что туда была включена пара пожилых персонажей: «Уберите стариков», – приказали ему¹. Когда я говорю, что работаю над эссе о старости, то часто слышу восклицания: «Что за идея!.. Вы же не старая!.. Какая грустная тема!»

Зачем я пишу эту книгу? Чтобы нарушить заговор молчания. Общество потребления, заметил Маркузе, подменило несчастное сознание счастливым и вытесняет всякое чувство вины. Нужно нарушить его покой. Общество не просто виновато перед стариками – оно совершает преступление. Прячась за мифами о развитии и изобилии, оно обращается со стариками как с изгоями. Во Франции, где доля пожилых людей является самой большой в мире – 12% населения в возрасте старше 65 лет, – они обречены на нищету, одиночество, немощь и отчаяние. Ничуть не более благополучна их судьба и в США. Господствующий класс, дабы примирить это варварство с гуманистической моралью, которую он исповедует, занимает удобную позицию, вовсе не считая стариков за людей; услышав их голос, мы были бы вынуждены признать, что он принадлежит людям; я заставлю своих читателей прислушаться к нему. В этой работе я опишу сложившуюся для них ситуацию и то, как они ее проживают; расскажу о том, что было искажено ложью, мифами и клише буржуазной культуры, – о том, что на самом деле происходит в головах и сердцах стариков.

Отношение к ним в социальном плане к тому же глубоко двойственное. В целом общество не вытесняет стариков в отдельный класс, границы которого определены возрастом. Кризис полового созревания позволяет провести между подростком и взрослым разграничительную линию: если не в 18, то в 21 год молодой человек будет допущен в общество взрослых. Это событие практически всегда окружено «обрядами посвящения». А вот наметить время наступления старости куда труднее, так как его границы варьируются в зависимости от эпохи и места. И нигде мы не найдем сопряженных с ним «обрядов посвящения», наделяющих людей новым статусом². В политике индивид на протяжении всей жизни сохраняет одинаковые права и обязанности. Гражданский кодекс не различает сорокалетних и столетних. Юридически, за исключением патологических случаев, пожилой человек подлежит уголовной ответственности в той же полной мере, как и человек молодой³. На практике старики не рассматриваются в качестве отдельной категории, да они бы этого и не хотели; есть книги, публикации, спектакли, телевизионные передачи и радиопрограммы для детей и подростков; для людей преклонного возраста – нет⁴. В каждом из вышеперечисленных случаев мы приравниваем их к более молодым взрослым. Однако, судя по занимаемому ими экономическому положению, кажется, что мы относим их к другому виду: если та жалкая милостыня, которую мы подаем пожилым, оправдывая тем самым себя перед ними, вполне удовлетворяет нас, то по отношению к ним это означает, что они не обладают ни теми же потребностями, ни теми же чувствами, что другие люди. Экономисты и законодатели поддерживают эту сподручную им иллюзию, когда сетуют на бремя, возлагаемое неактивными гражданами на активных: как будто вторые не становятся со временем столь же неактивными и не заботятся о собственном будущем, обеспечивая уход за стариками. Деятели профсоюзов не допускают этой ошибки: всякий раз, выдвигая свои требования, они уделяют особое внимание вопросу о пенсии.

Пожилые люди, не представляющие никакой экономической силы, не могут позволить себе бороться за свои права: в интересах эксплуататоров уничтожить солидарность между трудящимися и пенсионерами, не занятыми производством, чтобы последние в таком случае не смогли надеяться ни на какую защиту вообще. Мифы и клише, распространяемые буржуазной моралью, стремятся представить старика другим. «Именно тех подростков, которые прожили много лет, жизнь и делает стариками»⁵, – замечает Пруст; они сохраняют достоинства и недостатки того человека, которым каждый из них был и продолжает быть. Но общественное мнение игнорирует это. Когда старики испытывают те же чувства и желания, что и молодые, общество возмущается; проявления их любви, их ревности считаются отвратительными либо нелепыми, их сексуальность кажется безобразной, их гнев вызывает насмешки. Они должны подавать пример всех добродетелей. Когда же речь заходит об их несчастьях, прежде всего от них требуют безмятежности; предполагается, что в своем умиротворении они останутся безучастны по отношению к своему неблагополучию. Им предлагается благородный образ убеленных сединами мудрецов, возвышающихся над всем мирским; если же они не приемлют его, то опускаются на дно, являя собою образ, противоположный первому: помешанный, вздорный старик, над которым смеются дети. В любом случае старики остаются вне человечества, в силу своей добродетели или же своей низости – не имеет значения. Это позволяет нам бессовестно отказывать им в минимуме, необходимом для поддержания человеческой жизни.

В своем остракизме мы заходим настолько далеко, что поворачиваем его против нас самих; мы не согласны признать себя в стариках, которыми станем: «Из всех реальностей жизни, быть может, мы дольше всего сохраняем абстрактное представление [о старости]», – справедливо заключил Пруст. Все люди смертны, и они задумываются над этим. Многие из них стареют, но почти никто не размышляет об этой перемене до прихода старости. Хотя нет ничего более стоящего нашего ожидания, чем старость, и нет ничего более неожиданного. Молодые люди, особенно девушки, редко заглядывают в будущее дальше 60 лет. Кто-то говорит: «Мне так далеко не забраться, я умру прежде». Другие даже заявляют: «Я уж лучше убью себя». Взрослый человек ведет себя так, будто никогда не состарится. Труженик нередко впадает в ступор перед уходом на пенсию. Дата была предопределена загодя и ему известна, по идее, он бы должен подготовиться. Факт тот, что – если только такие люди не глубоко политизированы – знание это до последнего момента будет оставаться для них расплывчатым.

Когда сей день настает, и даже по мере нашего к нему приближения, старость зачастую оказывается предпочтительнее смерти. На расстоянии, однако, смерть мы представляем более отчетливо, чем старость. Смерть – угрожающая нам в любом возрасте часть непосредственной действительности; иногда мы соприкасаемся с ней; порой она ужасает нас. При этом мы не стареем в одно мгновение: будучи молодыми или находясь в расцвете сил, мы, подобно Будде, не думаем о том, что когда-нибудь столкнемся со старостью: она так далека, что сливается в наших глазах с вечностью; это туманное грядущее кажется нам нереальным. А смерть, в свою очередь, воспринимается как ничто; можно испытывать метафизическое головокружение от сопровождающего ее небытия, но в определенном смысле оно успокаивает, оно не создает проблем. «Меня больше не будет» – в этой пустоте я сохраню свою идентичность⁶. Полагать себя в 20 или в 40 лет будущим стариком – значит думать о себе как о ком-то другом. Во всех метаморфозах есть что-то тревожащее. В детстве я была ошеломлена и сильно напугана, когда осознала, что однажды мне предстоит повзрослеть. Тем не менее желание остаться собой, как правило, уступает тем преимуществам, которые дети находят в статусе взрослого. Между тем старость кажется катастрофой: даже на тех, кого можно назвать хорошо сохранившимися, старость налагает отпечаток физической немощи. Изменения, сопровождающие старение, особенно заметны, когда речь идет о роде человеческом. Животные истощаются, слабеют, но не меняются полностью. В отличие от нас. Сердце сжимается, когда рядом с молодой и прекрасной девушкой мы видим ее отражение в зеркале будущих лет: в образе ее матери. У индейцев намбиквара, по заверению Леви-Стросса, нет таких слов, которые бы означали «молодой» и «прекрасный» по отдельности, как и слов, разделяющих понятия «старый» и «уродливый». Когда мы сталкиваемся со старостью, увиденной нами в другом человеке, мы не верим в ее возможность применительно к нам самим; внутренний голос абсурдно шепчет нам, что этого не произойдет: когда это случится, нас там уже не будет. Старость оказывается чем-то касающимся исключительно других людей до тех пор, пока не настигнет нас самих. Таким образом, можно понять, что общество преуспевает в том, чтобы помешать нам увидеть в стариках своих собратьев.

Мы должны перестать обманывать себя; смысл нашей жизни находится под вопросом в ожидающем нас будущем. Если мы не знаем, кем собираемся стать, то не знаем и того, кем являемся: так давайте же признаем себя во всех дедушках и бабушках. Нам необходимо сделать это, если мы хотим взять на себя всю полноту человеческого бытия. И когда это случится, мы больше не сможем равнодушно смотреть на страдания старости, мы будем чувствовать себя вовлеченными, сопричастными тому, что в самом деле касается нас. Это горе – яростное обвинение системе эксплуатации, окружающей нас. Совершенно не способный позаботиться о себе старик всегда оказывается обузой. Но в сообществах, где царит определенного рода равенство, – в сельской общине, среди некоторых примитивных народов – взрослый человек нехотя осознает, что его положение завтра будет зависеть от состояния, в котором на сегодняшний день находятся старики. В этом заключается смысл сказки братьев Гримм, разные версии которой рассказывают во всех деревнях. Крестьянин заставляет своего пожилого отца есть из маленькой деревянной чашки вдали от семьи; позже он встречает своего сына, собирающего что-то из дощечек: «Из этого корытца стану кормить батюшку, когда вырасту», – сказал ребенок. В тот же миг дедушке было возвращено его место за семейным столом. Активные члены сообщества ищут компромисс между долгосрочными и краткосрочными интересами. Острая необходимость порой вынуждает дикаря убить своих постаревших родителей, даже если позже его постигнет та же участь. В случаях менее экстремальных предусмотрительность и семейная привязанность обычно унимают эгоизм. В капиталистическом мире долгосрочные интересы не играют более никакой роли: имущий класс, пишущий судьбу общества, не напуган тем, что в будущем может разделить ее вместе с ним. Преисполненные же человеколюбия лицемеры вообще ни на что не влияют, оставаясь на уровне пустой болтовни. Экономика основывается на получении прибыли, и этому процессу подчинена практически вся цивилизация: человек интересен лишь в той мере, в которой он приносит выгоду. Со временем он становится бесполезным, и мы отказываемся от него. «В меняющемся мире, где у машин очень короткий срок службы, люди не должны работать слишком долго. Беречь тех, кому больше 55, – бессмысленно», – сказал недавно⁷ на конгрессе доктор Лич, антрополог из Кембриджа.

Слово «отброс» означает ровно то, что означает. Говорят, что пенсия – это время свободы и досуга; поэты превозносили «прелести достижения тихой пристани»⁸. Это – бесстыдная ложь. Непомерному количеству пожилых людей общество создает условия жизни настолько удручающие, что выражение «старость не радость», в общем-то, образует плеоназм; и наоборот: большинство неимущих – старики. Свободное время не открывает перед пенсионерами новых возможностей; в тот момент, когда человек наконец освобождается от груза требований и ограничений, он больше не может распоряжаться своей свободой. Он обречен прозябать в одиночестве и скуке, как настоящий отброс. Тот факт, что свои последние пятнадцать или двадцать лет человек должен доживать отверженным, забракованным, свидетельствует о провале нашей цивилизации: такое положение дел совершенно обескуражило бы нас, если б только мы взглянули на стариков как на людей, живущих человеческой жизнью, а не как на ходячие трупы. Любой, кто критикует нашу извращенную систему, не может не возмутиться этим. Сосредоточив свои усилия на изменении бедственного состояния наиболее обездоленных, мы сможем пошатнуть общество. Ганди заговорил о положении изгоев, чтобы разрушить кастовую систему, выступив против нее; чтобы уничтожить феодальную семью, коммунистический Китай занялся женской эмансипацией. Требование признания пожилых людей людьми предполагает радикальный переворот. Такого результата нельзя достичь путем частичной, ограниченной реформации, которая сохранит саму систему нетронутой: расчеловечивание стариков вызвано эксплуатацией рабочих, атомизацией общества и убожеством культуры, замкнутой на привилегированные слои населения. Всё это говорит о том, что мы должны пересмотреть каждый аспект сложившейся ситуации с самого начала. Вот почему эта проблема так тщательно замалчивается; вот почему эту тишину необходимо нарушить, и я призываю своих читателей посодействовать мне в этом.

Введение

Я до сих пор говорила о старости так, как если бы это слово соответствовало хорошо определенному явлению в реальности. На самом же деле разобраться в том, к чему оно, собственно, нас отсылает, когда речь идет о человеке, не так уж просто. Это биологический феномен: стареющий человеческий организм обладает определенными уникальными свойствами. Старение сопряжено с изменениями в психике: некоторые поведенческие особенности по праву считаются характерными для пожилых людей. Подобно всем человеческим состояниям, старение имеет свое экзистенциальное измерение: оно видоизменяет отношение индивида ко времени и тем самым его отношение к миру, к собственной истории. С другой стороны, человеческая жизнь никогда не замирает в естественном, природном положении; в пожилом возрасте, как и в любом другом, статус человека определяется обществом, к которому он принадлежит. Сложность данного вопроса обусловлена тесной взаимозависимостью этих факторов. Ныне известно, что рассматривать психологические и физические аспекты старения по отдельности бессмысленно: они тесно взаимосвязаны и влияют друг на друга; мы увидим, что в отношении старости эта связь, главным образом относящаяся к области психосоматики, особенно очевидна. Однако так называемая психическая жизнь индивида может быть понята исключительно в свете того экзистенциального положения, в котором тот находится; она также влияет на его организм; и наоборот, отношение ко времени разнится в зависимости от степени изношенности тела.

Наконец, личные особенности человека, его немощь, его опыт влияют на место и роль, отведенные ему обществом; личностные же характеристики индивида крепко сплетены с практическим и идеологическим отношением к нему всего социума. Стало быть, недостаточно аналитически описать различные аспекты старости; каждый из них соотносится со всеми остальными и подчиняется им; определять старость необходимо не иначе, как в этом хаотичном, замкнутом взаимодействии.

Вот почему изучение старости должно быть всеобъемлющим. Поскольку свою основную задачу я вижу в освещении того положения, в котором находятся пожилые люди в сегодняшнем обществе, вас, быть может, удивит количество страниц, посвященных положению стариков в так называемых примитивных обществах, а также количество текста, сосредоточенного на обстоятельствах, в которых протекала их жизнь на протяжении всей человеческой истории. Но несмотря на то, что старость, рассматриваемая в качестве биологического признака, является реалией, проходящей через всю историю, переплетенная с нею судьба человека меняется в зависимости от социального контекста; и наоборот: значение, которое общество придает старости, позволяет посмотреть на всё общество целиком, ведь через это отношение становится видимой и та значимость, которой наделяется вся предшествующая старости жизнь. Чтобы судить о нашем обществе, надо сопоставить принятые в нем практики с теми, которые были у других обществ, учитывая особенности их жизненных укладов. Такой подход поможет понять, какие последствия влечет за собой удел пожилого человека, насколько и каким именно образом можно облегчить его участь, какова ответственность системы, в которой мы живем, за те трудности, с которыми он сталкивается.

Любое положение человека можно рассматривать с двух сторон: снаружи – так, как его воспринимают другие, – и изнутри – так, как его видит, в то же время преодолевая, сам субъект. Для внешнего наблюдателя старик – объект знания; пожилой же человек прожил свой опыт самостоятельно. В первой части этой книги я буду использовать первый подход и рассказывать о том, чему учат нас биология, антропология, история, современная социология. Во второй попробую разобраться в том, как пожилой человек относится к своему телу, ко времени, к другим людям. Ни одно из этих исследований не позволит нам выявить, чем именно является старость; напротив, мы обнаружим многообразие ее сторон, не сводящихся друг к другу, ее многогранность. На протяжении всей истории – и сегодняшний день не является исключением – классовая борьба влияет на то, как человек проживает свою старость; разверзшаяся пропасть разделяет старого невольника и пожилого эвпатрида, бывшего рабочего, убогого пенсионера и Онассиса. Помимо этого, разделение отдельных пожилых людей обусловлено и другими факторами: их здоровьем, семейным положением и т. д. Но конкретно эти две категории стариков, одна из которых чрезвычайно многочисленна, а другая представляет собою крошечное меньшинство, создают противоречие, оппозицию эксплуататоров и эксплуатируемых. Любое обобщающее утверждение, касающееся старости в целом, должно быть отвергнуто, ибо подобные высказывания имеют тенденцию стирать этот разрыв.

Тут же возникает вопрос. Старость – это не статичный факт; она результат и продолжение длительного процесса. Из чего он складывается? Другими словами, что значит стареть? Старение связано с изменением. Но жизни эмбриона, новорожденного и ребенка устремлены к непрерывному видоизменению. Нужно ли заключить из этого, что само наше существование – постепенная смерть? Разумеется, нет. Такой парадокс не принимает во внимание основную истину жизни; жизнь представляет собой нестабильную систему, чье равновесие поминутно теряется – и восстанавливается вновь; эквивалентом же смерти являются инертность, бездействие. Изменение – это закон жизни. Старению присущ особый тип динамики – необратимый, пагубный распад. Лансинг, американский геронтолог, предлагает следующее определение: «Обычно зависящий от времени процесс постепенных и неблагоприятных изменений, который становится видимым после достижения человеком зрелости, и неизменно заканчивающийся смертью».

Перед нами мгновенно появляется затруднение, которое вызывает слово неблагоприятный. Оно выражает оценочное суждение. Не бывает прогресса либо регресса в отрыве от поставленной цели. Должно быть, в тот день, когда Мариэль Гуашель стала кататься на лыжах хуже своих детей, в спортивном плане она почувствовала себя старой. Именно в контексте жизни, взятой в целом, выстраивается возрастная иерархия, и ее критерии уже куда менее определенны. И, дабы рассуждать о том, насколько жизнь далека от своих целей или близка к ним, для начала эти цели следует обозначить.

Проблема с легкостью решается, если мы не рассматриваем в человеке ничего, кроме его организма. Любой организм стремится к поддержанию своей жизни. Для того чтобы добиться этого, ему приходится восстанавливать равновесие всякий раз, как оно нарушается, защищать себя от внешних угроз, быть настороже. Слова «благоприятный», «нейтральный» и «вредоносный» в такой перспективе вполне ясны. С самого рождения и до 18 или 20 лет организм развивается с целью увеличить свои шансы на выживание: он укрепляется, становится более устойчивым, его ресурсы растут, его возможности умножаются. Приблизительно в 20 лет все физические способности человека находятся на пике своего развития. Таким образом, в течение первых 20 лет мутации организма в целом идут ему на пользу.

Но определенные изменения не приводят ни к улучшению, ни к ухудшению качества жизни, они нейтральны: например, инволюция тимуса, происходящая в раннем детстве; инволюция нейронов головного мозга, количество которых неизмеримо превышает человеческие потребности.

Неблагоприятные для организма изменения наблюдаются очень рано. Способность глаза фокусировать изображение уменьшается начиная с 10 лет. Предел высоты слышимых нашим ухом звуков снижается уже в подростковом возрасте. Некоторые виды памяти ослабевают с 12 лет. По словам Кинси, сексуальная потенция мужчины снижается по достижении им 16 лет. Но эти потери незначительны и не препятствуют дальнейшему развитию детей и подростков.

Вскоре после 20 и в особенности после 30 лет начинается инволюция органов. Уместно ли говорить о том, что старение берет начало в этот момент? Нет. Человеческое тело не изолировано. Ущерб, повреждения и неисправности могут быть компенсированы различными корректировками и автоматическими реакциями, практическими знаниями и интеллектуальными возможностями. Мы не говорим о старении до тех пор, пока физические несовершенства остаются редкими и легко устраняются. Когда они становятся видимыми и труднопреодолимыми, хрупкость и немощность начинают одолевать тело: можно с уверенностью сказать о том, что оно приходит в упадок.

Еще бóльшая путаница возникает, если мы рассматриваем все характеристики человека вкупе. Достигнув пика, мы идем на понижение, но где здесь граница? Несмотря на взаимозависимость, физическое и душевное состояния всё же не движутся параллельно. Душевный упадок может прийти к индивиду, опередив физическое разрушение, но случается и обратное: человек, чьи телесные возможности уже не те, что прежде, может добиться весомых интеллектуальных успехов. Что из этого мы оценим выше? Каждый даст свой ответ, зависящий от его предпочтений, будь то физическое развитие, умственные способности либо же баланс между тем и другим. По существу, возрастная иерархия выстраивается индивидами и обществом на основании ответов на подобные вопросы, и ни один из возможных вариантов не является общепризнанным.

Взрослого и ребенка разнят богатство возможностей второго, необъятность его достижений, свежесть восприятий и ощущений; достаточно ли этого для того чтобы заявить, что с возрастом человек ухудшается? В какой-то мере таковым было мнение Фрейда. «Задумайтесь над тревожным контрастом между сияющим умом здорового ребенка и слабоумием среднего уровня взрослого», – писал он. Тот же тезис развивал и Монтерлан. «Умирая, гений детства умирает навеки. Все повторяют, что бабочка получается из гусеницы; человек же, наоборот, становится гусеницей из бабочки», – говорит Ферранте в «Мертвой королеве».

Оба автора были заворожены детством по собственным, глубоко личным и совершенно отличным друг от друга причинам. Но лишь немногие занимают такую позицию. Само слово зрелость указывает на то, что детству или юности наше общество скорее предпочтет состояние человека взрослого: к тому времени он уже успевает овладеть нужными знаниями, набраться опыта и теперь находится в своем самом плодотворном положении. Ученые, философы и писатели зачастую толкуют о среднем возрасте как о зените человеческой жизни⁹. Другие даже полагают, что старость является привилегированной формой бытия: вместе с ней, считают они, приходят опыт, мудрость и умиротворение. Такой подход отрицает саму возможность увядания жизни.

Чтобы определить, что для людей является прогрессом, а что – регрессом, нужно сослаться на некое человеческое предназначение; но ни то ни другое не дается априорно и не является абсолютным. Каждое общество формулирует собственные ценности: понятие упадка, сопровождающего старение, наделяется смыслом исключительно в социальном контексте.

Эти прения подтверждают сказанное мною выше: старость может быть понята лишь в своей полноте; она не только биологический факт, но и культурный феномен.

Часть первая
Взгляд извне

Глава I. Старость и биология

Только что мы убедились: смысл понятия «упадок» на биологическом уровне вполне ясен. Организм увядает тогда, когда его шансы на выживание начинают снижаться. Люди всегда сознавали неизбежность этого изменения. Мы знаем, что они пытались найти его причины с древних времен. И ответ зависел от сформированного медициной представления о жизни в целом.

У египтян, равно как и у всех древних народов, врачевание смешивалось с магией. Изначально в Древней Греции медицина была частью религиозной метафизики или философии. И лишь с Гиппократом она становится самостоятельной, превращается в науку и искусство, основанные на опыте и рассуждении. Из пифагорейского учения Гиппократ выводит теорию о том, что в человеке текут четыре жидкости: кровь, флегма, желтая желчь и черная желчь; результатом нарушения их равновесия в теле становятся болезни и старость, начинающаяся, как он полагал, в 56 лет. Гиппократ первым сравнил этапы человеческой жизни с четырьмя временами года, и старости соответствовала зима. В нескольких своих книгах, в частности в «Афоризмах», он собрал ряд точных наблюдений за стариками. (Они едят меньше, чем молодые люди. У них затруднено дыхание, они страдают от катаральных воспалений, приводящих к приступам кашля, от дизурии, от боли в суставах, заболеваний почек, головокружений, апоплексии, кахексии, генерализованного зуда, недосыпания; у них слезятся глаза, а из кишечника и ноздрей течет вода; часто они болеют катарактой; у них слабое зрение и плохой слух.) Он советует им сохранять бодрость, но притом стремиться к умеренному образу жизни.

Преемники Гиппократа были более заурядными. Аристотель настаивал на своих взглядах, основанных на предположениях, а не на достоверных свидетельствах; условием жизни, с его точки зрения, было внутреннее тепло, и старение он приравнивал к его утрате. Рим унаследовал понятия, при помощи которых греки объясняли разного рода органические явления: темпераменты, гуморы, красис, пневму. И медицинские знания в Риме Марка Аврелия были не глубже, чем в Афинах Перикла.

Во II веке Гален обобщил изыскания античной медицины. Старость для него – нечто среднее между болезнью и здоровьем. Несмотря на то, что все физиологические функции у пожилого человека снижены и ослаблены, назвать старость состоянием патологическим всё же нельзя. Он объясняет этот феномен, совмещая теорию четырех гуморов с теорией внутреннего тепла. Тепло подпитывается четырьмя жидкостями и исчезает в тот момент, когда они иссушаются. В рамках своей герокомии он дает советы по гигиене, которых придерживались европейцы вплоть до XIX века. В соответствии с принципом contraria contrariis¹⁰, он полагает, что старикам надлежит принимать горячие ванны, пить вино и быть активными для сохранения тепла и влаги. Там же он делится подробными диетическими рекомендациями, приводя в пример пожилого врача Антиоха, продолжавшего в возрасте 80 лет заниматься медициной и участвовать в политических собраниях, а также грамматика Телефоса, который обладал прекрасным здоровьем почти что до 100 лет.

На протяжении веков медицина только и делала, что топталась на месте, повторяя уже сказанное Галеном. Он же, властный и уверенный в собственной непогрешимости, смог добиться такого положения во времена торжества веры над дискуссией. Стоит учесть, что он жил в тот период, когда пришедший с Востока монотеизм боролся против язычества, и это влияло на окружавшую его среду. Его теории были пронизаны религиозностью, а сам он верил в существование единого Бога. Тело для него – лишь материальный инструмент души. Отцы Церкви, евреи и принявшие ислам арабы одобряли его взгляды. И собственно поэтому уровень развития медицины на протяжении всего Средневековья был практически нулевым: это привело к чрезвычайно скудному представлению о старости. Авиценна, ученик Галена, написал интересные заметки о хронических заболеваниях и психических расстройствах у пожилых людей.

Схоласты любили сравнивать жизнь с пламенем масляной лампады; образ этот мистический, поскольку в Средние века душу часто изображали в виде огня. На уровне повседневном врачей куда сильнее заботила профилактика заболеваний, нежели их лечение. Салернская врачебная школа, давшая жизнь западной медицине и ставшая центром ее развития, разработала «Салернский кодекс здоровья». Тема эта была освещена в обширном количестве литературных работ. В XIII веке Роджер Бэкон, считавший старость болезнью¹¹, написал для Климента VI трактат по гигиене для стариков, важное место в котором отводилось алхимии. Ему первому пришла в голову идея корректировать остроту зрения при помощи увеличительных стекол. (Вскоре после его смерти в 1300 году такие стекла изготовили в Италии. Уже этруски знали о возможности использовать вставные зубы во врачебных практиках. В Средневековье их добывали из трупов животных либо молодых людей.) До конца XV века все книги о старости представляли собой пособия по гигиене. В школе Монпелье также работают над «Кодексом здоровья». К концу XV века в Италии параллельно с искусством возрождается наука. Доктор Дзерби трудится над «Геронтокомией», первой монографией, посвященной патологии старости, – но не изобретает ничего нового.

В эпоху Раннего Возрождения люди заметно продвинулись вперед в одной из отраслей медицины – в анатомии. На протяжении тысячелетия существовал запрет на препарирование человеческого тела. Возможность до известной степени открыто заниматься этим появляется лишь в конце XV века. Примечательно, но не удивительно, что отцом современной анатомии был Леонардо да Винчи: будучи художником, он страстно интересовался изображением человеческого тела и рассчитывал узнать об этом как можно больше. «Чтобы получить полное и достоверное знание о предмете, я препарировал более десяти трупов», – писал он. Фактически количество человеческих тел, с которыми он успел поработать к концу жизни, было больше тридцати, среди них были и тела стариков. Он нарисовал множество лиц и тел престарелых людей; также, опираясь на собственные наблюдения, он изобразил их кишечник, их артерии. (Помимо этого, им были сделаны заметки об анатомических изменениях, но записи эти были найдены в куда более позднее время.)

С помощью великого врача Везалия анатомия продолжает развиваться. В отличие, впрочем, от остальных дисциплин медицины, не сдвинувшихся с мертвой точки. Наука по-прежнему пресыщена метафизикой. Гуманизм так и не освободился от традиции, с которой боролся. В XVI веке Парацельс в своем рвении к модернизму пишет на немецком, а не на латыни. Его незаурядные идеи погрязли в возведенных им же теоретических лабиринтах. Человека он называет «химическим соединением», а старость для него – не более чем итог аутоинтоксикации.

В книгах, посвященных старости, до определенного момента речь шла исключительно о профилактической гигиене; сведения же о диагностике и лечении болезней были разрозненны. Венецианский врач Давид де Помис был первым, кто упорядочил эти вопросы и подробно рассмотрел их. Некоторые из его описаний недугов, сопутствующих старению (особенно тех, что связаны с высоким артериальным давлением), чрезвычайно подробны.

XVII век отличился появлением множества работ о старости, впрочем безынтересных. В веке же XVIII в число последователей Галена вошел Герард ван Свитен. Он рассматривал старость как своего рода непреодолимую болезнь и насмехался над лекарствами, что создавали алхимики и астрологи, а вышедшие из-под его пера очерки по анатомическим изменениям, вызванным старостью, обладали высокой степенью точности. Как бы то ни было, подъем буржуазии, рационализм и механизация способствовали появлению новой школы мысли – ятрофизики. Борелли и Бальиви вводят в медицинскую практику идеи Ламетри: тело – механизм, состоящий из валков, шпинделей и колес, с сильфонами в качестве легких. Так, в отношении старения ятрофизики повторяли теории механицистов Античности¹²: человеческий организм приходит в упадок, подобно машине, отслужившей свой срок¹³. Взгляд этот находил сторонников до самого XIX века, и время его широкой известности пришлось на тот же период. Но само понятие «изношенность» весьма расплывчато. Шталь формулирует теорию, известную как витализм: он пишет о наличии в человеческом организме «жизненной силы», утеря которой ведет к старости, а затем и к смерти.

Ожесточенные и многочисленные споры велись между приверженцами традиций и последователями прогрессивных систем. Медицину снедали теоретические затруднения. Она больше не довольствовалась объяснением любого недуга при помощи устаревшей теории четырех гуморов, но при этом не успела заложить новый фундамент – и оказалась в тупике. И всё же она развивалась эмпирически. Количество проводившихся вскрытий увеличивалось, наряду с этим ширились знания в сфере анатомии. Потому и изучение старости вышло на более продвинутый уровень. В России работает Фишер, главный директор медицинской канцелярии, наконец порвавший с Галеном; он методично описывает инволюцию органов у стариков. Написанная им книга, несмотря на ее недостатки, стала-таки знаковой. Так же, как и большая работа итальянца Морганьи, вышедшая в свет в 1761 году. В ней впервые была установлена корреляция между клиническими симптомами и сделанными во время вскрытий наблюдениями. Один из разделов этой работы был посвящен старости.

В последнее десятилетие XVIII столетия было издано три книги, которые предвосхитили открытия, совершенные с XIX по XX век. Американский врач Раш, опираясь на свои наблюдения, трудится над крупным физиологическим и медицинским исследованием. Немец Гуфеланд, собравший воедино много ценных заметок в одном имевшем грандиозный успех трактате, был виталистом: он полагал, что каждый живой организм наделен некой жизненной энергией, истощающейся со временем. Наиболее значимой стала работа Зайлера, появившаяся в 1799-м: он целиком посвятил ее анатомии пожилых людей, подкрепляя свои выводы описаниями результатов вскрытий. Хоть этот труд и сложно назвать оригинальным, он был высоко оценен и оставался полезным на протяжении десятков лет. Врачи прибегали к нему вплоть до середины XIX века.

К началу XIX века доктора из Монпелье всё так же полагались на теорию Шталя¹⁴, а вот сама медицина начала в большей мере походить на физиологию и прочие экспериментальные науки, из-за чего вместе с ней совершенствовались и исследования старости. В 1817 году Ростан занят изучением астмы у пожилых людей: он обнаружил, что она связана с расстройствами головного мозга. Прус в 1840-м выпускает первый систематичный труд о заболеваниях, свойственных людям в пожилом возрасте.

И гериатрия – которую так еще даже не называли – начала по-настоящему вступать в свои права непосредственно с середины XIX века. Во Франции ее развитию способствовали строительство и работа крупных госпиталей, существенную часть пациентов которых составляли пожилые люди. Крупнейшим европейским учреждением такого рода был Сальпетриер; в нем содержалось до 8 000 больных, а из них от 2 000 до 3 000 были старики. Еще одним видным госпиталем был Бисетр. Задача получения клинической информации о старении в связи с появлением таких мест разительно упростилась. Можно сказать, что Сальпетриер стал ядром гериатрического знания. В его стенах были прочитаны лекции Шарко о старости, опубликованные в виде книги в 1886 году. За ними следовала лишь череда изданий шаблонных, скучных трактатов по гигиене. Медицина постепенно отходит от профилактики старости, главным образом в сторону ее лечения. Доля пожилых людей неуклонно растет сначала во Франции, а затем и в остальных странах: среди своих пациентов доктора замечают увеличение числа страдающих дегенеративными заболеваниями, к которым приводят возрастные изменения. В 1852-м, еще до публикации книги Шарко, сперва выходит работа Пеннока, а затем и трактат Ревейе-Паризе – оба врача изучают частоту пульса и ритм дыхания у стариков. В период между 1857-м и 1860-м Гейст выпускает общий обзор немецкой, французской и английской гериатрической литературы.

В конце XIX – начале XX века исследования старости становятся всё масштабнее. Во Франции обобщающие работы вышли из-под пера Боя-Тессье в 1895-м, Розье в 1908-м, Пика и Бамамура в 1912-м. В 1908 году в Германии публикуются труды Бюргера, в Америке – Майнота и Мечникова, зоолога Чайлда в 1915-м. Некоторые ученые, подобно своим предшественникам, всё еще питали надежду на то, чтобы объяснить процесс старения при помощи какой-то одной причины. Таковой к концу XIX столетия была названа инволюция половых желез. Броун-Секар, преподаватель Коллеж де Франс, в возрасте 72 лет ввел себе инъекцию из настоя тестикул морских свинок и собак – без толку. Воронов, другой профессор из Коллеж де Франс, пытался осуществить пересадку обезьяньих желез в тела пожилых мужчин – провал. Богомолец утверждал, что им была создана омолаживающая гормональная сыворотка – фиаско. Меж тем Мечников попросту осовременивает взгляд, который сводит старение к аутоинтоксикации. В начале XX века Казалис заявил, что человек стар настолько, насколько стара его сердечно-сосудистая система – на этой незатейливой формуле он сколотил целое состояние; с его точки зрения, фактором, определяющим старение, является атеросклероз. Но наиболее распространенным оставалось представление о старости как о следствии нарушенного обмена веществ.

Американский врач Нашер считается отцом гериатрии. Родившийся в Вене, которая на тот момент была видным центром исследований старости, он еще в детстве перебрался в Нью-Йорк, где и начал изучать медицину. Однажды, посетив в группе студентов дом престарелых, он услышал, как женщина преклонного возраста жаловалась его профессору на самые разные расстройства. Профессор объяснил ей, что причина ее недугов – старость. «И что с этим можно поделать?» – спросил Нашер. «Ничего». Ответ этот настолько поразил его, что в будущем он посвятил себя изучению старения. По возвращении в Вену он вновь побывал в богадельне, и его удивило долголетие содержавшихся там стариков и отличное состояние их здоровья. «Всё потому, – сказали ему коллеги, – что мы обращаемся со стариками так же, как педиатры обращаются с детьми». Это сподвигло Нашера на развитие нового направления в медицине, которое именно он назовет гериатрией. Его первая работа вышла в 1909 году; в 1912-м он основал Гериатрическое общество Нью-Йорка, а в 1914-м опубликовал новую книгу; затруднения возникли, когда Нашер занялся поиском издателя: поднятая им проблема не вызывала особого интереса.

Вскоре, наряду с гериатрией, начинает развиваться другая наука, известная на сегодняшний день как геронтология: она изучает не патологии старости, а сам процесс старения. Старость в начале века не оставляла биологов равнодушными лишь постольку, поскольку ее изучение было сопряжено с прочими исследованиями, то есть было побочным: если вы занимаетесь вопросами жизнедеятельности растений и животных, то так или иначе будете обращать внимание на изменения, происходящие с ними по мере их увядания. Пока юности и подростковому возрасту посвящалось множество специализированных исследований, старость изучали не ради нее самой, а главным образом в связи с теми табу, о которых я упоминала выше¹⁵. Эта тема была чересчур неприятной. С 1914 по 1930 год старостью интересовались только в связи с выходом книги Карреля, чьи идеи широко распространились во Франции; он вернулся к мысли о том, что старость есть форма аутоинтоксикации, вызванной продуктами клеточного метаболизма.

Со временем ситуация преобразовывается. В период с 1900 по 1930 год число пожилых людей в США удвоилось – и еще раз с 1930 по 1950 год; многие из них, в силу индустриализации общества, сосредоточились в городах, что привело к серьезным проблемам; поиск решений умножил количество проводимых исследований, которые привлекали внимание к старикам, а затем и пробуждали по отношению к ним живой интерес. С 1930 года больше исследований проводят биологи, психологи и социологи; этот процесс не обошел ни одну страну. В 1938-м в Киеве проходит всемирная научная конференция по старению и долголетию. В том же году в печать попало сочинение Бастая и Польятти, а в Германии появилось первое специализированное периодическое издание. В 1939 году группой английских ученых и профессоров медицины было основано Британское общество исследований старения. В Соединенных Штатах выходит монументальная работа Каудри «Проблемы старения».

На время войны исследования замораживаются – но возобновляются вместе с ее окончанием. В 1945-м в США было основано геронтологическое общество, а через год там же возникает второе периодическое издание о старости. Такого рода публикации стали тиражироваться во всех странах. В Англии лордом Наффилдом был создан Фонд Наффилда, на деятельность которого выделялись немалые средства: здесь изучали и гериатрию, и положение стариков в Великобритании. Благодаря Лиону Бине исследования старости набирают обороты и во Франции. Геронтологические ассоциации создаются по всему миру: в 1950-м в Льеже, в 1951-м в Сент-Луисе (Миссури), в 1954-м в Лондоне; впоследствии их число будет только расти. Повсюду возникали исследовательские общества. 19 000 ссылок насчитывалось в библиографическом геронтологическом индексе, изданном в США в 1954 году. Согласно доктору Дестрему, к настоящему моменту эта цифра должна была увеличиться вдвое. Геронтологическое общество Франции было учреждено в 1958-м. В том же году был основан Центр геронтологических исследований, которым руководил профессор Бурльер. Во Франции написаны немаловажные трактаты: Грайи и Дестрема в 1953-м, Бине и Бурльера в 1955-м. Первый номер журнала Revue française de gérontologie появился в 1954 году. Наконец, в Париже была создана специальная комиссия по социальной гигиене для решения проблем старости. В США Чикагский университет опубликовал в 1959-м и 1960-м три трактата, обобщающих имевшиеся данные об отношении к старости отдельных людей и общества в целом в Америке и Западной Европе.

Таким образом, развитие геронтологии происходило сразу на трех уровнях: на биологическом, на психологическим и на социальном. Рассматривая каждый из них, мы неизменно сталкиваемся с одной и той же позитивистской предубежденностью: попытки объяснить то, почему возникает старость, уступили место синтетическому, точному описанию ее проявлений.

* * *

Современная медицина не предпринимает более попыток найти универсальную причину биологического старения; сегодня оно, наряду с рождением, ростом, размножением и смертью, рассматривается в качестве неотъемлемой части жизнедеятельности. Доктор Эскофье-Ламбиотт, который находился под впечатлением от проводившихся над крысами экспериментов Маккея¹⁶, дал им интересное истолкование: «Похоже на то, что старость и, соответственно, смерть не связаны ни с расходом энергии, ни с частотой сердечных сокращений, скорее они сопряжены с завершением самой программы организма, определяющей и рост, и старение». Старость, таким образом, не просто случайный сбой в механической работе организма; выходит, что она, являясь необратимым этапом его развития¹⁷, была заложена в человеке с самого начала, подобно смерти, которую, по словам Рильке, «каждый несет в себе, как плод свою сердцевину».

Сегодня принято считать, что процесс старения не обходит стороной ни одно живое существо. Люди до недавнего времени верили, что сами по себе клетки бессмертны; распадаются не они, а их комбинации. Каррель принимал этот тезис и полагал, что смог его подтвердить. Но последние эксперименты доказали, что со временем клетки тоже меняются. Согласно американскому биологу Орджелу, пожилой возраст влечет за собой сбои в системе, которая в норме постоянно вырабатывает клеточный белок. Однако эти биохимические исследования всё еще недостаточно развиты.

Физиологически старение у человека характеризуется тем, что доктор Дестрем называет «неблагоприятной трансформацией тканей». Масса метаболически активных тканей уменьшается, в то время как масса инертных увеличивается; это относится и к интерстициальным, и к фиброзным тканям; они обезвоживаются и подвергаются жировой дегенерации. Наблюдается заметное снижение способности организма к регенерации клеток. Развитие интерстициальной ткани, по сравнению с прочими, особенно заметно на примерах желез и нервной системы. Это приводит к инволюции основных органов и ослаблению определенных функций, эффективность которых продолжает снижаться до самой смерти. Среди биохимических аспектов старения можно выделить повышенное содержание натрия, хлора, кальция в организме, а также снижение калийного, магниевого, фосфорного и белкового синтезов.

Визуально человек тоже меняется, и по его внешности с точностью до нескольких лет мы можем определить его возраст. Волосы становятся седыми и редеют; мы не знаем, почему это происходит: механизм депигментации волосяной луковицы еще не изучен; щетинистые волосы также седеют, однако в некоторых местах, например на подбородке у пожилых женщин, они, напротив, разрастаются. Кожа теряет эластичность и истончается, что приводит к образованию морщин. Начинают выпадать зубы. В августе 1957 года в США насчитывалось 21,6 миллиона беззубых, или 13% населения. Потеря зубов приводит к укорочению нижней части лица, причем так, что нос, который удлиняется из-за атрофии эластичных тканей, приближается к подбородку. Пролиферация кожи в старости приводит к утолщению верхних век, появляются мешки под глазами. Верхняя губа становится тоньше, а мочки ушей увеличиваются. Меняется и скелет. Межпозвоночные диски сжимаются, а тела позвонков провисают. В возрасте от 45 до 85 лет грудь уменьшается на 10 сантиметров у мужчин и на 15 – у женщин. Ширина плеч уменьшается, а таза – увеличивается; грудная клетка деформируется, в особенности у женщин. Атрофия мышц и склероз суставов приводят к нарушениям локомоции. Скелет страдает от остеопороза: компактная костная ткань становится пористой и хрупкой; вот почему перелом шейки бедра, поддерживающей вес тела, является широко распространенной травмой у пожилых людей.

Сердце меняется не очень существенно, но с течением времени начинает хуже функционировать, изо дня в день утрачивая способность к адаптации; для того чтобы сберечь его, человеку необходимо свести свою активность к минимуму. Пораженной оказывается и кровеносная система; хоть сам атеросклероз и не является причиной старости, он одна из ее наиболее устойчивых характеристик. Мы не можем сказать с уверенностью, что конкретно его вызывает: одни указывают на гормональный дисбаланс, другие – на высокое кровяное давление; обычно считается, что основной причиной является нарушение липидного обмена. Последствия, которые влечет за собой атеросклероз, тоже различны. Иногда он поражает головной мозг. Но мозговое кровообращение в старости замедляется в любом случае. Вены теряют прежнюю эластичность, уменьшается количество крови, выбрасываемой каждым желудочком сердца за одну минуту, скорость ее циркуляции понижается, повышается артериальное давление. Кроме того, стоит отметить, что гипертонию – болезнь, вызванную высоким давлением, – пожилой человек переносит легче, чем взрослый. Количество потребляемого мозгом кислорода со временем уменьшается так же, как и подвижность грудной клетки, а жизненная емкость легких, которая составляет пять литров в возрасте 25 лет, падает до трех к 85 годам. Истощается мышечная сила. Возбудимость и проводимость нервной ткани уменьшается, а ее реакции становятся менее быстрыми. Происходит инволюция почек, пищеварительных желез, печени. Под удар попадают органы чувств. Организм оказывается всё менее адаптивным. Пресбиопия, или возрастная дальнозоркость, является в значительной степени универсальным явлением среди пожилых людей; и зрение падает. Происходит снижение слуха. И осязание, и вкус, и обоняние теряют прежнюю остроту.

Инволюция желез внутренней секреции – одно из наиболее общих и очевидных последствий старения; этот процесс сопровождается инволюцией половых органов. Не так давно было сделано несколько связанных с этим открытий¹⁸. У пожилых мужчин особых аномалий сперматозоидов не наблюдается; теоретически оплодотворение яйцеклетки семенем мужчины возможно вне зависимости от возраста последнего. Не существует общего принципа прекращения сперматогенеза, развития мужских половых клеток, есть лишь частные случаи. Однако скорость наступления эрекции у пожилого мужчины уменьшается в два или три раза по сравнению с молодым организмом. (Утренняя эрекция, наблюдаемая даже у мужчин в очень преклонном возрасте, не носит сексуального характера.) Эрекция в позднем возрасте может сопровождаться длительным отсутствием эякуляции, это обусловлено как разницей самого коитального опыта, так и снижением интенсивности сексуальных реакций. После оргазма детумесценция происходит чрезвычайно быстро, и пожилой мужчина остается невосприимчив к новым возбуждениям гораздо дольше, нежели молодой человек.

Процесс эякуляции у молодых людей состоит из двух фаз: сначала происходит выведение семени в предстательную часть уретры; затем семенная жидкость движется по мочеиспускательному каналу к меатусу, а после наружу; на первом этапе мужчина чувствует приближение эякуляции. Пожилой человек в целом не испытывает ничего подобного; для него эти две стадии сводятся к одной, а на место ощущения выталкивания семенной жидкости приходит ощущение ее вытекания. С возрастом и эякуляция, и эрекция ослабевают или вовсе исчезают. Меж тем за импотенцией не всегда следует потеря либидо.

В относительно молодом возрасте репродуктивная функция женщины быстро нарушается. Большинство процессов, сопутствующих старению, постепенны; в отличие от менопаузы, которая наступает резко в возрасте около 50 лет. Менопауза характеризуется прекращением менструальных циклов, яичники склерозируются, после чего женщина больше не может быть оплодотворена. Исчезают половые стероиды¹⁹, происходит инволюция половых органов.

То, что старики мало спят, – широко распространенное заблуждение. Фактически, согласно опросу, проведенному во французских больницах в 1959 году, они спят более семи часов в сутки. Однако многих из них мучает бессонница. Зачастую им бывает тяжело уснуть, некоторые просыпаются слишком рано, сон других нередко прерывается постоянными пробуждениями; причины этих осложнений могут быть физиологическими, биологическими или психологическими. После 80 лет практически каждый испытывает сонливость на протяжении дня.

Совокупность органических инволюций в старости неизбежно приводит к непрекращающемуся ощущению усталости; пожилому человеку разрешены лишь ограниченные физические нагрузки. Его иммунитет более устойчив к инфекциям, чем у молодых людей; но его истощенный организм плохо защищен от воздействий внешнего мира: способность сопротивляться им ослабевает под натиском органической инволюции. Порой доходит до того, что некоторые врачи приравнивают старость к болезни, например известная женщина-гериатр из Румынии, доктор Аслан, в интервью, которое она дала в Италии²⁰. Такой подход не кажется мне обоснованным; болезнь случайна, в то время как старость – закон самой жизни. Однако же оборот «старый и немощный» – почти что плеоназм. «Старение, сама немощь», – писал Пеги. Сэмюэл Джонсон признавался: «Среди моих болезней и астма, и водянка, и – наиболее неизлечимая – семьдесят пять лет». Один доктор спросил пожилую женщину в очках: «Что у вас, мадам, дальнозоркость или близорукость?» – «Старость, доктор».

Взаимосвязь между старостью и болезнью действительно есть; недуги заставляют организм стареть быстрее, а преклонный возраст влечет за собой расстройства, особенно те, что связаны с дегенеративными процессами, которыми и характеризуется старость. Чрезвычайно редко встречается то, что можно было бы назвать «старостью в чистом виде». Пожилые люди хронически страдают от целого конгломерата болезней.

Среди сотни молодых людей доля обращающихся в поликлиники или приобретающих лекарства в случае болезни намного больше, чем среди людей преклонного возраста. Впрочем, пожилые люди составляют всего-навсего около 12% населения. Тем не менее именно ими на одну треть заполнены французские больницы, а в любой конкретный день их число может превышать половину от общего количества, поскольку их пребывание там может надолго затянуться. В Америке в 1955 году, когда лишь двенадцатая часть населения была преклонного возраста, стариками была занята пятая часть всех больничных коек. Проведенный в том же году в Калифорнии опрос показал, что количество посещений поликлиник людьми растет пропорционально их возрасту; пожилые люди обращаются к врачам на 50% чаще, чем остальное население, при этом пожилые женщины – вдвое чаще мужчин. Именно пожилые женщины составляют большинство пациентов больниц. Продолжительность их жизни превосходит мужскую, но на всем ее протяжении они чаще болеют²¹. В целом в США число хронически больных среди пожилых людей в среднем в четыре раза больше, чем среди других людей. Проведенные в Австралии и Голландии исследования дали аналогичные результаты.

Больше всего пожилые люди страдают от «неопределенного дискомфорта» и ревматизма. Американская статистика выделяет в качестве основных заболеваний старения следующие: артрит, ревматизм, болезни сердца. Другой перечень: болезни сердца, артрит, ревматизм, воспаления почек, гипертония, атеросклероз. Еще одна называет таковыми нарушения координации, ревматизм, респираторные, пищеварительные и нервные заболевания. Доктор Виньят, изучавший в Лионе госпитализированных пожилых людей, обнаружил, что они страдали преимущественно от сердечно-сосудистых, респираторных, психических заболеваний, от биологических расстройств, от сосудистых, неврологических и онкологических²² заболеваний, от нарушений опорно-двигательного аппарата, от пищеварительных расстройств. Поскольку старость является преимущественно областью психосоматики, изучающей связь психологических, эмоциональных и социальных явлений с телесными болезнями, мы не можем говорить об органических болезнях в отрыве от исследования ментального здоровья пожилых людей.

На самом деле отделить одну группу причин от другой во многих случаях невозможно. Например, тогда, когда речь идет об относительно частых среди людей преклонного возраста несчастных случаях. Они происходят в результате выбора ими определенной модели поведения, влияние на которую оказывают и их интеллектуальные способности – внимание, восприятие, – и принятые ими эмоциональные установки: безразличие и пренебрежение к себе, безволие. Но с другой стороны, несчастные случаи могут быть в значительной степени объяснены нарушенной ориентацией, головокружениями, напряжением в мышцах, хрупкостью скелета. По данным National Health Survey, в группе опрошенных людей, которые столкнулись в течение года с несчастными случаями, 33% мужчин и 23% женщин потеряли после этого трудоспособность на один день или более. В возрастной группе от 45 до 55 лет на 100 000 человек приходится в среднем 52 несчастных случая в год; в группе людей старше 75 лет средний показатель составляет уже 338. Наиболее распространенным несчастным случаем является простое падение в пределах своего дома, порой с летальным исходом. Также пожилые люди нередко становятся жертвами дорожно-транспортных происшествий, ведь зрение у них слабое, а темп движения – медленный. Многие из них отказываются выходить на улицу.

Некоторые из проведенных опросов рисуют оптимистичную картину состояния здоровья престарелых людей; и всё же нам нужно понимать, о чем именно говорят эти исследования. Согласно отчету 1948 года, подготовленному американцем Шелдоном, из 471 человека старше 60 лет лишь у 29,3% состояние здоровья было хуже нормального; среди этих людей было много восьмидесятилетних; некоторые из них, 2,5% от общего количества, были прикованы к постели, 8,5% вообще не выходили из дома, а 22% передвигались только в непосредственной к нему близости, 46% чувствовали себя совершенно нормально, и 24,5% из них были удивительно энергичными. Пусть так. Но что это за «норма», на которую ссылается Шелдон? Та ли, о которой мы говорим применительно к здоровью детей? Очевидно, что нет. Более точную информацию дает опрос, проведенный в Шеффилде в 1955-м: из 476 человек старше 61 года 54,9% женщин и 71,2% мужчин оставались полностью трудоспособными. Аналогичные результаты были получены в 1954-м и 1957-м в Голландии. Когда мы говорим о деятельности человека, то, вне всякого сомнения, подразумеваем, что человек этот до известной степени здоров. Но есть ряд причин, психологических и социальных, которые могут привести к тому, что человек не оставит своей деятельности даже при физическом недомогании.

Из всех имеющихся наблюдений за стариками можно заключить, что каждый из них проживает свой возраст по-своему, следовательно, опыт старения не универсален. Фактический возраст человека и возраст, на который мы бы могли оценить сохранность его организма, совпадают далеко не всегда: внешний вид может не соответствовать реальному состоянию здоровья. Интенсивность ощущения тяжести прожитых лет разнится от человека к человеку. Американский геронтолог Хоуэлл говорит, что старение – «это не склон, по которому все спускаются с одинаковой скоростью, но кривая лестница, упасть с которой – дело времени, и время это для всех разное»²³. Мы знаем о прогерии, заболевании, приводящем к преждевременному старению всех органов индивида²⁴. 12 января 1968 года в больнице канадского городка Чатем от этого недуга умерла десятилетняя девочка, внешне походившая на девяностолетнюю женщину. Один из ее братьев скончался от той же болезни, когда ему было 11 лет. От доктора Денара-Туле мне довелось узнать о женщине, умершей в возрасте 45 лет; причина – старческая инволюция органов. За исключением этих крайне редких случаев, на скорость наступления старости влияют многие факторы: здоровье, наследственность, окружающая среда, эмоции, привычки, уровень жизни. И процесс старения принимает разнообразные формы в зависимости от того, какие функции организма деградируют первыми. Иногда этот процесс непрерывен; в иных случаях индивид, казавшийся вам ровесником или даже моложе, внезапно «стареет». Происходит это не оттого, что сами органы приходят в негодность под воздействием болезней, стресса, огорчений или неудач человека, – сыплется та конструкция, которая размывала уже имевшиеся изъяны. Индивид действительно столкнулся с возрастной инволюцией органов; и тем не менее, непроизвольно либо осознанно, он справлялся с ней: но здесь его броня неожиданно рушится, и он сталкивается со своей доселе скрывавшейся старостью лицом к лицу. Моральный упадок, вызванный этим открытием, может закончиться для человека смертью. Как-то раз мне довелось услышать о случае шестидесятитрехлетней женщины, прекрасно сохранившейся, стойко переносившей жуткие боли, от которых ее пытались вылечить. Один неопытный интерн легкомысленно заявил ей, что на поправку она уже не пойдет. Не сумев оправиться от этого удара, она вскоре постарела на 20 лет, а мучившие ее боли только усилились. Сильное разочарование – к примеру, проигранный судебный процесс – способно превратить шестидесятилетнего мужчину в старика, как физически, так и морально.

И наоборот, в случае, если человек не переживает сильного потрясения и сохраняет здоровье, он часто восполняет возрастные потери организма даже в глубокой старости. Некоторые спортсмены благодаря проверенным техникам и точному знанию собственного тела поддерживают физическую форму в сохранности на протяжении многих лет. Тед Мередит, международно признанный футболист, проходил квалификацию вплоть до 52 лет. Эжен Ленорман в 63 года продолжал заниматься плаванием; в 56 лет Жан Боротра стал чемпионом мира по теннису.

Разительный контраст между интеллектуальным уровнем пожилого человека и тем положением, в котором пребывает его тело, некогда был особенно заметен. Монтескьё писал про эту горькую несостыковку: «Несчастный людской удел! Едва дух достигает зрелости, как тело – слабеет!» В дневниках Делакруа мы найдем такое замечание: «Исключительное несоответствие между силою духа, приходящей с летами, и телесной немощью, еще одним следствием возраста, всегда поражает меня и, кажется, противоречит самим предписаниям природы».

Достижения в области медицины поменяли ситуацию. Научившийся сопротивляться немалому количеству болезней и недугов человек теперь в силах подолгу поддерживать свой организм здоровым. До тех пор пока разум его бодр и находится в равновесии, индивид, как правило, способен сберечь крепость своего тела, но утратив силу духа, он лишится и здоровья. Верно и обратное: если его физиологической жизни будет нанесен серьезный ущерб, это приведет к интеллектуальному оскудению. Как бы то ни было, возрастные изменения вредят человеку в любом случае – и физически, и умственно. Сенсорные сигналы искажаются и медленнее поступают в подкорковые ядра. Мозг функционирует хуже; известно, что количество потребляемого им кислорода сокращается; недостаточное насыщение крови кислородом сулит человеку ухудшение кратковременной памяти, повреждение способности к запоминанию вообще, замедление мыслительных процессов, нарушение простых мыслительных операций, бурные эмоциональные реакции – от эйфории до полной подавленности. Физиологическое старение можно рассматривать как пример той «диффузной ампутации», о которой говорит Гольдштейн в отношении посттравматических повреждений головного мозга. Клетки головного мозга отмирают. Из-за того, что они многочисленны, человек способен справиться с этим, если ситуация не требует от него чрезвычайных усилий. И всё же присутствие дисбаланса в его жизни может обернуться катастрофой. Так или иначе, интеллектуальная работа утомляет его; работоспособность и концентрация снижаются начиная с 70 лет и далее.

В своих исследованиях психологических аспектов старости геронтологи используют те же методы, что и при изучении ее физиологии. Они рассматривают предмет извне, отталкиваясь в основном от психометрии – дисциплины, чьи методы я нахожу крайне сомнительными. Так, испытуемые находятся в созданных искусственно ситуациях, а результаты, на которые можно претендовать по завершении таких экспериментов, – чистые абстракции, плохо соотносящиеся с реальной практикой. Правда в том, что все интеллектуальные реакции человека зависят от переживаемой им ситуации в целом; общеизвестно, что семейные конфликты могут оказать на ребенка влияние столь пагубное, что он, прежде казавшийся не по годам развитым, начнет глупеть. Изучать эту тему я буду, когда чуть позже речь пойдет о психологии пожилых людей, во всей ее полноте, не упуская из виду окружающего данный вопрос контекста, имеющего и биологическое, и экзистенциальное, и социальное измерения, в соответствии с принципом взаимозависимости, о котором я упоминала выше. Сейчас же, поскольку я нацелена на то, чтобы дать своим читателям всестороннее представление о работе, проделанной геронтологами, я должна указать на то, как на сегодняшний день выглядит методология этой науки, и на то, каких результатов добились ученые, занимающиеся старением.

В 1917 году в армии США была предпринята попытка повысить умственные способности кандидатов на офицерское звание; в связи с этим были разработаны первые IQ-тесты. Впоследствии такого рода исследования множились. В 1927-м Уиллоуби собрал некоторые тесты, разработанные армией США, для того чтобы предложить пройти их семьям, проживавшим в окрестностях Стэнфордского университета. Джонс и Конрад в 1925–1926 годах объединили результаты, полученные в Новой Англии, после того как был протестирован 1 191 испытуемый. Исследования продолжаются в Америке, в Германии, в Англии. В 1955-м во Франции Сюзанной Пако были протестированы 4 000 человек, в том числе железнодорожные служащие в возрасте от 20 до 55 лет и их ученики, которым было от 12,5 до 15,5 года. Не так давно профессор Бурльер разработал в больнице Сен-Перин ряд тестов, предназначенных для измерения умственных способностей человека. В рамках тестирования испытуемого просят, например, выявить ошибки в серии изображений; найти кратчайший путь к выходу из лабиринта; завершить незаконченные рисунки; сгруппировать или отделить похожие и непохожие объекты; подчеркнуть синонимы, указать на смысловые нюансы их значений; управлять рядами букв и цифр (проверка на понимание кодов); по памяти воссоздавать геометрические фигуры; реагировать на подаваемые сигналы; отвечать «правда» либо «ложь» на утверждения о поведении, о личности; делать зеркально отраженные рисунки. По итогам тестирования видно, что кратковременная память человека не претерпевает значимых изменений, тогда как память долговременная (оперирующая хорошо известными данными) начинает слабеть в возрасте от 30 до 50 лет; то же справедливо и в отношении логической памяти. Больше всего страдает тип памяти, отвечающий за формирование новых ассоциаций; таких, к примеру, которые необходимы для овладения иностранным языком. Следует заметить, что на результаты тестирования оказывал влияние также и культурный уровень испытуемых. Один из таких тестов, проведенный с участием 3 000 человек в Гронингене, показал, что умственные способности в старости снижаются у всех людей, но всё же в меньшей мере у работников интеллектуального труда, чем труда физического; меньше у квалифицированных в прошлом специалистов, чем у чернорабочих; и меньше у тех стариков, которые продолжают работать, чем у пенсионеров.

Что до двигательных реакций, их скорость и точность находятся на пике в возрасте 25 лет; к 35 годам, и в еще большей степени после 45 лет, они идут на спад. Что до скорости мыслительных операций, она прогрессирует до 15 лет, с 15 до 35 лет она устойчива, а после начинает снижаться. Если время теста на уровень интеллекта у испытуемого в возрасте старше 60 лет будет ограничено, мы заметим, что результаты ухудшатся; и напротив, убрав такие ограничения, мы увидим, что результаты находятся на одном, а то и на более высоком уровне с теми, что были показаны молодыми испытуемыми. Пожилым людям крайне тяжело адаптироваться к новым ситуациям; им не трудно справиться с уже знакомыми задачами, но они противятся новшествам. Приобретение того, что называется психологической установкой, – т. е. усвоение нового мыслительного шаблона, переориентация разума – требует от них огромных усилий: они порабощены некогда выработанными привычками, им недостает гибкости. Они крепко держатся за прежние психологические установки, они цепляются за них, пытаясь с их помощью справиться даже с проблемами, не имеющими к ним прямого отношения. Стало быть, обучаемость пожилых людей весьма ограничена. Все интеллектуальные способности человека – особенно если он их не оттачивает, – в том числе наблюдение, абстрагирование, синтез, интеграция и структурирование, снижаются в возрасте 35 лет. Устный счет и ориентация в пространстве попадают под удар так же, как и способность к логическим построениям. Что касается происходящего со словарным запасом пожилого человека, имеющиеся результаты тестирования разрозненны. У необразованных людей он беднеет после 60 лет; у людей же с высоким интеллектуальным уровнем он не просто остается в неприкосновенности, но и нередко обогащается. В целом тщательно усвоенные знания, богатство словарного запаса и темпы запоминания слов и цифр практически не изменяются. Короче говоря, человек наделен живым адаптивным потенциалом, стареющим со временем, однако отдельная часть его ума, состоящая из приобретенных знаний, не претерпевает серьезных изменений.

Из совокупности таких тестов и статистических данных вытекает одно важное следствие: чем выше интеллектуальный уровень индивида, тем медленнее и с меньшей интенсивностью ухудшаются его умственные способности. Продолжив тренировать свою память и свой интеллект, он сможет сохранить их нетронутыми. Позже я еще вернусь к этому вопросу, но стоит учесть, что объяснить его можно, единственно связав, с одной стороны, интеллект и память человека с его вовлеченностью в осознание собственной жизни, и с другой – его интересы по отношению к миру со всеми его планами. А пока что давайте ограничимся лишь тем, что скажем: некоторые пожилые люди оказываются более деятельными, чем молодые. На самом деле некоторые разновидности интеллектуальной работы не предполагают никаких четких сроков ее выполнения. Профессионализм, мастерство, зрелость суждений и высокая организация могут компенсировать плохую память, утомляемость и долгую адаптацию. Тому есть большое количество примеров: многие по-прежнему активные пожилые люди не теряют бодрости духа до своего последнего часа.

Вместе с тем психика пожилого человека, неразрывно связанная с его организмом, – вещь очень хрупкая; сравнительно часто у стариков встречаются психические отклонения²⁵. Согласно отчету Национального института психического здоровья США, из 100 000 человек в одной возрастной группе число психически больных составляет 2,3 в возрасте до 15 лет, 76,3 в возрасте от 25 до 34 лет, 93 в возрасте от 35 до 54 лет и 236,1 среди стариков. В Швеции на 7 000 000 жителей приходится 9 000 страдающих от старческого слабоумия в прямом смысле слова. В США число душевнобольных в целом увеличилось в четыре раза с 1904 по 1950 год, а количество госпитализаций пожилых людей в психиатрические больницы увеличилось в девять раз, отчасти потому, что мы стали реже закрывать глаза на такие случаи. В Швеции за 25 лет не произошло никаких изменений.

Инвалидность у пожилых людей сегодня встречается реже, чем когда-либо; стариков, прикованных к постели, стало меньше. Случается даже, что при сравнении нескольких возрастных групп у наиболее пожилых мы обнаруживаем нечто, напоминающее процесс обратного старения: всё дело в том, что для такой долгой жизни человеческий организм должен был изначально обладать исключительным потенциалом здоровья. Но как бы то ни было, время увядания однажды добирается до каждого. Говоря о «прекрасной старости», о «юной старости», мы прежде всего имеем в виду, что человек обрел моральное и физическое равновесие, а не то, что его организм, или память, или психомоторные способности соответствуют таковым у молодого человека. Ни один достаточно долго живущий человек не в силах уклониться от наступления старости; она неизбежна, она необратима.

Старость всегда кончается смертью. Но сама по себе старость редко оказывается ее единственной причиной, ведь есть и патологические факторы. Шопенгауэр утверждает, что был знаком с очень старыми людьми, чьи смерти не были причинены какими-либо конкретными заболеваниями. Профессор Делор делится историей столетней женщины, добравшейся пешком до больницы, чтобы попросить там койку; измученная, она ощущала приближение смерти. Она умерла на следующее утро, и вскрытие не выявило у нее никаких органических нарушений. Случай этот, мягко говоря, уникален. Так называемая «естественная смерть», в отличие от гибели в результате несчастного случая, на самом деле вызвана органическими повреждениями.

Продолжительность жизни человека выше, чем у других млекопитающих. Мне встретился только один задокументированный пример истории человека, прожившего более 105 лет; я говорю о случае Антуана-Жана Джованни из деревни Гросс, умершего в 108 лет²⁶. Мы полагаем, хоть и не полностью убеждены в этом, что на ожидаемую продолжительность жизни человека прямо или косвенно влияет его наследственность; свою роль играют и прочие составляющие, прежде всего половая принадлежность: самки всех видов животных живут дольше самцов; во Франции женщины живут в среднем на семь лет дольше, чем мужчины. Значение также имеют те условия, в которых рос человек, его питание, окружающая среда и экономическое положение.

Каждый из этих факторов действительно важен, и многочисленные опросы, проведенные геронтологами, это подтверждают. В том числе и упомянутый мною выше опрос, проведенный в Шеффилде: он показал, что состояние здоровья пожилого человека зависит от его уровня жизни. Такие же выводы можно сделать из исследования профессора Бурльера, в рамках которого изучались бретонские крестьяне и рыбаки. Бытует мнение, что жизнь в сельской местности способствует хорошей сохранности здоровья пожилых людей; однако результаты этого исследования говорят об обратном: самочувствие опрошенных бретонцев в целом было хуже, чем у обеспеченных парижан того же возраста²⁷.

Та роль, которую в жизни стариков играет их экономическое положение, вполне ясно очерчивает границы геронтологических исследований, ведь их первоочередной целью является определение процессов индивидуального старения. Наиболее интересны результаты этих исследований; невозможно понять старость, не обратившись к ним. И всё же этого мало. В контексте изучения старости они представляют собой лишь абстракцию. Человек стареет, являясь частью общества; то, как будет протекать его старость, напрямую зависит от того, что это за общество, и от того, какое положение он в нем занимает. Экономический фактор точно так же не может стоять особняком от связанных с ним социальных, политических и идеологических надстроек; если мы начнем рассматривать его отдельно от них, то сам по себе уровень жизни предстанет перед нами в качестве еще одной абстракции; обладающий одними и теми же ресурсами человек может считаться богатым в бедном обществе, но бедным – в богатом. Именно по этой причине, если мы действительно хотим понять старость и ее значение, нам необходимо заняться изучением места, отведенного ей в разных обществах и в разное время. Такой подход, как я уже говорила, позволит нам если и не ответить, то хотя бы приблизиться к ответу на ряд важных вопросов. Что в положении пожилого человека является неизбежным? Насколько общество в ответе за это? Наш обзор мы начнем с рассмотрения так называемых примитивных обществ.

Глава II. Данные этнологии

Любое человеческое общество обладает определенной культурой, на какой бы ступени своего развития та ни находилась; деятельность, сопряженная с использованием орудий труда, и есть труд, из которого, в свою очередь, формируется по крайней мере зародыш социальной организации. Поэтому бессмысленно пытаться представить, как выглядело бы естественное старение человека. Впрочем, мы можем взглянуть на то, как складывается ситуация в животном мире, несмотря на всю неоднозначность самого слова «естественный» даже в этом контексте. Многие виды животных – чем более они развиты, тем это утверждение справедливее – склонны превозносить, наделять авторитетом своих долгожителей, передающих богатый опыт потомкам. Положение, занимаемое в группе ее членами, напрямую зависит от количества прожитых членами этой группы лет. В связи с этим зоологи делятся кое-какими любопытными сведениями. Так, молодая галка, испугавшись, не привлечет к себе почти никакого внимания со стороны стаи, а вот если сигнал тревоги будет подан старшим самцом – разлетятся все птицы. Определять угрозу стаю галок учит наиболее опытный самец. Коллеги зоолога Йеркса обучили молодую особь шимпанзе добывать бананы при помощи сложного устройства – никто из сородичей шимпанзе не пытался подражать неопытному члену стаи. То же самое было проделано со старшей, следовательно, самой уважаемой другими шимпанзе обезьяной; за этим действом наблюдала вся стая, после чего она попыталась повторить увиденное. Общий принцип заключается в том, что стая шимпанзе подражает исключительно сородичам более высокого ранга.

Особый интерес вызывает жизненный уклад обезьянообразных – животных, которые больше всего похожи на человека. В любой стае старший самец занимает доминирующую позицию по отношению к самкам и молодняку. Порой сразу несколько самцов делят между собой власть в стае и самок; иногда наличествует только один вожак, согласный делиться нажитым. Но ни в первом, ни во втором случае стаи не относятся к этим самцам враждебно, позволяя им умереть естественной смертью. Бывает и так, что старший самец присваивает себе всех самок стаи, из-за чего остальным, более молодым особям, приходится взаимодействовать с ними лишь украдкой, притом подвергая себя серьезной опасности. Выносливый и крепкий вплоть до 50 лет, такой вожак по-прежнему будет защищать самок и приплод от хищников. Претендующие на его место более молодые самцы, однако, постепенно взрослеют и набираются сил, а авторитет вожака оказывается под сомнением. С этого момента он будет неуклонно терять свои позиции. Силы покидают его, а клыки, некогда грозные, крошатся и гниют – он обезоружен. И как только молодые самцы почувствуют, что его время на исходе – не столь важно, из-за суровой ли схватки с хищником или из-за наступления необратимой судьбы, – старший из них тут же набросится на него. Для последнего, вероятно, это кончится гибелью. Даже если раны не смертельны, он будет сломлен и напуган. Затем примату придется покинуть стаю, во главе которой отныне встанет победивший его соперник. Гонимый, он обречен на голодные скитания. Зачастую он становится мишенью для диких зверей – либо смертельно заболевает, либо выматывается настолько, что теряет способность поддерживать жизнь; истощение сулит ему гибель. Он по-прежнему крепок, когда более молодые самцы избавляются от него. Он не бремя для своих сородичей, потому, во-первых, что всё еще активен, а во-вторых, потому, что не требует многого; учитывая ту легкость, с которой передвигается стая, и богатства окружающей ее природы, проблем с тем, чтобы прокормить всех членов, у нее попросту не возникает. И причина жестокого обращения со старым вожаком, как и с его предшественниками, кроется вовсе не в его возрасте; из стаи его изгоняют за то, что он монополизировал самок и давил на детей. Прочих постаревших приматов сородичи не убивают ни при каких обстоятельствах: стая заботится о них.

Мы увидим, что накопленные знания и опыт человеческих обществ, как и многих других видов, являются преимуществом пожилых людей. Затем мы убедимся, что стариков нередко изгоняют из общины так же, как это делают приматы, или с меньшей жестокостью. При этом возрастная драма в случае человеческого социума разворачивается не в сексуальной, а в экономической плоскости. У обезьянообразных постаревшим считается тот примат, который не способен более постоять за себя; у людей же – тот, который больше не может работать, став, таким образом, лишним ртом. И его положение никогда не зависит исключительно от биологической составляющей: в дело вступают культурные факторы. Для примата, охотящегося за самками, старость – абсолютное зло, делающее его зависимым от своих собратьев и лишающее возможности защищаться от внешней агрессии. Следствием оказывается жестокая гибель или одинокая смерть. Для человеческих обществ старость – бедствие естественное, встроенное в цивилизацию, которая всегда, хотя бы и в малой степени, носит характер антифизиса и, следовательно, может глубоко изменить значение старения для человека. Случается и так, что в некоторых обществах старики, даже ослабевшие, могут удерживать власть над женщинами благодаря престижу, который защищает их от насилия.

И всё же, независимо от контекста, окружающего старение, биологические факторы никуда не деваются. Старение пугает каждого человека, поскольку оно сопряжено с распадом, с разрушением. Оно вступает в противоречие с представлениями молодых и взрослых людей об идеальных мужчинах и женщинах. Непроизвольно люди отрицают старость, определяемую ими через уродство и немощь. Немедленное отвращение вызывает и чужая старость: даже у того человека, чьи нравы подавляют, сдерживают это чувство. И преодолеть такого рода первичную реакцию очень непросто. Здесь кроется источник противоречия, с которым мы столкнемся, разбирая большое количество примеров.

* * *

Стремление к жизни и к ее продлению – общая тенденция для всех обществ; люди превозносят связанные с молодостью силу и плодовитость; они боятся разрушения и бесплодия старости. Об этом, помимо прочего, говорится в работах Фрэзера. По его свидетельству, во многих сообществах вожди черпают свой авторитет из воплощенной в них божественности, которая переселяется после смерти своего носителя в его преемника; если возраст ослабит божественность, она больше не сможет защищать общину. Поэтому вождя убивают до того, как он состарится. Этим Фрэзер объясняет и убийство жреца Неми в древние времена, и убийства, которые всё еще практиковались в начале века у шиллук Белого Нила: вождя лишали жизни, как только он ослабевал, заболевал, становился беспомощным²⁸. В Конго дела обстояли таким же образом: верховного жреца читуме убивали, как только его здоровье ухудшалось; умри он, обессиленный, естественной смертью, это означало бы гибель находившегося в нем божества и всего мира. Так был убит король в Каликуте. Божественный дух вождя, убитого в расцвете сил, не потеряет своей мощи и перейдет его наследнику.

Согласно Фрэзеру, схожие убеждения заставляют стариков на островах Фиджи и в некоторых других местах добровольно уходить из жизни: они верят, что со смертью жизнь не заканчивается насовсем, а тот возраст, в котором они покинут этот мир, закрепится за ними; этим они отводят от себя дряхлость, которая в ином случае стала бы их вечным уделом.

Наряду с этими обычаями следует упомянуть практику «погребения заживо», к которой, по разным свидетельствам, прибегают динка²⁹. Некоторые старики – шаманы, вызывающие дождь, или искусные рыбаки с копьями – играют в общине роль настолько существенную, что считаются ответственными за само ее существование, но стоит этим старикам проявить признаки слабости, их похоронят живьем на церемонии, в которой они добровольно примут участие. Считается, что, если бы они испустили последний вздох естественным образом, вместо того чтобы сохранить его при себе, с ними угасла бы и жизнь всего сообщества. Поминальные обряды, напротив, возрождают, омолаживают жизненные начала общины.

Ход времени влечет за собой износ и упадок; убеждение это живет в мифах и обрядах о перерождении, столь значимых для обществ (древних, примитивных и даже более развитых сельских), чей опыт повторяется из поколения в поколение; отличительной чертой любого такого общества является технологический застой; выросшим в этой среде человеком течение времени будет восприниматься не как что-то приближающее будущее, но как нечто отнимающее у него юность; ему нужно вернуть отнятое. Во многих мифологиях говорится о том, что причиной, по которой природа и человеческий род обладают силой жить и поддерживать жизнь, оказывается возвращенная им в определенный момент молодость; древний мир был разрушен, а вместо него появился этот. Так думали вавилоняне: потоп погубил человечество, но на всплывшей из-под воды земле вновь закипела жизнь. Похожий на этот миф встречается в Библии. Ной – это новый Адам, звери в его ковчеге – животные Эдема, радуга – предзнаменование новой эры. Населяющие сегодня тихоокеанское побережье народы верят, что потоп случился в результате допущенной во время ритуала ошибки; они ведут свой род от легендарного существа, избежавшего катастрофы. В вечное перерождение верили и египтяне, чью землю время от времени орошала выходившая из нильских берегов вода; Осирис, бог плодородия, ежегодно умирал во время жатвы, но воскресал во всем расцвете своей силы и вечно возрождающейся молодости вместе с первыми всходами³⁰.

Задачей многих обрядов являлось – или по сей день является – уничтожение истекшего в рамках определенного цикла времени: стерев его, мы можем вступить в новую жизнь без бремени прошлых лет. Во время новогодних церемоний вавилоняне декламировали поэму Творения. Хетты вспоминали сражение змея с Тешубом, богом, чья победа принесла ему власть над миром. Много где существуют праздники, на которых конец старого года отмечается тем, что год этот повергается в прах: люди сжигают изображающее его чучело; тушат одни костры и разводят другие; они устраивают оргии, чтобы возвратить изначальный хаос. Римляне, переворачивая социальные иерархии на время сатурналий, также отрицали установленный порядок; общество и мир распадаются, затем их воссоздают в первоначальной новизне. Подобные торжества устраивали в течение всего года, в том числе в самом его начале; весне эти праздники придают значение космического омоложения. Приход к власти нового правителя нередко знаменует собой начало новой эры. Китайский император, вступая на престол, устанавливал новый календарь: прежний порядок рушился, новый зарождался. Идея перерождения объясняет один из обычаев синтоистского культа в Японии: периодически синтоистские храмы необходимо полностью перестраивать, целиком обновлять их мебель, убранство. Это относится, в частности, к великому храму Исэ, центру синтоизма, перестраиваемому каждые 20 лет; впервые храм был перестроен при императрице Дзито (686–689), и с тех пор сам храм, ведущий к нему мост и 14 дополнительных святилищ обновлялись 59 раз. Синтоистские храмы – наглядное свидетельство кровных уз, роднящих человека с целым миром; обновлять храм – значит предотвращать ослабление этого единства. Еще более значительными представляются описанные Фрэзером церемонии, во время которых члены общины символически прогоняли старость. В Италии, во Франции и в Испании в четвертое воскресенье Великого поста полагалось «пилить старуху», то есть разыгрывать распиливание пополам настоящей пожилой женщины. Последняя из такого рода образных казней произошла в Падуе в 1747 году. В иных случаях чучела, изображавшие стариков, сжигались.

На мифическом уровне такие общества опасаются возможности того, что в упадок придет либо сама природа, либо ее отдельные явления; они испытывают страх перед этим временем и защищаются от него. Не устремленные к новизне будущего, они хотят сохранить нетронутым прошлое, каждый раз ритуально его оживляя; они почитают прошлое, ведь именно туда уходит корнями настоящее.

Иного рода проблема возникает, когда община имеет дело с людьми из плоти и крови: с ними она должна устанавливать реальные отношения. Старость презирают и изгоняют. Но в случае, если стареющий человек не является воплощением старения самой общины – а он обычно им и не является, – априорных причин для неприязни к нему нет. Статус этого человека будет установлен эмпирически, в зависимости от обстоятельств. Ставший непродуктивным в силу возраста, он отягощает жизнь общины. Однако, как было сказано ранее, своим отношением к старости молодой человек определяет собственное будущее; в этом отношении кроются его личные долгосрочные интересы. Бывает, что очень крепкие эмоциональные узы связывают его с престарелыми родителями. И опять-таки, с возрастом пожилой человек мог приобрести навыки, делающие его незаменимым. Человеческое первобытное общество устроено сложнее, чем общество животное; поэтому оно в еще большей степени нуждается в знаниях, хранимых и передаваемых лишь устной традицией. Пожилого человека почитают, если он оказывается, благодаря своей памяти, хранилищем знаний о прошлом. Более того, уже находящийся одной ногой в царстве мертвых старик становится посредником между двумя мирами – земным и загробным; он обретает грозную силу. Его статус будет определен этими факторами. Надо отметить, что среди первобытных людей те, кто доживал до 65 лет, встречались крайне редко: число их, как правило, не превышало 3% от всего населения. По этой причине пожилыми или даже очень старыми, престарелыми людьми в таких обществах считаются уже пятидесятилетние. В этой главе «старыми», «пожилыми» и «престарелыми» я буду называть тех людей, которых таковыми считает общество, и тех, к которым в большинстве своем эти определения относятся и биологически.

Чтобы изучить их положение, в своем повествовании я буду опираться на работы этнологов. В основном стану пользоваться данными из «Ареальной картотеки человеческих отношений», которые были мне любезно предоставлены Лабораторией социальной антропологии. Подчас эти данные оказываются сильно устаревшими, иногда неполными, порой они не наделены осязаемой ценностью. Потому прибегать к ним следует с некоторой осмотрительностью. Немногие из описывающих племенные отношения наблюдателей принимают их ценности. Воспринимают и оценивают они их с позиций собственной цивилизации, не подозревая о том, что их норм и нравов кто-то может избегать вполне осознанно. Редки и те, кто последовательно обобщает свои наблюдения касательно старости, – они не слишком заинтересованы в этом; предоставляемая ими информация часто непонятна, если не противоречива. Меня же беспокоит сопоставление имеющихся у нас данных о положении стариков с целым социальным строением. Я осведомлена о рисках, сопутствующих такому сопоставлению; выборка может оказаться произвольной, и всё же сама по себе статистика – альтернатива не лучше: она вообще не освещает проблему. А вот соотнесение данных и оттенение различий между ними позволяет нам надеяться на то, что мы сможем выявить важные аспекты их взаимосвязи.

Условия жизни примитивных людей делают из них либо охотников и собирателей, либо скотоводов, либо крестьян; первые две категории ведут кочевой образ жизни, третья – оседлый; есть также и те, кого можно назвать полукочевниками; встречаются скотоводы, располагающие более чем одним кровом; фермеры, упорно расчищающие разные участки леса. В моей классификации примитивные сообщества разделены не географически, а по способу их работы и по окружающей их среде: между австралийскими и африканскими собирателями больше сходств, чем между африканскими собирателями и их соседями-крестьянами.

* * *

Между рожденными народом мифами и его реальными обычаями порой встречаются значительные расхождения. Особенно когда речь идет о пожилых людях в примитивных обществах. Многие из наиболее бедных общин мифически превозносят старость. Эскимосы придумали немало легенд о чудесном спасении старейшин: задумывавшихся о том, чтобы от них избавиться, постигала страшная кара. В других легендах пожилых изображают могущественными магами, изобретателями и целителями. Нередко первобытные общества представляют своих богов в облике великих старцев, мудрых и могущественных. В эскимосской мифологии богиня Нерривик – престарелая женщина, живущая под водой вместе с духами умерших; порой она отказывается защищать охотников на тюленей до тех пор, пока шаман не придет и не расчешет ее волосы. В других мифах это старушка, управляющая ветрами. У индейцев хопи ремесла были изобретены старухой-пауком. Примеров можно привести бесчисленное множество. И тем не менее мы убедимся, что эти легенды никак не влияют на повседневную практику.

Столкнувшись с крайней нищетой, люди оказываются в плену непредсказуемости: настоящее становится их единственной реальностью, а будущее – жертвой момента. В условиях сурового климата, лишений и ограниченных ресурсов старость человека подчас напоминала старость зверей. Таковой была участь якутов, которые вели полукочевой образ жизни на северо-востоке Сибири; занимаясь разведением крупного рогатого скота и лошадей, они сталкивались с лютыми зимними морозами и летним зноем. Большинство голодало на протяжении всей жизни.

В этой малоразвитой цивилизации знания и опыт не имели никакой ценности. Религиозные убеждения практически отсутствовали, зато магия играла важную роль, особенно в форме шаманизма³¹. Шаманское посвящение обычно происходило в зрелом возрасте, и полученные в его рамках способности закреплялись за человеком до конца жизни. Только старейшины пользовались уважением как опытные шаманы. Семья была патриархальной, отец владел стадами и располагал абсолютной властью над детьми, включая право продавать или убивать их; девочек часто лишали наследства. Если сын оскорблял отца или нарушал его авторитет, отец лишал наследства и его тоже. Тираническая власть отца над семьей ослабевала лишь тогда, когда ослабевал он сам. Тогда же сыновья отнимали у него всё нажитое, оставляя его на произвол судьбы. Воспитанные в жестоких условиях своего детства, они не испытывают сострадания к состарившимся родителям. Один якут, которого обвиняли в жестоком обращении с матерью преклонного возраста, говорил: «Пускай плачет! Пусть голодает! Из-за нее я тоже постоянно плакал, ей было жалко на меня еды. Она колотила меня без причины». По словам Трощанского, прожившего 20 лет в качестве ссыльного среди якутов, стариков выгоняли из их домов и заставляли побираться; сыновья могли сделать из них прислугу, их избивали и обрекали на тяжелый труд. Другой исследователь, Серошевский, сообщает: «Даже в домах относительно достаточных я встречал таких живых скелетов, худых, морщинистых, полунагих, а то и совсем голых, прятавшихся по углам, откуда они выползали только в отсутствие посторонних, чтобы погреться у камина, подбирать вместе с ребятами крошки брошенной пищи»³². Если дело касалось дальних родственников, складывалась еще более плачевная ситуация: «Они оставляют нас медленно умирать от голода и холода, как зверей – не людей». Чтобы избежать этой ужасной участи, порой старики могли попросить своих детей заколоть их ножом в сердце. Недостаток пищи, низкий уровень культуры и порожденное патриархальными устоями презрение детей к своим родителям – всё это сыграло против стариков.

Схожее положение вещей наблюдалось у айнов до того, как этот народ попал под влияние японской цивилизации. Очень холодный климат и скудный рацион, состоявший в основном из сырой рыбы, привели к тому, что их общество оставалось до крайности неразвитым. Они спали на земле, охотились на медведей или рыбачили, у них было мало посуды. Имевшийся у пожилых людей опыт высоко не ценили. Религия айнов сводилась к грубому анимизму: храмы и культы отсутствовали, но богам они подносили ритуальные веточки ивы, инау, которые считались священными. Айнами было придумано несколько песен, но никаких торжеств или церемоний у них не было. Их главным и, по сути, почти что единственным развлечением было употребление спиртных напитков. Таким образом, у старших поколений не было традиций, которыми можно было бы поделиться с потомками. Кроме того, по достижении детьми половой зрелости матери отворачивались от них, теряя всякую привязанность. Пренебрегали айны и одряхлевшими родителями. К женщине на протяжении всей ее жизни относились как к изгою; она много работала и не участвовала в общих молитвах, и в старости ее положение лишь ухудшалось. В 1893 году Лэндор³³ побывал в хижине айнов и рассказал об увиденном: «Подойдя поближе, я обнаружил массу седых волос и два крючка – две тощие человеческие ступни с длинными, загибавшимися ногтями; вокруг на полу были разбросаны горстки рыбьих костей, повсюду в этом углу скопилась грязь; запах стоял отвратный. Из-под груды волос слышалось чье-то дыхание. Я убрал волосы, дотронувшись, и тут, с ревом, две кости – чьи-то иссохшие руки – потянулись в мою сторону и схватили мое запястье… От нее остались лишь кожа да кости, эти длинные волосы и ногти ужасали меня… она почти ничего не видела, была глуха и не могла вымолвить ни слова; она, очевидно, страдала от ревматизма, сковавшего ее руки и ноги; свой след на ней оставила проказа. Это зрелище было до того кошмарным, что смотреть было противно и унизительно. Ни деревенские жители, ни ее сын, живший с ней в одной хижине, не обращались с ней дурно. И всё же она была никому не нужным предметом, отбросом, и относились к ней соответственно; время от времени ей подкидывали рыбу».

Крайнее неблагополучие является определяющим фактором: оно душит всякое сочувствие. Индейцы сирионо, живущие в лесах Восточной Боливии, никогда не губят своих младенцев, несмотря на то что многие из них рождаются косолапыми; они любят своих детей, которые платят им тем же. Но этот полукочевой народ страдает от постоянного голода. Сирионо живут в дикой природе, не имея ни украшений, ни инструментов, почти без одежды; они спят в гамаках, умеют делать луки, но не каноэ, потому передвигаются пешком. Они не умеют самостоятельно разводить огонь, поэтому повсюду носят его с собой. Домашнего скота у них нет. В сезон дождей они прячутся в пыльных хижинах; они умеют выращивать некоторые растения, но в основном питаются дикими овощами и фруктами. В сухой сезон они занимаются рыбалкой и охотой. У них нет мифов, нет колдовства, они не умеют ни считать, ни измерять время. У них отсутствуют социальные и политические организации; никто не занимается правосудием. Недостаток пропитания вызывает серьезные разногласия: каждый борется за свою жизнь. Это существование так безжалостно, что к тридцати годам силы начинают угасать; к сорока годам человек оказывается изнеможенным. Дети пренебрегают родителями: когда дело доходит до распределения пищи, о них просто забывают. Медлительность стариков мешает племени передвигаться. Холмберг делится таким случаем: «Накануне перед походом мое внимание привлекла старая женщина, лежащая в гамаке, слишком больная, чтобы говорить. Я спросил у вождя деревни, что с ней будет. Он направил меня к ее мужу, который сказал, что ее оставят умирать здесь… На следующий день всё село ушло, даже не попрощавшись с ней… Три недели спустя я нашел гамак и останки той женщины».

Менее бедствующие, чем сирионо, фанг, численностью около 127 000 человек, проживают в северных районах Габона и в большинстве своем находятся в очень неустойчивом положении. Частично обращенные в христианство, испытавшие влияние европейской культуры, они находятся на этапе перехода от утраченных традиций, более непригодных, к новой этике, еще не сформировавшейся.

Долгое время они обеспечивали свое существование военными и экономическими завоеваниями: старейшины обладали политической властью, но именно совет молодых руководил походами. Подвижный образ жизни, обусловленный такими походами, препятствовал созданию устойчивой иерархии, и посему лидеры этого народа постоянно сменяют друг друга по сей день. Фанг расселены по нескольким деревням с подвижными границами. В наши дни их основными занятиями являются охота и рыбалка. Существует также оседлое крестьянство, занятое в основном выращиванием какао и достигшее определенного благополучия. Во всех этих общинах наибольшим уважением пользуются их самые состоятельные члены. Прежняя религия фанг, почти утраченная из-за христианизации, основывалась на культе предков, которым поклонялись через их черепа, хранимые в специальных корзинах; тот, кто имеет такую корзину, обладает и властью. Корзина могла передаваться по наследству или доставаться за умственные и нравственные качества. Возраст (не считая глубокой старости) считался преимуществом, меньшим, впрочем, чем личные способности. Главой семьи являлся старший из трудоспособных взрослых. Его пожилые родители жили с ним и сохраняли моральный авторитет до тех пор, пока оставались «настоящими мужчинами» или «настоящими женщинами». Однако влияние женщин было ограничено: их роль сводилась к воспроизводству и труду; в пожилом возрасте тех, кого подозревали в колдовстве, сторонились, что могло обернуться против них; упадок для женщин начинался с утратой способности к деторождению. Мужчина, напротив, достигал своего расцвета, когда у него появлялись внуки, жившие с ним под одной крышей, приблизительно к 50 годам. Но затем, ослабнув, старейшины лишались престижа. Фанг считают, что человек за свою жизнь проходит восходящий путь до зрелости, а затем опускается на низшую точку, чтобы снова вознестись после смерти. Хоть богатство и магические знания могут скрасить немощь старости, в целом пожилые люди отстраняются от общественной жизни и ведут маргинальное существование, окруженные равнодушием. Тех, кто окончательно дряхлеет, презирают настолько, что после смерти их черепа не используют в обрядах. Бездетные пожилые люди особенно тяжело переносят свою участь. Даже среди тех, кто перешел в христианство, они остаются забытыми и бедствующими, особенно вдовы. Раньше их оставляли в лесу во время кочевья. Сегодня, когда деревня перемещается на новое место, что происходит довольно часто, стариков по-прежнему оставляют, обрекая на полное одиночество. Они смиряются с этой судьбой и, как говорят, даже иронизируют над своим положением. Некоторые из них признаются, что «устали от жизни», и просят, чтобы их сожгли.

Тонга – не кочевой народ; поселения этих банту рассредоточены на засушливых землях восточного побережья Южной Африки. Земли принадлежат вождю, который распределяет их среди членов общины. Каждый имеет полное право на плоды своего труда, будь то его собственный труд или работа, порученная женам, так как многие задачи традиционно считаются женскими. Тонга занимаются земледелием, выращивая овощи, в том числе кукурузу и фрукты, разводят скот, включая быков и коз, а также занимаются охотой, рыболовством, резьбой по дереву, изготовлением глиняной посуды. Их фольклор состоит из танцев и песен. Вызванный наводнениями или нашествиями саранчи голод время от времени сменяет периоды изобилия. Порядок совместных приемов пищи строг: первым ест муж, затем дети, потом жена; обычно едой делятся и с калеками, и со стариками. Ни с теми ни с другими, впрочем, особо не считаются: обездоленные, они едва ли вызывают сочувствие. В возрасте от трех до 14 лет дети живут со своими не слишком заботливыми бабушками и дедушками; эти дети, постоянно голодные беспризорники, начинают воровать; мальчикам предстоит пройти крайне суровое испытание – обряд инициации. Позже молодые люди обоих полов переселяются в специально отведенную для них хижину. Они не привязаны к родителям и обижены на халатно воспитавшее их поколение стариков. Взрослея, они черствеют в отношении пожилых людей. Дети, чья жизнь протекает в домах бабушек и дедушек, не любят их, потешаются над ними и нередко отнимают у них пищу. У тонга нет практически никакой культурной или социальной традиции; им ни к чему память о предках. Их религиозные воззрения примитивны. В семье старший из сыновей приносит жертвы духам умерших; те порой являются в сновидениях; им можно задавать вопросы с помощью гадальных костей. На некоторых церемониях зачастую встретишь непристойно танцующих пожилых женщин. Они избавлены от различных табу; только им и девочкам, еще не достигшим половой зрелости, дозволено есть плоть жертвенных оленей. Эти женщины и девочки избегают проклятия своего пола, но мужская община так и остается для них закрытой. Из-за этой необычной ситуации пожилая женщина может не остерегаться некоторых сверхъестественных опасностей – именно к ней обращаются за очищением деревни и оружия воинов. Однако, будучи уже не в состоянии работать на земле – а трудится она до тех пор, пока силы окончательно ее не оставляют, – она становятся обузой, ее немощь вызывает презрение. Нередко на церемониях служат пожилые мужчины. Это не наделяет их никаким особым статусом. Наибольшим уважением у тонга пользуются самые толстые, самые сильные и самые богатые люди; чтобы разбогатеть, мужчина должен жениться на нескольких женщинах, поскольку как раз они в основном выполняют всю работу. Тогда у мужа будет изобилие еды; он устраивает пиры для своих детей, принимает гостей, им восхищаются, его уважают, он имеет большое влияние. Но когда он стареет, становится морщинистым, иссохшим, слабым и бедным, с утратой своих жен он превращается в бесполезный и никому не нужный груз, который окружающие терпят стиснув зубы. Лишь за немногими можно заметить хотя бы тень преданности своим престарелым родителям, чья жизнь в целом полна лишений, так что они часто жалуются на свою участь. Перемещаясь, жители деревни стариков с собой не берут. Многие из них не выживают во время войн; в минуты паники, когда все обращаются в бегство, они прячутся в лесах: там их либо находят и убивают враги, либо они гибнут от голода.

И всё-таки большинство обществ не позволяет старикам подыхать, подобно скоту³⁴. Их умерщвляют в соответствии с особым ритуалом, для проведения которого требуется их согласие (или его видимость). Так было, к примеру, у коряков³⁵, которые жили на севере Сибири, в таких же суровых условиях, как и якуты. Их единственным богатством были стада оленей, которых они перегоняли по степям. Зимы были жестокими, долгие походы изматывали стариков. Немногие из них вызвались бы дотянуть до полного истощения своих сил. Их убивали вместе с неизлечимо больными. И казалось это настолько естественным, что коряки гордились своим мастерством: они точно знали, куда нанести удар копьем или ножом, чтобы тот оказался смертельным. Убийство происходило на глазах у всей общины, после долгих и сложных церемоний.

У чукчей, сибирского народа, поддерживавшего связи с белыми торговцами, тем, кто занимался рыбным промыслом, было трудно прокормиться. При появлении на свет детей с физическими отклонениями чукчи убивали их, как и тех, кого им казалось трудным воспитывать. Некоторые старики, сумевшие наладить торговлю и накопить небольшой капитал, пользовались уважением. Другие же становились обузой, и их обрекали на такую тяжелую жизнь, что они соглашались ее покинуть. В связи с этим устраивалось торжество: чукчи ели тюленя, пили спиртные напитки, пели, играли на барабанах. Сын или младший брат подкрадывались сзади к старику и душили его тюленьей костью.

У народа хопи, индейцев кроу, криков, а также у бушменов Южной Африки существовал обычай отвозить стариков в специально построенную для них хижину вдали от деревни. Там им оставляли немного воды и еды, а затем бросали. У эскимосов, которые никогда не могли похвастаться богатством ресурсов, стариков просили лечь в снег и ждать смерти. Иногда их «забывали» либо на льдине во время рыбной ловли, либо в иглу, где они погибали от холода. Эскимосы Аммассалика в Гренландии, чувствуя, что становятся обузой для общины, шли на самоубийство. Вечером они публично исповедовались, а спустя два-три дня садились в каяк и уплывали в открытое море, больше не возвращаясь³⁶. Поль-Эмиль Виктор описывает случай, когда один калека, не способный разместиться в каяке, попросил, чтобы его бросили в море, ведь смерть через погружение в воду – кратчайший путь в иной мир. Его дети выполнили просьбу, но из-за одежды тело не тонуло. Тогда его любящая дочь с нежностью произнесла: «Отец, опусти голову, так будет быстрее».

Многие общества проявляют уважение к старикам, пока те сохраняют ясность ума и физическую силу, но отказываются от них, когда они становятся немощными и слабоумными. Так обстоит дело у африканских готтентотов, которые ведут полукочевой образ жизни. Каждая семья имеет свою хижину, свой скот и крепкие семейные узы. Слова «дедушка» и «бабушка» здесь используются как выражение дружеской привязанности, независимо от кровного родства. Сказания и легенды отражают глубокое почтение к старшим. Однако старение у них наступает рано: в 50 лет человек уже считается старым. Старики не могут больше работать, но их знания и опыт по-прежнему служат на благо общине. Совет всегда прислушивается к их мнению, а возраст служит им защитой от сверхъестественных сил. Это позволяет им играть важную роль в социальных ритуалах, особенно в обрядах перехода из одного состояния в другое. Человек, переходящий в иную ипостась – будь то вдовство или выздоровление после тяжелой болезни, – становится изгоем, опасным для общества. Лишь тот, кто прошел все этапы жизни и находится «по ту сторону добра и зла», может безопасно приблизиться к нему и возвратить в общество. Однако же, когда старики полностью теряют свои способности и начинают доставлять неудобства, ими пренебрегают. Более того, вплоть до начала прошлого века³⁷ сыновья могли просить разрешения избавиться от старых родителей – и им всегда давали согласие. Перед этим в деревне устраивался прощальный пир. Старика сажали на вола и сопровождали к одинокой хижине, где оставляли с небольшим запасом еды. Там он умирал от голода или становился жертвой диких зверей. Такой обычай был распространен в основном среди бедняков, но иногда наблюдался и среди богатых людей, поскольку старикам – особенно женщинам – приписывали магические силы, которые внушали страх. Эти обычаи демонстрируют двойственность отношения к старости: уважение и почтение соседствуют с беспощадностью и расчетливостью, когда речь заходит о выживании общины.

У северных оджибве, живущих возле озера Виннипег, сегодня заметно влияние западной цивилизации. Тем не менее в начале прошлого века они еще сохраняли свои древние обычаи, и между статусом пожилых, но еще крепких людей и положением дряхлых стариков существовала значительная разница. Они жили в регионе с суровыми зимами, но с плодородной землей, где в изобилии росли рис, овощи и фрукты. Летом семьи собирались в лагеря по 50–200 человек, а зимой разбивались на небольшие группы для охоты на пушных зверей, чьи шкуры затем продавали. Дети в этом обществе были окружены исключительной заботой. Их отнимали от груди лишь в возрасте трех-четырех лет, матери везде брали их с собой. К детям относились нежно, их никогда не наказывали, они росли в атмосфере полной свободы. Люди в этом обществе не притесняли друг друга. Больных лечили терпеливо, тщательно. Желание не обидеть соседа часто объяснялось опасением колдовства. Религия у оджибве в основном была направлена на защиту от злых чар и на удовлетворение личных желаний.

Старики обычно жили вместе с семьями детей, которые пользовались их советами. Именно старики давали имена новорожденным. Их отношения с внуками отличались ребячеством: дедушки играли с внуками, бабушки – с внучками, как со сверстниками. Несмотря на легкость этих отношений, внуки проявляли к старикам глубокое уважение, ведь их учили почитать старших. Старики входили в совет наряду со взрослыми, которые тоже их уважали. Уважение, впрочем, зачастую носило формальный и ритуальный характер. В некоторых племенах существовало сообщество целителей, лечивших травами: считалось, что они продлевают жизнь. Молодежь проходила обучение под руководством стариков, воспринимая их как носителей магических сил. Некоторые исполняли обязанности жрецов, другие были глашатаями, которые по ночам объявляли план следующего дня. Долголетие вызывало восхищение, если сопровождалось крепким здоровьем: племя верило, что оно достигается благодаря добродетели и знаниям.

С наступлением глубокой старости и немощности отношение к пожилому человеку менялось. Судьба стариков зависела от конкретной семьи, но ими нередко пренебрегали, а молодежь иной раз даже объедала их. Считалось, что в глубокой старости люди утрачивают магическую силу, а потому перестают внушать страх. Некоторых стариков бросали в хижинах на окраинах поселений или на пустынных островах. Если кто-то из родственников пытался помочь, над ним смеялись и противодействовали ему. Старики предпочитали умирать торжественно. В таких случаях устраивали пир, зажигали трубку мира, исполняли погребальные песни и танцы. В завершение церемонии сын убивал отца одним ударом томагавка.

Этнологи часто утверждают, что старики легко мирятся со смертью, которая им уготована; это обычай, их дети не могут поступить иначе; возможно, они и сами когда-то отправляли родителей на смерть; к тому же они чувствуют себя почитаемыми из-за праздника, устроенного в их честь. Насколько оправдан этот оптимизм? Ответить на этот вопрос сложно. Документов по этой теме крайне мало. Мне известны лишь два. Первый – знаменитая японская новелла Ситиро Фукадзавы «Нараяма», в которой автор, опираясь на реальные события, рассказывает о последних днях старой женщины. В некоторых уголках Японии вплоть до недавнего времени деревни были настолько бедны, что для выживания приходилось жертвовать стариками. Их относили в горы, известные как «горы смерти», и бросали там.

В начале повествования О-Рин, почти семидесятилетняя женщина с образцовой преданностью и благочестием, которую сын Таппэй очень любит, слышит на улице песню о Нараяме³⁸. В ней говорится, что за три года человек стареет на три года – это своеобразное напоминание старикам о приближении их «паломничества». Накануне Праздника мертвых те, кому предстоит подняться на гору, собирают односельчан, которые уже когда-то отвели туда своих родителей. Это единственный большой праздник в году: едят белый рис, самый ценный из продуктов, пьют рисовое вино. О-Рин решает отправиться на гору в этом же году. Она завершает все приготовления, и ее сын женится снова – теперь в доме есть женщина, которая сможет о нем позаботиться. Несмотря на то что она всё еще полна сил и продолжает работать, ее тревожит, что у нее сохранились все зубы. В деревне, где еды недостает, старик с крепкими зубами вызывает осуждение. Один из ее внуков сочиняет песню, насмехаясь над ней и называя «старуха с тридцатью тремя зубами», и все дети ее подхватывают. О-Рин разбивает себе два зуба камнем, но насмешки не прекращаются. Старший внук женится, и теперь в доме две молодые женщины. О-Рин чувствует себя лишней и всё чаще думает о своем «паломничестве». Ее сын и невестка плачут, когда она сообщает им о своем решении. Праздник проходит, и О-Рин надеется, что на горе пойдет снег – это будет означать, что ее встретят в загробном мире. На рассвете она садится на дощечку, которую Таппэй несет на спине. По обычаю они покидают деревню незаметно и не обмениваются ни единым словом. Поднимаются на гору. У подножия скал виднеются кости и останки других стариков, кружат вороны. Вершина усеяна белыми костями. Таппэй ставит мать на землю. Она расстилает принесенный с собой коврик, кладет на него комок риса и садится. Широкими жестами она молча прогоняет сына. Он уходит в слезах. Пока он спускается с горы, начинается снегопад. Он возвращается, чтобы сообщить матери о снеге. На вершине тоже идет снег, он окутывает ее белым покрывалом. О-Рин шепчет молитву. Таппэй кричит ей: «Снег пошел, это добрый знак!» Она снова жестом велит ему уйти, и он покидает ее. Он любит мать, но сыновняя любовь проявляется в рамках, установленных обществом; поскольку обычай требует этого, его преданность проявляется в том, что он отнес О-Рин на вершину горы Нараяма. Как любящий сын, он таким образом исполнил свой долг.

В противоположность этой смерти, соответствующей традиции и благословленной богами, в книге рассказано о старике Матаяне, которому уже больше 70 лет, но который не готовится к уходу на гору. Сын, однако, хочет от него избавиться. В день праздника Нараямы он связывает отца соломенной веревкой. Отец перекусывает веревку зубами, разрывая тем самым отношения с сыном, общиной и богами, а затем убегает. Но сын догоняет его. На следующий день Таппэй, спускаясь с горы, видит старика, связанного по рукам и ногам, на краю обрыва. Сын сбрасывает его в пропасть, словно старый мешок, и над долиной кружат вороны. Это позорная смерть. Сын поступил как преступник, но отец заслужил эту участь, пытаясь уклониться от традиции, установленной богами.

Часто ли приносимые в жертву старики реагировали схожим с Матаяном образом, то есть отвечали испугом и противодействием? Хотелось бы знать. Если Фукадзава придает этому эпизоду такое значение, то это говорит о том, что поведение Матаяна не было исключением, а скорее отражало общий страх и отчаяние стариков перед подобной участью. Вполне возможно, что именно покорность О-Рин – исключение из общего правила.

Существует поразительный документ – подтверждение того, что старики часто проклинали свою горькую судьбу: это эпос о нартах, сложившийся много веков назад у осетин и переданный через устную традицию черкесам. Некоторые его отрывки³⁹ описывают страх стариков перед надвигающейся казнью. Нартов считали мифическими предками осетин, чьими устоями они и были наделены. Согласно эпосу, нарты делились на три семьи, которые жили на разных высотах горы. На вершине жили воины, у подножия – «богатые», а на средних склонах обитал род Алагата, славившийся умом и занимавший самые высокие посты. Все нарты собирались у семьи Алагата для обсуждения важных вопросов и проведения религиозных пиршеств. Во время таких праздников стариков из всех трех семей, выбранных так называемым собранием убийц стариков, приговаривали к смерти. Их либо отравляли, либо забивали насмерть. Плиний Старший и Помпоний Мела упоминают, что у скифов, родственников северных осетин, также практиковалось убийство стариков. Если насыщенность жизнью (satietas vitae) не побуждала их добровольно броситься в море с утеса, их сталкивали силой. Эпос о нартах описывает аналогичный случай добровольной смерти: «Урызмаг состарился. Он стал посмешищем для молодых нартов, которые плевали в него и вытирали о его одежду грязь со своих стрел… Он решил умереть. Он зарезал своего коня, сделал из его шкуры мешок, забрался туда, и его сбросили в море». Однако обычно старики не соглашались на такую участь: они подчинялись закону, основанному на религии и традиции. Пожилые люди пользовались уважением и играли важную роль в обществе, но, когда они достигали совсем преклонного возраста, каждого из них ожидало одно и то же. В эпосе говорится: «Стариков укладывали в колыбель, словно младенцев, и пели им колыбельные песни, чтобы они уснули».

Сноха – свекру:

 
Спи, спи, мой князь-отец,
Спи, спи, мой маленький папа.
…Если ты не заснешь, мой маленький папа,
Я отправлю тебя к Алагата.
 

Сноха – свекрови:

 
Спи, спи, моя княгиня,
Спи, спи, мама-княгиня.
…Если ты не заснешь, моя старая мама,
Я отправлю тебя к Алагата.
 

Старая женщина:

 
Не отправляй меня к Алагата, ах, моя золотая княгиня!
Там убивают стариков…
 

В другой сцене старик разговаривает с женой.

Жена:

 
Плохая и болезнетворная сноха!
Только бы они не отправили тебя к Алагата!
Тех, кого отправляют к Алагата,
Сбрасывают с вершины горы в долину.
 

Муж:

 
Закрой свой рот хоть раз, ты!
Если они и не хотят еще от меня избавиться,
то ты всё для того делаешь.
Что часто повторяют, то и сбывается, говорят.
Ах! Если бы я мог однажды сбежать от тебя!
 

(Обращаясь к мужчинам, которые пришли, чтобы унести его):

 
В пасти диким зверям бросьте меня на растерзание.
 

Другая сцена рассказывает о последней ссоре двух пожилых супругов:

«Глава собрания убийц стариков спросил: „Кто из вас двоих старше?“ – „Конечно, старая женщина старше“, – сказал мужчина сквозь зубы. Тогда старушка не выдержала и разразилась словами, дергаясь так, что чуть не разорвала ремни колыбели: „Ах! Бог меня покарал! Разве можно говорить так, как ты говоришь? Когда пришло время быть убитым, он говорит, что я старше… Если вы мне не верите, посмотрите на наши зубы: мои зубы еще не выпали, а его выпали дважды, трижды…“ Тогда собрание осмотрело их зубы и решило, что муж старше. Его унесли, он всё ворчал, ему дали выпить пива и сбросили в долину».

Современные осетины, которые относятся к старикам с глубоким уважением, изменили некоторые эпизоды эпоса. Убийства стариков теперь представляются как преступные заговоры, а не как исполнение древнего обычая. Посреди пиршества появляется молодой герой, спасающий приговоренного к гибели.

Существуют крайне бедные народы, где стариков не умерщвляют: интересно, сравнивая их с предыдущими примерами, понять, откуда берется это различие. В отличие от жителей побережья, чукчи, живущие в глубине континента, уважают стариков. Как и коряки, они перегоняют стада оленей через северные степи; их жизнь настолько сурова, что старость наступает рано, но возрастное ослабление не влечет за собой социальной деградации. Семейные узы здесь очень крепки. Главой семьи и владельцем стад остается отец, и он сохраняет эту собственность до самой смерти. Откуда у него такая экономическая власть? Очевидно, это в интересах всей общины, будь то из-за нежелания молодых утратить свое имущество в будущем или ради желательной социальной стабильности. Зачастую старик играет важную роль в брачных обрядах: владение стадами или землями означает, что он распределяет их между зятьями и сыновьями согласно обычаю. Он выступает скорее посредником между законными наследниками богатства, чем его владельцем. Поэтому никто не пытается отобрать у него имущество, как это случается, например, у якутов. Как бы то ни было, богатство, которым старик продолжает владеть, приносит ему большой престиж. Бывает, что, почти впав в маразм, он по-прежнему руководит общиной: решает вопросы миграции и расположения летнего стойбища. При переезде стариков сажают в нарты; если не хватает снега, на помощь приходит молодежь и усаживает стариков на плечи. Один из таких стариков, рассказывает Владимир Богораз, каждую весну отправлялся к озеру Вулверин за товарами из арктических деревень. Он покупал без разбору, привозя кухонные ножи вместо охотничьих. Молодые люди смеялись с любовью: «Старик из ума выжил! Ну и ладно, ничего не поделаешь, старик есть старик». Богораз приводит пример хромого и сгорбленного шестидесятилетнего мужчины, который оставался хозяином стада и дома. Каждый год он ходил на ярмарку и тратил почти все свои сбережения на алкоголь. Но оттого уважали его не меньше.

Яганы, насчитывающие около 3 000 человек и живущие⁴⁰ на берегах Огненной Земли, принадлежат к числу наиболее известных нам примитивных народов: у них нет ни топоров, ни рыболовных крючков, ни кухонной утвари, ни гончарных изделий. Они не делают запасов⁴¹ и вынуждены жить одним днем; у них нет ни игр, ни церемоний, ни настоящей религии, лишь смутное представление о высшем существе и о шаманах. У них есть собаки и каноэ. Они ведут кочевой образ жизни на воде, занимаясь охотой и рыболовством. Несмотря на крепкое здоровье, их жизнь крайне нестабильна: они почти всегда голодают и всё время ищут еду. Их семьи образуют временные лагеря, где отсутствует какая-либо централизованная власть. У яганов много детей, которые являются смыслом их жизни и предметом обожания. Старики тоже любят своих внуков. Детей убивают только в исключительных случаях: если мать покинута мужем или ребенок родился с серьезными отклонениями. Мальчики и девочки растут в любви, нежно привязываются к родителям и в лагере стремятся жить в одной хижине с ними. Любовь эта сохраняется до самой старости родителей. Вся община делит еду, причем сначала ее подают старикам; им же отводят лучшие места в хижинах. Их никогда не оставляют в одиночестве; всегда найдется ребенок, который о них заботится. Над пожилыми людьми никогда не смеются, их мнение уважают. А если они мудры и честны, то приобретают и большое моральное влияние. Встречаются старые вдовы, которые со смертью мужа начинают руководить семейными делами, и их беспрекословно слушаются. Жизненный опыт стариков играет на руку всей общине: им известно, как добывать пищу и вести хозяйство. Именно они передают неписаные законы и поддерживают их соблюдение, служат примером и при необходимости наказывают провинившихся.

Такое положение стариков не противоречит целостности всего жизненного уклада яганов, но гармонично присутствует в нем. Яганы удивительно приспособлены к суровой окружающей среде. Они любят общество себе подобных, охотно общаются, содействуют друг другу и радушно принимают чужаков. Борьба за выживание у них сложна, но лишена эгоистичной жестокости. Иногда они практикуют эвтаназию, чтобы сократить страдания умирающего. Однако на это решаются только в случаях полной безнадежности, с общего согласия.

Исследователи, описывавшие нравы яганов, не смогли объяснить идиллический характер их жизни. И всё-таки факт остается фактом: их случай не единственный. У алеутов, несмотря на бедность и сложные условия жизни, старики также счастливы. Вероятно, причина кроется в ценности их опыта и, главное, во взаимной привязанности, соединяющей детей и родителей. Алеуты – монголоидный народ, крепкий и выносливый, обитающий на Алеутских островах. Они перемещаются на каноэ и занимаются рыболовством, питаясь китами и ферментированными рыбьими головами. Запасов пищи они не делают, но, обладая исключительной выносливостью, могут обходиться без нее несколько дней. Каждый член общины получает свой кусок хлеба. Живут они в хижинах, работают медленно, при этом умело и неутомимо. У них отличная память; они способны воспроизводить русские ремесла и даже играть в шахматы. Некоторые наблюдатели называют их ленивыми: ценности алеутов отличаются от ценностей меркантильных обществ; алеуты не стремятся к накопительству; богатых уважают за мастерство, позволившее им разбогатеть, но не за сами владения. Впрочем, украшения для женщин у них стоят очень дорого; ради драгоценных камней или других редких материалов они могут отправляться в долгие экспедиции. Они устраивают праздники, танцуют, дают представления и пиры. Их религия скромна, но они верят в силу шаманов. Убийства младенцев среди них практически не встречаются. Детей они очень любят: всё делается для них, им же отдают и всё лучшее. Случается, что потеря сына или племянника доводит человека до отчаяния – и даже самоубийства. В то же время дети обожают родителей и стремятся облегчить их старость; оставить родителей – величайший позор, им помогают, делятся всем, а если нужно, жертвуют собой ради их блага; в особенности это касается матерей, даже если они немощны или дряхлы. Считается, что, если хорошо относиться к родителям и следовать их советам, это принесет удачу – богатый улов рыбы и долгую жизнь. Дожить до старости – значит подать достойный пример будущим поколениям. Старики обучают молодежь: в каждой деревне есть один или два пожилых человека, которые наставляют молодых; их слушают с уважением, даже если они повторяют одно и то же. Старики также следят за календарем, отмечая смену дней. Пожилые женщины лечат больных, и их помощь ценят. В целом у алеутов сложился удачный баланс между экономикой и любовью к старшим. Природа достаточно щедра, чтобы родители могли кормить своих детей и находить время для заботы о них, а те в свою очередь делают всё, чтобы пожилые родители ни в чем не нуждались.

Общества, которые мы рассматривали до сих пор, глубоко примитивны; религия и даже магия не занимают в них значимого места. Однако в тех случаях, когда экономическая жизнь требует более сложных знаний, а борьба с природой становится менее суровой, что позволяет людям некоторым образом от нее отдалиться, магия и религия начинают развиваться; в таких условиях роль стариков усложняется: они могут получить особую власть. Типичным примером являются аранда, в обществе которых до прихода миссионеров была установлена настоящая геронтократия. Аранда – охотники-собиратели, живущие почти нагими в лесах Австралии. Как правило, они хорошо питаются, хотя временами переживают трудные периоды. Каждая семья состоит из мужчины, одной или нескольких жен, детей и собак. Несколько семей объединяются в тотемные группы. В том случае, если мать не может вырастить новорожденного из-за необходимости кормить другого ребенка, они прибегают к детоубийству; убивают также близнецов⁴². Иногда младенца могут убить, чтобы спасти старшего ребенка с ослабленным здоровьем (в таких случаях мать может даже участвовать в церемониальном пиршестве). Тем не менее выживших детей воспитывают с любовью. Матери щедры, они никогда не отказывают младенцам в грудном вскармливании, которое может длиться очень долго; детям предоставляется большая свобода, и лишь в зрелом возрасте их начинают приучать к соблюдению половых табу. Однако ритуалы инициации сопровождаются болезненными испытаниями. Наиболее уважаемыми членами общества являются «седовласые люди». «Почти мертвые», то есть те, кто настолько ослаблен, что не может вести сознательную и активную жизнь, окружены заботой, хорошо накормлены⁴³, но уже не имеют влияния. А вот «седовласые» играют ключевую роль в жизни племени. Их практический опыт необходим для благополучия группы. Охотникам и собирателям требуется множество знаний: какие растения съедобны, как определить, созрел ли ямс, где искать скрытые источники воды, как подготовить некоторые виды пищи, чтобы устранить их вредные свойства. Такой опыт приходит лишь с годами. А если старикам известны тонкости священных традиций – песен, мифов, ритуалов, племенных обычаев, – то их авторитет становится огромным. Знание у примитивных народов неразрывно связано с магией; понимание свойств вещей позволяет использовать их как в соответствии с законами рациональной причинности, так и в соответствии с их магической природой; кроме того, практические умения у них тоже тесно переплетены с магическими ритуалами, без которых те считались бы неэффективными. Знания «седовласых» совпадают с обладанием магической силой, которая усиливается с возрастом. Став Йенкон, то есть практически немощными старцами, они достигают вершины своей власти. Они могут наводить болезни на целые толпы, и их боятся. Они освобождены от пищевых табу⁴⁴, так как считаются находящимися за пределами обычного человеческого состояния и неуязвимыми для сверхъестественных угроз, которым подвержены прочие. То, что запрещено обычным людям – в их же интересах и ради благополучия общества, – разрешено старикам. Их исключительное положение позволяет им исполнять религиозные роли. Человек, чей возраст приближает его к потустороннему миру, становится естественным посредником между этим миром и миром духов. Именно пожилые люди руководят религиозной жизнью, которая охватывает всю социальную жизнь племени. Они хранят священные предметы, используемые в церемониях. Только они имеют право прикасаться к чурингам – священным камням, которые символизируют одновременно мифических предков и тотемы. Чем древнее эти камни, тем они ближе к эпохе героических предков – и ценнее. Старики проводят церемонии, во время которых эти камни выставляются на всеобщее обозрение. Молодежь относится к старикам с глубоким почтением; на таких праздниках молодые люди могут говорить только в случае, если старейшины обратятся к ним. Старики обязаны обучать своих потомков, передавая им песни, мифы, ритуалы, но некоторые секреты они оставляют при себе⁴⁵. Ритуалы перехода подчиняют молодежь старшим, и она начинает испытывать перед ними страх. В пользу стариков на молодежь накладываются строгие ограничения в питании. В некоторых племенах молодые люди даже дают старикам свою кровь, чтобы укрепить их; кровь берется из вены на руке, из кисти или из-под ногтя, а затем используется для обрызгивания тел стариков или дается им для питья. За свои знания о церемониях, за ритуальную активность и исполнение песен старики получают дары в виде еды. Их богатство и престиж делают их естественными лидерами общины. Обычно самый старший становится главой племени. Но когда его способности угасают, власть становится номинальной, и ему постепенно подбирают молодого помощника. Старейшины прислушиваются к людям своего возраста. Даже в тех племенах, где лидерство передается по наследству и глава может быть молодым, реальная власть принадлежит старейшинам. Они разрешают споры, указывают места для новых лагерей, организуют пиры. Ничего нельзя сделать без их согласия. Прежде они использовали свою власть, чтобы овладевать женщинами. Все молодые девушки должны были принадлежать старикам. Однако мотивы здесь были скорее экономическими и социальными, чем сексуальными. Девушки должны были выходить замуж сразу после достижения половой зрелости, тогда как юноши ждали инициации. Нередко пожилая супружеская пара стремилась прибрать к рукам молодую женщину, которая могла бы кормить супругов. Старуха говорила: «Несчастному старику нужна жена помоложе, носить ему мед да воду». В результате молодые люди зачастую оставались без возможности вступить в брак.

Практические умения, магия и религия являются краеугольными камнями культуры примитивных обществ. Эти три области тесно переплетаются: магия объединяет в себе элементы как прикладных знаний, так и религии. Все они служат благу сообщества, но магия сохраняет двойственный характер. У народа аранда старейшины воплощают все три аспекта. Они ценятся за свои знания и способность исполнять религиозную функцию. Их магические силы вызывают одновременно уважение и страх.

У суданского народа занде мы наблюдаем схожее положение вещей, но магия у них доминирует, а пожилые мужчины утверждают свою власть посредством страха. Занде живут в саванне, занимаясь охотой, рыболовством, собирательством и земледелием (они выращивают кукурузу, маниок, сладкий картофель, бананы). Их территории изобилуют дичью, ремесла достаточно развиты. Они верят в божество, носящее имя Мбори, но преимущественно они сосредоточены на магии. Считается, что каждый человек обладает силой, называемой мангу, находящейся в печени и усиливающейся с возрастом. Как и у аранда, пожилые мужчины занде обладают ценными знаниями, но они также являются самыми могущественными колдунами. Близость к смерти делает их менее осторожными в использовании злых чар, так как они меньше опасаются возмездия. Это обстоятельство позволяет им контролировать жизнь общины. Они благословляют охотничьи вылазки, которые в противном случае обречены на провал. Успешная охота сопровождается подношениями дичи, призванной умилостивить старейшин. Когда-то сыновья находились в строгом подчинении у отцов и старшие мужчины использовали свое положение, дабы присваивать женщин, из-за чего молодым было трудно жениться. Здесь, однако, к небольшим изменениям привели контакты с европейцами.

Именно под их влиянием между поколениями возникли различия в верованиях. Старшее поколение по-прежнему считает, что смерть вызвана колдовством. Если умерший очень стар, полагают, что его время на этой земле подошло к концу, что его погубило слабое действие мангу. Иногда смерть связывают с богом, говоря: «Его забрал Мбори»; жизнь сравнивают с палкой, которую Мбори постепенно истачивает до предела; но происходит это всё же не без вмешательства колдуна, и семья покойного стремится ему отомстить. Молодежь, напротив, связывает смерть с естественным процессом старения. Они говорят: «Он свое отжил». И хотя молодые люди верят в колдовство, они относятся к смерти старика как к естественному явлению и не считают нужным устраивать разбирательства, но формально исполняют свои обязанности перед умершими.

Роль магии весьма значительна у полукочевых племен региона Гран-Чако, индейцев чороте, матако и тоба. Обильные дары леса помогают им поддерживать жизнь, они разводят страусов. Их потребности невелики, так что, уверенные в завтрашнем дне, они не запасаются едой. Глава общины избирается из числа старейшин семьями после смерти предыдущего лидера, но его власть носит скорее условный характер. Влияние старейшин основано на священном статусе, которым их наделяет почтенный возраст. Благодаря легкости выживания, эти племена уделяют большое внимание религиозной жизни, возглавляемой пожилыми людьми. Они освобождены от пищевых табу, их магическая сила внушает страх: они могут наслать проклятия на врагов. После смерти, согласно поверью, они превращаются в злых духов; когда кто-нибудь из этих индейцев заявляет, что повстречал духа, то дух этот будет обязательно походить на старика. Считается, что с возрастом их вредоносность усугубляется: старика, ставшего слабым и беспомощным, убивают стрелой в сердце, а затем сжигают тело. По всей видимости, посредством полного уничтожения тела они надеются – совсем как в историях о зомби – предотвратить его дальнейшее превращение в призрака.

Особенно ярко связь знания и магической силы прослеживается у навахо, она же и обеспечивает некоторым старикам значительный авторитет. Это сложное общество с хорошо развитой культурой, испытавшей влияние белой цивилизации, с которой навахо поддерживают постоянный контакт⁴⁶. Они живут на северо-западе Аризоны на обширной засушливой территории, которая тем не менее дает богатые урожаи благодаря обильным дождям и орошению. У них есть лошади и стада, а в зависимости от времени года и два-три основных места встреч. Это общество изобилия: они едят хлеб, мясо и консервы, купленные у белых. Их одежда украшена серебром и бирюзой; они обрабатывают серебро, ткут, пишут картины. Поэзия, пение, танцы и другие виды творческого самовыражения у них очень развиты. Семьи навахо матрилинейны, а женщин принято уважать. Принадлежащие им стада порой превосходят по численности стада, коими владеют мужья. Между бабушками, дедушками и внуками устанавливаются очень теплые отношения; особенно активно в воспитании детей участвуют родственники по материнской линии. Иногда дети начиная примерно с девяти-десяти лет живут с бабушкой и дедушкой и помогают им. Между дедом и внуком встречаются «шутливые отношения»: они соревнуются в беге, и победитель получает, например, седло для лошади. Зачастую мальчик предлагает деду посостязаться – поваляться в снегу, перепрыгнуть ров – и добродушно посмеивается над ним⁴⁷. Дедушки и бабушки прекрасно обращаются с внуками, которые, впрочем, время от времени негодуют из-за возложенных на них обязанностей.

Забота о немощных, слабых и больных не чужда этому цивилизованному и процветающему обществу. Оно с трепетом относится к старикам, даже когда те начинают дряхлеть и терять ясность ума. Некоторые покидают свои жилища и бесцельно бродяжничают; их разыскивают, а затем возвращают обратно. Почитать стариков в этом обществе – обязанность. Но не отыгрываются ли на них в отместку? Молодежь и мужчины средних лет потешаются над их беспомощностью, но лишь украдкой, опасаясь мести. Это объясняется тем, что старение знаменует собой переход человека из мирской сферы в сакральную: со старостью связывают мощные сверхъестественные силы, в особенности когда речь идет о мужчинах. Известно, что во время суда над 222 колдунами среди них было 38 женщин, все в преклонном возрасте, и 184 мужчины, 122 из которых – старики. Старость пугает; страшно отказать нуждающемуся старику в приюте, как бы тот ни докучал, и готовых рискнуть смельчаков найдется не так уж много. Распространяется это, впрочем, не на каждого старика – некоторых вытесняют на обочину общества. Старый невежда особым почтением пользоваться здесь не будет. Навахо высоко ценят певцов – хранителей ритуальной музыки и традиций, то есть тех членов своего общества, которые способны сберечь его память, а затем и поделиться через свои песнопения рассказами, мифами, заклинаниями – а также своими знаниями об обрядах, церемониях и танцах – со следующими поколениями. Их почитают как священных существ, наделенных непомерной силой. Память этих певцов не позволяет угаснуть длящейся веками преемственности в общине. Их «песни», помимо прочего, обладают ценностью магических заклинаний; с их помощью можно вызывать дождь, разгонять тучи, исцелять болезни, предсказывать будущее. Эти песни находятся в персональной собственности того, кто их изучил; своему певцу-учителю молодые люди будут дарить лошадей и деньги. Разного рода дары им преподносят и тогда, когда они применяют свое искусство на благо отдельного человека, группы или всей общины.

Наибольшим уважением певец будет пользоваться именно в старости. Его сила таким образом удваивается: благодаря прожитым годам, благодаря его знаниям. Он оказывается наиболее благополучным членом общины, занимающим место на самой вершине социальной иерархии.

После смерти старик обращается в опасного призрака: представление о том, что умершие продолжают свое существование в виде более или менее грозных духов, встречается у всех примитивных народов. Если индейцы Гран-Чако верили, что смерть в глубокой старости порождает наиболее озлобленных духов, то отмечаемые многими исследователями представления навахо были противоположными. Если человек уходит из жизни, «исчерпав» запас своего времени, то есть умирает безболезненно, будучи уже не в состоянии ни самостоятельно передвигаться, ни обходиться без посторонней помощи, – это считается наилучшим исходом и для него самого, и для его семьи, ведь в таком случае он не станет призраком. Он переродится и будет жить снова, достигнув преклонного возраста, чтобы родиться вновь, – и так без конца. Ни во время его агонии, ни при его захоронении обычные ритуалы, призванные защитить родственников и общину от духа умершего, не совершаются. Члены семьи сами заботятся о погребении, как если бы оно было обычной домашней рутиной, и не придерживаются никаких траурных обычаев. Это наводит на мысль, что для навахо – как и, безусловно, для других примитивных народов – жестокость призрака проистекает из чувства обиды: если человек умер раньше, чем хотел, он мстит своим близким; его гнев обрушивается прежде всего на семью. У навахо призраки являются только тем, кто связан с ними родственными узами. Не держащему ни на кого зла, ушедшему мирно и в свой час мстить не за что. Смерть совсем крошечного младенца – младше месяца – тоже не влечет за собой пугающих последствий: он не успевает пожить достаточно, для того чтобы стать призраком.

Общество хиваро тоже процветающее; жизнь этих индейцев протекает в тропическом лесу у подножия Анд; они занимаются садоводством, охотой и рыболовством. Мужчины охотятся, женщины возделывают землю: почва здесь плодородна, леса отличаются изобилием дичи – пищи у хиваро всегда достаточно. У них развито ткацкое дело, они изготавливают керамику. Политическая организация практически отсутствует; семьи рассредоточены; хиваро очень любят детей и избавляются лишь от тех, кто рождается с аномалиями. Пожилых людей уважают. Именно благодаря их опыту смогло развиться знание о животных и растениях, а также о лекарственных веществах. Они передают мифы и песни. Помимо этой мудрости, у них есть сверхъестественная сила, растущая вместе с физической немощью. Имена новорожденным выбирают самые старшие члены семьи, вводя их таким образом в домашнее хозяйство. Старики занимаются толкованием снов молодежи, проводят обряды инициации; обучают их использованию ■■■■■■■■■■■■■ веществ и табака. Пожилые мужчины и женщины – не будучи жрецами – руководят церемониями и религиозными праздниками. Любимое развлечение хиваро – война; во главе похода обычно стоит довольно пожилой мужчина. Случается, что старые воины уводят к себе домой пленниц из вражеских племен; они спят с ними, правда те нередко изменяют им с мужчинами помоложе; тогда их могут избить, иногда до смерти. Хиваро тоже боятся посмертной мести пожилых людей. К тем, кто плохо обращался со стариками, они могут вернуться в облике опасного дикого зверя (ягуара, анаконды) и покарать обидчиков.

У народа леле, живущего неподалеку от реки Конго на территории, покрытой тропическим лесом и саванной, влияние пожилых людей было существенным примерно до 1930 года. Леле были куда менее богатыми, чем их соседи бушонг, жившие в схожих условиях: те же земледелие, охота, рыболовство, ткачество. Почвы у леле несколько менее плодородны, а засушливый период длится чуть дольше, но полностью эти обстоятельства разницу в уровне жизни между двумя племенами не объясняют; существенным здесь является социальный контекст. Антропологи, в начале века изучавшие леле, указывают на то, что они работали меньше, используя более примитивные технологии, и не стремились к личному успеху – отчасти опасаясь зависти, но главным образом потому, что степень уважения определялась не богатством, а возрастом. Разделение труда привело к тому, что пожилые мужчины занимались лишь немногими ремеслами, зато практиковали многоженство, присваивая себе женщин, – и те трудились на них; кроме того, зятья тоже были обязаны помогать им. У молодых людей есть право на общую жену: в обмен на сотканную одежду пожилой мужчина дарит им одну из своих дочерей, таким образом делая каждого из них своим зятем. Никаких дружеских отношений между разными возрастными группами не возникает. Молодые люди не должны соперничать со стариками; пожилой человек владеет монополией на свое ремесло – скажем, на игру на барабане, кузнечное дело или резьбу по дереву. В какой-то момент он передает эти навыки – и исключительное право на свое ремесло – одному из юношей, а сам отходит от дел.

Старики не заняты никакой значимой политической деятельностью, зато они располагают религиозной властью, обеспечивающей им привилегированное положение. Чтобы его сохранить, они ревностно оберегают свою незаменимость в глазах общины. Они не раскрывают секретов, связанных с проведением ритуалов и церемоний, держат в тайне рецепты снадобий; внутри своего клана лишь они владеют информацией о долговых обязательствах и брачных соглашениях: эти знания необходимы для нормального ведения общественных дел. При этом сами старики находятся в зависимости от молодых людей, ведь только у них есть силы на то, чтобы охотиться, рыбачить и таскать поклажу европейцам. Если молодежь ощущала себя притесненной, то грозилась уйти. Пожилые наказывали непокорных, не позволяя им участвовать в культовых обрядах и не давая им жен. Несмотря на такое противостояние, в обществе существовал определенный баланс: молодые люди понимали, что старики со временем всё равно умрут, что именно юношам достанется наследство в виде их вдов, а затем и все преимущества старости. Выходит, леле как бы пожертвовали общим уровнем жизни, ради того чтобы обеспечить социальные гарантии на старость. К 1949 году ситуация сильно изменилась: молодые люди приняли христианство, миссия и колониальное правительство взяли их под свою защиту. Они женились на молодых христианках и работали на европейцев. А от пожилых людей практически ничего не осталось.

Источником привилегий пожилых людей у банту тив служит их культурный вклад. Этот народ живет в Нигерии, занимается земледелием, немного скотоводством, охотой, а также собирательством, ткачеством и гончарным делом. Воспитывать детей здесь принято довольно свободно, и, повзрослев, те начинают работать вместе с родителями. Кроме того, они сильно привязаны к своим бабушкам и дедушкам, зачастую передающим своим внукам религиозный и магический опыт. Зрелость считается совершенным возрастом: от взрослого человека исходит тепло, в то время как тела детей и стариков холодны. О людях в глубокой старости говорят, что они «завершают свое тело». (При этом ни импотенцию, ни истощение тив напрямую со старением не связывают, считая первое результатом колдовства, а второе – болезни.) Формально ко всем старикам относятся с почтением, однако реальное влияние сохраняется исключительно за теми, у кого есть знания и навыки; остальным не будет доверено никаких обязанностей; их кормят, с ними обходительны, но не более того; слово таких стариков ничего не значит. Семья тив патриархальна: ее глава – самый пожилой мужчина, но только если он обладает необходимыми для этого достоинствами. Лидер общины тоже определяется по принципу старшинства – опять-таки при условии, что он достаточно компетентен; в противном случае он располагает одним лишь званием, но не обладает никаким реальным авторитетом. Мудрыми считают тех людей, которые отличаются честностью суждений, красноречием, знаниями родословных и ритуалов. Такие мудрецы и ведут за собой народ. Они «знают всякое», управляют магическими силами, отвечают за плодородие земель. Все общественные дела – договоры, войны, наследства, судебные тяжбы – приравниваются к магии, и потому ответственность за них ложится на плечи пожилых людей⁴⁸. Старики лечат больных, улаживают конфликты, поддерживают общественный уклад. Значимость их роли в религиозной жизни общины обусловлена их близостью к предкам; они способны предсказывать будущее. У тив есть священные камни, которым они поклоняются; за приготовление пищи для подношения таким камням ответственны как раз пожилые женщины; старики обоих полов руководят обрядами. Когда у стариков иссякают силы, они покидают общественную жизнь и довольствуются почетным статусом, а иногда и вовсе отходят в тень. Некоторые продолжают исполнять религиозные обязанности. Иногда старик, уставший от жизни, собирает близких, раздает предметы культа и затем сводит счеты с жизнью.

С тем же самым мы сталкиваемся у кикуйю: старшие поколения пользуются уважением в силу своей мудрости. Кикуйю – народ банту, живущий у подножия и на склонах горы Кения; в 1948 году их популяция достигала миллиона человек, и соприкосновения с современной цивилизацией не являлись для них редкостью: они были рабами европейских фермеров. Кикуйю живут за счет земледелия и скотоводства. Ключ к пониманию их культуры – племенная система, опирающаяся на Большую Семью, в которой все работают сообща. Особое значение придается «возрастным классам», то есть группам мужчин, прошедших обряд обрезания в один и тот же год; самая старшая из таких групп обладает превосходством над остальными. Между бабушками, дедушками и внуками существует тесная связь: символически они входят в одну возрастную группу. Внука бабушка называет своим «мужем», а дедушка внучку – своей «женой». Дети уважают родителей, и поругание отца или матери – величайшее несчастье, которое ничем не смыть. Когда родители достигают преклонного возраста, их окружают заботой и хорошо ухаживают за ними. Старик, у которого нет своих детей, может рассчитывать на соседских: он считает их родными, а те помогают ему. Военным делом у кикуйю руководит молодежь, а общественными делами – пожилые люди. Власть принадлежит одному поколению на протяжении 20–30 лет: к следующему она переходит в рамках особой церемонии, называющейся итвика. Именно церемониями итвика кикуйю очерчивают границы между поколениями, в которые включены все возрастные группы. Мужчина, все дети которого уже прошли обряд обрезания и чья жена больше не может рожать, перестает участвовать в управлении делами общины, зато получает высший социальный статус и входит в верховный совет, обладающий важными религиозными функциями. Чтобы стать его членом, нужно пройти посвящение⁴⁹. Инициированные имеют право приносить жертвы богам и духам предков, очищать ритуальные скверны, а также проклинать злых людей: их проклятия страшны. Они назначают даты обрезания и церемонии итвика. Ввиду их предполагаемой способности к непредвзятому суждению, равно как и свободы от страстей, ими же вершится правосудие. Кроме того, существует совет пожилых женщин, ответственный за поддержание нравов и наказание молодых нарушителей; этим женщинам приписывают магическую силу. Старики играют ключевую роль в инициациях. К старикам относятся как к «святым людям», спокойным, отрешенным от мирского. Их влияние зависит и от личных способностей, и от богатства. Обычно их почитают как мудрецов. В ходу поговорки: «Старый козел просто так не сплюнет» и «Старики не лгут». Женщин, лишившихся всех зубов, очень уважают: считается, что они «наполнены умом». Их хоронят с почестями, в отличие от остальных людей, чьи тела бросают гиенам.

Нередко случается, что источником привилегированного положения стариков становится их хорошая память. В том числе у народа мяо, живущего на больших высотах в лесных чащах Китая и Таиланда. Формирование весьма развитой культуры этого народа было, по всей видимости, прервано войнами. Семья у них патриархальна: сын не покидает отцовский дом вплоть до тридцатилетия. Формально глава семейства обладает правом отнять жизнь у каждого домочадца, но на практике отношения отцов и сыновей очень хорошие: они советуются друг с другом. Детей мяо рожают много; бабушки и дедушки заботятся о внуках. Женщины, дети и пожилые люди пользуются уважением, и с ними хорошо обращаются. Если старик переживет собственных потомков, оказавшись в одиночестве, он окажется под опекой главы большой семьи и будет принят, даже если станет обузой. Считается, что души умерших так и живут в своем доме, оберегая его, пока не перерождаются в младенцев. В особенности ценят стариков за то, что они хранят традиции и древние мифы – это обеспечивает им высокий общественный статус. Они выступают в роли руководителей и советчиков для всей общины. При этом принятые политические решения будут реализованы молодежью, чье согласие, таким образом, необходимо; впрочем, как правило, они следуют воле старших.

Еще более очевидную роль память играет в жизни менде, народности мусульманского вероисповедания, насчитывающей около 572 000 человек на момент 1931 года⁵⁰ и проживающей в Сьерра-Леоне. Семьи патриархальны; под одной крышей зачастую уживается несколько поколений. Главой семьи выступает самый старший мужчина; за столом сперва ест он, а потом делится едой с другими старейшинами. Существует два четко разграниченных сословия: верхнее, включающее потомков охотников и воинов, которые первыми освоили землю (к ним принадлежат вожди и их семьи; пожилых людей из их числа называют «великими»), и нижнее, состоящее из пришлых, а также потомков рабов. Первые владеют землей, которую отец передает старшему сыну, вторые же – просто ее обитатели. Хозяин вправе требовать от всей семьи различного рода услуг: работы в поле, выращивания риса, выработки пальмового масла, охоты и рыбной ловли. Он, в свою очередь, обеспечивает их одеждой. Во главе каждой такой группы стоит вождь – человек пожилой, но не обязательно самый старый, главное, чтобы у него была реальная власть и авторитет. Вождем может оказаться и женщина, если ее муж умер и при жизни был заметной фигурой. Когда вождь слабеет умом, его заменяет регент. Определить, к какому сословию принадлежит тот или иной человек, можно, только опираясь на память о его роде. Тот, кто претендует на лидерство, обязан знать историю края, все родословные, биографии основателей и их потомков; эти сведения ему всегда передают предки. Именно старейшины обладают всеми знаниями о традициях, а значит, на них держится вся политическая организация. Кроме того, менде живут в тесной связи с духами ближайших предков – тех, кто принадлежит к двум предыдущим поколениям. Их называют «дедами», и считается, что они продолжают участвовать в жизни семьи. Пожилые люди, будучи ближе прочих к умершим, выполняют роль посредников между ними и общиной. Самый старший член семьи возглавляет культ предков и является главным советником в религиозных вопросах. Но и в целом его влияние велико во всех сферах жизни.

У народов, которые развились настолько, что мало верят в магию и не придают особого значения устной традиции, роль стариков уже не столь велика. Примером может послужить живущий в Гималаях народ лепча. Лепча умеют читать, исповедуют ламаизм, работают на чайных плантациях; выращивают кукурузу, рис, просо, занимаются скотоводством и охотой. Уровень их жизни в плане питания довольно высок. Семья патриархальна; дети здесь растут счастливыми и любят родителей. Внутри семьи принято уважать возраст. Из уважения к старшим людей именуют так, словно они принадлежат к предыдущему поколению: так, родители жены или мужа становятся «дедушкой» и «бабушкой», а старшие братья и сестры – «отцом» и «матерью». Слово «старый» здесь тоже знак уважения. Дети заботятся о пожилых родителях; если у старика много живых потомков, его жизнь протекает весьма благополучно. Его здоровьем и достатком восхищаются; он оказывается чем-то вроде талисмана. Ему даже приносят подарки с надеждой перенять его достоинства. Но если у старика нет детей и он не способен работать, он становится изгоем; в лучшем случае с ним обращаются вежливо, но считают обременительным. И к мужчинам, и к женщинам здесь относятся одинаково. Антрополог Г. Горер, некоторое время живший среди лепча, вспоминал о глубоко религиозном старике, которого все презирали только потому, что он не умел читать, не имел детей и был весь покрыт язвами. Над ним смеялись и говорили: «Почему бы тебе не умереть, пока здесь европейцы, чтоб они смогли поглядеть на похороны?» В таком обществе единственной гарантией для пожилых является любовь их собственных детей – сами по себе они ценности не представляют.

Мы уже встречали множество примеров тому, что в одних обществах старики оказываются на вершине иерархии, а в других – на дне ее, в зависимости от их возможностей или материального положения. Показательный случай – народ тай, буддисты, живущие на границе Юньнаня и Мьянмы. Они делят жизнь человека на четыре этапа; переход от одного к другому отмечается религиозной церемонией Паи. Чтобы достичь четвертой ступени, когда дети уже выросли, нужно провести большой Паи – пышный обряд с песнопениями, танцами, играми, процессиями, жертвоприношениями, длящийся не меньше трех дней. Он крайне дорог и по карману лишь зажиточным людям. Если деньги позволяют, можно устраивать такой праздник не один раз, и тогда престиж человека растет. Одного возраста недостаточно, чтобы социально подняться, но, если кто-то разорился, проведя большой Паи 12 раз, к нему будут относиться с благоговением. Статус Пага, полученный таким образом, не дает никакой реальной политической или экономической власти, но, ритуально сжигая свое богатство, человек возносится на верхнюю ступень социальной лестницы.

Существуют и такие общества, в целом зажиточные и гармоничные, где старость не означает ни падения, ни дополнительного престижа. Мы увидим это на нескольких примерах, весьма между собой непохожих.

Один из них – народ куна, насчитывающий около 25 000 человек и живущий в Панаме, на побережье Атлантики и на близлежащих островах, где климат довольно мягкий, хотя временами деревням угрожают цунами. Для передвижения по тропическому лесу здесь пользуются каноэ. Куны отличаются крепким здоровьем, многие из них доживают до 100 лет. Они селятся в деревнях и трудятся коллективами: женщины заняты хозяйством и полевыми работами, мужчины ловят рыбу, охотятся, валят деревья. Куны собирают богатый урожай кукурузы, бананов, кокосов, которыми затем торгуют. Женщины хранят деньги, на которые, помимо прочего, мужчины покупают моторные лодки. Женщины и дети носят яркую традиционную одежду, мужчины одеваются по-европейски. Особое внимание уделяют гигиене: часто моются, содержат в чистоте дома и улицы.

Культура у этого народа довольно развита: у них есть свои песни, система счета, два «тайных» языка, которыми владеют лишь вожди и шаманы, и даже зачатки письменности. Их религия проста и связана прежде всего со здоровьем тела. Шаманы и лекари защищают людей от болезней. Семьи представляют собой супружеские пары, объединенные в матрилинейную группу во главе с мужем старшей из сестер. Детей рождается много. Благодаря хорошему здоровью даже очень пожилые люди продолжают вести активный образ жизни: старые женщины ведут домашние дела и торгуют кокосами; пожилые мужчины занимаются религиозными вопросами, но это не возвышает их особым образом над другими. Возраст сам по себе не дарует престижного статуса, если не сопряжен с умом и опытом. Главе семьи, обычно пожилому, подчиняются, лишь когда он действительно способен вести хозяйство. То же и с главой деревни: люди ценят прежде всего его знания, а не количество прожитых лет. В целом пожилые люди здесь ничем не выделяются, но и не создают никаких проблем.

У инков своя история: за столетие они покорили и утратили целую империю. Тем не менее их цивилизация была во многом повторяющейся и держалась на устных традициях. Среди архаических культур это одна из наиболее изученных. Интересно, какое место занимали там люди преклонного возраста.

Инки отличались жестокими нравами, но при этом располагали удивительно развитыми технологиями и сложной социальной организацией. Мужчины проводили значительную часть времени на войне и крайне жестоко обращались с пленными. В то же время они были превосходными земледельцами: умели превращать горные склоны в террасы, удобряли почву гуано, выращивали картофель, кукурузу, различные злаки и множество других растений. Они приручили ламу и альпаку – их стада процветали; зерно хранили в обширных амбарах. Осваивали рудники золота, серебра, свинца, ртути. Провели грандиозные гидравлические работы: каналы, водохранилища, шлюзы. Их территорию пересекали шесть крупных дорог, через реки были переброшены подвесные веревочные мосты. Они возводили великолепные сооружения: города, дворцы, храмы. Ремесла были очень развиты, в том числе обработка золота и серебра. Хозяйственная жизнь кипела. На ярмарках крестьяне обменивались товарами. Земли делились на три участка: один предназначался Солнцу, другой принадлежал самому инке, а третий – высшим сословиям, которые заставляли крестьян его возделывать.

Инки создали общество всеобщей занятости, и это было наиболее поразительной чертой их цивилизации. Начиная с пяти лет каждый должен был приносить пользу обществу. Мужчин распределяли по десяти категориям, женщин – по другим десяти; в девяти из них группу формировали по возрасту, а в оставшейся объединяли всех немощных. У каждой категории были свои обязанности, и от людей требовалось трудиться во благо общины изо всех сил. Самой почетной считалась категория воинов в возрасте от 25 до 50 лет: они служили царю и вельможам, некоторых отправляли в рудники. Мужчины женились примерно к 35 годам, женщины выходили замуж около 33. До 25 лет юноша должен был слушаться родителей, помогать им, служить касикам – старейшинам племени. С девяти лет девочки и девушки помогали семье, занимались ткачеством и обихаживали скотину.

Возраст не освобождал человека от обязанности трудиться. После 50 мужчины переставали заниматься военной службой и тяжелым физическим трудом, но были обязаны работать при доме вождя и на полях. Они сохраняли власть в семье. Женщины старше 50 ткали одежду для общины; они шли в услужение к зажиточным женщинам, становясь для них сиделками, кухарками и т. п. В 80 лет и позже люди уже почти не слышали и могли лишь есть и спать. И всё же для них находили занятия: они делали веревки и циновки, сторожили дома, разводили кроликов и уток, собирали траву и листья; женщины продолжали ткать и прясть, охранять дом, помогать в воспитании детей и по-прежнему служили при женщинах побогаче, надзирали за молодыми служанками. Если у старухи были собственные поля, она не испытывала нужды; в противном случае ей подавали милостыню. Мужчинам тоже оказывали поддержку: выделяли еду и одежду, ухаживали за их козами; если они заболевали, их лечили. В целом к пожилым мужчинам относились с почтением и страхом, слушались их. Они могли давать советы, учить, служить примером, наставлять людей на добродетель, учить поклонению божествам. На них возлагали обязанность присматривать за молодыми женщинами. Им было дозволено пороть юношей и девушек, если те не слушались.

Народы, населявшие Бали, примитивными назвать нельзя: веками у них существовала высокоразвитая цивилизация. Благодаря изолированности острова ее долго не затрагивало внешнее влияние. Голландцы управляли этой территорией через местную аристократию, эксплуатировавшую сельских жителей, однако не меняли их общественный уклад и образ жизни. Здесь до наших дней сохранилась архаическая культура, передаваемая устно, поскольку балийцы не умели ни читать, ни писать. Поэтому балийское общество условно можно поставить в один ряд с теми, что не имеют собственной письменной истории.

Балийцы выращивают рис и в ремесле этом добились такого совершенства, какого не достиг ни один другой народ. Они держат высокопородный скот, разводят свиней и домашнюю птицу. Фрукты, овощи и прочая сельскохозяйственная продукция весьма разнообразны и обильны, значительная часть идет на продажу на больших и многочисленных рынках. Деревни выстроены добротно и содержатся в идеальном порядке. Ремесла, а также музыка, поэзия, танцы и театр здесь очень развиты. Народ почитает аристократию, но почти не смешивается с ней. Фактически любую деревню можно рассматривать как небольшую республику с советом, в который входят все женатые мужчины, имеющие дом или участок земли. Руководители обычно выбираются, хотя иногда важна и наследственность. Они воплощают на земле власть богов: им подвластны земли, дома, вся общественная жизнь. Каждый человек в деревне тесно связан с общиной, самое суровое наказание для провинившегося – изгнание из нее. Балийцы очень гостеприимны и обходительны друг с другом. У них высокий уровень интеллекта, тела отличаются изяществом, при этом они весьма сознательно относятся к своей телесности: все жесты продуманны, гармоничны. Они охотно принимают предписанные им роли – будь то ребенок, подросток, женщина, взрослый мужчина или старик.

Детей островитяне балуют, окружают заботой и лаской; о них пекутся и родители, и бабушки с дедушками. Пожилой возраст уважают, но старикам не приписывают магических сил. В деревенских советах статус человека повышается с годами. Каждый месяц старейшины собираются и устраивают совместную трапезу с богами. Боги у балийцев близки к людям и охотно снисходят к ним. Их религия – своеобразный синтез индийских, китайских, яванских верований, проникнутый анимизмом. Они поклоняются Солнцу, Луне, воде и всем плодородным стихиям; также существует культ риса. Балийцы верят в духов, которые могут вредить живым.

Есть на Бали такая легенда: когда-то в глухой горной деревушке стариков приносили в жертву и съедали. Но со временем их всех истребили, так что хранившиеся ими знания были практически утрачены. Как-то люди решили построить просторное здание для деревенского совета, срубили деревья, но не смогли понять, где у ствола верх, а где низ; если бы они уложили бревна неправильно, это могло бы навлечь беду. Тогда один юноша сказал, что сумеет решить задачу при условии, что стариков убивать больше не будут. Ему было дано обещание. Он привел своего деда, которого всё это время укрывал, и тот научил всех отличать верхушку дерева от корневой части.

Жители деревни настаивают, что подобных жертвоприношений у них никогда не практиковали. Как бы то ни было, на всем острове к старым людям относятся с большим уважением, в первую очередь потому, что благодаря обеспеченной жизни они редко впадают в физическую немощь. Очень долго они сохраняют здоровье и не сутулятся, не теряют координацию; по-прежнему владеют своим телом так же хорошо, как в молодости. Женщины лет в 60, а то и позже, часто обладают стройной фигурой и в силах носить на голове тяжелые кувшины с водой или корзины с фруктами весом 40–50 фунтов. Они не бросают работу, если только к тому не обязывает их тяжелая болезнь. Сами балийцы полагают, что безделье опасно и для тела, и для души, поскольку, ведя праздный образ жизни, можно оказаться под воздействием враждебных сил. Более того, с возрастом женщины зачастую начинают работать еще активнее, чем прежде: бывает, что в 60 с лишним лет они управляют всем хозяйством и большую часть дел выполняют самостоятельно. Пожилые мужчины уже не слишком нагружают себя, охотнее отдаются беседам и жуют бетель. Тем не менее у них много иных обязанностей: они руководят делами деревенского объединения, выступают в роли лекарей, сказителей, учителей поэзии и искусства. Нередко они еще и выгоняют уток на поля. Кроме того, они играют важную роль во время религиозных церемоний. Есть мужчины и женщины весьма преклонного возраста, которые остаются превосходными танцорами: во время танцевального транса они изрекают пророчества. Значимость их при этом велика у обоих полов, поскольку с годами различия между мужчиной и женщиной постепенно стираются. У стариков спрашивают совета по любому поводу. Когда они становятся совсем старыми и немощными, их называют своими дедушками и бабушками: считается, что они уже близки к тому, чтобы вскоре возродиться новорожденными. В этот период их влияние ослабевает, но их продолжают хорошо кормить и бережно к ним относиться. Даже если старик очень слаб и беспомощен, он может служить жрецом в храме, правда, с более молодым помощником; то есть его деятельность носит скорее формальный характер.

Похоже на то, что у балийцев старости бояться не принято. Однако в магических представлениях фигурирует ведьма Ранга, пожирающая детей; ее изображают уродливой старухой с обвисшей грудью, чья седая шевелюра свисает чуть ли не до земли. В театральных постановках эту роль обычно исполняет старый актер: из-за своего возраста он уже не подвержен губительному влиянию злого духа, которого воплощает.

Материалы, которыми я располагала, не позволили мне подробно проанализировать еще один фактор, который, по мнению этнологов, исключительно важен для понимания положения стариков. Речь идет об особенностях социальной организации. В некоторых сообществах это просто орды или малоорганизованные группы, но, когда кланы или племена оседают на определенной территории – что обычно влечет за собой переход общества к земледелию, – часто необходимо четко разграничить различные линии родства, чтобы определить наследственные права, условия вступления в брак, природу взаимоотношений между людьми. Любая родовая линия уходит корнями к предку, он же подтверждает ее легитимность и как бы продолжает жить через нее. Предки не растворяются в прошлом; община – семейная, клановая или племенная, – владеющая землей, включает в себя и мертвых, и живых. Ее члены мистически основывают свои права на правах предков, чьими прямыми наследниками они себя считают. Иногда полагают, что предок возрождается в одном из своих потомков, и таким образом новые поколения воскрешают прежние. Не во всех родовых обществах практикуется культ предков, но именно он встречается наиболее часто. Предок при этом рассматривается как благожелательный дух, обитающий под одной крышей с потомками или как минимум покровительствующий им, если ему воздают соответствующие почести. Руководить обрядами и жертвоприношениями, совершаемыми в его честь, обязан старейшина. Он ближе к предку, чем молодежь, и сам вот-вот станет предком, поэтому его наделяют святостью. Его род сосредоточен в нем; благодаря ему налаживаются правильные отношения с другими родами: он и символ, и творец порядка. В подобных обществах у старика есть вполне определенный образ и статус, официально признанный. В ордах или племенах – как и в наших современных индустриальных обществах – положение старшего по возрасту весьма случайно и зависит от конкретных условий существования каждой группы.

* * *

Мы видим, что, говоря о положении стариков в примитивных обществах, необходимо избегать упрощений. Неверно утверждать, будто в каждом из таких обществ от стариков избавляются, чтобы дать дорогу молодым; несправедливо также изображать их судьбу в идиллических красках. Она определяется теми факторами, о которых шла речь выше, и теперь нам предстоит выяснить, какова их роль и взаимосвязь.

Первое, что бросается в глаза: у пожилого человека больше шансов выжить, во-первых, в богатых обществах, нежели в бедных, и, во-вторых, в обществах оседлых, а не кочевых. Оседлым обществам необходимо заботиться о содержании стариков так же, как и кочевым, но последние сталкиваются еще и с проблемой их перемещения. Даже если кочевники обладают какими-то материальными благами, получить их они могут лишь путем постоянных передвижений; пожилые люди просто не успевают за ними, и поэтому их бросают. Между тем в земледельческих обществах того же самого, пусть и относительного, достатка вполне хватило бы, чтобы прокормить стариков. Однако экономическое положение не является здесь решающим фактором: в целом это вопрос выбора, который делает общество под влиянием различных обстоятельств. Известно, что, несмотря на тяжкие условия, чукчи, живущие в тундре, стараются перевозить своих стариков во время кочевок, а вот некоторые земледельческие общества, притом не самые нищие, равнодушно бросают престарелых умирать с голоду.

Можно было бы предположить, что в беднейших обществах на стороне стариков выступают магия и религия. Но это не так. Постоянная необходимость удовлетворения базовых потребностей не позволяет развиваться там религиозной культуре. Магия в таких обществах представляет собой не «знание природы вещей», а совокупность простых и грубых рецептов, которые держат при себе шаманы. Шамана уважают, даже когда тот стареет, но сама по себе старость не наделяет его дополнительной магической силой. Иногда религия лишь закрепляет и освящает обычай, продиктованный необходимостью; общество одним и тем же шагом устанавливает правила, без которых ему не выжить, и тотчас оправдывает их на идеологическом уровне: мы видели это на примере нартов, а в «Нараяме» О-Рин убеждена в том, что исполняет божественную волю.

Для стариков куда более серьезной защитой является любовь их детей. Рохейм отметил прямую зависимость между благополучием в раннем возрасте и в глубокой старости. Известно, насколько сильно влияние того, как именно обращаются с человеком в детстве, на последующее формирование его личности. Если ребенок недоедает, если его не оберегают, не дают ему ласки, то и растет он в озлобленности, страхе и даже ненависти; став взрослым, он ведет себя агрессивно, и, когда родители больше не смогут о себе позаботиться, он легко отвернется от них. Напротив, если родители хорошо кормят своих детей и окружают их вниманием и заботой, те вырастают счастливыми, открытыми, доброжелательными, в них развиваются альтруистические чувства, в частности привязанность к старшим; они осознают свой долг перед ними и выполняют его. Среди всех изученных мною примеров (а их гораздо больше, чем я здесь привела) я нашла только один, где дети, росшие в благоприятных условиях, становятся жестокими в своем отношении к старикам: это случай оджибве. В то время как якуты и айны, воспитывающие детей впроголодь и сурово, безжалостно бросают престарелых, яганы и алеуты, живущие примерно в тех же условиях, но считающие ребенка королем, стариков чтут. Правда, порой они тоже оказываются жертвами порочного круга: крайняя нужда заставляет взрослых плохо кормить детей и не уделять им должного внимания. Следует отметить и то, что сыновняя любовь приобретает форму, заданную традицией и религией. Проявляя уважение и нежные чувства к родителям, сын затем старательно совершает обряды, во время которых они будут преданы смерти.

Если бы старики сохраняли способность трудиться, то могли бы надеяться на выживание. Но если они плохо питались, если им недоставало ухода, если они были изнурены тяжелой работой, то их ожидала ранняя немощь: злополучный замкнутый круг возникает и здесь.

В бедных обществах старик редко располагает имуществом, достаточным, чтобы не зависеть от других. У народов охотников-собирателей и вовсе нет никакой частной собственности: они даже не делают запасов пищи. У скотоводов и земледельцев имущество зачастую принадлежит всему роду: человек владеет лишь плодами собственной деятельности или труда, выполняемого его женами; если он переживает их или они становятся беспомощными, если он сам утрачивает трудоспособность или ему запрещено заниматься работой, предназначенной другому полу, он остается совершенно нищим. Порой глава семьи владеет стадом или землей, но, когда силы на исходе, наследники вырывают эти владения у него из рук, а то и убивают его, чтобы скорее вступить во владение. Мы видели всего два случая, когда пожилые люди сохраняли собственность: у чукчей, живущих в тайге, и у чукчей побережья, которые торговали с европейцами.

Отсюда можно заключить, что при недостатке ресурсов в большинстве случаев и земледельческие, и кочевые общества не делают выбор в пользу стариков, жертвуя ими.

Как именно пожилые люди переносят такую участь, доподлинно неизвестно. Исследователи и социологи охотно говорят о том, что старики умирают беспечно, но я приводила литературные свидетельства, позволяющие в этом усомниться.

Если общество располагает достаточным запасом ресурсов, обеспечивающим его стабильность, мы можем предположить, что оно будет заботиться о благополучии своих стариков и обустраивать собственное будущее в интересах взрослых людей. В таких условиях замкнутый круг сменяется благоприятной цепью событий: детей хорошо воспитывают и в дальнейшем они так же хорошо относятся к родителям; полноценное питание и соблюдение гигиены предохраняют человека от ранней старости и сопровождающей ее немощности; в условиях развивающейся культуры пожилые люди могут приобрести весомое влияние. Магия тогда превращается в систему мысли, близкую к науке.

Примитивные народы склонны усматривать «магическое призвание» у людей, так или иначе выделяющихся из общей массы, – калек, преступников и прочих. Старики тоже попадают в эту особую категорию. Главной чертой, делающей их незаменимыми в сфере магии, оказывается память. Об этом ясно свидетельствует приведенная мной раннебалийская легенда: община не смогла бы функционировать без традиции, носителями которой являются старики. И дело здесь не только в особых навыках, ведь взрослые люди могли бы приобрести их и самостоятельно, – община должна была следовать ритуальным предписаниям, не заложенным в самих вещах здесь и сейчас; эти предписания продиктованы прошлым и известны лишь поколениям пожилых. Так, бревна всегда можно использовать для строительства, но если сложить их не так, как того требует практика, это приведет к бедствию. Для того чтобы выпущенные стрелы достигли своей цели, необходимо знать определенные заклинания. Пожилые люди хранят эти тайны и делятся ими неохотно; мы убедились в этом на примере народа леле, где старики нарочно откладывают передачу своих знаний, оберегая таким образом незаменимость своего положения в глазах общины.

Однако эта незаменимость делает пожилого человека опасным, ведь он может использовать магические знания в личных целях. Эта двойственность имеет еще одну причину: его близость к смерти – это и близость к сверхъестественному миру. И здесь представления примитивных обществ оказываются непрочными. Смерть никогда не кажется им естественной, если только это не смерть во младенчестве; даже в глубокой старости она приписывается некоему злому колдовству⁵¹. При этом они прекрасно знают о том, что старик вот-вот умрет, да так, что некоторые зовут его «почти что покойником». Старик уже не принадлежит исключительно миру людей; он недосягаем для призраков и сам со дня на день станет одним из них. Отношение к умершему предку двояко: во многих культурах он благожелательный прародитель, который заботится о потомках; но он всё еще призрак, а призраков боятся – во всех культурах. Практически повсюду именно их считают виновниками всех несчастий, случающихся с человеком или кланом. Как долго они живут после смерти, неясно: спустя некоторое время они как будто рассеиваются, и от них не остается и следа. Но пока они существуют, следует стараться расположить их к себе посредством ритуалов и жертвоприношений, или, по крайней мере, от них защищаться. Только старик может отвести беду, которую несет призрак во время перехода из одной группы в другую, смены возрастного статуса, нарушения обрядового предписания. Пожилой человек уже перешел из мирской сферы в сакральную, а значит, он обладает силами, подобными тем, какие вскоре обретет его призрак.

Старику оказывается почтение, но вместе с тем он внушает страх. Страх этот возрастает в тех обществах, где магия ближе к колдовству, чем к науке, и где особенно боятся призраков. Он позволяет пожилым мужчинам занимать в обществе высокое положение и даже тиранить молодежь. Впрочем, существуют различия в отношении к просто пожилым людям и к тем, кто пребывает уже в глубокой старости. Иногда долголетием восхищаются. Оно доказывает, что человек мудро шел по жизни, а потому может послужить примером для остальных. Чтобы суметь пройти все испытания и этого мира, и мира потустороннего, нужно обладать особой магической добродетелью. Однако многие полагают, что с наступлением полной физической и умственной деградации, которую вызывает очень глубокая старость, ослабевает и эта добродетель, наравне с другими достоинствами, а значит, бояться такого человека больше не будут и он останется без защиты. Другие же считают, что магическая мощь, наоборот, с годами лишь увеличивается. И здесь снова возможны два разных подхода. Либо к старику относятся с почтением вплоть до полной беспомощности из страха и перед ним, и перед его призраком, либо стремятся как можно скорее избавиться от нарастающей угрозы, обезопасив таким образом и настоящее, и будущее; тогда его убивают, а тело уничтожают. На полинезийских островах Тробриан и в некоторых частях Японии взрослые съедали стариков, достигших определенного возраста; так они перенимали их мудрость и не позволяли им стать слишком могущественными колдунами, а позже – пророками.

Говоря о старике как о жреце или служителе культа, мы не оставляем места двусмысленности. В этом качестве он играет отчетливо позитивную и важную роль. В дело здесь снова вступает ценность его памяти. Через него происходит передача знаний о церемониях, ритуалах, танцах и песнях, необходимых для богослужений. Исполнять их предстоит как раз ему, хоть он и делится этими знаниями с другими. Кроме того, как мы увидели ранее, он выступает посредником между двумя мирами: этим и потусторонним.

Хранитель традиций, посредник между мирами, защитник от сверхъестественных сил, старик обеспечивает единство общины и сквозь время, и в настоящий момент. Часто именно он дает имя новорожденным, символически вводя их в общину. А если общество имеет сложную политическую структуру, ему может быть поручено следить за ее функционированием, ведь только он помнит родословные и может правильно определить место, которое отведено всем людям и каждой семье.

Та польза, которую приносят старики благодаря знаниям традиций, вознаграждается обычно не только уважением, но и материальным благополучием. Им приносят дары, и особое значение имеют те, что пожилые люди получают от молодых, передавая им свои тайны. Это наиболее надежная форма личного обогащения. Практикуется это лишь в достаточно состоятельных обществах с развитой культурой, где старики имеют большой авторитет.

Но в обществах еще более развитых мы сталкиваемся со снижением влияния пожилых людей. Такие общества постепенно теряют веру в духов и даже в магию: «почти что покойники» более не внушают им ужас. Престиж стариков зиждется на их позитивном культурном вкладе. В тех общинах, где практические знания и магия разделяются, и тем более там, где уже существует письменность, вклад этот ценится значительно меньше.

В гармонично устроенном обществе старикам отводят достойное место, поручая им работу по силам. Но входить в особую привилегированную группу там они больше не будут.

Старость не имеет ни того же смысла, ни тех же последствий для мужчин и женщин. Последних она наделяет особым преимуществом: с наступлением менопаузы женщина лишается своей сексуальности; ее уподобляют девочке, еще не достигшей половой зрелости, тем самым освобождая ее, как и девочку, от некоторых пищевых табу. Снимают с нее и запреты, связанные с ежемесячной нечистотой. Отныне ей дозволено принимать участие в танцах, пить, курить, сидеть рядом с мужчинами. Некоторые блага пожилым женщинам обеспечивают факторы, играющие на руку и мужчинам тоже. Особенно в матрилинейных обществах, где их культурная, религиозная, социальная и политическая роль очень значима. В других обществах их опыт тоже имеет определенную ценность. Им приписывают сверхъестественные силы, которые могут как повысить их престиж, так и обернуться против них. В целом по сравнению с мужчинами они занимают более низкое положение. Ими чаще пренебрегают. Их скорее бросят.

Во многих обществах существует тесная связь между пожилыми людьми и детьми. Это объясняется тем, что беспомощность ребенка походит на дряхлость старика: примером служит эпос о нартах, рассказывающий, что стариков укладывали в колыбель, связав по рукам и ногам. Младенец едва выходит из небытия, а старик вот-вот в него вернется. У навахо ребенок, который только начинает жить, и глубокий старик, который уже почти не живет, умирают без обиды и не становятся призраками. На практике и те и другие – лишние рты и избыточный груз; у крайне бедных племен, особенно кочевых, встречается и детоубийство, и умерщвление стариков. Бывает, что детей оставляют в живых, а пожилых людей убивают, но обратное – никогда: у ребенка, воплощающего будущее, есть превосходство над стариком, настоящим отбросом. Оба живут за счет общины, и порой в условиях нехватки ресурсов между ними образуется соперничество: дети отбирают долю у стариков. Но если последние пользуются почетом, то благодаря суровым пищевым табу они заполучают лучшую часть еды. Нередко между бабушками, дедушками и их внуками устанавливается тесная связь: символически и тех и других относят к одной и той же возрастной группе; воспитание малышей поручено старикам, а те, в свою очередь, могут ожидать помощи от внуков. На ребенка возлагают надежды, связанные с будущим, а укорененный в прошлом старик – хранитель знаний. Он должен передать их наследникам, которые обеспечат ему нечто вроде продолжения жизни – через память, культ предков или женщин, в чьем чреве он, по мнению соплеменников, сможет возродиться. Именно эта связь сохраняет коллективную общность в исторической перспективе. Освобожденный от трудовых обязанностей взрослого, старик может уделять время заботе о малышах, а те, в свою очередь, помогают бабушкам и дедушкам. Обоюдная поддержка сопровождается игривыми отношениями: из-за своей беспомощности и маргинальности и дети, и старики избавлены от многих общественных норм и условностей, а потому и те и другие далеки от серьезности взрослых; вместе они шутят, устраивают игры и соревнования.

Для примитивных народов старик действительно другой – со всей присущей этому слову двойственностью. Подобно женщине, которую в мужских мифах одновременно и боготворят, и превращают в половую тряпку, старика – иначе и по другим причинам – представляют то как недочеловека, то как сверхчеловека. Немощный и никому не нужный, он в то же время является и посредником между мирами, и магом, и жрецом: внутри и вне человеческой природы, а нередко – в обоих измерениях сразу.

В любом обществе отношение к человеку воплощается в конкретной, порой противоречивой практике. Судьба пожилых людей во многом зависит от их способностей, от престижа и богатств, которые они смогли накопить; судьба человека привилегированного отличается от участи большинства. В зависимости от того, к какой группе принадлежит старик, и от его семьи, относиться к нему будут по-разному. Теория нередко расходится с практикой: бывает, что над старостью подшучивают за глаза, но при этом реальное к ней отношение остается почтительным. Гораздо чаще происходит обратное: старость чтят на словах, однако на деле бросают стариков на произвол судьбы.

Особенно важно подчеркнуть, что старик не завоевывает свое положение самостоятельно – ему присваивают его. Во «Втором поле» я писала о том, что даже в тех случаях, когда женщины благодаря своей магии обретают почетное положение, наделяют им их мужчины. То же самое можно сказать в отношении стариков и взрослых людей. Авторитет пожилых зависит от страха, который они внушают взрослым, или почтения, которым они пользуются; без этого у них ничего не останется. Такое не раз случалось вследствие контактов с белой цивилизацией. Занде и аранда больше не монополизируют женщин. Молодые люди – например, луо в Африке – покинули свои деревни, оставив там старых родителей, чтобы найти работу в городе. Молодые леле свергли власть пожилых, приняв христианство, и стали работать на европейцев.

Если власть стариков сохраняется, то происходит это потому, что община в целом хочет таким образом сберечь традиции. В зависимости от своих возможностей и интересов коллектив решает судьбу пожилых, и те вынуждены с ней мириться, даже если сами считают себя всесильными⁵².

Даже беглый обзор показывает, насколько положение старика зависит от социального контекста. Человек неизбежно переживает биологическое старение, которое влечет за собой и экономические последствия: он перестает быть продуктивным. Но скорость его увядания сильно зависит от благосостояния общины: где-то человек начинает дряхлеть уже к 40 годам, а где-то – только к 80. С другой стороны, если у общества достаточно ресурсов, оно оказывается перед выбором: либо считать пожилого человека обузой, либо, напротив, вовлекать его в коллектив, члены которого отчасти готовы жертвовать своими богатствами ради собственной старости. И всё-таки вопрос не только в материальном положении, в котором оказывается пожилой человек, но еще и в том, насколько его ценят: с ним могут хорошо обращаться, но при этом либо презирать, либо почитать или испытывать перед ним страх. Этот статус зависит от задач, которые ставит перед собой общество. Я упоминала, что понятие «упадок» имеет смысл лишь в контексте достижения некой конечной цели, к которой мы движемся или от которой отдаляемся. Если группа занята повседневным выживанием, то стать лишним ртом – значит прийти в упадок. Но если, мистически связанная с предками, она рассчитывает обрести духовное бессмертие, то воплощением этого бессмертия станет старик, принадлежащий одновременно и прошлому, и потустороннему миру; тогда даже полная физическая немощь может восприниматься вершиной жизненного пути человека. Чаще всего такой пик приходится на период «седины», а вот телесная дряхлость уже считается упадком, хотя и не всегда.

Значение старости определяется тем значением, которое люди придают своему существованию, а ее ценность – их ценностями вообще. И наоборот: в отношении общества к старикам можно безошибочно выявить его истинные – и зачастую весьма искусно завуалированные – принципы и цели.

Практические решения, которые примитивные общества принимают в отношении проблем, связанных со стариками, очень разнятся: их либо убивают, либо бросают умирать, либо так или иначе заботятся о них, позволяя выжить, либо обеспечивают им комфортное существование, либо даже боготворят и осыпают дарами. Мы увидим, что даже так называемые цивилизованные народы прибегают к тем же самым мерам; разве что напрямую стариков там не убивают.

Глава III. Старость в исторических обществах

Исследовать положение стариков в разные эпохи – задача непростая. Документы, дошедшие до нас, затрагивают эту тему лишь мельком: чаще всего пожилых людей просто причисляют к взрослым. Мифология, литература, иконография создают тот или иной образ старости – он меняется в зависимости от эпохи и культуры. Но насколько он соответствует реальности? На этот вопрос трудно ответить. Образ этот – неуловимый, противоречивый и туманный. Важно сказать, что во всех упоминаниях о старости этому слову придаются два разных – и даже противоположных – значения. С одной стороны, это социальная категория, ценность которой меняется в зависимости от обстоятельств. С другой, это личная судьба, опыт, проживаемый каждым человеком по-своему. Первая точка зрения – перспектива законодателей и моралистов; вторая – взгляд поэтов; чаще всего эти подходы радикально противоречат друг другу. И моралисты, и поэты принадлежат к привилегированным классам, что во многом лишает их слова подлинной ценности: они представляют лишь частичную истину, а зачастую и вовсе лгут. И всё-таки поэты, будучи более спонтанными, звучат искреннее моралистов. В то же время идеологи формируют представления о старости, соответствующие интересам их собственного класса.

Одно замечание напрашивается само собой: написать историю старости невозможно. История предполагает цикличность. Причина, имеющая то или иное следствие, в свою очередь подвергается влиянию этого следствия. Диахроническая последовательность, развивающаяся таким образом, обретает определенный смысл. Теоретически можно говорить об истории женщины, поскольку она всегда была и символом, и ареной определенных мужских конфликтов, например между ее собственной семьей и семьей ее мужа. В человеческой истории женщина никогда не была субъектом, но, по крайней мере, служила оправданием или движущей силой; ее положение менялось непредсказуемо, но имело значение. Старость же как социальная категория никогда не оказывала влияния на ход мировой истории⁵³. Пока старик сохраняет свою полезность, он остается частью сообщества и не выделяется из него; он всего лишь мужчина в пожилом возрасте. Но едва утратив это свойство, он становится другим – и такое превращение объективирует его гораздо более радикально, нежели женщину; женщина необходима обществу, старик обществу ни к чему: он и не средство обмена, и не репродуктивная или производственная единица, но лишь обуза. Мы только что увидели, что его статус – не результат завоевания, а дар: именно поэтому его положение не предполагает развития. Говорят, что проблема чернокожих – это проблема белых; проблема женщин – проблема мужчин; тем не менее женщины борются за равенство, а чернокожие – против угнетения; а вот старики безоружны. Их положение – проблема исключительно трудоспособных взрослых, которые, исходя из своих интересов – как практических, так и с точки зрения идеологии, – определяют, какую роль следует отвести старшим поколениям.

Даже в более сложных обществах, чем те, что мы рассмотрели, эта роль может быть значимой. Мужчины зрелого возраста, дабы уравновесить напор молодежи, могут опираться на старшее поколение. Получив однажды власть, старики не откажутся от нее добровольно. Если кто-то попытается у них ее отнять, они используют ее же, чтобы противостоять этому. В мифах, хрониках и литературе можно найти множество отголосков подобных столкновений, которые неизбежно заканчиваются поражением стариков; они неэффективное меньшинство, сила которого держится исключительно на той самой большей группе, что их использует.

Если проблема старости – это проблема власти, то возникает она лишь внутри господствующих классов. До XIX века нигде не упоминались «старые бедняки»; их было мало, так как высокой продолжительностью жизни отличались лишь привилегированные классы; они не были значимы. История, как и литература, в их отношении последовательно молчалива. В какой-то мере старость и становится видимой только в пределах привилегированных классов.

Есть еще одна вещь, которая бросается в глаза: здесь речь идет о мужской проблеме. Как личный опыт старость касается женщин не менее – а возможно, даже более, чем мужчин, поскольку они живут дольше. Однако в тех случаях, когда старость становится объектом размышлений и дискуссий, внимание сосредотачивается исключительно на положении мужчин. Во-первых, потому, что именно они выражают себя в законах, легендах и книгах; но главное – потому что борьба за власть волнует только сильный пол. У приматов молодые самцы отбирают власть у старого вожака; именно он становится жертвой; самок же никто не убивает.

В обществах, имеющих историю, доминируют мужчины; молодые и пожилые женщины могут, конечно, бороться за авторитет в частной жизни, но в общественной сфере их статус неизменен: они остаются вечными несовершеннолетними. Напротив, положение мужчины со временем меняется: молодой человек становится взрослым, гражданином, а взрослый – стариком. Мужчины образуют возрастные классы, которые, несмотря на то что их границы размыты естественным образом, общество может четко обозначить, как это делается сегодня, например, при установлении пенсионного возраста. Переход из одной возрастной категории в другую может быть как подъемом, так и падением.

Как этнография, так и биология показывают, что главный вклад пожилых людей в общество – это их память и накопленный опыт, которые в условиях повторяющихся процессов усиливают их способность к принятию решений и вынесению суждений. Но им недостает сил и здоровья, а также способности адаптироваться к новому, не говоря уже о создании чего-то принципиально нового. Можно предположить, что в строго организованных и ориентированных на повторяемость обществах взрослые люди будут опираться на старшее поколение. В разделенных обществах, в периоды потрясений или революций, напротив, главенствующую позицию займет молодежь. Частная роль пожилых людей в семье отражает тот статус, которым их наделяет государство. Рассматривая положение стариков в разные исторические периоды, мы найдем подтверждение этой модели.

Далее я ограничусь изучением западных обществ. Исключением, впрочем, будет Китай, поскольку там старики были наделены особыми привилегиями.

Ни в какой другой стране цивилизация не оставалась столь статичной на протяжении веков и не была столь жестко иерархизированной, как в Китае. Это было аграрное общество, требовавшее централизованной и авторитарной власти; с учетом географических и экономических условий перед населением стояла задача не развития, но выживания; администрация поддерживала порядок, сохраняя устои прошлого. Она состояла из чиновников-литераторов, чьи знания и ответственность возрастали с годами: вершину иерархии автоматически занимали самые старшие. Это отражалось на семейной жизни. Конфуций, строго определивший отношения между низшими и высшими слоями общества, создал модель микрокосма, взяв семью за основу общественного устройства. Вся семья была обязана подчиняться старшему мужчине. Его моральные полномочия не подвергались сомнению, поскольку интенсивное земледелие, характерное для Китая, требовало не столько физической силы, сколько опыта. Семейные традиции не предусматривали возможности для конфликта; женщина, обязанная повиноваться мужу, была перед ним беззащитна. Отец имел право распоряжаться судьбами детей, включая право на их жизнь и смерть. Нередко новорожденных девочек убивали; или позже, уже подросших, продавали в рабство. Сын должен был повиноваться отцу, младший брат – старшему. Юношам и девушкам навязывали браки; порой супруги встречались впервые только после свадьбы; новобрачная переходила во власть семьи мужа. Влияние главы семьи не ослабевало с годами. Даже женщины, несмотря на тяжелое угнетение, с возрастом приобретали больший авторитет: пожилая женщина занимала гораздо более высокое положение в сравнении с молодыми представителями обоих полов. Она играла ключевую роль в воспитании внуков, причем зачастую обращалась с ними очень сурово и мстила невесткам за былое притеснение со стороны собственной свекрови. Пожилых людей почитали не только дома: многие намеренно завышали свой возраст с целью добиться уважительного отношения. Пятидесятилетие становилось важной вехой в жизни мужчины. Однако после 70 лет старики слагали с себя официальные обязанности, готовясь к смерти. Они сохраняли свое влияние, но управление домом передавали старшему сыну. Их почитали как будущих предков, вокруг которых вскоре будет возведен культ. Молодежь принимала господство старших поколений с покорностью или отчаянием – что подтверждает китайская литература, в частности древние оперы. У молодых людей не было никакой возможности сбросить власть старших, кроме самоубийства, которое особенно часто встречалось среди девушек. Конфуций оправдывал этот порядок вещей нравственностью, отождествляя старость с высшей мудростью. «В 15 лет я обратил свои помыслы к учению. В 30 лет – я обрел прочную основу. В 40 лет – я сумел освободиться от сомнений. В 50 лет – я познал волю Неба. В 60 лет – я научился отличать правду от лжи. В 70 лет – я стал следовать зову моего сердца и не нарушал Ритуала».

На самом деле, долгожителей в Китае было мало: обстоятельства не способствовали высокой продолжительности жизни. В даосизме долголетие само по себе считалось добродетелью. Учение Лао-цзы утверждало, что в 60 лет человек может освободиться от своего тела через экстаз и достичь святости. В китайском неодаосизме высшей целью человеческой жизни становился поиск «долгой жизни». Об этом упоминали все основатели даосизма. Это стало почти что национальной дисциплиной. Считалось, что через аскезу и экстаз можно добиться святости, которая защищала даже от смерти. Святость понималась как искусство не умирать, как абсолютное обладание жизнью. Старость, таким образом, представляла собой высшую форму существования. Предполагалось, что если она продлится достаточно долго, то завершится апофеозом. Чжуан-цзы пересказывает древние верования, говоря: «Истомленные миром после тысячи лет жизни, высшие люди возносятся в ранг гениев».

В китайской литературе иногда можно встретить жалобы молодых на притеснение, жертвами которого они оказываются. Но никогда старость не изображается как бедствие. На Западе же первый известный текст, посвященный старости, уже рисует ее в мрачных тонах. Он был написан в Египте в 2500 году до нашей эры философом и поэтом Птаххотепом.

«Как тяжела старость! С каждым днем человек слабеет; зрение меркнет, слух притупляется, силы угасают, сердце не находит покоя; губы немеют, и он уже не может говорить. Разум его ослабевает, и он не в силах вспомнить сегодня то, что знал вчера. Кости болят. Дела, что некогда приносили радость, теперь даются с трудом, а вкус притупляется. Старость – величайшее из всех бедствий, что могут постичь человека. Нос закладывает, и он уже ничего не чувствует».

Этот печальный список бед, связанных со старостью, повторяется на протяжении веков – и важно, что эта тема остается постоянной. Хотя смысл и ценность старости варьируются от общества к обществу, она остается трансисторическим фактом, вызывающим схожие реакции. С физиологической точки зрения старость – это безусловный упадок, и большинство людей всегда боялись ее. Уже в Древнем Египте пытались найти способы ее преодоления. В одном из папирусов говорится: «Начало книги о том, как превратить старика в юношу». В качестве средства омоложения предлагалось употреблять свежие железы, извлеченные из молодых животных. Этот же мечтательный поиск молодости мы встретим и в последующие эпохи, вплоть до наших дней.

Еврейский народ известен своим уважением к старости. Однако где граница между мифом и реальностью в рассказах, собранных в Библии начиная с IX века до нашей эры? Ответить на этот вопрос непросто. Эти тексты одновременно опираются на древние устные традиции и отражают реальность своей эпохи. В то время евреи уже обосновались в Палестине; бывшие кочевники стали земледельцами, а древняя родоплеменная, семейная, патриархальная структура общества претерпела изменения. Появились социальные классы: богачи одновременно являлись судьями, обладателями административной власти, торговыми магнатами и ростовщиками. Авторы священных книг предавались ностальгии и наделяли прошлое теми ценностями, которые желали утвердить в своем времени. Хотя в их текстах можно обнаружить отголоски древней матрилинейной системы, они описывают сугубо патриархальное общество, в котором великие предки, наделенные легендарными возрастами, являлись избранниками и глашатаями Бога. Долголетие они воспринимали как высшую награду за праведную жизнь. Во Второзаконии Бог говорит: «Дабы столько же много было дней ваших и дней детей ваших на той земле, которую Господь клялся дать отцам вашим, сколько дней небо будет над землею»⁵⁴. А в Книге Притчей говорится: «Страх Господень прибавляет дней, лета же нечестивых сократятся». «Венец славы – седина, которая находится на пути правды»⁵⁵. Благословленная Богом старость требовала повиновения и уважения: «Пред лицем седого вставай и почитай лице старца»⁵⁶, – предписывает Левит. Среди Божьих заповедей есть повеление детям чтить отца и мать. Если сын отказывался повиноваться родителям, а все попытки наставить его на путь истинный оказывались тщетными, то, согласно Второзаконию, отец должен был привести его к старейшинам города: «…тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти»⁵⁷. Остается неясным, применялись ли такие наказания на практике. Но сам факт того, что подобные законы были сформулированы, указывает на то, что повиновение детей не было столь абсолютным, как, например, в Китае; еврейское общество было менее строго организовано и оставляло больше места для индивидуализма. Старейшины также играли политическую роль. В Книге Чисел Яхве говорит Моисею: «Собери Мне 70 мужей из старейшин Израилевых, которых ты знаешь, что они старейшины и надзиратели их; и возьми их к скинии собрания, и пусть они станут там с тобою»⁵⁸. Доподлинно неизвестно, существовал ли такой совет в реальности. В Библии также рассказывается, что Ровоам был наказан за то, что не внял совету старейшин, призывавших его быть милосердным к Израилю: угнетенные племена откололись от дома Давида. Вероятно, эти традиции призваны были подтвердить и узаконить уже сложившиеся обычаи. Как и во всех развитых аграрных обществах, в Палестине старейшины, несомненно, играли значительную роль в общественной жизни. Пока у человека сохранялась физическая и моральная сила, он, как старший в семье, управлял домом. Иосиф Флавий, описывая эпоху Антиоха III Великого (223–181 годы до н. э.), упоминает Герусию, которой руководил первосвященник и где главенствовала жреческая аристократия. Это был синедрион – орган власти, который, по-видимому, появился лишь в последние столетия до н. э. В его состав входило 70 человек: главы священников (бывшие первосвященники), представители 24 священнических классов, книжники, фарисеи и старейшины из народа. Синедрион был верховным судом. Он издавал законы, вмешивался в отношения с римскими завоевателями, контролировал религиозные вопросы, что фактически означало полный контроль. Таким образом, старейшины действительно были очень значимы. Однако считалось, что идеальный судья не должен быть ни слишком молодым, ни слишком старым.

В Библии есть лишь один эпизод, в котором старость ассоциируется не с добродетелью, а с пороком. Он встречается в книге, написанной позднее других – между 167 и 164 годами до нашей эры, – а именно в Книге Даниила⁵⁹. Это знаменитая история о Сусанне и двух старцах. Двое уважаемых судей, находившихся в доме ее мужа, воспылали страстью к красавице Сусанне. Однажды днем, когда она купалась в саду, они спрятались среди деревьев и подглядывали за ней. Когда женщина отвергла их, они, движимые жаждой мести, обвинили ее в прелюбодеянии, заявив, что видели ее с молодым мужчиной. Им поверили, и Сусанну приговорили к смерти. Однако молодой Даниил спас ее, допросив судей по отдельности: их показания противоречили друг другу. В итоге они сами оказались осужденными на смерть⁶⁰. Может быть, в это время в обществе накапливалось недовольство пожилыми людьми, злоупотреблявшими своим богатством, высоким положением и уважением, которым они пользовались.

Екклесиаст – загадочное произведение, с неопределенной датировкой и, вероятно, составленное из нескольких источников, – резко отличается ото всех остальных книг еврейского Священного Писания. Это один из ярких примеров того, как официальная позиция общества по отношению к старости расходится с тем, что в связи с ней поэты чувствуют на интуитивном уровне. Старость представлена здесь как одно из величайших бедствий для человека. Екклесиаст описывает угасание человеческих сил с беспощадной точностью. В толковании еврейского экзегета Морриса Ястрова этот отрывок приобретает особенно мрачное звучание:

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „Нет мне удовольствия в них!“ Доколе не померкли солнце и свет и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем (уменьшение остроты зрения, угасание умственных способностей). В тот день, когда задрожат стерегущие дом (руки) и согнутся мужа силы (ноги); и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось (зубы); и помрачатся смотрящие в окно (глаза); и запираться будут двери на улицу (проблемы с пищеварением и мочеиспусканием); когда замолкнет звук жернова (глухота), и будет вставать человек по крику петуха (нарушение сна, ранние пробуждения) и замолкнут дщери пения (ухудшение речи); и высоты будут им страшны (одышка при подъеме), и на дороге ужасы (слабость и шаткость при ходьбе); и зацветет миндаль (седина), и отяжелеет кузнечик (ослабление сексуальной функции) <…> доколе не порвалась серебряная цепочка (искривление позвоночника), и не разорвалась золотая повязка (старческое слабоумие), и не разбился кувшин у источника (почечная недостаточность), и не обрушилось колесо над колодезем (ослабление печени и других внутренних органов)…»⁶¹.

О положении стариков у других народов древности у нас крайне мало сведений. И хотя соотношение между обычаями и мифами остается весьма неопределенным, при столь скудных источниках нельзя не обратиться к мифологиям: большинство из них рассматривает старость через призму конфликта поколений. Самая древняя известная нам цивилизация – Шумер и Аккад. Согласно их мифам, изначально существовали Апсу, бог воды, и Тиамат – богиня моря. Их союз дал жизнь Мумму (олицетворение хаоса вод), а затем Лахму и Лахаму, которые породили Аншара (небо) и Кишар (землю). Те, в свою очередь, дали жизнь Ану, Бел-Мардуку, Энки и другим божествам земли и подземного мира. Однако молодые боги своим шумом тревожили старого Апсу, и тот пожаловался Тиамат, предложив уничтожить потомков. Но Энки опередил его, пленив Апсу и Мумму. Тогда Тиамат создала чудовищных змей и множество других монстров, передав их под командование одного из богов, Кингу, который встал на ее сторону. В ответ другие боги избрали своим правителем Мардука. Он вступил в бой с Тиамат, победил ее⁶², после чего установил порядок в мире и сотворил человечество. Аналогичная последовательность событий встречается в финикийской мифологии, согласно табличкам из Рас-Шамры. Филон Библский, писавший в конце I века н. э., передает отголоски этих верований, рассказывая, как Кронос оскопил своего отца Эпигея, который позже получил имя Уран.

Этот мифологический сюжет соответствует распространенному во многих религиях представлению: в начале мира существует небесное божество, удаленное, абстрактное, не имеющее непосредственной связи с людьми и не требующее поклонения. Затем сакральное проявляется в виде множества более конкретных богов, с которыми люди могут взаимодействовать через жертвоприношения, молитвы и ритуалы. Но важно то, что этот переход подается в форме родословной, где первоначальный предок оказывается вытесненным, а миром начинают управлять его потомки.

У греков Уран тоже не просто абстрактная сущность: он выступает как великий оплодотворитель, но в то же время и как жестокий, извращенный отец. Здесь мы снова видим конфликт поколений, который заканчивается победой молодых. Греческая мифология испытала влияние финикийской; остается открытым вопрос, какой именно действительности она соответствовала. В истории и литературе Древней Греции встречается множество отголосков борьбы между молодыми и старыми, между сыновьями и отцами. Однако существовал ли этот конфликт уже в ту эпоху, когда формировались мифы? Можно ли предположить, что старцы когда-то обладали высоким статусом, но затем его утратили? Или же, напротив, власть всегда принадлежала молодым, и они лишь адаптировали древние мифы, слепив из них обоснование своей главенствующей позиции? У нас нет достаточных данных, чтобы выбрать одну из этих гипотез. Мы ограничимся рассмотрением имеющихся сведений – как в области мифов, так и среди реальных исторических фактов.

Согласно Гесиоду, сначала был Хаос, а затем Гея и Эрос. Гея «родила себе равного, способного покрыть ее всю», – Урана. От их союза появилось второе божественное поколение – Ураниды, включавшие: 1) 12 титанов и титанид; 2) трех циклопов; 3) трех гекатонхейров, у каждого из которых была сотня рук и 50 голов. Гея ненавидела Урана за его неутомимую плодовитость, а он, в свою очередь, презирал собственных детей. Едва они рождались, он прятал их обратно в недра Геи, то есть погребал их в земле. Разъяренная Гея создала твердый, острый металл – железо, – изготовила серп и приказала сыновьям оскопить отца. Лишь Кронос осмелился повиноваться матери – взял серп и кастрировал отца. Таким образом, древний прародитель Уран предстает у греков как хаотичный творец, жестокий и деспотичный правитель. Его сын, Кронос, узурпировавший власть, взял в жены свою сестру Рею, и у них родилось много детей. Но и он – возможно опасаясь, что его постигнет отцовская судьба, – возненавидел своих отпрысков и стал пожирать их. Рея, спасая младшего сына Зевса, спрятала его, а Кроносу вместо ребенка подложила завернутый в пеленки камень. Когда Зевс вырос, он напал на отца, заставил его изрыгнуть проглоченных детей и принялся воевать с Кроносом и его братьями – титанами. В этом сражении Зевсу помогли сторукие великаны. После ожесточенной битвы – титаномахии – титаны были повержены.

Однако Гея была оплодотворена кровью искалеченного Урана и породила гигантов. Эти существа, будучи сводными братьями Кроноса и принадлежа к тому же поколению, восстали против Зевса. Впервые об этой битве, известной как гигантомахия, рассказал Пиндар. В итоге Зевс одержал победу – как над гигантами, так и над Тифоном.

Существует множество версий этих мифологических событий. Но примечательна как раз общая идея, лежащая в их основе: старые боги с годами становятся всё более злыми и извращенными, или, по крайней мере, их деспотическая жестокость постепенно оказывается невыносимой, что неизбежно приводит к восстанию и их свержению. В результате в пантеоне властвующих богов остаются почти исключительно молодые. Из этого правила есть лишь несколько исключений. Первое – Харон, перевозчик душ в подземное царство, которого греки представляли в виде безобразного или по меньшей мере мрачного старика. Другое – морские божества. Нерей, «старец морской», сын Понта и Геи, добрый и молчаливый. Его брат Форкий, которого Гомер называет «старцем, владыкой волн». Протей, «старец морской», сын Урана и Тефиды. Можно упомянуть также грай, отвратительных старух, на всех владевших одним лишь зубом и одним глазом, которые они поочередно передавали друг другу.

Некоторые представления о том, как древние греки относились к старости, можно почерпнуть из редких мифологических сюжетов, в которых она фигурирует. Миф о Филемоне и Бавкиде рассказывает о пожилой супружеской паре, чья гостеприимность и верность друг другу были вознаграждены долгой, счастливой старостью и преобразованием, увековечившим их любовь. Вознаграждена была их добродетель, а долголетие в этом мифе – победа над смертью, причем победа весьма хрупкая: для окончательного спасения от смерти необходимо совершенное Зевсом чудо. В мифе о Тиресии устанавливается связь – и этот мотив мы встретим не единожды – между старостью, слепотой и внутренним светом. Тиресий был ослеплен по воле Геры, однако взамен получил от Зевса дар пророчества, и все его предсказания были безошибочны. Подобным образом греки представляли себе и старость слепого Гомера: и поэтическое, и пророческое вдохновение тем сильнее, чем в меньшей степени для человека существует внешний мир. Но наиболее показательные легенды связаны с Тифоном и Эсоном. Первая из них отражает убежденность греков в том, что дряхлость – зло более ужасное, чем сама смерть. Выпросив для своего возлюбленного бессмертие, Эос забыла упомянуть о вечной молодости; он увядал несмотря на то, что она кормила его амброзией; одинокий и несчастный, он настолько сморщился и усох, что боги, смилостивившись, сделали его цикадой. История Эсона, его омоложение с помощью волшебства, совершенного его невесткой Медеей, воплощает древнюю мечту о вечной молодости. Этот миф является зеркальным отражением истории Тифона: бессмертие без юности – ничто; и напротив, именно вечная молодость стала бы высшим благом для человека. В греческих мифах упоминается несколько фонтанов – источников вечной юности, из которых самым известным был Канатос, находившийся недалеко от города Нафплион.

Каково же было реальное положение стариков в Греции? Если вплоть до относительно недавних времен, и не только в Спарте, от слабых или уродливых младенцев избавлялись, то оснований предполагать для стариков ту же судьбу у нас нет. Согласно семантике, кажется, что в глубокой древности понятие чести было тесно связано с представлением о старости. Слова géra (γῆρας, «старость») и gérôn (γέρων, «старик») означали не только преклонный возраст, но также привилегию старшинства, право первенства и место в совете. В своем исследовании «Курои и Куреты» Анри Жанмер, исследуя следы архаической греческой культуры, приходит к тому же выводу: древние институты связывали честь со старостью. В героический период правитель города, царь, опирался на совет старейшин, но, согласно Гомеру, их роль была лишь консультативной. Иногда царь поручал им осуществление правосудия: их решения, впрочем, далеко не всегда были мудры, а их ошибки могли повлечь за собой стихийные бедствия.

Тем не менее, по Гомеру, старость связана с мудростью, и она воплощается в образе Нестора – верховного советника, чей жизненный опыт, красноречие и авторитет были признаны всеми. Однако физически он уже был ослаблен. И не он ведет греков к победе. Лишь человек в расцвете сил мог придумать хитрость, более действенную, чем любые традиционные стратегии. Одиссей значительно превосходит и Нестора, и своего отца Лаэрта, который уступил ему власть. Точно так же Гектор затмевает своего отца Приама. Можно предположить, что в эпоху, когда Греция была еще феодальным обществом, старики играли скорее почетную, чем действительную роль. Дабы прогнать женихов, Одиссею потребовалась сила собственных мускулов, в то время как Лаэрт, слабый и дряхлый, был вынужден терпеть их присутствие. С тем же самым мы столкнемся на примерах Средневековья: когда собственность не гарантирована стабильными институтами, но должна завоевываться и защищаться оружием, старики оттесняются на второй план; в такой системе власть принадлежит молодым, именно они обладают реальной силой. Кроме того, Гомер насмехается над демогеронтами, старейшинами Трои. Он говорит о «проклятом пороге старости». В одном из приписываемых ему гимнов Афродита заявляет: «Боги тоже ненавидят старость».

В VII веке колонизация нового мира приводит к экономической революции. Источником богатства становится не только земельная собственность, но также и ремесло, торговля, деньги. Аристократия меняет свой облик. Класс, стоявший ниже нее, демиурги – то есть ремесленники, независимые труженики, – начинает обогащаться. Полис оказывается под властью плутократии. Монархия либо упраздняется, либо сохраняет лишь почетный статус. Полис остается небольшим и малонаселенным: от 5 000 до 10 000 граждан, не считая рабов и метеков, лишенных политических прав. Его политическое устройство принимает различные формы, видоизменяясь по мере того, как богачи становятся богаче, бедняки – беднее, а классовая борьба обостряется. Будь то олигархия, тирания или демократия – во главе государства всегда стоит совет. Весьма показательно, что в олигархиях – неизбежно авторитарных и консервативных, поскольку власть стремится удержать богатое меньшинство, – такие советы всегда назывались герусиями, советами старейшин. В них вступали в пожилом возрасте и оставались до самой смерти. Так было в Эфесе, Кротоне, на Крите, в Книде и во многих других городах. В Элиде насчитывалось 90 геронтов; в Коринфе – 80. Олигархии не допускали молодых людей до важных магистратур. Смыслом было сохранить установленный порядок: честолюбие молодых и их склонность к инициативе вызывали опасения.

Старость, таким образом, во многих древнегреческих полисах считалась достоинством. Но как индивидуальная участь она не вызывала симпатии: мы знаем об этом из поэтических свидетельств.

Буркхардт заметил, что у греков «старость занимает особое место среди всех жалоб на земное бытие». В чувственной и гедонистической Ионии жрец из Колофона Мимнерм, писавший около 630 года до н. э., выражал чувства своих сограждан; он воспевал удовольствия, молодость, любовь и ненавидел старость: «Что за жизнь, что за радость, коль нет золотой Афродиты!» Он сочувствует Тифону: «Вечную, тяжкую старость послал [ему] Молневержец»⁶³. Он не раз повторяет, что лучше умереть, чем состариться: «В пору обильной цветами весны распускаются быстро / В свете горячих лучей листья на ветках дерев. / Словно те листья, недолго мы тешимся юности цветом, / Не понимая еще, что нам на пользу и вред. / Час роковой настает, и являются черные Керы / К людям: у первой в руках – старости тяжкий удел, / Смерти удел – у другой. Сохраняется очень недолго / Сладостный юности плод: солнце взошло – и увял». И еще: «После ж того как пленительный этот окончится возраст, / Стоит ли жить? Для чего? Лучше тотчас умереть! / Беды несчастные душу нещадно терзать начинают: / У одного его дом гибнет, идет нищета. / Страстно другому детей бы хотелось иметь, и однако, / Старцем бездетным с земли грустно он сходит в Аид. / Душегубительной третий болезнью страдает. И в мире / Нет человека, кого б Зевс от беды сохранил». И вновь: «…Старость же горе несет, красавца с уродом равняя. / Стоит приблизиться ей, сразу томиться начнет / Черными думами сердце, и солнца лучи золотые / Старца не радуют взор, старцу не нужны они: / Юношам он опостылел и девам внушает презренье. / Вот сколь тяжелым ярмом старость ложится на нас». Он молил не дожить до преклонных лет: «Если бы в мире прожить мне без тяжких забот и страданий / Лет шестьдесят, – а потом смерть бы послала судьба!» У Архилоха, жреца с островов Тасос, впервые появляется мотив, который будет развиваться в последующие века: отвергнутый влюбленный⁶⁴ предсказывает своей жестокой возлюбленной грядущую немощь: «Нежною кожею ты не цветешь уже: вся она в морщинах. / И злая старость борозды проводит». Феогнид из Мегары восклицает: «Увы мне, о юность, о губительная старость – / Эта подошла, та собирается в путь». Как и Мимнерм, Анакреонт, также родом из Ионии, в VI веке воспевал любовь, наслаждение, вино, женщин; старость для него – утрата всего, что делало жизнь сладостной. Он с болью описывает отражение в зеркале: увядшие волосы, поседевшие виски, шатающиеся зубы – и скорбит о близкой смерти. Оптимизм Пиндара выглядит гораздо более академичным. Всю жизнь он был приспособленцем. Фиванец, во время битвы при Саламине он призывал к сотрудничеству с врагом; позже воспевал освобождение родины. Богатый, знаменитый, он имел о себе высокое мнение и предпочитал вызывать зависть, а не жалость. Он заявлял, что старость для него – источник спокойных радостей, и благодарил богов за славу и богатство.

Как мы уже видели, поэтическое восприятие старости как индивидуального жизненного приключения противоположно взгляду, который рассматривает ее как социальную категорию. Солон отвергает мрачное представление о старости, высказанное Мимнермом. Он возражает, что жить до 80 лет – желательно: «Я не перестаю учиться, продвигаясь в своей старости». Их системы ценностей были совершенно разными. Чувственные удовольствия значили для Солона немного. Его интерес был политическим. Он стремился выступить арбитром между эвпатридами и тетами, в действительности же он отдал предпочтение аристократии. Подобно всем консерваторам, он хотел опереться на старшее поколение и предоставить ему значительную роль в устройстве полиса.

У привилегированных классов положение стариков связано с системой собственности. Когда собственность более не зависит от физической силы и надежно закреплена законом и институциями, личность ее владельца оказывается вторичной и теряет свою значимость; человек отчуждается в своей собственности, и почитают его именно через нее. Его индивидуальные способности больше не имеют значения – важны его права. А поскольку богатство обычно возрастает с годами, верх социальной лестницы начинают занимать не молодые, а пожилые люди. Так обстояло дело в греческих полисах, когда те обзавелись устойчивыми институтами. У эвпатридов интересы собственности и старости совпадали.

Известно, что в Спарте старость уважали. Военная каста – так называемые равные (хотя между ними существовали значительные различия в достатке) – содержалась за счет многочисленного населения, лишенного гражданских прав, – илотов и периэков. Это был огромный военный лагерь, где мужчины до 60 лет вели казарменную жизнь; и мужчины, и женщины подчинялись суровой дисциплине. Освобожденные от военной службы, мужчины старше 60 как бы имели предназначение поддерживать тот порядок, которому сами подчинялись; вся каста эксплуататоров была заинтересована в сохранении статус-кво, в особенности крупнейшие землевладельцы. Неудивительно, что в этом олигархическом, репрессивном и закоснелом обществе власть в значительной степени передавалась тем гражданам, которые были одновременно и наиболее старыми, и наиболее богатыми; как раз из их числа избирались 28 членов герусии. Они являлись по приглашению эфоров – пятерых более молодых магистратов, – которые тем самым осуществляли над ними определенный контроль; во всяком случае, власть оставалась в руках геронтов. Пожилые граждане, ответственные за воспитание молодежи, внушали ей уважение к старости.

В Афинах законы Солона передавали всю полноту власти пожилым людям: ареопаг, ведавший делами государства, состоял из бывших архонтов. Пока режим оставался аристократическим и консервативным, старшее поколение сохраняло свои прерогативы. Оно лишилось их с установлением Клисфеном демократии. Однако старики попытались отстоять свои позиции: у Фукидида и Исократа можно найти отголоски поколенческого конфликта. И всё же пожилые люди не были лишены всех полномочий. Если ребенка обвиняли в дурном обращении с родителями – в отказе ухаживать за ними или, например, в нанесении им побоев, – дело рассматривали судьи не моложе 60 лет. Того же возраста должны были быть и экзегеты – знатоки, толковавшие законы. Старикам обоих полов порой приписывались сверхъестественные способности. Порой они являлись во снах, открывали некие истины или давали полезные советы. Иногда их просили растолковать пророчества или сны. Тем не менее авторитет их был невелик, и в частной жизни особого почтения им не оказывали. Так, Ксенофонт с горечью восклицает: «Когда же афиняне, подобно лакедемонянам, сподобятся уважать старших – ведь они начинают с презрения к собственным отцам!» В трактате «О старости» Цицерон описывает характерный эпизод: на общественные игры в Афинах опоздал старик. Его сограждане не уступили ему места, а послы из Спарты встали и усадили его рядом с собой. Толпа приветствовала их поступок аплодисментами. Один из спартиатов сказал: «Похоже, афиняне знают, как следует поступать, но не хотят этого делать». Такое отношение действительно вызывает недоумение. Что нам об этом говорит литература?

Трагедия не отражает нравы с достоверностью; в силу эстетических причин все ее персонажи обладают сверхчеловеческим измерением, и старикам она приписывает благородство и величие. Но их горе звучит искреннее, чем те торжественные похвалы, которыми их принято осыпать.

 
Старики, мы в далекий поход не пошли,
Нас оставили дома: обуза в бою
Одряхлевшее тело. Как дети слабы,
Мы бредем, опираясь на посох.
Мы младенцам бессильным подобны. У тех
Не успел еще сок забродить молодой,
Не успел еще в сердце вселиться Аpec,
Не успели окрепнуть суставы.
А на ветхих дубах облетела листва,
И, как призрак трехногий, слабей, чем дитя,
Ковыляет старик по дороге⁶⁵, —
 

говорит предводитель хора в «Агамемноне» Эсхила. В «Персах» старики с тревогой говорят о своих седых бородах.

«Когда человек стар, – пишет Софокл, – ум угасает, дела становятся бесплодными, а заботы – тщетными». Тем не менее он прекрасно показал, какое величие может сопровождать этот распад. В возрасте 89 лет в пьесе «Эдип в Колоне» он изображает Эдипа – нищего, слепого скитальца на исходе жизни.

 
О сжальтесь же! Не тот уж я, что был…
 
 
…неспособен стал я
И краткий путь без помощи пройти⁶⁶.
 

Он по-прежнему полон страстей, гнева, ненависти к сыновьям и теплой нежности к дочерям.

 
Теперь и смерти жало
Не страшно мне, когда все вместе мы.
 

И всё же в мирском измерении он лишь тень себя прежнего. Но он не знает, что стал священной фигурой: таковым видит его публика с первого появления на сцене; в контрасте между внешней дряхлостью Эдипа и сакральным значением, дарованным ему богами, и заключена красота этой трагедии. Земля, приютившая его, обретает через него благословение богов: он – спаситель, умирающий в апофеозе. Здесь раскрывается амбивалентное значение старости: это жалкое состояние, источник страданий и одновременно в некоторых случаях священного смысла для греков.

Еврипид, обладая пессимистическим взглядом на существование, изображает старость в мрачных тонах. В «Алкесте» Адмет с ожесточением упрекает отца в том, что тот отказался умереть вместо него. Он восклицает с яростью:

 
О, старики так часто смерти просят,
А стоит ей приблизиться – никто
Уж умирать не хочет. Старость тотчас
Становится отрадною для них⁶⁷.
 

В «Гекубе» старая царица просит помощи у других пленниц:

 
О девушки… выйти мне дайте!
…Вы берите меня, вы ведите меня,
Поднимайте за дряхлую руку.
На костыль опершись, попытаться хочу
Эту сень скорее оставить,
Пред дрожащей стопой
Подвигая опору.
 

В «Троянках» она проклинает собственное бессилие, говоря про себя: «Бесполезный шершень!» Но, подобно Эдипу, она тоже обретает сакральный облик. Ее физическая немощь и страдание лишь подчеркивают ее сверхчеловеческое величие.

В «Ионе» старый раб жалуется на то, как трудно ему идти, а Иокаста в «Финикиянках» еле передвигает ноги. Однако ее устами Еврипид встает на защиту старости:

 
Дитя мое! Среди недугов старость
Стяжала опыт мудрый, и его
Не отвергай, мой сын, а вразумляйся.
 

Она и правда дает добрые советы, которым не следуют.

Но всё же у Еврипида преобладает пессимистическое видение старости. Один из хоров сетует: «Мы, старики, – всего лишь стадо, пустой призрак, мы бродим, как дневные сны, и уже не владеем рассудком, как бы умны мы ни были».

В трагедии старик – субъект, существующий сам по себе. Когда же спустя полвека после Еврипида и Аристофана расцветает комедия, в ней старик становится объектом. Афинская публика по-прежнему была проникнута состраданием к величию Эдипа и Гекубы, но в то же время охотно и громко смеялась над образом нелепого старика.

В своих комедиях Аристофан отстаивает собственные политические и нравственные взгляды. Тогда Афинами управлял демагог Клеон, боровшийся с влиянием знати и проводивший воинственную политику. Аристофан, почтительно настроенный к аристократии и привязанный к старым традициям, презирал Клеона и все новшества, что тот привнес в полис: партийные распри, доносы, бесконечные процессы, войну и даже философию. Старость играет в его пьесах исключительно второстепенную роль: главная цель – обличение язв времени. Его отношение к пожилым персонажам разнится.

Будучи консерватором, он требует для них уважения. В «Ахарнянах», не скрывая немощи стариков, он встает на их сторону в противостоянии с молодыми: они должны быть награждены за службу Республике. Драматург вкладывает в уста стариков такие слова: «Старцы дряхлые, в обиде мы на город наш родной. / Мы о том и не гадали, в битвах бедствуя морских, / Что лишите нас почета, что ужасно будем жить. / Вы начать готовы дело против слабых стариков, / Чтобы риторы-мальчишки потешались на суде. / <…> Мы стоим перед трибуной, шевеля беззубым ртом, / Ничего уже не видя, кроме этого суда…»⁶⁸ Они с негодованием перечисляют, как юные ораторы измываются над ними и ловко загоняют в ловушки.

Тем не менее в других пьесах Аристофан не стесняется смеяться над стариками – пожилой возраст для него становится источником комизма. В «Облаках» именно старик просит у Сократа научить его несправедливому рассуждению, с помощью которого он сможет избавиться от своих взыскателей по долгам. Зрители смеялись не только над софистами, но и над учеником, который был уже слишком слабоумным, чтобы хоть что-то усвоить. Он отправляет сына учиться вместо себя; тот после уроков Сократа колотит отца, доказывая ему, что поступает справедливо. Так Аристофан вводит в комедию тему – впоследствии многократно повторяющуюся, – старика, которого осмеивают и бьют.

В «Осах» Аристофан нападает на институт, который считал бедствием, – судебные процессы. Тогдашний режим считал подозрительными состоятельных или влиятельных граждан и предъявлял им бесчисленные обвинения. Судьи выбирались из числа всех граждан. Клеон установил оплату в три обола за каждое участие в суде. Для состоятельных афинян эта сумма не представляла интереса, и они отказывались занимать места в суде. Гелиастами становились люди из народа, и вынесенные решения отражали взгляды низших слоев. Аристофан, разделявший позицию знати, презирал эту практику; ему бы хотелось, чтобы полис наконец перестал кормить тысячи бесполезных судей. Чаще всего судьями назначались пожилые люди, поскольку у молодежи были свои дела.

Таким образом, в начале пьесы бедные старики становятся той публикой, которую Клеон подстрекает осудить Лахета, обвиненного в злоупотреблениях и корыстолюбии: между демагогом и судьями действительно существовала взаимная поддержка. Филоклеон⁶⁹ не входит в число этих стариков, так как его сын, Бделиклеон⁷⁰, запер его дома, чтобы не дать ему попасть на суд. Но тот сбегает и произносит пространную похвалу судебной системе, похвалу, что на деле оказывается сатирой. Сын парирует эту речь, и ему удается убедить остальных старцев-гелиастов, но не своего отца, который во что бы то ни стало желает судиться. Тогда сын снова его запирает и устраивает фиктивный суд, на котором обвиняемой становится собака. Затем он пытается развлечь старика: будучи состоятельнее отца, он водит его на пиры. Старик напивается, ведет себя нелепо, устраивает сцены, избивает рабов, приводит домой голую флейтистку и похотливо ее ласкает. Всю ночь старик проводит в уродливых плясках. В этой пьесе не кто иной, как сын, олицетворяет здравый смысл, тогда как пожилые гелиасты, приспешники Клеона, выставлены в весьма неприглядном свете.

То же самое мы видим в комедии «Лисистрата». Это антивоенная пьеса. Аристофан хотел, чтобы Афины заключили мир со Спартой, Клеон же продолжал военные действия. По замыслу драматурга, все женщины города запираются в акрополе, стремясь положить конец войне. Старики поддерживают позицию Клеона и пытаются захватить акрополь. Их воинственность вызывает отвращение, вдобавок они выглядят смешно: немощные старцы заигрывают с молодыми женщинами, а те отвечают насмешками. Аристофан высмеивает стариков и в «Плутосе».

Почему же публика аплодировала? В большинстве своем она состояла из мелких землевладельцев, живших в окрестностях Афин. Они получали удовольствие от того, что на сцене высмеивали городских жителей. К демагогии Клеона они тоже относились враждебно. Афинские старики, обычно почитаемые и обладающие определенным авторитетом, в их глазах были предателями: они помогали Клеону выигрывать суды и поддерживали его захватническую политику. Следует отметить, что старики в пьесах дважды появляются в образе нелепых отцов: вероятно, сыновья, уставшие от необходимости повиноваться главе семьи, с удовольствием смотрели на то, как их высмеивают.

Аристофан осуждает и похотливость стариков; тему эту будут из раза в раз эксплуатировать на протяжении веков, в частности в комедийном театре. В чем причина особого отвращения, которое это вызывает у взрослого человека? В том ли, что старик всё еще способен на плотские утехи, или же в том, что он более на них не способен? В первом случае он представлен соперником, притом опасным, ввиду его власти и богатства; более того, наносит рану самолюбию взрослого мужчины, а мужское самолюбие почти всегда составляет важную часть любви, даже продажной; плотская любовь вне молодости и силы низводится до чисто животной функции; женщина, соглашаясь на эти утехи, обесценивает объятия своих молодых партнеров. Но особое возмущение мужчин вызывает похотливый старик-импотент: он, точно призрак, преследует даже уверенных в себе. Психоаналитики считают, что комплекс кастрата никогда не устраняется полностью; вид старого импотента вновь являет взрослому мужчине угрозу, которая в детстве пугала его до глубины души. Иначе говоря, мужчина никогда не избавляется от тревоги по поводу собственной силы; он ненавидит саму мысль о том, что однажды сохранит желания, не будучи более в состоянии их удовлетворить. Он ненавидит в старике свою будущую участь и отрицает ее смехом; гротескный персонаж, появляющийся на сцене, становится для него удобной проекцией, и он легко убеждает себя в том, что никогда не будет на него похож.

Пожилые женщины появляются у Аристофана редко, и он изображает их поверхностно; среди них несколько сводниц, и в комедии «Женщины в народном собрании» три старухи, соперничающие за внимание прекрасного юноши.

Менандр, который спустя 100 лет сменил Аристофана в сердцах зрителей, также не отличается благожелательностью по отношению к старости. Он считает, что до нее лучше и вовсе не доживать.

«Тот, кто задерживается на этом свете слишком долго, умирает с отвращением; его старость – мука, он влачит жалкое существование. Он мечется туда-сюда, наживает себе врагов, против него строят козни. Он не ушел вовремя и потому не удостоился красивой смерти»⁷¹.

Старик, претендующий на половую жизнь, вызывает в нем жалость: «Нет несчастнее существа, чем влюбленный старик, – разве что другой старик, тоже охваченный любовью. Тот, кто пытается насладиться тем, что уже покидает его (а уходит это по вине времени), разве не несчастен?»

У Менандра – и этот мотив тоже станет устойчивым – старость предстает как враждебная человеку внешняя сила: «Старость, ты враг рода людского! Ты разрушаешь красоту тел, обращаешь стройность членов в неповоротливость, а быстроту – в медлительность».

«Долгая жизнь – тяжкое бремя. О гнетущая старость! В тебе нет ничего доброго для смертных, только страдания и муки ты приносишь. И всё же мы все стремимся к тебе, все жаждем тебя достичь».

В сохранившихся до нашего времени комедиях Менандра – как в оригинальных фрагментах, так и в переработке Теренция – присутствует множество персонажей-стариков. В «Самиянке» автор поднимает проблему конфликта поколений. «Положительный герой» – это Демея, добрый, великодушный старик, который любит своего сына и с огорчением наблюдает, как рушатся его иллюзии. Тем не менее он сохраняет спокойствие перед лицом невзгод. Никерат, напротив, один из предшественников целой галереи жестоких, скупых, грубых стариков. Подобная пара пожилых персонажей появляется и в «Самоистязателе», пьесе, переработанной и развитой Теренцием. В «Остриженной» старик Патэк напоминает Демея; это добрый, сдержанный и чуткий мудрец. В то же время в «Одержимой» появляется мрачный старик Кратон, а в «Третейском суде» – скупой, ворчливый и отвратительный старик Смикрин. Менандр продвинул гораздо дальше, чем Аристофан, образ смешного и невыносимого старика. Впоследствии этот образ будет широко распространен. Однако взгляд Менандра был нюансированным; он полагал, что старение может сопровождаться и мудростью, и добротой.

Платон и Аристотель размышляли о старости и пришли к противоположным выводам. Представление Платона о старости тесно связано с его политическими убеждениями. Когда он писал «Государство», опыт уже отвратил его от олигархии и тирании и он резко критиковал людей, политические нравы и общественный дух афинской демократии: он считал ее склонной к анархии и упрекал за эгалитаризм. Ее приверженцы, по его мнению, недостаточно уважали компетентность. Он высоко ценил тимократию Спарты, но сожалел, что там выбирают в магистраты не самых мудрых, а тех, кого закалила война. Идеальный город-государство, по Платону, – тот, который обеспечивает человеку счастье; но счастье – это добродетель, а добродетель проистекает из знания истины. Следовательно, управлять должны лишь те, кто вышел из пещеры, те, кто созерцал идеи. На это они будут способны лишь после долгого воспитания, начинающегося в юности и дающего плоды к 50 годам. С этого возраста философ овладевает истиной и становится стражем города. Таким образом, желаемое Платоном «властвование компетентных» по сути представляет собой геронтократию. Его философия позволяла ему не придавать значения физическому упадку индивида. Ведь истина человека, по Платону, заключена в его бессмертной душе, родственной идеям; тело – всего-навсего видимость. Вначале Платон видел в теле только помеху для души; позднее он считал, что душа может использовать тело в своих целях, но не нуждается в нем. Старческая немощь ее не затрагивает; напротив, по мере ослабления плотских желаний и телесной силы душа обретает большую свободу. Платон, когда еще молодым работал над «Государством», вложил в уста Кефала похвалу старости: «…насколько во мне угасли всякие удовольствия, связанные с телом, настолько же возросла потребность в беседах и удовольствии от них»⁷². А Сократ добавляет, что у стариков можно многому научиться. Правда, замечает Кефал, когда они собираются вместе, большинство из них сожалеет об утрате вожделенных удовольствий юности и жалуется на пренебрежение со стороны близких. Но он вспоминает, что Софокл, говоря о любви, сказал: «…Я с величайшей радостью ушел от этого, как уходят от яростного и лютого повелителя». Кефал одобряет его слова: «Ведь в старости возникает полнейший покой и освобождение ото всех этих вещей…» Выраженная здесь спиритуалистическая мысль прямо противоречит взгляду авторов, писавших сатиру, на похотливость пожилых людей: половое влечение исчезает с утратой сексуальной энергии; эта гармония позволяет старику достичь той душевной безмятежности, которая недоступна людям, всё еще порабощенным инстинктами. Несмотря на бесчисленные опровержения, благодаря своему утешительному характеру эта идея дожила до наших дней: она позволяет отстраниться от пугающего и отталкивающего образа старика, снедаемого похотью.

Утвердив ценность старости, Платон заключает: «Ясно, что начальствовать должны те, кто постарше, а быть под началом те, кто помоложе». Однако к самому возрасту он добавляет критерий личной добродетели. В «Государстве» надзорные органы, контролирующие всех магистратов, представлены людьми от 50 до 75 лет; номофилаки, играющие очень важную роль, – людьми от 50 до 70 лет. Люди старше 60 более не поют и не пьют на пирах. Но председательствуют на этих застольях именно они; они же следят за порядком и направляют обсуждение на нравственные темы, что вдохновляют пение.

В возрасте 80 лет Платон вновь возвращается к теме старости в диалоге «Законы». Он неоднократно настаивает на обязанностях детей по отношению к своим престарелым родителям: следует обращаться к ним с почтением, оказывать им поддержку – как материальную, так и личную. Мертвым предкам воздается культ; но и живой предок уже обладает священным статусом: «Мы не можем иметь никакого предмета поклонения, более достойного уважения, чем престарелый отец, или дед, или престарелая мать, или бабка».

Философия Аристотеля приводит к совершенно иным выводам. Душа для него – не чистый разум; она есть даже у животных и необходимо связана с телом; человек существует исключительно как единство души и тела: душа есть форма тела, а потому страдания последнего затрагивают всё человеческое существо. Чтобы старость могла быть счастливой, тело должно оставаться в целости и сохранности. «Хорошая старость – старость поздно наступающая и вместе беспечальная: не имеет счастливой старости ни тот, кто старится рано, ни тот, чья старость, поздно наступая, сопровождается страданием, – пишет он в „Риторике“. – Хорошая старость является следствием как хороших физических качеств человека, так и благоприятной судьбы…»⁷³ В «Этиках» Аристотель соглашается с тем, что мудрец умеет с достоинством переносить удары судьбы. Тем не менее для блага душевного необходимы и телесные, и внешние блага. Он полагает, что человек развивается вплоть до 50 лет. Лишь по достижении определенного возраста он приобретает phronesis, эту благоразумную мудрость, позволяющую действовать справедливо, и накапливает опыт, передать который невозможно, поскольку он был прожит – он не абстрактен. Однако затем телесный упадок влечет за собой и упадок всей личности. В «Риторике» Аристотель рисует молодость в ярких, светлых тонах: она тепла, пылка, благородна, тогда как старость представляется ему полной противоположностью этого: «…так как они прожили много лет и во многом были обмануты и ошиблись, так как бóльшая часть [человеческих дел] оказывается ничтожными, то они ничего положительно не утверждают и всё делают в меньшей мере, чем следует». Они осторожны, нерешительны, робки. «Они злонравны, потому что злонравие есть понимание всего в дурную сторону. Они подозрительны вследствие своей недоверчивости, а недоверчивы вследствие своей опытности». И в любви, и в ненависти они холодны. Они мелочны, ибо жизнь унизила их. Им недостает щедрости. Они эгоистичны, боязливы, сухи. Они бесстыдны: им нет дела до чужих мнений. «И они более живут воспоминанием, чем надеждой…» Они болтливы, а разговоры их всегда о прошлом. Их гнев пылок, но бессилен. Они кажутся умеренными, но это потому, что страсти их ослабели и подчиняются выгоде. Они живут для полезного, а не для прекрасного. Они доступны состраданию, но не вследствие своего человеколюбия, а из-за бессилия. Они ворчливы, они разучились смеяться.

Особенно интересной в этом описании, основанном не на отвлеченной гипотезе, а на широких и точных наблюдениях, является мысль о том, что опыт – фактор не развития, но упадка. Старик – это человек, который провел долгую жизнь, заблуждаясь, и этот факт не может дать ему никакого преимущества над более молодыми людьми, которые не успели наделать столько же ошибок.

Также в «Политике» Аристотель критикует герусию спартанцев: «Неладно у них обстоит дело и с властью геронтов. Если они – люди порядочные и благодаря воспитанию обладают качествами, присущими совершенному человеку, то всякий немедленно признает их пользу для государства, хотя бы даже возникло сомнение, правильно ли то, что они являются пожизненными вершителями всех важных дел, ведь как у тела, так и у разума бывает старость. Но если геронты получают такого рода воспитание, что сам законодатель относится к ним с недоверием, не считая их совершенными мужами, то герусия не безопасна для государства»⁷⁴. Он упрекает геронтов в том, что они легко поддаются коррупции и действуют во вред общественному благу. Взамен он советует отвести старикам место в жречестве: от них достаточно будет мудрых советов и справедливых суждений.

Аристотеля его понимание старости приводит к мысли о необходимости отстранения пожилых людей от управления, поскольку он рассматривает их как ослабленных. Кроме того, его политический взгляд, радикально отличающийся от платоновского, предполагает правление не интеллектуалов, но полиции; идеально было бы, если б все граждане обладали высокой добродетелью и поочередно управляли и подчинялись. Но это всего лишь недостижимый идеал. Учитывая же реальность, Аристотель полагает, что наилучшая форма государственного устройства – та, что сочетает в себе демократию с достаточным элементом олигархии. Право на власть, по его мнению, должно принадлежать среднему классу, обладающему воинской добродетелью: именно ему предстоит охранять порядок. Но военные – это люди молодые или в расцвете сил. В рядах стражей города нет места старикам. Таким образом, как по психологическим причинам, так и в соответствии со своей социальной теорией, Аристотель отводит старикам место вне политического управления.

Мрачное отношение греков к старости сохраняется и в I веке н. э. у Плутарха. Он знал ее не понаслышке: прожил до 80 лет. Будучи философом, моралистом, а в конце жизни став весьма набожным человеком – он был жрецом в Дельфах, – Плутарх представляет собой фигуру, связанную с тем, что принято называть средним платонизмом. Однако в данном случае он ближе к аристотелевской строгости, чем к платоновскому оптимизму. Старость он сравнивает с печальной осенью⁷⁵: «Осень – это как бы старость в чередовании времен года: влажность еще не пришла, а тепло уже не имеет полной силы: и вот эти проявления и сухости, и охлаждения ослабляют сопротивляемость тела болезням. А душа с неизбежностью следует за телом, и более всего при застывании дыхания затуманивается способность провидческая, как потускневшее зеркало: ничего ясного, расчлененного и внятного не воспроизводит она в своих образах, оставаясь мутной, тусклой и приглушенной».

Этот пессимизм продолжается у Лукиана вплоть до II века н. э.⁷⁶ В одной эпиграмме он обращается к пожилой женщине: «Волосы крась, если хочешь, но старости ты не закрасишь. / Снова разгладить тебе этих морщин не дано. / <…> Минуло всё. Не безумствуй! Не смогут и все притиранья / Старой Гекубе вернуть юной Елены красу»⁷⁷. В «Разговорах в царстве мертвых» он, как и Еврипид, удивляется тому, с каким упрямством старики цепляются за жизнь. В нескольких местах он рисует их жестокий портрет: «…дряхлый старик, с тремя сохранившимися зубами во рту, почти слепой, – четыре раба должны его поддерживать, – с насморком в носу, с глазами, полными гноя, ничего приятного не знающий, какой-то живой труп, посмешище для всех молодых»⁷⁸.

Вновь – несчастный, немощный старик, практически мертвый, вызывает не жалость и не ужас, а смех. И мы уже знаем почему.

Греческая иконография не противоречит литературной традиции. На вазах V века и более позднего времени можно увидеть Геракла, сражающегося со старостью: та предстает то в виде иссохшего карлика, то как худощавое, морщинистое, почти лысое существо. Иногда, напротив, старость изображается как гигантская фигура с длинными волосами и бородой, умоляющая Геракла, стоя перед ним на коленях. В IV веке Деметрий изваял Лисимаху, безобразную старуху.

* * *

О том, что между положением стариков и стабильностью общества существует тесная связь, свидетельствует римская история. Вероятно, в древности у римлян существовал обычай избавляться от пожилых людей утоплением, поскольку говорили, что их отправляют ad pontem – к мосту, а сенаторов называли depontani – то есть сброшенными с моста. Как и в большинстве обществ, в Риме жизнь стариков из высших сословий радикально отличалась от участи простолюдинов. Позже, во всяком случае, хотя новорожденных по-прежнему можно было оставить на произвол судьбы по прихоти pater familias – отца семейства, о посягательстве на жизнь стариков речи уже не шло. Я уже упоминала о том, какое уважение вызывали старики как собственники, когда частная собственность была гарантирована законом. Так обстояло дело, когда римские институты окончательно утвердились. Эта собственность могла принимать различные формы. Имущество римского патриция состояло прежде всего из его земель. Но он мог владеть также доходными домами и даже долями в крупных компаниях, откупавших у государства сбор налогов и общественные работы. Всадники составляли финансовую аристократию; они давали деньги в долг под высокие проценты. Наконец, торговля также была источником богатства. Во всех этих сферах состояние гражданина, как правило, становилось значительно больше к концу жизни, посвященной управлению и приумножению своего имущества. Среди богачей было много стариков, и богатство служило им одним из источников престижа.

Сначала именно они сосредоточили власть в своих руках: сенат состоял из богатых землевладельцев, завершивших карьеру магистратов. До II века до н. э. республика оставалась сильной, целостной и консервативной; в ней царил порядок; привилегии богатства были огромны; страной управляла олигархия; она благоприятствовала старости, поскольку та разделяла ее консервативные настроения. Прерогативы сената были обширны. Он управлял всей римской дипломатией, контролировал верховное военное командование. Каждый полководец был окружен легатами, избранными из числа сенаторов и самим сенатом. Сенат распоряжался финансами, судил по тяжелым обвинениям – в измене, злоупотреблениях. Доступ к высшим магистратурам открывался лишь в достаточно зрелом возрасте: «карьера почестей» регулировалась строго, и оттого стремительное продвижение было невозможно. Кроме того, голоса пожилых имели больший вес, чем голоса остальных граждан. В Риме голосовали по центуриям: центурии старших, обладая той же электоральной ценностью, включали значительно меньше людей, чем центурии младших; таким образом, юридическое большинство не совпадало с численным и пожилые имели преимущество.

Эта политическая система опиралась на идеологию, корни которой уходят в преимущественно аграрную экономику. Крестьяне относились с недоверием к новшествам, и основной добродетелью у римлян считалось постоянство. Mos maiorum («обычай предков») имел силу закона и основывался на вере в древнюю мудрость. Предки продолжали оставаться частью семьи: души умерших в определенные дни возвращались из подземного мира, и, чтобы не навлечь на себя их гнев, им надлежало приносить жертвы. И повиноваться, соблюдая традиции. Постоянство обеспечивалось pietas – благочестием, которого ожидали от каждого гражданина по отношению к родине, к магистратам и особенно – к отцу.

Историки сталкиваются с проблемой: каким образом могла такая традиционалистская, на первый взгляд застойная, система на протяжении веков завоевывать мир? Воины не образовывали отдельную касту, не обладали особыми привилегиями; и всё же римский империализм неустанно развивался под руководством сената. Почему?

Ответы историков остаются неуверенными. К концу Республики завоевания создали материальные и нравственные условия для беззакония, которое уже само подталкивало к новым завоеваниям, но что запустило этот механизм? В качестве причин указывают на алчность крестьянского народа, на озабоченность безопасностью, на гордость римлян, на жажду обогащения, на личные амбиции. Несомненно одно: военная экспансия служила экономическому процветанию. За счет захваченной добычи, военных контрибуций и налогов, собираемых с покоренных народов, Рим значительно обогатился. Бросается в глаза и характер этих завоеваний: они шли медленно, даже очень медленно, если сравнивать с походами Александра. За исключением последних лет Республики, завоевания не были делом выдающихся личностей, игравших сколь бы то ни было заметную роль в обществе или политике; полководцы, даже прославленные, оставались простыми слугами Рима. Завоевания были коллективным делом, осуществлявшимся под руководством сената – то есть пожилых людей, – и шли они методично, неуклонно, не разрушая установленного порядка; и в течение нескольких столетий эта экспансия не нарушала устойчивости системы.

Привилегированное положение стариков особенно отчетливо проявлялось в рамках семьи. Власть pater familias была практически неограниченной. Он обладал теми же правами в отношении людей, что и в отношении вещей: мог убить, искалечить, продать. Эта власть прекращалась лишь с его смертью или в случае capitis deminutio – крайне редкого явления, означавшего полное исключение человека из гражданской жизни. Сын, поднявший руку на отца, считался monstrum – чудовищем, больше не принадлежащим к человеческому обществу; его объявляли sacer, то есть изгоняли из мира живых, предавая смерти. Более того, если молодой человек хотел вступить в брак, требовалось не только согласие отца, но и его – если тот был жив – деда: это доказывает, что патриарх сохранял свою власть до конца своих дней.

Несмотря на свои теоретические полномочия, случаи, когда отец продавал сына в рабство, становились всё более редкими. Похоже, и нравы, и обычаи ограничивали применение этой власти. Римская матрона пользовалась в доме значительным влиянием⁷⁹, и это разделение власти, по-видимому, играло на руку детям. Восприятие нравов литературой всегда двусмысленно. Но если б в Риме стариков почитали так же, как в Китае, Плавт вряд ли смог бы с таким успехом выставлять их на посмешище. Ателланы заимствовали у греков персонаж нелепого, смешного деда, который там выступал под именами Каснар и Паппус. Плавт этому персонажу отводит ключевую роль. Он всегда изображает его отцом, который своей скупостью мешает удовольствиям сына и – как и у Аристофана, одолеваемый похотью, – вступает с ним в соперничество. Пользуясь своим состоянием и грязными уловками, он пытается отбить у сына возлюбленную, например покупает ее и выдает замуж за раба, который в брачную ночь уступит ему место рядом с ней в постели. Но всякий раз благодаря другому, ловкому рабу, который приходит на помощь сыну, козни старика терпят крах; его разоблачают; жена – непременно сварливая и уродливая – осыпает его упреками. Он становится посмешищем для всей семьи и соседей. Таков сюжет комедии «Ослы», где фигурирует персонаж Деменет – развратный старый сенатор, унижаемый женой, презираемый рабами, осмеянный куртизанкой и отвергнутый сыном. В «Касине» Лисидам обливается духами, дабы понравиться девушке, в которую влюблен его сын; ■■ ■■■■■■ ■■■ ■ ■■■■■■■ ■ ■■■■ ■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■. Тот же мотив мы встречаем в «Купце». В «Вакхидах» двое стариков пытаются оторвать своих сыновей от куртизанок и сами впадают в разврат.

Даже если старики честны и добродушны, одного их возраста достаточно, чтобы они стали предметом насмешек; в «Эпидике» оба старика не злобны и не порочны, однако вся комичность пьесы строится на том, как хитрый раб выманивает у них деньги. В «Привидении» зритель потешается над тем, как добряк Феопропид оказывается обманут слугой, потакающим разгулу его сына.

Плавт создал немало симпатичных образов стариков. Несмотря на свою отвратительную скупость, Эвклион в финале «Клада» оказывается заботливым и великодушным отцом; его столь же пожилой друг – честный и приветливый человек – женится на его дочери даже без приданого. В «Псевдоле», «Канате», «Трех монетах», «Пунийце» старики показаны улыбчивыми, умными и добрыми. Наиболее проработанный образ старика представлен в «Хвастливом воине». В то время как неприятным персонажем оказывается военный, мужчина в расцвете сил, старик Периплектомен выступает как мудрец – остроумный, веселый, доброжелательный к молодежи, молодой душой, знающий, как жить. Он помогает влюбленному герою защитить возлюбленную от надоедливого солдата. С улыбкой рисуя собственный портрет, он указывает на те изъяны в поведении стариков, которые им следует исправлять: «Обходительности больше покажу на деле я. / На пиру не стану трогать я чужой любовницы, / Я не рву куска, бокала не перехвачу вперед. / И, подвыпив на пирушке, не затею ссоры я, / А назойлив кто – не споря, просто ухожу домой. / За столом любовь, любезность, ласка – это мой закон»⁸⁰. Периплектомен – единственный герой у Плавта, никогда не женившийся: он рад тому, что у него нет ни жены, ни потомства. В пьесах Плавта встречается лишь один старик, который жалуется на свой возраст, – в комедии «Два Менехма»: «Насколько года позволяют и дело / Меня погоняет, спешу, тороплюся, / Однако не скрою, совсем не легко мне: / Проворство покинуло, старость сломила, / И тело огрузло, оставили силы! / Ох, старость не сладость: приходит – приносит / С собой огорчений тяжелых так много!»

Роль пожилых женщин была ограниченной: сварливые жены, престарелые куртизанки, более или менее выступающие в роли сводниц, – им не придавалось почти никакого значения. В центре внимания у Плавта оказывается прежде всего pater familias. Молодые люди, вероятно, с неприязнью воспринимали его власть: ведь именно он распоряжался кошельком и определял их судьбу. Им было приятно видеть его карикатуру на сцене. Возможно также, что и юноши, и зрелые мужчины с трудом переносили власть стариков: ведь Деменет из «Ослов» – не просто отец, а старый сенатор. Однако Плавт противопоставляет этим похотливым и нелепым тиранам добрых и достойных дедушек; преклонный возраст сам по себе заслуживает уважения – и лишь тот, кто злоупотребляет своей властью ради удовлетворения пороков, делает себя недостойным этого уважения. Плавт вовсе не становится на сторону сыновей безоговорочно: они часто распущенны, корыстны, эгоистичны.

Более образованный и утонченный Публий Теренций отнесся к проблеме поколенческого конфликта с большей серьезностью и тонкостью. В «Девушке с Андроса», комедии, вдохновленной Менандром, старики – персонажи добродушные, но блеклые. Гораздо более живыми они предстают в «Самоистязателе». Два главных героя – обоим за 60 – богаты и властны. Вспыльчивый и страстный Менедем помешал браку сына, и тот отправился в Азию служить в армии. Раскаявшись, отец становится «самоистязателем» – наказывает себя изнурительным трудом. Хремет, также находящийся в конфликте с отпрыском, – лжефилософ, не скупящийся на высокие слова⁸¹, притесняет жену, которая куда достойнее его самого, и позволяет слугам себя одурачивать. Сын Хремета, человек не лучших нравов, жалуется: «Несправедливы к сыновьям всегда отцы, что правильным / Считают, чтобы смолоду родились стариками мы / И не мешались ни во что, что молодость несет с собой». До конца пьесы великодушие, щедрость Менедема и его любовь к сыну не угасают, даже когда тот внушает ему тревогу и он – напрасно – боится, что тот его разорит.

Схожую пару можно найти и в «Братьях». У Демеи два сына; одного из них он доверил на воспитание своему брату Микиону, который не был женат. Микион – человек добрый, снисходительный, он понимает и любит молодежь. Поэтому приемный сын обожает его, как и все окружающие. Демея же суров и к другим, и к себе, он третирует сына, и тот восстает против него. В конце концов Демея осознает свои заблуждения и меняется: «Я и сам хочу любимым и ценимым тоже быть». В «Формионе» отец героя, Демифон, – властный и вздорный старик. Он устраивает страшную сцену, узнав, что сын женился без его ведома. Он хочет заставить его расторгнуть брак.

Настроенный более нравоучительно, чем Плавт, Теренций учит отцов тому, как им следует поступать, если они хотят сделать счастливыми своих сыновей и самих себя. Его цель – не высмеять стариков, а предостеречь их. Из его пьес тоже можно заключить, что молодые с нежеланием переносили власть старших, которую, впрочем, ограничивало давление общественного мнения.

Поразительно, что с упадком олигархической системы привилегии стариков сначала уменьшаются, а затем и вовсе рушатся. Начиная со времен Гракхов более не существует стабильного правительственного большинства, но лишь большинство коалиционное. Провал аграрной⁸² и италийской⁸³ реформ ведет к краху республиканского строя. Завоевания Рима в конечном счете способствуют его политическому и социальному разложению. В этот неспокойный период сенат постепенно теряет свою власть, которая переходит к военным, то есть к людям молодым. Магистраты отказываются подчиняться совету. С установлением единоличной власти влияние сената постепенно истощается: император – молодой человек – фактически правит без его участия. Сенат лишают политических и административных функций. Примерно с 271 года, после окончания правления Галлиена, сенат утрачивает также свои финансовые и монетарные привилегии. Вместе с тем власть pater familias становится ограниченной. Отец семейства более не имеет тех же прав на людей, что и на вещи. К реализации права распоряжаться жизнью и смертью начинают относиться как к убийству. Если хозяин оставлял своего пожилого или немощного раба без средств к существованию, тот автоматически освобождался.

Как раз в этом контексте и следует читать трактат Цицерона «О старости». Написанное им, сенатором, в возрасте 63 лет произведение представляет собой апологию старости, попытку доказать, что авторитет сената, уже давно пошатнувшийся, необходимо восстановить. В эпоху, когда Цицерон берется за перо, единственной верой богачей и знати была вера в их собственные наслаждения и амбиции: на публике, впрочем, они носили маску, выказывая уважение общепринятым ценностям. Именно на эти внешние ценности и опирается Цицерон. Надо в особенности отметить, что после того, как сенат начал приходить в упадок, в Рим стали проникать идеи стоиков, но в сильно искаженной форме. Сенаторы превращают стоицизм в консервативную идеологию: мир – это гармония; всё, что идет от природы, – благо; каждому необходимо довольствоваться местом, отведенным ему в границах целого; необходимо уважать статус-кво и оставлять привилегии тем, кто уже и так привилегирован. В трактате «О старости» мы сталкиваемся с отзвуком этих удобных воззрений.

«…При величайшей бедности, старость даже для мудрого быть легкой не может», – признает Цицерон. Но бедняки в сенат не входят, а речь идет именно о сенаторах. Цицерон хочет доказать, что возраст не только не умаляет их достоинств, но, напротив, усиливает их способности. Для этого он предоставляет слово Катону Старшему, который и в 80 лет сохранял полную ясность ума. Старость, замечает Катон, пользуется дурной репутацией; но эта репутация основана на предрассудках, которые он и собирается опровергнуть.

Говорят, что старики совершенно не продуктивны. Это не так. Великие дела вершатся «мудростью, авторитетом, решениями, и старость обыкновенно не только не лишается этой способности, но даже укрепляется в ней». «…Величайшие государства рушились по вине людей молодых и охранялись и восстанавливались усилиями стариков». Катон отрицает, что возраст неизбежно влечет за собой умственное угасание: «Старики сохраняют свой ум, только бы усердие и настойчивость у них сохранялись до конца!» Свое утверждение Цицерон подкрепляет именами Софокла, Гомера, Гесиода, Симонида, Исократа, Горгия, Пифагора, Демокрита, Платона и многих других. Он опровергает также мнение Цецилия⁸⁴, говорившего, что «в старости всего печальней чувство, / Что в эти лета сами мы другим противны»⁸⁵.

Еще говорят, что старикам недостает сил. Но физическая сила – ничто. «А ведь они уже мертвы!» – говорит Милон, оплакивающий свои некогда сильные руки, и тем самым заслуживает презрения. «…Всех наставников в высоких науках надо считать счастливыми, даже если они состарились и ослабели». Восьмидесятилетний Катон утверждает, что он всё еще полон бодрости. Есть, конечно, и больные старики – но больные встречаются и среди молодежи. «…Старческая глупость, обыкновенно называемая сумасбродством, свойственна только пустым старикам, а не всем».

Цицерон повторяет затем расхожую мысль, уже изложенную Платоном в «Государстве»: говорят, что старик лишен плотских наслаждений, значит же это, что он избавлен от страстей и пороков – а это и есть наиболее желанная из всех привилегий. Эту благотворную утрату влечений Катон предлагает возмещать удовольствиями стола, дружеской беседы, учебы, литературы и земледелия. Он утверждает, что «отсутствием того, чего не желаешь, не тяготишься», – мысль правдоподобная, но притом поверхностная. Ведь подчас само осознание утраты желания гораздо более мучительно, чем невозможность его удовлетворить. Потеря чувства более досадна, чем ограниченность удовольствия.

Он заявляет также, забывая очень справедливые замечания Аристотеля, что те недостатки, которые мы приписываем старости, обусловлены вовсе не возрастом, а индивидуальными чертами характера: в «Братьях» Теренция мы встречаем обоих стариков – и добродушного, и отвратительного. Из этого Цицерон назидательно заключает, что приятной и счастливой старость бывает только тогда, когда она венчает собой добродетельную жизнь.

В своей аргументации он в конце концов доходит до откровенно нелепого довода: смерть поражает и молодых, и стариков в равной мере, иначе последних было бы больше, чем есть. Да и в самой смерти ничего страшного нет: «Ведь поистине всё то, что совершается сообразно с природой, надо относить к благам». Этот вдохновленный стоицизмом вывод мог бы освободить Цицерона от самой необходимости писать этот трактат, ведь старость – явление не менее естественное, чем смерть.

Спустя 100 лет Сенека в «Нравственных письмах к Луцилию» гораздо лаконичнее высказывает те же мысли, что и Цицерон, и по схожим причинам. Сенека был одним из богатейших людей своего времени. Сосланный Клавдием и затем возвращенный Мессалиной, он стал воспитателем Нерона. Когда тот взошел на престол, Сенека попытался использовать свое влияние, чтобы вернуть сенату былую власть в противовес Агриппине. Он участвовал в разделе наследства Британника, стал консулом и всеми способами продвигал свою политическую линию. Он приложил руку к убийству Агриппины. Примерно в 62 года он попросил Нерона позволить ему уйти от дел; но тот отказал ему. Сенека служил гарантом интересов сенаторской знати и представлял ее перед Нероном. Он продолжал играть роль заложника⁸⁶, но становился менее активным и всё чаще уединялся. Как раз в это время – на тот момент ему был 61 год – он и пишет «Письма». Сенека придерживался стоицизма, но в искаженной форме, о которой ранее уже шла речь. Этот корыстный оптимизм вкупе с политической ориентацией в пользу сената определил подход Сенеки к теме старости. Всё то, что естественно, является благом, в том числе и старость, и ни к какому упадку она не ведет. «Что ж, встретим старость с распростертыми объятьями: ведь она полна наслаждений, если знать, как ею пользоваться. Плоды для нас вкуснее всего, когда они на исходе… <…> и возраст самый приятный тот, что идет под уклон, но еще не катится в пропасть. <…> все наслажденья заменяет отсутствие нужды в них»⁸⁷ (письмо 12). И далее, в письме 26: «Душа моя бодра и рада, что ей уже почти не приходится иметь дело с плотью».

Мы уже видели, какие интересы побуждали Солона, Платона, Цицерона и Сенеку восхвалять старость, и их речи охотно подхватывали представители привилегированных сословий, которые из века в век выдавали их за правду. Объективный взгляд естествоиспытателя от них разительно отличается. Плиний Старший считал, что излагал устоявшиеся истины, когда, не вдаваясь в пространные рассуждения, писал, что «природа не дала людям ничего лучше, чем кратковременность жизни. Чувства притупляются, члены немеют, зрение и слух ослабевают, походка становится тяжелой, даже зубы, необходимые для приема пищи, выпадают, и всё же это время называется жизнью».

Поэты были куда искреннее моралистов, поскольку не ожидали от своих стихов никакой выгоды. В то время, когда Гораций и Овидий писали свои произведения, Цицерон уже был мертв, а Сенека еще не родился. По-прежнему юные, они не думали о старости как об универсальном вопросе, но воспринимали ее как личное приключение. Они пишут о горечи, которую в них вызывает старение. Гораций возвращается к любимым темам ионийских поэтов: как и они, он воспевает вино, женщин, удовольствия; вместе со старостью исчезает всё то, что наполняло жизнь радостью. Он говорит об «угрюмой старости» и пишет: «И старость высохшая гонит / Резвость любви, как и сон беспечный»⁸⁸. Описывая круговорот времен года – от веселой весны к суровой зиме⁸⁹, – он заключает: «Месяца в небе ущерб возмещается быстро луною; / Мы же, когда низойдем / В вечный приют, где Эней, где Тулл велелепный и Марций, – / Будем лишь тени и прах».

Овидий был одним из тех, кто видел в ходе времени и старости разрушительную силу: «Время – свидетель вещей – и ты, о завистница старость, / Всё разрушаете вы; уязвленное времени зубом, / Уничтожаете всё постепенною медленной смертью»⁹⁰.

Никто не описывал безобразие старости столь беспощадно, как Ювенал. В «Сатире десятой» он предостерегает людей от безрассудных желаний: одним из таковых является желание долгой жизни:

 
Но непрестанны и тяжки невзгоды при старости долгой.
Прежде всего безобразно и гадко лицо, не похоже
Даже само на себя; вместо кожи – какая-то шкура:
Щеки висят, посмотри, и лицо покрывают морщины
Те же, какие себе в тенистых долинах Табраки
Чешет на дряблых щеках престарелая мать-обезьяна. <…>
Все старики – как один: всё тело дрожит, как и голос,
Лысая вся голова, по-младенчески каплет из носа,
И безоружной десной он, несчастный, жует свою пищу:
В тягость старик и себе самому, и жене, и потомству,
Даже и Коссу-ловцу он и то отвращенье внушает.
Нёбо его притупилось, – не та уже радость от пищи
Иль от вина; и давно позабыты им женские ласки. <…>
Этот болеет плечом, тот – ляжкой, коленями – этот;
Тот потерял оба глаза и зависть питает к кривому. <…>
Вот наказание долго живущим: влачить свою старость
При беспрестанных семейных потерях, во многих печалях,
Средь постоянного горя и в траурных черных одеждах⁹¹.
 

Биологический упадок, болезни, увечья – ничто в этом образе не скрашивает отчаяния старости. Ювенал завершает свое описание мыслью, которую до него еще никто не высказывал: стареть – значит видеть смерть близких, быть обреченным на утрату и скорбь⁹².

Латинские поэты с особой жестокостью обличали уродство стареющей женщины. Гораций в «Эподах» с отвращением описывает старуху, обезумевшую от любви. Не более нежен он и к ведьме Канидии. Внешность пожилой женщины омерзительна: «…в твоем / один чернеет зуб во рту, старушечий / иззубрен лоб морщинами <…> грудь, обвисшая / как вымя лошадиное…». Или: «Дряхлое вонью какой и слякотью гадкой польется / тело»⁹³. Овидий в «Скорбных элегиях» с жестокой, но печальной откровенностью предвосхищает облик некогда любимой женщины⁹⁴; он говорит Перилле: «Вскоре морщина пройдет по постаревшему лбу. / Руку на эту красу поднимет проклятая старость – / Тихо подходит она, поступь ее не слышна. / Скажет иной про тебя: красива была! Огорчишься, / В зеркало взглянешь – его станешь во лжи обвинять»⁹⁵. Он рисует и более суровый портрет колдуньи Дипсады, старой сводни, которая при помощи чар «оскверняет целомудренную любовь». Акантида, на которую обрушивается Проперций, – тоже отталкивающая старуха-сводня: «Ну, а сама-то она кожа да кости была… Меж дупловатых зубов с кровью сочилась слюна». Марциал в своих эпиграммах безжалостен ко всем старикам, особенно к женщинам: «Хоть прожила ты, Ветустилла, лет триста, / Зубов четыре у тебя, волос пара…», «Пахнет Таиса так зло, как будто валяльщика скряги / Старый сосуд, что разбит вот на средине пути. <…> Пуще сосуда, где весь порче подвергся рассол». Поскольку с мужской точки зрения предназначение женщины – быть объектом желания, то состарившись и утратив внешнюю привлекательность, она теряет и свое социальное место: становится monstrum, вызывающим отвращение и даже страх; подобно тому, как у некоторых примитивных народов считалось, что женщина, выпавшая из человеческой категории, обретает сверхъестественную природу: она – ведьма, чародейка, наделенная опасной силой.

Несмотря на все эти выпады, именно против стариков-мужчин чаще всего направлена сатира – против тех, кто обладает властью и богатством. Чтение греческих и римских авторов подтверждает то, что было сказано в начале этой главы: в их произведениях нет места пожилым людям, лишенным социального веса⁹⁶. Под вопросом находится власть, сосредоточенная в руках старшего поколения. Отношение зрелых мужчин к этому поколению двойственно: они опираются на него, дабы сохранять порядок, выгодный их классу; они уважают священное право собственности богатого старика. Но тот статус, который они же институционально придают пожилому человеку, вызывает у них зависть, а в повседневной жизни – ненависть к тем, кто этим статусом пользуется.

Греческая трагедия окружает стариков почти сверхъестественным ореолом; у римлян всё иначе. И у тех и у других комедиографы, поэты-сатирики разоблачают контраст между экономическими и политическими привилегиями пожилых людей и их физическим упадком: они возмущаются – вместе со своей публикой – тем, что этим человеческим отбросам позволено обсуждать дела, вершить суд, управлять государством, править в семье. В «Плутосе» Аристофана старики, идущие в народное собрание решать судьбу Республики, едва волочат ноги.

Прежде всего именно молодежь считает несправедливым тот факт, что немощь пожилых людей никак социально не наказывается. Публика Плавта рукоплещет, даже когда симпатичных стариков умудряются обхитрить их собственные сыновья. Цецилий утверждает, что молодые люди ненавидят стариков. Лукиан говорит, что старик – это предмет насмешек молодежи. Несомненно, молодежь воспринимала власть старших с завистью, обидой и ненавистью. Вся ярость Ювенала становится понятной, если предположить, что в ней выражается общее настроение. Цицерон называет «предрассудками» представления о недостатках старости, но и сам признает, что обычно ее ненавидят. Нелепая для авторов комедий и их публики, для поэтов старость – разрушительная и пугающая сила. Моралисты, которые пытаются защищать старость, делают это по собственным политическим соображениям. Аристотель же, чьи интересы затронуты не были, нарисовал ее мрачный портрет.

* * *

Два события знаменуют собой закат античного мира: торжество христианства и вторжение варваров. Каково было положение стариков у последних? Свидетельства, которыми мы располагаем, крайне скудны. В мифологиях мы вновь сталкиваемся с мотивом межпоколенческой борьбы, которая кончается поражением старших. Так было в скандинавских странах. Согласно исландским поэтам и сказителям, в начале вселенной была ледяная глыба. Из нее произошло первое живое существо, великан Имир; пока он спал, у него под левой подмышкой выросли еще один великан и великанша. Изо льда возникла также корова, которая, вылизывая льдину, высвободила еще одно живое существо, божество по имени Бури. У Бури родился сын Бор, который женился на Бестле, дочери пары, появившейся из Имира. Бор и Бестла дали жизнь еще трем богам – Одину, Вили и Ве. Они убили Имира, а остальные великаны были потоплены в его крови; спаслись лишь Бергельмир и его жена. В конце концов боги воцарились в созданном ими мире.

Германская мифология также утверждает превосходство молодости, рассказывая о сумерках богов. После долгого господства над миром старые боги во главе с Одином вступили в великую битву с молодыми божествами. Последние одержали победу, старые были уничтожены, а вселенная погибла. Земля погрузилась во тьму. Но затем мир возрождается; восходит молодое солнце, дитя прежнего. Земля поднимается из вод. Несколько уцелевших порождают новое человечество. Даже для богов наступает момент, когда износ времени заставляет их уступить место. У славян первый бог Сварог (Небо) мирно передает власть своим сыновьям – Солнцу и Огню.

Исторические источники дают немного сведений о народах, покоренных Римом, и о варварских захватчиках. Цезарь утверждает, что галлы убивали больных и престарелых, если те сами выражали желание умереть. Прокопий сообщает то же самое о герулах. Что касается большинства варваров – кочевых воинственных племен, живших ради сражений, – о них можно сказать то же, что Аммиан Марцеллин говорил об аланах: «Умереть от старости или случайно для них позор и слабость, которую сопровождают ужасные оскорбления». В таких обществах старики были немногочисленны, к ним относились с презрением. Можно предположить, что даже после того, как эти кочующие орды осели на земле, жизнь пожилых людей оставалась тяжелой. У германцев семейные узы были чрезвычайно крепкими, из чего следовало, что даже «бесполезные рты» не оставались без попечения. Но есть одно конкретное свидетельство того, что ценность стареющего человека снижалась: это денежная компенсация, взыскиваемая за убийство свободного человека. В VI веке вестготское право требовало:

60 золотых су за ребенка в возрасте одного года;

150 – за мальчика от 15 до 20 лет;

300 – за мужчину от 20 до 50 лет;

200 – за мужчину от 50 до 65 лет;

100 – за мужчину старше 65 лет;

250 – за женщину от 15 до 40 лет;

200 – за женщину от 40 до 60 лет.

В соответствии же с бургундским правом, за убийство мужчины в возрасте от 20 до 50 лет полагалась компенсация в 300 золотых су; от 50 до 65 лет – 200; свыше 65 лет – 150. Салическая правда устанавливала одинаковую цену за мужчин вне зависимости от их возраста.

Победа христианства стала другим событием, которое ознаменовало конец Античности; оно утвердилось в Римской империи, распространилось среди варваров и превратилось в господствующую идеологию Запада. Смогло ли оно смягчить нравы и, в частности, улучшить положение стариков? В этом можно усомниться. Христианство распространилось лишь ценой отказа от своего изначального идеала братства и взаимопомощи. Уже в III веке среди христиан начинает преобладать дух мирской жизни. Новая религия почти никак не влияет на нравы. Так, в Риме в 374 году она добилась запрета детоубийств, но не осмелилась выступить против практики подкидывания младенцев; она не запретила рабство. Разные народы принимали христианство лишь тогда, когда оно подстраивалось под их ценности: особенно сильно на него повлияли обычаи германцев. Церковные власти утвердили упадок духовности; культ святых привел к возрождению языческих суеверий.

Хотя нравы народов, принявших христианство, в значительной степени его извратили, в идейном отношении оно унаследовало античную мысль. Изначально оно ей противостояло. В самом начале христианство не имело ничего общего с греко-латинской традицией; оно обращалось к самым скромным и наименее образованным слоям населения. Однако начиная с III века церковь стала усваивать античную культуру, одновременно разрушая и искажая ее. Мы уже видели, что – за редкими исключениями – античная культура сформировала крайне мрачный образ старости. Отголоски этого взгляда мы находим у великого компилятора, святого Исидора Севильского⁹⁷. Согласно «Великому собственнику всех вещей» – энциклопедии, изданной в 1556-м и основанной на текстах писателей поздней Империи, – святой Исидор различал семь возрастов жизни (по аналогии с днями недели). Молодость начинается в 35 и длится до 45 или 50 лет. Затем наступает senecte – старость. «После этого возраста следует старость, которая, по мнению одних, длится до 70 лет, а по мнению других – не имеет предела и длится до самой смерти. Старость, по Исидору, так называется потому, что человек в ней глупеет: у стариков уже не тот ум, что прежде, и в старости они бредят».

Но в одном отношении вклад церкви был положительным. Начиная с IV века она стала создавать приюты и больницы. В Риме и в Александрии церковь обеспечивала содержание сирот и больных. Милостыня считалась христианским долгом, о котором церковь не уставала напоминать. Пожилые люди, без сомнения, пользовались плодами этой благотворительности, тем не менее прямо их никогда не упоминают.

Конец раннего Средневековья, который англичане прозвали темными веками, был временем разрушений и смятения. «Повсюду – обезлюдевшие города, разрушенные или сожженные монастыри, поля, обращенные в пустоши… Сильные угнетают слабых, и люди уподобляются рыбам в море, что беспорядочно пожирают друг друга», – заявляли в 909 году епископы провинции Реймс. IX и X века полны аналогичных сетований. В материальном плане жизнь была куда более суровой, чем в Античности. Наступил технологический упадок, произошла деградация сословий, города опустели; общество вновь стало сельским, а средний класс исчез. Работа на земле была невероятно тяжелой, и пожилой человек просто не мог в ней участвовать. Также нельзя сказать, что религия в эту эпоху способствовала улучшению удела стариков. Христиане унаследовали ветхозаветную заповедь, которая предписывала почитать родителей; на деле же эпоха, идеалом которой были аскетизм и отречение от мира, никакого места культу семьи не отводила. «И всякий, кто оставит <…> отца или мать <…> ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную»⁹⁸, – сказал Христос. Немногочисленные христиане, действительно отрекшиеся от мирской жизни, хранили целомудрие, удалялись в пустыню или затворялись в монастырях. А вот остальные придерживались общепринятых обычаев. Их вера сводилась к внешнему следованию обрядам: свою распущенную жизнь и представители духовенства, и миряне искупали ритуальной набожностью. Люди верили в дьявольскую силу и колдовство; уважали сексуальные и пищевые табу, основанные на суевериях. Судебные инстанции – как светские, так и церковные – прибегали к ордалиям, чтобы выносить свои приговоры.

Во времена поздней Империи и раннего Средневековья старики были почти полностью исключены из общественной жизни: миром правили молодые. Общество было раздробленным, нестабильным, охваченным войнами и управлялось скорее волей случая и исходом сражений, нежели устойчивыми институтами. Для человека с опытом в нем оставалось мало места. В VII веке Хиндасвинт, которому на тот момент было 79 лет, стал королем – и вернул короне ее былое величие. Карл Великий правил до 72 лет. Эти два случая – единственные известные мне исключения. Даже папы в ту эпоху были преимущественно молодыми людьми. Папа Григорий I, первый глава по-настоящему вселенской церкви, был избран в 590 году в возрасте 50 лет и умер в 64 – по меркам того времени он считался пожилым. Тем не менее вплоть до VIII века папами становились молодые римляне из знатных семей, отданные в церковь из-за бедности или сиротства. Позднее, когда папы стали обладателями значительных материальных богатств и политического влияния, знать устремилась к папскому трону. В IX–X веках знать навязывала церкви своих ставленников – чаще всего молодых людей, которых вскоре после избрания смещали. Средняя продолжительность понтификата не превышала трех лет. В течение 60 лет – в период, получивший название «порнократия», – папство находилось под влиянием женщин. Случалось, что папами становились весьма пожилые кардиналы, однако Иоанн XII был избран в 16 лет, Бенедикт IX – в 12, а Григорий V – в 23 года. Старые или молодые, они всё равно были лишь игрушками в руках могущественной аристократии.

В связи с благоприятным экономическим подъемом ближе к 1000 году цивилизация начинает выкарабкиваться из тьмы. Приобретает свои очертания феодальное общество, истоки которого восходят к VIII веку – ко времени появления вассалитета. Там пожилому человеку отведена лишь второстепенная роль. Если ты обладаешь феодом, то должен быть способен защитить его мечом. Вассал обязан своему сеньору военной службой. Он должен «иметь оружие и коня и, если только старость не сковывает его, участвовать в походах, выездах, судебных собраниях и придворных делах»⁹⁹. Связь с вассалитетом сохраняется до самой смерти и не разрывается даже тогда, когда рыцарь становится физически немощным, но в этом случае он отходит в тень. Наследование феода устанавливается во Франции уже в X веке: именно сын, получивший рыцарское посвящение вовремя, защищает феод и служит сеньору. Ему же, если понадобится, предстоит отомстить за честь рода с оружием в руках. Общество полагало себя разделенным на три сословия: на молящихся, воюющих и трудящихся; при этом меч располагался выше труда – и даже выше молитвы; впереди всех стоял деятельный воин, взрослый человек в расцвете сил.

Это подтверждает литература той эпохи. Героями «песен о деяниях» (chansons de geste) становятся взрослые или даже совсем юные мужчины. В куртуазных романах тема старения и вовсе не звучит. Герои наделены необычайным долголетием, и прожитые годы ничуть их не тяготят. В «Смерти Артура» королю уже за 100; Ланселоту, Гвиневере, Гавейну – от 60 до 80 лет, но каждый из них ведет себя так, как если бы находился в расцвете сил. То же самое можно сказать и о современных детективах из série noire¹⁰⁰, и о героях комиксов: возраст там – понятие абстрактное. У героев так много приключений и они так долго длятся, что могли бы заполнить собой целое столетие – но при этом персонажи навсегда застывают в вечной молодости.

Литература раннего Средневековья практически не проявляет интереса к старикам. Но есть одно исключение, заслуживающее внимания, – это Карл Великий. Уже при его жизни окружение – в особенности поэты Алкуин и Ангильберт – старалось создать вокруг него легенду. Алкуин сравнивает его со львом; описывает, как его приветствуют земля и море, птицы, звери и даже звезды. Он уподобляет этого государя, «каковой не появлялся со времен сотворения мира», Иоанну Крестителю, Предтече; Ангильберт изображает его идущим в поход «в золотом шлеме, в сияющих доспехах, верхом на большом коне, на целую голову выше своих спутников». Сам Карл взял себе имя Давид и отождествлял себя с ним. Даже безэмоциональные Анналы приписывают ему множество чудесных деяний. Сразу после смерти он стал героем христианского предания. Немцы причислили его к лику святых. Во Франции, по мере того как Каролингская династия приходила в упадок, образ Карла Великого всё больше идеализировался – как противопоставление нынешней слабости былого величия, но также и в пропагандистских целях. Спустя 70 лет после его смерти монах из монастыря Санкт-Галлен сочинил его житие в виде серии назидательных и наивных эпизодов. В одном тексте, составленном в Сполето в 897 году, его называют «ужасным и грозным Карлом». Говорится, что его глаза мечут такие молнии, что в его присутствии люди падают без чувств. Его проницательность позволяет ему разгадывать любые загадки. В то же время этот текст описывает его и как остряка, любящего подшучивать над своим окружением. Жесты и мимика, сопровождающие его слова и поступки, придают его образу карикатурные черты: он то громко и неудержимо хохочет, то чешет уши, то раздувает ноздри.

В X веке в монастырях складывается множество рассказов, в которых Карл Великий изображен беспрестанно занятым преследованием неверных. В XI веке в «Песне о короле» (как и во множестве других циклов) он предстает как величественный старец с цветущей бородой; там он окружен почти религиозным почитанием. В одном из разделов «Жизни Карла Великого» его описывают высоким, крепким, с белыми волосами и бородой, с блестящим взглядом; там он доживает до 200 лет. Впрочем, этому образу противостоит другой, в котором выражается антимонархическое настроение баронов. В «Паломничестве Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» в XII веке император – «похотливый» и «доживший до маразма» старик. В других песнях герой – великий феодал, а Карл, в образе которого сливаются сразу несколько каролингских правителей, предстает несправедливым, слабым и капризным человеком, игрушкой в руках lozengiers, льстецов – и в итоге получает по заслугам.

История о том, как престарелый отец передает власть сыну, легла в основу первых легенд о Сиде, созданных в XI веке в Испании и впоследствии вошедших в «Романсеро о Сиде». Самая ранняя письменная версия датируется концом XV века, но сама традиция восходит к эпохе, когда жил Сид – мелкий дворянин, служивший сначала Санчо II, а затем Альфонсо VI; в 1081-м он впал в немилость и был изгнан последним, после чего стал своего рода кондотьером, захватил округ Валенсия, остановил вторжение мавров и тем самым спас Испанию. Начало «Романсеро» рассказывает о старом доне Диего Лаинесе, который горюет о бесчестии своего рода: он перехватил зайца, которого гнали борзые графа Лосано – первого советника короля и лучшего из его военачальников, – и граф оскорбил его. Защита чести требует отмщения. «День и ночь он помышляет / О бесчестии своем. / <…> И болезнью и летами / Изнуренный, старец видит / Близкий гроб перед собою»¹⁰¹. У него остается единственный выход: один из четырех сыновей должен смыть оскорбление. Он созывает их, а затем приказывает крепко связать им руки. «Нет душе его надежды! / Но когда он обратился / К сыну младшему Родригу, / В нем опять она воскресла», – руки сыновей связаны так крепко, что младший Родриго гневно возопил: «Развяжи! когда б ты не был / Мой отец, я не словами / Дал себе тогда б управу». Именно ему старик, плача от радости, поручает дело мести. Сид вызывает графа на поединок и отрубает ему голову. Этим подвигом он затмевает отца, который сам передает ему власть, говоря: «Сядь же, сын мой Дон Родриго, / Сядь за стол со мною рядом! / Кто с соперником подобным¹⁰² / Сладить мог, тот быть достоин / Дома нашего главой».

История, снискавшая огромную популярность, иллюстрирует отношения между старыми и молодыми дворянами в феодальном обществе. Идеальный рыцарь – это атлет: «костистый», «мускулистый», с «хорошо сложенным» телом, обладающий мощным аппетитом, любящий войну, охоту, турниры. Песни о деяниях превозносят такие добродетели, как храбрость и щедрость. Восхищение вызывает герой, не знающий меры: он проливает кровь за своего сеньора, защищает вдову и сироту, встает на сторону слабых, бросает вызовы соперникам. Он и состояние свое разбрасывает с неменьшим пылом; некий летописец рассказывает о странном состязании в расточительности: один рыцарь приказал засеять вспаханное поле серебряными монетами; другой «из чистого бахвальства» велел сжечь заживо 30 своих коней. Восхвалять такие доблести, как героизм и великолепие, значит восхвалять молодость, ведь старики с остывшей кровью и заржавевшими жилами воплотить их уже не в силах.

Суровость тогдашней цивилизации вытесняла стариков за рамки активной жизни даже среди простолюдинов. Купцы были «пыльными ногами» – караванщиками, которые странствовали с «мечом на седле» и подвергались множеству опасностей. О многих горожанах можно было сказать, что они «исключительно сильны в ратном деле». Физический упадок обрекал пожилого человека на бездействие.

В сельской местности, если отец пытался сохранить при себе власть, молодежь нередко восставала против него. Возникали постоянные конфликты. Зачастую сын покидал отчий дом. Но в большинстве европейских стран, и особенно в Англии, отец уступал свою роль главы хозяйства старшему сыну. Достигнув определенного возраста и утратив физическую силу, он передавал ему землю. Получив наследство, сын женился; молодая жена заменяла свекровь у очага, а престарелые родители перебирались в отдельную комнату, традиционно предназначенную для них; в Ирландии ее называли «западной комнатой». Лишенный собственности отец часто подвергался дурному обращению со стороны своих наследников. Легенда о короле Лире снискала широкую популярность в средневековой Англии как раз оттого, что отражала распространенную историю. Ее мотивы находят отклик и в сказках, собранных братьями Гримм в Германии. Что же до одиноких стариков или тех, чьи родственники не могли взять их на попечение, то о них заботились либо сеньоры, либо монастыри: в монастырях существовали лазареты, где принимали больных и нищих. В городах помощь нетрудоспособным людям оказывали профессиональные цехи. Их главная цель заключалась в устранении конкуренции; нередко они были связаны с религиозными братствами, обеспечивавшими поддержку нуждающимся в случае болезни или смерти. Но в целом эта помощь была крайне ограниченной. Пожилым приходилось нищенствовать. За неимением лучшего варианта общество относилось к этому спокойнее, чем когда-либо еще.

Положение стариков на всех ступенях социальной лестницы было крайне невыгодным. И знать, и крестьяне превыше всего ценили силу: для слабых в этом мире не находилось места. Молодежь составляла особую возрастную категорию, имевшую большое значение. Юноши проходили обучение и посвящение: для молодых дворян это было посвящение в рыцари; деревенская молодежь проходила испытания в ходе аграрных обрядов; например, в ночь на Рождество Иоанна Предтечи нужно было прыгать через костры. Но стариков как отдельного сословия или социальной группы не существовало.

Общество, вынужденное пробираться через эти суровые условия, не могло позволить себе той роскоши, которой является забота о судьбе детей; его интересовали только те юноши и девушки, что пережили детские болезни и в ком заключено будущее, но не малыши, бóльшая часть которых погибнет. Впрочем, как такового детства там и не было. С только что вышедшим из-под маминой юбки ребенком тут же начинают обращаться как с маленьким взрослым, изучает ли он военное дело или занимается сельскохозяйственным трудом. В песнях о деяниях нередки упоминания «детства» героев, но не стоит обманываться: речь идет о первых подвигах совсем юных мальчиков, уже ставших маленькими мужчинами. До XIII–XIV столетий – вплоть до появления буржуазии – в поле зрения общества находится исключительно человек средних лет.

В этот период мир по-прежнему принадлежит молодым. За исключением Фридриха Барбароссы, правившего вплоть до 68 лет – в XII веке, – высший правитель Германской империи неизменно был мужчиной в расцвете сил. После того как в 1073-м Григорий VII восстановил независимость института папства, папами чаще всего становились тоже молодые люди: эпоха требовала от них энергии, мужества и решимости в борьбе с империей. Но среди них встречались и старцы; так, Целестин III стал понтификом в 85 лет; но Иннокентий III был избран папой в 37.

Венеция оказывается единственным исключением. Здесь дож, глава республики, почти всегда был человеком пожилым. Первоначально подчиненная Византии, а затем ставшая ее вассалом, Венеция видела, как возрастает авторитет ее «смиренного герцога»; сначала избиравшийся народом, он со временем превратился в наследственного правителя, а его власть вплоть до начала XI века носила тиранический характер. Но между дожем и знатью часто вспыхивали острые, порой кровавые конфликты. Аристократия становилась всё более могущественной: она обогащалась благодаря наследству и торговле и стремилась ограничить власть дожа в пользу патрицианской республики. Закон 1031 года отменил наследственный порядок: отныне дож избирался не народом, а знатью и должен был давать клятву, обязывавшую его подчиняться ей. Уже в середине XII века дож не имел права без согласия коллегии сорока решать вопросы войны и мира или заключать договоры. Он больше не распоряжался финансами, не назначал судей и должностных лиц. Ему по-прежнему иногда поручали военные кампании и командование флотом; так, в конце XII века Энрико Дандоло, избранный дожем в 84 года и будучи уже слепым, прославился тем, что с триумфом взял Константинополь¹⁰³. Но даже он оставался лишь слугой патрициата. Позднее роль дожа свелась исключительно к декоративной; он носил великолепные наряды, владел громкими титулами, принимал участие в пышных церемониях – главным образом для того, чтобы производить впечатление на иностранных послов. Но никакой реальной власти у него уже не было. Он являлся «первым, самым видным и самым послушным из слуг республики». Лучше всего эту функцию мог выполнить именно пожилой человек; ослабленный возрастом, пленник привычек, он легче, чем молодой человек, смирялся с невозможностью инициативы и довольствовался внешним блеском. В обществе, где богатство охраняется законом, старость может добавлять престижа тому, кто этим богатством владеет: так было в Венеции, где старость чтили как раз потому, что она была полезна – престарелого человека удобно было поставить на вершину почестей. Марино Фальеру, однако, возраст не помешал в 1354-м попытаться устроить заговор против аристократии¹⁰⁴. Но в целом система работала: дожи оставались послушными слугами патрициата. За исключением Андреа Дандоло, избранного в XIV веке в возрасте 36 лет, все они были дедушками. До правления их не допускали.

Факт первенства молодости – и особенно передача власти от отца к сыну, как это показано в легенде о Сиде, – оказал глубокое влияние на идеологию, господствующую в Средние века, – христианство. Уже в первые века существования церкви – если и не среди богословов, то в народе – центральной фигурой новой религии становится Иисус. Понятие Троицы оказывается слишком трудным для восприятия; внимание сосредотачивается на образах Отца и Сына, а также на их взаимосвязи, и второй смещает первого. В апостольский период христианство прежде всего было религией Христа: оно не отрицает Отца, но на Сына ссылается куда чаще. Церковь – это «тело Христово». В евхаристии присутствуют его плоть и кровь, которые вкушает верующий. Месса, таинства – всё определяется через Сына. Мораль опирается на его учение. Именно его символически изображают фрески катакомб как Доброго Пастыря, как Орфея, спустившегося в ад, как агнца, феникса, рыбу (это слово в греческом языке образует акростих имени Иисуса). Его также изображают как безбородого мужчину со светлыми волосами. В храмах его образ воссоздают в виде мельницы, мистического винодельческого пресса, лозы, виноградной грозди, льва, орла или единорога.

Начиная с XI столетия превосходство Сына над Отцом утверждается со всё большей ясностью. Именно Христос становится центральной фигурой на церковных тимпанах: XII век его изображает во славе – как Царя царей. В XIII веке он очеловечивается. Появляются образы младенца Иисуса, но главное – распятого Христа, увенчанного терновым венцом. Художники воспроизводят каждый из эпизодов его жизни. Христос умирает в расцвете лет. А Предвечный Отец, который ранее находился вне возрастных категорий, теперь изображается как старец; его представляют похожим на ветхозаветных патриархов, в которых он узнавал свое подобие, поскольку именно им он поручал действовать. Постепенно его вытесняют в прошлое – к истокам мироздания и на далекий небосвод. Он превращается в Господа, во «Владыку сил небесных», столь же недосягаемого, как и феодальный сеньор в башне своего замка. Миниатюристы часто изображают его в иллюстрированных Библиях; его образ можно встретить и на народных религиозных изображениях. У него всегда седая борода. Но живописцы менее наивные создают его изображения поздно и редко¹⁰⁵. Как правило, они ограничивались символом: из облаков появляется седая борода и рука, одновременно благословляющая и грозящая. В некоторых изображавших Троицу скульптурах можно увидеть Бога Отца в образе бородатого старца, поддерживающего сына. Все эти скульптуры и живопись лишь отражают суть той эволюции, которая в народных представлениях всё более решительно выводила Сына на передний план, оставляя Отца позади¹⁰⁶.

Что рассказывает нам о старости литература XII–XIII веков? Почти что ничего. Как и в прежние столетия, она едва ли проявляет к ней интерес. Там, где клирики таки упоминают о старости, их отношение остается отрицательным. Около 1150 года Гугон Орлеанский, предшественник голиардов – странствующих священнослужителей, воспевавших в своих стихах вино и любовь, – сочинил поэму, в которой после гимна радостям жизни он с горечью оплакивает ее увядание; на тот момент ему было 60 лет.

 
Богата была я, любима,
Средь равных – влиятельна, зрима.
А ныне годами влачима,
И смерть моя неотвратима.
 

Напоминая из XV столетия о воззрениях, широко распространенных в Средние века, «Великий собственник всех вещей» говорит нам: «Последнюю ступень старости на латыни называют senies, а по-французски у нее нет иного названия, кроме как vieillesse – старость. Старик весь – в кашле, мокроте и нечистотах, покуда вновь не обратится в пепел и прах, из коих был взят».

В 1265-м Филипп де Новар выделяет «четыре возраста», каждый из которых длится по два десятилетия. «Жизнь стариков – сплошной труд и скорбь», – утверждает он, приходя к выводу, что после 80 лет остается только желать смерти. Средневековье любило устанавливать соответствия между различными частями мироздания; так, «четыре возраста» соотносили с четырьмя стихиями и временами года. Народные календари также связывали месяцы с разными возрастами жизни. Поэма XIII века, которая переиздавалась в XIV и XV веках, комментирует это следующим образом: