Читать книгу: «Ничуть не влюблены»

Name: Ничуть не влюблены
Author: Шарлотта У. Фарнсуорт
ISBN: 9785002504138

Шарлотта У. Фарнсуорт

Шрифт:

Original title:

FAMOUS LAST WORDS

C. W. Farnsworth

На русском языке публикуется впервые

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Published by agreement with Folio Literary Management, LLC and PRAVA I PREVODI Literary Agency.

* * *

Посвящается влюбленности в неожиданных местах. Или в неожиданного человека

Глава первая. Конор

Лед – это поверхность, которая ничего не прощает. Я познал эту истину, когда мне было пять, и знание это было подтверждено сотни – может быть, тысячи – раз за последние семнадцать лет.

Когда врезаешься в поверхность, мало отличимую от бетона, менее больно не становится. Но это может объяснить, почему я так люблю бывать на поверхности замерзшей воды. Меня тоже никто не может описать прилагательным «всепрощающий».

Я выпрямляюсь, позволяя клинкам своих коньков скользить в знакомом темпе. Отточенный металл непринужденно скользит вперед, а я стараюсь не дать Робби Сэмпсону понять, что его удар по мне крепко пришелся. Сегодня вечером придется ограбить морозилку на замороженный горошек.

– Если сможешь доковылять в «Гэффни», я угощаю первым, – предлагает Хантер Морган, останавливаясь возле меня и дугой отправляя ледяную крошку через центральную линию, осыпая меня от шлема до коньков.

Я стягиваю правую перчатку, чтобы жестом послать лучшего друга подальше.

– Все в порядке. Лучше не бывало. Лед железу не помеха.

Я сгибаю руку в локте – для усиления эффекта. «Если можешь – хвастайся», верно? На меня еще никто не жаловался.

Хантер фыркает в ответ на оскорбительный жест, он не впечатлен.

– Оставь эти фразочки для девушек, Харт. Это мне придется слушать, как ты ноешь из-за этого синяка следующие несколько дней.

– Я не ною, – ворчу я.

– Мне взять тебя на плечо, капитан, или сам доберешься до скамейки?

– Мудила, – бормочу я, откатываясь к борту.

Хантер смеется. Он меня слышал. Хорошо.

Я сажусь на скамью и заливаю себе в рот тоника. Морщусь от пульсации в боку, которая – я уверен – превратится в ужасный синяк. Третье звено выстраивается в позицию для непрерывной тренировки в нейтральной зоне, которую мы проводим. Вижу как один из второкурсников на фланге – Коул Смит – оказывается в офсайде.

Секундой позже надо льдом раскатывается: «Смит!»

Коул выслушивает нотацию, которая – как я полагаю – включает в себя крайне красочные выражения и как минимум одно упоминание навыков, полученных еще сопляками, а потом игра возобновляется.

Еще две смены – и мое звено снова на льду.

Я глубоко дышу, проезжая мимо партнеров по звену к синей линии. Боль в ребрах слабеет, когда я вдыхаю и выдыхаю, позволяя холодному воздуху наполнить чувства и легкие. Характерный запах пота и замерзшей воды, какой бывает только на катке, всегда так на меня действует.

Успокоение.

Облегчение.

На льду я неуязвим, неприкасаем. Метафорически говоря. Хоккей не считается бесконтактным спортом.

Дин, помощник тренера, вбрасывает шайбу между мной и Эйданом Филлипсом. Эйдан заслужил свое место в центре второго звена. Он всегда быстро реагирует на вбрасывании и сражается за владение шайбой.

Я быстрее.

Как только шайба касается льда, я вступаю в игру: смахиваю шайбу на сильную точку своей клюшки и срываюсь в сторону Уиллиса, который пытается прикрыть все ворота до сантиметра своей двухметровой тушей. Я мог бы отправить шайбу прямо к нему. Он следит за левой стороной, потому что я отклоняюсь в ту сторону. Вряд ли у него будет шанс отбить, если я ударю направо. У меня шанс в семьдесят пять процентов – черт, восемьдесят, если ударю под перекладину, – забить эту шайбу.

И я получу нотацию от тренера Келлера о командной работе. Не первую и уж точно не последнюю.

У мужской хоккейной команды Университета Холт много проблем.

Моя способность забивать голы в них не входит.

Это заставляет меня замедлиться, развернуться и отправить шайбу Хантеру, а не бить самому. Он быстро смотрит на меня и Луиса Джеймисона, пытаясь решить, кому передать дальше. Один из нас так и не смог отправить ни единой шайбы в створ за всю тренировку, и этот человек – не я.

Хантер проводит те же расчеты, что и я, и приходит к тому же самому выводу. Он пасует Луису, который умудряется сделать щелчок и чуть не пробивает Уиллиса. Наш вратарь перехватывает шайбу на полпути в последний момент и отбивает ее перчаткой к бортам безвредным отскоком.

Резкий свисток разрывает холодный воздух.

– На этом все, парни.

Это все, что он говорит. Если речь не идет о неправильной игре или опоздании на тренировку, тренер Келлер немногословен. В кампусе ходят слухи, что у него были амбиции выше, чем тренировать сезон за сезоном, достигая редких рекордов при навечно подмоченной репутации. В буквальном смысле. Солнечные дни – редкое явление в Сомервилле, штат Вашингтон, где находится Университет Холт.

– Как думаешь, тренер расщедрится на улыбку, если мы победим в пятницу? – спрашивает Хантер, когда мы выходим со льда и ступаем на резиновые маты, ведущие в раздевалку.

– Он выглядел вполне себе довольным, пока мы не проиграли в овертайме в плей-офф в прошлом году, – отзывается из-за наших спин Эйдан. – Когда это было, Сэмпсон?

– Десятого марта, – отвечает Робби, когда мы заходим в раздевалку и начинаем стаскивать пропотевшую форму. У Сэмпсона есть необъяснимая способность помнить даты, о которых никто другой и не задумался бы. Из него бы вышел хороший детектив.

Эйдан пожимает плечами, расшнуровывая коньки.

– У меня хреново с математикой. Семь месяцев назад? Короче, пусть отработает что получше хмурой рожи, если мы побьем Рокфорд в пятницу. Я не помню, когда в последний раз у меня ничего не болело, а ведь сезон еще и не начался.

– Вам с Хартом надо организовать группу поддержки, – с ухмылкой предлагает Хантер. – Я уже слышу, как он жалуется на свои ребра следующие несколько дней. Охренительно большое тебе спасибо, Сэмпсон.

Робби смеется:

– Нет боли – нет результата.

– Харт – наша единственная надежда на чемпионство. Будь с ним поосторожнее, – наставляет его Эйдан.

– Я ненавижу вас всех, кроме Филлипса, – заявляю я, прежде чем отправиться в душ.

Несмотря на вялый напор воды, теплый душ льется на мои мышцы, как жидкий рай. Дело не только в ударе от Робби. Те же семь месяцев тренер мрачно выжимал из меня все соки. Регулярные пробежки. Тренировки с дополнительным весом. Бесконечные круги по катку. Я еще никогда не был в такой хорошей форме. Если учесть, что я посвятил всю свою хоккейную карьеру тому, чтобы всегда быть самым быстрым на льду, это о чем-то говорит.

В отличие от тренера Келлера, я со своими большими надеждами еще не определился. Профессиональные хоккейные команды не берут игроков из учебных заведений вроде Холта с зыбкими шансами наткнуться на нового Уэйна Гретцки среди посредственности. Если мне нужен шанс, надо поднять шум. Шум, который скауты и менеджеры не смогут игнорировать. Шум уровня отвисших челюстей – невероятный сезон, гол формата национального чемпионата.

Я хорош. Проблема в том, что хоккей – это командный спорт, и, как бы я ни любил этих парней в раздевалке, ни один из них не смог бы играть в школе с хоккейной программой лучше, чем в Холте. Я мог бы, и тот факт, что не играю, – одна из многих вещей, от которых мне горько. Вместе с несвоевременным – мягко говоря – сотрясением в летнем тренировочном лагере, из-за которого я пропустил сборы и драфт два года назад. Контракт свободного агента – вот теперь моя единственная надежда на профессиональный спорт.

Я намыливаю волосы и смотрю, как белая пена исчезает в сливе, потом выключаю воду и беру потертое полотенце. Холт знатно экономит, когда дело не касается спортивного оборудования. Я возвращаюсь к своему шкафчику, вытаскиваю спортивный костюм «Хоккей Холта» – практически все, что я ношу, – и вытираю волосы ветхим полотенцем: жду, пока Хантер соберет свое барахло.

Моя машина в мастерской, так что приходится либо полагаться на него, либо ходить под дождем.

– В «Гэффни»? – спрашивает Хантер, вытаскивая свою толстовку «Хоккей Холта».

– Да, конечно.

Дома меня ждет только пакет с горошком и гора домашки.

– В «Гэффни», Сэмпсон?

– Черт, да, я туда, – отвечает Робби.

– Я тоже, – добавляет Эйдан.

– А ты, Уильямс? – спрашивает Хантер Джека Уильямса, когда тот выходит из душевой.

– Не могу. Мы учебной группой собираемся.

Мы с Хантером обмениваемся взглядами, и чудо, что никто из нас не прыскает от смеха. Джек из тех добродетельных студентов, которых мне проще представить играющими в гольф, чем в хоккей. Он достойный защитник, но чужак в команде. В отличие от всех остальных, в университете он хочет не только напиваться и страдать фигней. И играть в хоккей, конечно.

Слухи о наших планах после тренировки быстро расходятся среди остальных парней. Хантер заканчивает собираться, и мы выходим в легкую морось, падающую с неба. Спортивный комплекс Холта состоит из трех зданий: катка, баскетбольного и тренажерного залов и, наконец, бассейна со стандартными спортивными снарядами вроде беговых дорожек и эллиптических тренажеров.

В отличие от крупных вузов, которые больше ориентированы на спорт, в Холте нет никаких привилегий для студентов-спортсменов по сравнению с другими обитателями кампуса. Нам приходится составлять расписание на катке, расходясь с местной молодежной хоккейной командой «Сомервилль Шаркс» и открытыми уроками катания для горожан два вечера в неделю. За время в тренажерке ведутся напряженные переговоры между нами и баскетбольной командой.

Единственный плюс в том, что апатию университета к атлетике разделяют и большинство студентов. Мы боремся за время и место с другими спортивными командами и школьниками. Мало кто из студентов Холта совершает долгие, часто очень мокрые прогулки в спортивный комплекс на самом краю кампуса, чтобы регулярно тренироваться.

Или приезжают. Когда мы подходим к внедорожнику Хантера, парковка пуста, за исключением нескольких машин. Эйдан направляется к сияющей красной тачке – источнику бесконечных шуток со стороны всех остальных. Она слегка напоминает пожарную машину. И сильно выделяется на фоне бледно-серой вашингтонской осени, переходящей в зиму. Эйдан тоже не любит смешиваться с толпой, так что она ему подходит. И его машина работает, чего нельзя сказать о моей.

Ехать до «Гэффни» недолго. Мы уже на периферии кампуса, ближе к центру Сомервилля. Ехать нам прямо по улице с оригинальным названием Мэйн-стрит к маленькому скоплению зданий, составляющих, собственно, центр городка. То, что можно назвать торговым центром, включает в себя пару дешевых магазинов и сетевой супермаркет, а дальше стоят городская библиотека, почта и начальная школа. Сразу после этого – места, где студенты Холта проводят львиную долю времени. Пара кофеен, итальянский ресторан, книжный магазин, популярная пончиковая, а в дальнем конце улицы – «Гэффни».

Хантер паркуется напротив открытой террасы, которой мало кто пользуется. Я уже понял, что пить холодное пиво с горячими девчонками намного менее приятно под дождем.

Оскорбляющая взгляд тачка Эйдана тоже втискивается на свободное место через пару минут. Некоторое время мы слоняемся по парковке, поджидая остальных – бо́льшую часть команды. По вечерам тут откровенно негде развлечься, особенно по будням. А еще, несмотря на уйму времени, которое мы проводим вместе (а может, и благодаря ему), мы очень спаянная команда. Зависать где-то, помимо катка, для нас не редкость.

Половине парней нет двадцати одного, но это неважно. Игрокам в хоккей наглости не занимать. Лишь немногие выглядят несовершеннолетними. А еще мы в шаговой доступности от кампуса Холта и районов, где живет большинство студентов. Самым опасным пьяным решением может быть только прогулка не на север, а на юг, к ледяным, темным глубинам залива.

Мы заваливаемся внутрь шумной массой свежевымытого тестостерона.

В «Гэффни» небрежная атмосфера, естественная, а не организованная нарочно. Потертые полы, старые песни в стиле кантри и вечера с викторинами. Когда мы входим, ресторан уже забит, в основном другими студентами Холта. По вторникам крылышки и пиво идут за полцены – их легко продать студентам, удрученным тем, что неделя едва ли добралась до середины. Обычно я чувствовал бы то же самое, но матч в пятницу заставляет меня сомневаться в желании, чтобы это время пролетело побыстрее.

Семь месяцев подготовки ради одного часа на льду.

Это первый матч моего выпускного сезона. Их будет больше. Тридцать четыре, если быть точным. Но пятница – мой шанс начать реализовывать свои планы. Не бывает второго первого впечатления. Взрывной старт, прежде чем остальные сюжеты сожрут и без того ограниченное время студенческого хоккея, – мой лучший шанс привлечь внимание, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Других рабочих вариантов у меня нет.

– Привет, Харлоу.

Я отвлекаюсь от тревожных мыслей на невинное приветствие Эйдана, когда мы проходим мимо одного из занятых понтовых столиков. Несколько других парней из нашей компании повторяют его, с улыбкой приветствуя рыжую девушку, мимо которой я прохожу без слов. Не будь я так угнетен и отвлечен, я бы быстрее ее заметил.

Я могу вести себя так, будто ее не существует, но я всегда ее замечаю.

У нас с Харлоу Хейз общая история.

И не из тех, что мы пишем сами. Поэтому все сложно. Беспорядочно. Противоречиво.

Одно дело было на первом курсе, когда я мог заметить разве что проблеск ее огненных волос в столовой или на площадке во дворе. Наши пути не пересекались. Холт не самый большой вуз, но достаточно большой, чтобы избегать человека при достаточной мотивации. У нас обоих мотивация была. И есть.

На втором курсе она встречалась с Джеком Уильямсом, благопристойным членом моей команды. Они разошлись через пару месяцев, но их короткий флирт каким-то образом перешел в товарищество с парой других парней из моей команды, достаточно сильный, чтобы они отказались подражать мне и притворяться, что ее не существует.

В большинстве случаев они бы прыгнули за мной со скалы. Девчонка, которая испекла команде печенье один раз? Посмеялась над парой их забавных шуток? Им было полностью плевать на то, что я думаю.

Хантер смущенно смотрит на меня, плюхаясь рядом за выбранный мной столик. Остальные тоже рассаживаются. Хантер ничего не говорит, но я знаю, его обескураживает – как и всю команду, – почему я отказываюсь говорить с Харлоу. На льду я вспыльчивый. Если кто начинает задираться, я первый стаскиваю перчатки. Но вне его я, как правило, добродушный парень. Случайная девушка, вызвавшая мою ярость, не укладывается в картинку.

Не меньшее недоумение вызывает то, как она ведет себя под стать моему вечному хамству. В те несколько раз, когда мы находились в непосредственной близости, Харлоу точно так же упорно меня игнорировала.

У нас не холодная война, а ледяная, на обоих фронтах, и парни это замечают, даже если не понимают причины.

Объяснение потребует делиться теми фактами из моего прошлого, которые я не обсуждаю. Я устал оттого, что эта болезненная правда делает меня тем, кто я есть, и твердо решил отказаться от этого, как только покинул городок, в котором вырос. И ни одной девчонке этого не изменить.

– Рад видеть, что ты такой общительный, Харт, – острит Эйдан, опускаясь на стул. Я полагаю, он питает к ней слабость из-за буйства гормонов.

Я фыркаю:

– Да общительный я. С тем, кто мне нравится.

– А чем Харлоу может не понравиться? – спрашивает Робби, поднимая брови. – Не доберись Уильямс до нее первым…

За столом звучит согласное бормотание.

Я не знаю деталей, потому что избегаю этой темы разговора любой ценой, – но знаю, что Джек плохо воспринял расставание с Харлоу. Плохо в стиле «два года спустя у меня еще есть к ней чувства». Он с кем-то встречался после нее, но ничего серьезного. Ни один парень в команде не хочет создавать ненужные проблемы, связываясь с Харлоу, и, кажется, мне пора переставать стебаться над стилем одежды Джека, потому что это для меня очень выгодно.

Официантка подходит принять наши заказы. Эта симпатичная блондинка уже нас обслуживала. Стейси, вспоминаю я благодаря бейджику с именем, небрежно прицепленному на футболку.

– Привет, мальчики, – приветствует нас она, обозревая стол. Ее карие глаза вспыхивают, задерживаясь на мне. Я подмигиваю ей, и она краснеет.

Я беру и просматриваю ламинированное меню, пока парни начинают делать заказы. Я каждый раз беру бургер и пиво, но тут уж либо изучать варианты, либо ближайшие пять минут слушать, как Робби колеблется – брать крылышки или пиццу. Я таращусь на фразу про специальное ограниченное предложение от «Гэффни», пока буквы не начинают расплываться.

Наконец я поднимаю глаза. Поворачиваю голову влево. Задерживаю взгляд на столике, у которого парни останавливались пару минут назад, а я прошел мимо.

Она не смотрит в эту сторону. Внимание Харлоу сосредоточено на темноволосой девушке, сидящей рядом с ней и активно жестикулирующей обеими руками во время рассказа, что вызывает у Харлоу смех.

С ними какие-то другие люди, но я не замечаю ни одной подробности хоть о ком-то из них. Я позволяю себе изучать Харлоу – девушку, с которой я никогда не говорил и никогда не буду. Она горяча. Красива. Ошеломительна. Ненависть не дает мне такого иммунитета к ее внешности, как мне хотелось бы. Харлоу Хейз – канадский импорт, куда симпатичнее, чем сырая нефть или кленовый сироп.

Рыжие волосы.

Высокие скулы.

Пухлые губы.

Но… «Чем Харлоу может не понравиться?»

Она виновна по соучастию.

Глава вторая. Харлоу

Плотный туман висит вдоль неровного побережья газовыми занавесями, не давая полюбоваться водой. Я выхожу из машины и ежусь, жалея о теплом салоне автомобиля; остается только подтягивать ближе полы желтого дождевика, чтобы сырость не просочилась под лакированный полиэстер.

В ноябре обычно бывает много более теплых и солнечных дней.

Сегодня – нет.

Соленый воздух ложится мне на волосы и голую кожу. Легкий ветерок, кружащийся вокруг, пахнет рыбой и горьким оттенком приближающейся зимы.

Никто не останавливает меня и не спрашивает, что я здесь делаю, пока я иду по скалистому берегу и спускаюсь по проходу. Местные слишком заняты своими делами, чтобы отвлекаться на меня. За три года все и вовсе прекратили обращать внимание на одинокую девушку, гуляющую у моря.

Ну, почти все.

– А, вот и она! – Широкая улыбка преображает обветренное лицо Сэмюэля Прескотта. Он щурит уголки глаз, и морщины от них опускаются к складкам возле рта. – Просто бальзам для усталых глаз.

– Я или кофе? – поддразниваю я.

Сэм усмехается:

– Пусть я и обожаю кофеин, но он не заменит компанию.

– Я не скажу парням. – Я улыбаюсь в ответ и передаю ему его порцию. – Но сегодня взяла тебе ореховый.

– Балуешь ты меня, – отзывается Сэм, принимая теплый стаканчик.

Я взбираюсь на старую рыбацкую лодку, крепко сжимая в руке свой кофе, когда твердое дерево подо мной сменяется на покачивающийся пластик.

– Да ладно. Я все равно захожу в кофейню по дороге. Хотя бы так отплатить за то, что ты позволяешь мне таскаться за вами хвостиком.

– Да без проблем. Только что звонил Брент. Они с парнями слегка опаздывают. Тимми чинит сеть. Сегодня утром может выйти попозже.

– Я готова когда угодно.

Сэм усмехается:

– Уж это я знаю. Как там твоя контрольная, за которую ты переживала на той неделе?

– Нормально, – отвечаю я. – По крайней мере, мне так кажется. Оценку не объявят еще несколько дней.

– Ты точно справилась, – ободряюще улыбается мне Сэм. – Ты столько учишься. Когда учился я, мы с товарищами не относились к контрольным так серьезно.

– Это правда для многих в Холте, – говорю я ему. На ум приходит один конкретный человек, но я молчу. Я вообще о нем не говорю. И потом, я знаю, что Сэм любит хоккей.

– Сеть готова. – Появляется Тимми. Бросает на корму комок веревочной сетки и забирается следом. – Доброе утро, Харлоу.

– Доброе утро, Тимми, – отвечаю я и перехожу на нос, где стоит мой ящик из-под молока.

Брент, его брат Джерри и два его сына подходят через несколько минут и приветствуют меня дружелюбными ухмылками. Они передвигаются по лодке в хорошо поставленном танце, выполняя задачи, глубоко укоренившиеся в них за годы постоянной работы. Все оборудование проверено. Канаты связаны узлом, прежде чем выйти из дока. Сети расправлены и подготовлены к сбросу в море.

Я зеваю и делаю глоток кофе, пока мы отходим дальше от берега, в надежде, что кофеин смоет напоминание о том, что я не сплю в такой час по собственному желанию.

Вскоре вокруг нас расстилается только пенящаяся вода, мы уходим дальше в Залив. Туманная дымка превращает береговую линию в подобие акварельной картины, смазанной и мутной. Приходится только гадать, что это за образы вдали – рассыпанные вдоль по побережью, от которого мы только что отошли.

Проходит пара часов.

Я смотрю, не отрывая взгляда, на серую гладь моря, стремясь проникнуть за завесу, которая никогда не поднимается целиком. Я отмечаю каждое место, где мы останавливаемся, черным крестиком в таблице в телефоне, фиксируя отсутствие китовых.

– Просим прощения у ученой дамы на борту, – ревет Сэм, когда мы заходим обратно в гавань. – Рыба клевала. А вот косаток нигде не видать.

– Всегда есть следующая неделя, – улыбаюсь я, пытаясь скрыть разочарование.

Наблюдать китов в живой природе – это привилегия, а не предрешенное дело. Я знаю, что мне повезло больше, чем большинству начинающих морских биологов, ведь я живу на Тихоокеанском Северо-Западе. Я уже потеряла счет тому, сколько раз своими глазами видела величественных созданий. Но менее ярким зрелище от этого не становится. А значит, когда такая возможность упущена, разочарование тоже не становится менее острым.

Мы пристаем к доку, и команда Сэма начинает разгружать улов.

– Спасибо, Сэм. Увидимся на следующей неделе! – прощаюсь я со всеми, сходя с борта.

Многие места в доке еще пусты. Сэм на пороге пенсионного возраста, и его выходы в море короче, чем у многих, пытающихся заработать на жизнь в рыболовецкой промышленности. Я люблю воду, но не до такой степени, чтобы проводить весь день на борту небольшого судна. Мне повезло, что именно Сэм пригласил меня в море после того, как я неделями тусовалась в порту на первом курсе.

Мужчины кричат мне вслед слова прощания, пока я возвращаюсь тем же путем, которым пришла. Сейчас уже не так зябко, но температура воздуха поднялась несильно. Я не трачу время зря: сразу забираюсь в машину и врубаю обогреватель. Скорей бы добраться до дома и залезть в душ.

Телефон звонит, когда я выруливаю с портовой парковки. На экране на автомобильной панели вспыхивает имя Лэндона Гаррисона, и я, улыбаясь, отвечаю:

– Привет.

– Почему ты такая бодрая? Еще восьми нет, – ворчит мой лучший друг.

– Я ходила плавать, – вру я. – И сейчас еду домой.

Почему-то я никому не говорю о своих еженедельных выходах в залив на рыбацкой лодке Сэма. Почему – точно не знаю. Все мои хорошие знакомые в курсе, насколько я одержима океаном. Знают, сколько часов я трачу, запоминая названия видов водорослей и изучая морские течения. Моя мечта – сделать из этого карьеру.

На лодке я провожу время совсем не так. Делаю записи в телефоне о встреченных стаях. Об их численности, наличии меток. Но мои наблюдения не являются частью эксперимента или любого природоохранного мероприятия. Открытая вода освобождает. Там меня никогда не могут коснуться страхи и раздражение. И, не рассказывая о своих утренних прогулках, я каким-то образом защищаю это чувство.

И я действительно хожу плавать почти каждое утро, так что в целом это даже не ложь. Просто легкое отклонение от правды.

– Ого. Плавать до восьми утра в субботу. Видать, вечер пятницы был просто диким, а? – спрашивает Лэндон.

– Дичью дичайшей, – подстраиваюсь я под его сарказм. – Мы с Евой устроили марафон Джеймса Бонда.

– С каких пор ты смотришь хоть что-то, помимо документалок о природе и романтических комедий?

– Выбирала Ева. Она запала на Дэниела Крейга. А кто не запал?

– На ум сразу никто не приходит, – отвечает Лэндон.

Я закатываю глаза от сарказма в его голосе.

– А ты почему не спишь в такой час, рок-звезда?

– Я в студии. Это был шок, но немногие хотят забить местечко на восемь утра в субботу.

– И ты убедил прийти всех остальных?

– Кажется. Адам, наверное, опоздает, но обещал прийти.

– Вы записываете что-то новое?

– Нет. Для такой записи нужно что-то новое.

– А, понятно.

– Папа снова начал говорить про план Б, – вздыхает Лэндон. – Даже старших курсов не дождался.

– Просто напиши песню, которая принесет тебе «Грэмми», – советую я. – И сможешь отмахиваться от него сияющим граммофоном каждый раз, когда он скажет что-нибудь про запасной план. Пусть говорит с «Грэмми».

– О, прекрасно. Почему я об этом не подумал?

Я смеюсь:

– Он желает тебе успеха, Лэндон.

– Да, знаю. И не то чтобы я не понимал, что в музыкальную индустрию сложно пробиться. – Он шумно вдыхает, а потом умолкает. – Ты видела письмо?

Я бью по кнопке поворотника сильнее обычного, заворачивая на свою улицу. Не то чтобы я не предполагала, что об этом зайдет речь. Наверняка именно поэтому он мне и позвонил.

– Да, разумеется.

– Тебя спрашивали заранее?

– Нет.

– Мне жаль, Харли.

Лэндон называет меня детским прозвищем только в двух случаях: когда пытается выбесить или когда беспокоится, что я расстроена больше, чем показываю.

– Ничего. Идея отличная. Просто ее будет… трудно осуществить.

– Потому что это в память твоих родителей или потому что марафон?

Я смеюсь:

– И то и то.

– Ну если тебе станет лучше, мне придется хуже, чем тебе. Не говоря о моих родителях. Мне придется нанять личного тренера. Я отказываюсь финишировать после них. Папа до сих пор все время ходит на пробежку. Один раз качок – всегда качок.

Лэндон фыркает:

– Вам не надо бежать весь марафон. Можно половину. Или вообще можно не бежать.

– Конечно, мы все побежим. С каждым километром денег становится больше. И потом, так поступает семья.

У меня в горле застревает комок, и я чувствую волну признательности к тем, кто принял меня после смерти родителей. Такое чувство, что у меня до сих пор есть дом, а не просто место, где можно зависать на каникулах.

Через двадцать лет дружбы Лэндон чувствует, когда меня обуревают эмоции, даже по телефону.

– Мама с папой хотят приехать в Сомервилль, – говорит он. – Мама говорит, в прошлый раз ей показалось, что у тебя стресс.

– Старшие курсы – это и есть стресс, – говорю я ему. – На следующий год узнаешь.

Лэндон на девять месяцев младше меня, так что в школе нас всегда разделял год. Он только младшекурсник, а я уже несусь к концу своей вузовской карьеры.

– Скорей бы, – невозмутимо парирует он.

– Но им не нужно приезжать, – говорю я. – Я буду дома через пару недель на День благодарения.

– Им хочется, Харлоу.

– Я знаю, но…

– Они не должны отказывать себе в визитах только из-за него.

Я молчу. Наши отношения могли бы стать сюжетом наполовину успешной телевизионной драмы – это минное поле, которого я стараюсь избегать. Странно, что Лэндон заговорил о Коноре. Он редко это делает – только если есть возможность отвесить едкий комментарий. Лэндон – самый дружелюбный и спокойный человек, который только может быть.

Пока не поднимается тема его сводного брата.

– У тебя сегодня еще один киномарафон? – спрашивает Лэндон после нескольких секунд тишины, даже не пытаясь притворяться, что это не откровенная попытка сменить тему.

– Нет. Ева хочет пойти на баскетбольный матч.

– Серьезно?

Лэндон уже встречался с моей лучшей подругой и соседкой Евой. У нее много хобби, ей интересны и интерьер, и вышивка. Не спорт.

– Да. Она вчера, во время бондовского марафона, составила список, что хочет сделать до окончания университета. Пункт «сходить на спортивное мероприятие» прокатил.

Другими пунктами из этой двадцатки я делиться не собираюсь. Например, «прийти на занятия в пижаме» или «заняться сексом в учебном кабинете». Ева понтуется, но я думаю – надеюсь, – что большинство из этих пунктов утратит актуальность.

– И вы решили пойти на баскетбол?

– А другие зимние виды спорта есть? – невинно спрашиваю я.

– Харлоу…

– Я почти его не вижу, Лэндон.

Это вторая ложь, которую я говорю ему за время нашего разговора. Я видела Конора Харта в «Гэффни» четыре дня назад. Он меня не заметил, и я сделала вид, что не заметила, как он завладел вниманием каждого в ресторане.

– Хорошо.

Я останавливаюсь перед домом и выключаю мотор.

– Я пойду, Лэнд. Только приехала домой и воняю хлоркой.

И это третья ложь. Хотя от меня правда воняет.

– Лады. Скоро созвонимся. Можешь всегда приехать в Брайтон. Мама с папой могут навестить нас обоих.

– Да, было бы прикольно, – отвечаю я, несмотря на то что не зря решила поступить в Холт и жить в сонном Сомервилле. Помимо встреч с Лэндоном, Брайтон меня не интересует. – Удачи на записи.

Лэндон фыркает:

– Да, спасибо. Потом поговорим.

Звонок обрывается. Я остаюсь сидеть в припаркованной машине, смотря на облачное небо. И задвигаю на задворки разума электронное письмо, которое получила сегодня утром. Мой разговор с Лэндоном снова заставил меня о нем вспомнить.

Крохотный городок на западном побережье Канады, где я выросла, устраивает марафон во время ежегодных летних мероприятий. В этом году это марафон в память о моих родителях и сбор денег в надежде спасти других от такой же трагической участи. Видимо, решили, что четырех лет достаточно, чтобы это отметить. Это очень тактичный, любезный жест, и я должна быть за него благодарна – и действительно благодарна.

А еще это напоминание о том вечере, и я обычно люблю притворяться, что его не было. Я не отрицаю, что мои родители погибли. У меня никогда не было иллюзий, что они якобы поехали в долгий отпуск и вот-вот вернутся. Их смерть – это реальность, и я ее признаю.

Как решение одного незнакомца сесть за руль пьяным навеки изменило мою жизнь.

Как то, что ты считаешь само собой разумеющимся, например наличие родителей, может исчезнуть, пока ты моргаешь.

Я вылезаю из машины и иду к дорожке до двухквартирного дома, где живу вместе с Евой. Помимо Лэндона, который знает меня практически с рождения, она – моя самая близкая подруга. У меня так и не получилось сохранить общение с детьми, с которыми я росла. Как и грядущий марафон, они болезненное напоминание о моем прошлом. Я бы лучше вспоминала хорошую жизнь с родителями. А не сочувствующие взгляды в последнем классе школы. И группу по преодолению скорби, которую я посещала время от времени.

Это будет неловкое возвращение домой, если я решу, как и планировала, переехать в родной город после выпуска.

Я отпираю входную дверь и вхожу в маленькую прихожую. Нам с Евой повезло заехать сюда на старшем курсе. Дома рядом с кампусом и центром расхватывают быстро, там обычно селятся спортивные команды и сестринства, у которых есть большие группы поддержки. Двухместные дома вроде этого – редкая находка.

Зайдя, я обнаруживаю, что кухня пуста. Я не удивлена, что Ева еще спит. Кухонный стол усыпан попкорном, и я сметаю его в мусор, прежде чем направиться по коридору в спальню.

Мне очень хочется сорвать с себя одежду и встать под обжигающий душ. Сегодня я не ходила плавать – решила выяснить, какие у меня шансы в марафоне.

Насколько я помню, это неформальное событие. На финише не будет никаких призовых денег или медалей. Все пойдет на благотворительность.

И до сих пор сорок два километра.

Вздыхая, я переодеваюсь из дождевика в спортивный лифчик и толстовку. Просто добегу до центра и обратно. Начну где-нибудь. Я всегда предпочитала плавание. Не знаю никого, кто регулярно бегает по приколу или ради фитнеса. Мазохисты.

Лэндон шутил про наем личного тренера – наверное, – но мне понадобится тот, кто будет меня мотивировать.

На улице никого нет, когда я снова выхожу в зябкую сырость на пробежку. Ничего ужасного нет. Поначалу. Стук моих кроссовок по асфальту ритмичен. Воздух легко входит и выходит из легких. Не знаю, тот ли это кайф бегунов, о котором говорит народ, но мне чертовски хорошо.

Так хорошо, что я продлеваю изначальную дистанцию и добегаю всю дорогу по Мэйн-стрит до конца кампуса, а потом поворачиваю на Спринг.

И внезапно бег уже не становится таким непринужденным.

Как будто процент кислорода в воздухе упал. Твердое под ногами становится скорее неудобным, чем расслабляющим, а лодыжки – напряженными и жесткими.

«Уже почти. Уже почти. Уже почти», – твержу я, заставляя себя продолжать бежать, а не идти. Вряд ли я пробежала больше трех километров. Может, четырех.

Я не хочу даже думать о том, насколько мизерным является это спортивное достижение. И мне бы очень хотелось соврать себе о том, сколько еще мне нужно пробежать.

Шесть кварталов.

Один квартал спустя я пробегаю мимо мистера Гудмана с собакой на поводке. Машу ему и надеюсь, что выгляжу лучше, чем себя чувствую. Он не кидается вызывать скорую, так что, скорее всего, да.

Еще пять. Четыре. Три. Два. Я вижу свою машину. Дорожку. Входную дверь.

Я падаю на газон, наплевав на то, что трава мокрая. На самом деле мне от этого хорошо. Тяжело дыша, я тупо смотрю в небо.

В итоге я уговариваю тело еще подвигаться. Встаю на трясущихся ногах и иду к входной двери. Вваливаюсь с шумом. Сбрасываю кроссовки и опрокидываю стойку для зонтов, пока снимаю толстовку, а затем ковыляю в гостиную, переходящую в кухню.

У кухонного стола стоит Ева и ест банан.

– Что это с тобой случилось?

– Сходила на пробежку, – хриплю я.

– Зачем? – ужасается она.

Отличный вопрос.

– Этим летом я бегу марафон.

– Зачем? – повторяет Ева.

Я пожимаю плечами:

– Показалось, что это хорошая цель в жизни. Типа закалка характера.

Она поднимает брови и снова откусывает от банана. Вроде бы и не собирается меня убеждать, но я все равно поддаюсь.

– Это марафон у меня дома. В память о родителях. – Я иду к холодильнику, чтобы налить воды из кувшина. – Деньги пойдут организации, которая не выпускает на дорогу пьяных водителей.

Глотнув воды, я бросаю быстрый взгляд в ее сторону. Ева меня изучает.

– Все в порядке. Со мной все хорошо, – уверяю я ее.

Ева – единственный человек во всем Холте, которой я рассказала о своих родителях. Что они умерли, как они умерли. Все остальные мои друзья считают, что посылки от Гаррисонов принадлежат моим родителям, а не лучшей подруге моей матери и ее мужу.

– Тебе нужна компания для тренировок? Я-то точно согласна.

Я улыбаюсь ей в надежде, что улыбка отражает признательность и симпатию. В устах Евы это щедрое предложение. Она ходит на долгие прогулки, чтобы слушать любимые подкасты, но я знаю, что это как раз и есть ее предпочитаемая максимальная скорость – ходьба.

– Я с тобой так не поступлю. Сегодня я бегала одна, и ничего. – Упускаю, что не факт, что смогу сделать это завтра. – Я пойду в душ.

Двадцать минут под дымящимися потоками воды помогают смыть травматические воспоминания об утренней тренировке. Я надеваю самые удобные треники и делаю себе смузи, а потом уютно устраиваюсь на диване.

Ева сидит за кухонным столом и работает над своим последним произведением искусства. Типичная суббота. Я валяюсь на диване, переключаясь с учебы на старые серии «Задержки в развитии». И поднимаю задницу, только чтобы иногда подкрепиться. И всю дорогу на заднем плане скрипят карандаши Евы.

Скрипят беспрестанно, пока не нужно включать свет в гостиной. Я его не включаю. Это Ева. Мне зашибись лежать в темноте и смотреть телевизор. Только щурюсь на искусственное освещение.

– Нам пора! – объявляет Ева. – Баскетбольный матч начнется через двадцать минут.

– Я думала, ты забыла, – ворчу я.

Ева издает недоверчивый возглас, а потом указывает на доску объявлений справа от плиты. Список дел на старших курсах, который она настрочила вчера вечером, выделяется на фоне нашей маленькой коллекции меню навынос.

Я вздыхаю и скатываюсь с дивана.

– Десять минут! – кричит мне вслед Ева, пока я иду по коридору в свою комнату.

Мне очень хочется идти в трениках, но я давлю этот порыв. Как-то некрасиво, раз я в них весь день валялась, а ведь после матча мы куда-нибудь пойдем.

Я натягиваю любимые темные узкие джинсы и серую худи Университета Холт. Мои рыжие волосы уже растрепаны, так что я собираю их в нетугой узел. Надеюсь, он выглядит нарочито небрежным, а не ленивым. Немного туши на ресницы – и я готова.

Ева уже ждет меня. Она сменила домашнюю одежду на вельветовые брюки и розовый свитер. Почти весь ее гардероб состоит из такой одежды, которую я бы никогда не осмелилась носить, но у Евы получается.

– Готова? – Она лучезарно улыбается.

– Да, пошли.

– Я поведу. – Ева цапает ключи с кухонной столешницы.

– Кто бы знал, что тебя так восторгает спорт, – хмыкаю я, когда мы выходим.

– Мэри сказала, матчи ужасно прикольные.

– Мэри нравится баскетбол?

Ева лукаво смотрит на меня.

– Мэри нравится Клейтон Томас.

Я смеюсь:

– О! Понятно.

Я почти ничего не знаю о баскетболе. Я знаю, что светлые волосы и дружелюбная улыбка Клейтона сделали его популярной фигурой в кампусе. В отличие от другого известного спортсмена – мистера Харта-сердцееда, – он еще и приличный парень. В том году мы с ним вместе ходили на занятия по гуманитарным наукам.

– Видимо, она надеется, что ты ее представишь, – говорит мне Ева.

– И заговор сгущается, – заунывно произношу я, пока мы садимся в ее машину.

Она застенчиво смотрит на меня, заводя мотор.

– Я почти месяц слышу о нем на уроках рисования. И сказала ей, что попытаюсь завязать с ним разговор. Но я ведь не на «ты» со всеми спортивными командами, в отличие от тебя.

– Это огромное преувеличение.

– Вся хоккейная команда остановилась поговорить с тобой во вторник в «Гэффни».

Не вся. Конор прошествовал мимо, не сказав ни слова, и мне бы очень хотелось этого не заметить. Хотя моя маленькая мстительная сторона радовалась, что разговор его товарищей по команде со мной был ему явно неприятен. Он редко при этом присутствует.

– Это все из-за Джека. Ты знаешь.

Я не особенно жалею, что встречалась с Джеком Уильямсом на первом курсе, но если бы я могла вернуться в прошлое и все поменять – поменяла бы. В отличие от прочих ребят в хоккейной команде, он почти всегда носит рубашки с воротником на пуговицах и слаксы. Я и не представляла, что он играет в команде, до нашего второго свидания. А до тех пор мне как-то удавалось держаться подальше от хоккеистов Холта. Узнав, что Джек в команде, я решила не давать Конору влиять на мою жизнь. К сожалению, это упрямство растянуло мои отношения с Джеком больше, чем мне бы хотелось; и каждый раз при виде его я чувствую вину за это.

– Джека там даже не было, – замечает Ева. – Поздоровайся с Клейтоном, когда мы его увидим, а если мы с Мэри случайно будем с тобой, ты сможешь ее представить.

– Когда увидим? Ты же знаешь, что команда обычно не болтает со зрителями между таймами, так?

– Но потом спокойно общаются на вечеринке.

Я смеюсь:

– Ага. И когда ты собиралась расписать мне весь наш маршрут на сегодня, соседка?

– Если бы ты попробовала уйти из дома в трениках – расписала бы.

Я закатываю глаза, а Ева паркуется рядом со спортивным корпусом, где находится баскетбольный зал.

Мэри спешит к нам, как только мы заходим в холл. Ее учебный профиль – живопись, как и у Евы. Но, в отличие от Евы, она миниатюрная, светловолосая и молчаливая. Вот уж удивительно узнать, что Клейтон Томас – ее типаж. Пусть он и не козел, зато обладает множеством других наклонностей стереотипного качка. Кажется, я не видела его с одной и той же девушкой больше одного раза. А еще он проводил серьезную долю наших гуманитарных занятий, приударяя за мной.

– Привет, Мэри, – здороваюсь я.

– Привет, Харлоу, – отвечает она, лукаво улыбаясь.

– Харлоу согласна с планом, – заявляет Ева, подмигивая Мэри.

– Я не знаю Клейтона вот настолько хорошо, – говорю я Мэри. – Но буду рада тебя представить.

Она краснеет.

– Спасибо.

– Давайте сядем, – решает Ева.

Мы втроем идем в спортзал. Пахнет потом и лежалым попкорном. Болельщиков в спортзале мало, и это меня в целом не шокирует. Холт оставляет желать лучшего в плане учебного духа.

– Народу немного, да? – Ева читает мои мысли.

– Немного. Но вы бы видели вчерашний хоккейный матч! – говорит Мэри. – Полный дурдом. Как будто весь универ собрался.

– С каких пор ты ходишь на хоккей? – спрашивает Ева.

Мэри хихикает:

– Дарси и Тиган хотели посмотреть, как играет Конор Харт.

Я едва подавляю порыв закатить глаза. Ну конечно.

– Холт победил? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Мэри. – Конор забил оба гола.

– Черт. Надо было вчера идти на матч, – жалуется мне Ева. – А тебе нужно было приударить за Конором Хартом, а не за Джеком Уильямсом. Конор куда горячее. – Ева переводит внимание на Мэри, не успеваю я ответить. Возможно, и к лучшему. – У них с Джеком был роман на втором курсе, помнишь? – спрашивает она Мэри.

– А, да. А разве…

Я отвлекаюсь, пока Ева и Мэри обсуждают историю моих свиданий.

Пусть я поведала Еве о своем прошлом, но никому не говорила о запутанной паутине, что связывает меня и Конора Харта.

Мы без труда находим места, а дальше остается только ждать начала матча. Мэри и Ева болтают о задании по живописи, а я ищу на скамьях знакомые лица. Из полусотни человек я знаю по имени четверть. Мне машет одна девушка, с которой мы прошлой весной ходили на углубленную биологию.

Матч начинается безо всякой помпы и вступлений. Вот игроков нет на корте, а вот они начинают бросать мяч в кольцо для разогрева. Кто-то попадает, но большинство промахивается.

Понимаю, что матч будет долгий.

И естественно, он затягивается.

За десять минут до финала Холт отстает на двадцать очков.

– Пойду в туалет, – говорю я Еве и Мэри. По краю корта я направляюсь к первой же двери, оглядываясь то налево, то направо, – в обе стороны ни то ни се. Бассейн находится в другом здании. Вроде бы я не бывала в этой части спорткомплекса Холта больше пары раз. И оба мероприятия проходили в спортзале, из которого я только что ушла.

Решаю пойти направо. Пол коридора устелен линолеумом, вокруг нет ни одной двери. Заворачиваю за угол и останавливаюсь как вкопанная.

Я стою рядом со входом в качалку, расположенную за баскетбольной ареной.

Свет горит.

Дверь открыта.

И Конор Харт – сейчас единственный в этом зале.

Он лежит на одной из узких черных скамеек, где люди поднимают веса. И занимается именно этим.

Я застываю на месте, видя, как он поднимает и опускает штангу. Какая ирония! Температура вокруг меня как будто внезапно подскочила градусов так на сто.

Я не считаю себя пустышкой. Я сужу людей по их обращению с другими людьми. По их словам. По их делам. Я никогда не пускаю слюни и не слепну от красоты или авторитета.

У Конора в достатке и того и другого. Его привлекательность – красивая иллюзия, поверхностная, и я об этом не забыла.

Вот только на поверхности сейчас много чего. Много голой кожи. Я впитываю в себя этот томительный образ, пью и пью, как будто заблудилась в пустыне и мне отчаянно нужна вода.

Конор без футболки, на нем только черные шорты в сеточку, спущенные ниже талии. Вот прямо ниже. Я вижу угол резных мышц между его бедер и пушок темных волос, пропадающих под резинкой шорт. Мой взгляд поднимается до самых мощных кубиков пресса, которые я только видела; не то чтобы у меня есть привычка пялиться на мужчин без футболок, да и пялиться особо не на кого в штате, где купальный сезон длится примерно три недели. Я изучаю капельки пота, собравшиеся у Конора на груди. Оцениваю, как бугрятся бицепсы, когда он поднимает штангу с кучей круглых и явно тяжелых дисков на каждом конце. Замечаю напряженное, сосредоточенное выражение у него на лице. Мой взгляд вновь спускается ниже по его скульптурному торсу до мускулистых бедер, широко расставленных по обе стороны скамьи, явно не слишком устойчивой, чтобы поддерживать в такой позе человека, который поднимает такой вес.

Я сглатываю пару раз. Впиваюсь ногтями в правую ладонь. Даже не представляю, сколько я уже стою тут и пялюсь на него.

Клейтон Томас объективно так же красив, как Конор Харт. У него не темные волосы, а золотистые. Он не развязный, а милый. Не насмешливый, а дружелюбный.

Последний час я смотрела, как Клейтон бегает по корту и потеет. С первого ряда разглядывала его мышцы и мужественность. Ничего. Вообще. Никакого эффекта. Мне стало так скучно, что я пошла в туалет.

Но смотреть, как Конор тягает штангу… Я могла бы стоять тут еще дольше и не насытиться этим зрелищем. Я редко позволяю себе смотреть на него, и теперь, похоже, это вылилось в нежелание отворачиваться.

Наконец я заставляю себя сделать шаг назад. Ужасная возможность, что Конор может меня застукать, заставляет меня развернуться и уйти гораздо быстрее, чем я пришла.

Я даже не пытаюсь найти туалет. Я возвращаюсь в спортзал так же, как пришла. Всего несколько минут осталось до конца матча, на который я едва обращаю внимание. Судя по табло, Холт проигрывает с разрывом в двадцать восемь очков.

Как только матч заканчивается, Ева предлагает пойти в «Гэффни». Я быстро соглашаюсь. Может, холодное пиво изгонит из моего мозга образ обнаженной груди Конора. Еще я жалею, что тайком его не сфоткала.

В «Гэффни» полно народу, что неудивительно. Кажется, я вообще не заставала здесь пустой зал. Тут кое-что можно сказать про ограниченный выбор, но атмосфера дружелюбия и расслабленности все равно сделала бы это место популярным, даже будь в городе много других вариантов.

Мы в итоге остаемся у барной стойки после заказа и едим там, а потом идем в дом, где сегодня отжигают баскетболисты. Вместе со всеми остальными, кто забредет с улицы. Вот один из моментов, которые мне нравятся в Холте. Здесь нет никакой тщательно выстроенной социальной иерархии, присутствующей во многих других университетах. Пару раз, когда я приезжала в Брайтон, мне стало очевидно, что те творческие ребята, которые претендуют на высокохудожественность (и Лэндон в их рядах), отделяют себя от любой спортивной команды. Здесь все тусуются вперемешку.

Народу на вечеринке после игры гораздо больше зрителей на самом матче. Приходится локтями прокладывать себе путь через входную дверь в битком набитую гостиную.

Я тут же замечаю Клейтона в углу.

– Отлично, давайте подойдем, – говорю я Мэри и Еве, кивая туда, где он стоит.

Мэри бледнеет.

– Ой, нет, не надо. Он уже с кем-то говорит. Я не хочу мешать.

Я смеюсь:

– Это тебе не первый бал. Манеры ни к чему не приведут. Пошли.

Мэри бросает на Еву панический взгляд.

– Все в порядке. Харлоу знает, что делает, – уверяет ее та.

Я фыркаю и направляюсь к Клейтону. Он ловит мой взгляд, когда я подхожу. Хлопает по спине парня, с которым разговаривает, отходит от него и направляется ко мне. Не будь это настолько подозрительно, я бы сейчас смотрела на Еву и Мэри в стиле «я же говорила».

– Привет, Харлоу! – Клейтон с энтузиазмом приветствует меня, даже быстро обнимает.

– Привет, Клейтон. Отличная игра, – улыбаюсь ему я, и он усмехается в ответ.

– Ты точно была на той, где я играл? – сухо спрашивает он.

Моя улыбка превращается в ухмылку.

– Да. Жестко продули.

Клейтон пожимает плечами, вновь обретая хорошее настроение.

– Что потеряешь в одном, выиграешь в другом. Верно?

Я смеюсь:

– Верно.

К нам подходят Мэри и Ева.

– Это мои подруги. Ева и Мэри. – Я киваю на каждую, представляя обеих.

– Привет, дамы. – Им достается по ослепительной очаровательной улыбке. – Я Клейтон.

– Привет, – выдавливает из себя Мэри. У нее порозовели щеки. Ева с усмешкой переводит взгляд с нее на него. Вот уж чем, а тактичностью она не отличается.

– Я как раз шел на кухню. Хотите выпить? – спрашивает Клейтон.

– Конечно, – отвечает Мэри.

– Сбегаю до туалета. Встретимся на кухне, – говорю я, подмигивая спутницам, а потом иду туда, где должна находиться столовая.

На этот раз мне правда надо в туалет. Если я его найду.

Я пробиваюсь сквозь толпу людей в столовой и выхожу в коридор.

– Привет, Харлоу.

Слева к стене прислонился Эйдан Филлипс. Медлю, прежде чем ответить.

– Привет, Эйдан. – Я улыбаюсь, хотя у меня сосет под ложечкой. Я и не знала, что тут будет хоккейная команда. А раз здесь Эйдан – значит, будет и Джек. Значит, будет и мистер Я Тренируюсь Без Футболки. – Как дела?

– Вчера мы выиграли, так что потрясно, – широко улыбается он.

Сдерживаю улыбку.

– Да, я слышала. Поздравляю.

– Спасибо. – Эйдан отпивает из своего стакана. – Слушай, я тут с утра проезжал по Спринг-стрит. Это ты там бегала?

– Да, я.

– Я так и думал. Любишь бегать?

Я фыркаю:

– Не, не особо.

– Пробуешь что-то новенькое?

– Типа того. Этим летом бегу марафон.

У Эйдана расширяются глаза.

– Да ну на хрен?

Я киваю:

– На хрен.

– Ого. И какой у тебя план тренировок?

– План тренировок? – эхом повторяю я. Он кивает. – Ну… Много бегать, наверное.

Эйдан смеется.

– Фристайл. Мне нравится. Знаешь, тебе бы поговорить с… – Он отводит взгляд от меня, смотря на что-то – кого-то – за моей спиной. И усмехается. – Харт!

Я отказываюсь оглядываться на коридор. Я знаю: Эйдан в курсе, что Конор избегает меня, как заразной болезни. И сейчас я не паникую только потому, что уверена: Конор сюда не подойдет. Только не ко мне. Избегать друг друга – единственный вариант, когда мы находимся на одной волне.

Вот только… он подходит.

– Что? – Коротко, как огрызнулся. Он в плохом настроении. Какой шок.

Угрюмость Конора, похоже, Эйдана не трогает. Видимо, потому, что он ее постоянно на себе испытывает.

А я не могу сказать о том же.

– Харлоу собирается бежать на длинную дистанцию. А ты этим летом не добавлял кучу пробежек к своим тренировкам?

– Ну и?

Я бы оценила его тон на твердую десяточку по мудакометру надменности.

– Ей нужен план тренировок для марафона. Пока она собирается бегать.

Эйдан смеется, как будто шутки смешнее он в жизни не слышал. Не вижу в этом проблемы – и сказала бы об этом, если бы не делала вид, что в коридоре стоим только мы с Эйданом.

– А я-то тут при чем?

Теперь он рядом со мной. По голосу слышу. Ну и в мой левый бок как будто жарит лампа для обогрева. Коридор не узкий, но и не широкий. Конор Харт стоит в нескольких сантиметрах от меня. Куда ближе, чем когда-либо раньше. Разумеется, он сходил в душ после качалки, потому что пахнет одеколоном и стиральным порошком, а не по́том.

– Чувак, не будь козлом.

Я чувствую прилив симпатии к Эйдану Филлипсу.

Он тычет меня в руку.

– Давай, попроси Харта о помощи, – говорит он мне громким шепотом.

И вся доброжелательность спадает.

Я фыркаю. Не могу удержаться.

Помощь – то, что Конор Харт никогда мне не предложит.

– Конор, ты поможешь мне тренироваться для марафона? – спрашиваю я его профиль самым сладким голоском, который могу изобразить. Просто чтобы поиздеваться. Заставить его напомнить своему другу – и мне, – какой он бесчувственный мудак.

Молчание. Потом медленно – и нарочно – Конор смотрит на меня впервые после того, как подошел, шокируя меня.

Я так никогда и не могла решить, какого цвета у Конора глаза.

Это глупая, необъяснимая фиксация. Он редко смотрит на меня, так что у меня никогда не было времени, чтобы это определить. Смесь голубого и серого. Как поверхность океана, когда в ней отражаются тучи. Один из моих любимых оттенков. И эти глаза смотрят на меня с бесяче красивого лица, излучающего презрение.

– Нет.

Это все, что говорит Конор, прежде чем уходит по коридору. Я не удивлена ни на йоту. Я уже давно поняла, что Лэндон не преувеличивает, называя сводного брата эгоистичным мерзавцем. А еще я чувствую облегчение. «Видишь?» – кричу я своему предательскому либидо.

Эйдан вздыхает, видя отступление Конора.

– Прости. Не знаю, что у него за… фишка с тобой.

«Фишка». Какой милый способ описать ненависть.

– Да, – сухо говорю я.

Я знаю, что у него за «фишка» со мной. И не удивлена, что Конор никому в Холте не рассказывал, в чем наша проблема. Он реагирует именно так, как я от него и ожидала.

Вот чего я не могу понять, так это своего разочарования, что он не задержался рядом, чтобы я поняла: серые у него глаза или голубые.

Глава третья. Конор

Шайба влетает в сетку, и меня обступают. Третий матч в сезоне, и мы непобедимы. Несмотря на невысокие показатели хоккейной команды в прошлые сезоны, у нас обычно хватает зрителей. Может, мы не всегда выигрываем, но чертовски зрелищно проигрываем.

По крайней мере, так говорили девчонки, приходившие ко мне после проигранных матчей.

– Вот это я понимаю, мать твою! – орет мне на ухо подлетевший Хантер.

Подкатывает Робби и хлопает меня по шлему перчаткой. Через несколько секунд к нашему празднованию присоединяется Джефф Пауэрс.

Парни на скамейке все стоят. Я проезжаю мимо них, хлопая по ладоням перчаткой. От меня ожидают голов, но от этого не менее приятно их забивать. Я хорошо играю в хоккей, но и у величайших бывают не лучшие дни. Пока что сезон выпускного курса представляет собой последовательность лучших матчей в моей студенческой карьере.

До конца матча осталось тридцать секунд, но мы не перестаем давить. Наш сегодняшний соперник, Берхэм, даже не смог снять вратаря. Мы впереди на две шайбы. Я радуюсь, как и остальные парни. В третьем периоде у нас было неуверенное начало. Я спасовал на Филлипса вместо Пауэрса, а Джефф был открыт. Нам несправедливо назначили пенальти, и мы чуть не пропустили гол в меньшинстве. Подобные мелкие ошибки могут пролезть в разум, источить общую уверенность. Но мы справились вместе. Мы выдержали вместе. Энергия на катке гудит, как оголенный провод: мощная и неприкрытая.

Двадцать пять секунд.

Я пасую на Хантера. Он пасует на Робби. Робби перекидывает шайбу обратно мне.

Пятнадцать секунд.

Бедолага, которого назначили защищаться от меня, корчит гримасу. Он делает выпад, но я его опережаю. Я отправляю шайбу вдоль борта, за ворота, на ожидающую этого клюшку Эйдана.

Пять секунд.

Удовлетворение пробегает по моему позвоночнику и расходится, расслабляя нервы. Отпуская страх, что три победы были случайной удачей.

Четыре подряд – звучит куда более основательно.

Это как волна шума. Как инерция. Как надежда.

Звучит сирена, и вся команда обступает меня. Несмотря на испытания и разочарования в моей хоккейной карьере, не думаю, что меня могла бы окружать более поддерживающая группа. Эйдан радуется так, будто мы выиграли чемпионат, и, судя по всему, забитые трибуны поддерживают этот уровень энтузиазма. Крики и вопли отражаются от высокого потолка хоккейного катка Холта, украшенного одинокой растяжкой, которой уже несколько десятков лет. Будь моя воля, новенькая и яркая висела бы на балках уже через пару месяцев.

Эйфория переносится и в раздевалку. Я испытываю желание велеть парням успокоиться, сказать, что впереди еще долгий путь, но не делаю этого. Очень легко начать праздновать только большие победы в жизни. Но маленькие тоже стоят внимания. Никогда не знаешь, будет ли следующий момент радости.

– Молодцы, парни, – делает нам комплимент тренер Келлер, прежде чем направиться в свой маленький кабинет, вход в который находится в дальнем конце нашей раздевалки. Он сдабривает слова скупой улыбкой, которая заставляет нас всех взорваться аплодисментами. В ответ раздается хлопок двери.

Я смеюсь и иду в душ.

Переодевшись, мы с Хантером и Эйданом решаем завалиться в нашу любимую мексиканскую закусочную, чтобы заправиться после игры. Это небольшая забегаловка в паре городков от Сомервилля, которую мы нашли еще на первом курсе. Когда мы приезжаем, очереди нет, и я заказываю два буррито, не теряя времени.

У Хантера есть пунктик по поводу еды в его машине, а я слишком голоден, чтобы ждать, пока мы приедем на вечеринку, так что сажусь на один из расшатанных деревянных стульев и вгрызаюсь в буррито. Тортилья еще дымится, еле удерживая в себе рис, бобы, овощи и мясо. Я приканчиваю первое буррито в четыре укуса, принимаюсь за второе, и тут же напротив меня усаживается Эйдан.

– Спасибо, что подождал, Харт, – говорит он саркастически, прежде чем приняться за свои тако. Я слишком занят, жуя второе буррито, чтобы отвечать.

Я заканчиваю с едой прежде, чем Хантер успевает вообще сесть, так что встаю и заказываю еще чипсов с гуакамоле.

– Черт, это было вкусно, – сообщает Эйдан, приканчивая свою порцию и откидываясь на спину. Деревянный складной стул скрипит под его высоким телом. – Теперь осталось только пива выпить пару банок.

– Я не буду больше убирать за тобой блевотину, – говорю я ему.

Эйдан закатывает глаза:

– Это случилось на первом курсе. Один раз. Но я в любом случае не планирую ночевать дома.

Мы с Хантером обмениваемся веселыми взглядами. Ни одного из нас нельзя обвинить в целибате, но Эйдан видит больше задниц, чем стульчак в общественном туалете. Судя по его пьяному бормотанию как-то ночью, я подозреваю, что он пытается кого-то забыть. Несмотря на некоторую разнузданность, которую я за ними замечал, Эйдан и Хантер – два самых надежных парня, каких я знаю. Но мы не обсуждаем наше прошлое. План, который я полностью поддерживаю по понятным причинам.

– Ребекка? – спрашивает Хантер.

– Нет, с этим покончено, – отзывается Эйдан.

– Как так?

Эйдан пожимает плечами:

– Мне просто надоело.

Я фыркаю.

– Теплицы, Харт, – предупреждает Эйдан.

– Я ничего не говорил, Филлипс, – ухмыляюсь я.

В команде хорошо знают о моем отвращении к обязательствам. По крайней мере, когда дело касается женщин. В других случаях у меня с ответственностью нет проблем. Даже если бы я не вырос с постоянным напоминанием о том, чем могут аукнуться якобы моногамные отношения, сомневаюсь, что я проявлял бы энтузиазм к свиданкам. Когда девчонки постоянно вешаются на тебя, ограничивать свои возможности кажется не самым умным ходом.

– Сара сегодня придет? – спрашивает меня Хантер.

– А мне откуда знать?

Я макаю чипсы в гуакамоле.

По правде говоря, если бы я озаботился прочесть все свои сообщения, то мог бы назвать ему большую часть, если не всех девушек, которые будут сегодня в гостях.

– Харт-сердцеед наносит новый удар, – комментирует Эйдан.

Он услышал, что какие-то девчонки в кампусе дали мне прозвище в начале семестра, и с тех пор идиотски шутит об этом хотя бы раз в неделю.

Я знаю парней, которые морочат девчонкам голову. Они боятся, что если не будут вести себя, будто готовы к долгому заходу, то им ничего не обломится. Я – полная противоположность. Не буду мутить с девчонкой, если она ведет себя, будто хочет чего-то серьезного.

Я видел, как ложь разрушает отношения, и не хочу в подобном участвовать.

– Конор Харт-сердцеед без сердца, – добавляет Хантер.

Я комкаю бумажки из-под буррито и закатываю глаза.

– Ты закончил, можем ехать?

– Да, поехали.

Когда мы приезжаем в дом второкурсников, большая часть команды уже в гостиной. Члены спортивных команд обычно живут вместе – в зависимости от курса. Но почти треть игроков в этом году – старшекурсники, так что Эйдан, Хантер и я нашли себе отдельное жилье. Сегодня гостей принимают пять второкурсников. Их дом ближе всего к центру, а значит, будет много гостей, когда «Гэффни» закроется на ночь. Хотя наши вечеринки всегда собирают толпу, несмотря на расположение.

Я пробираюсь через гостиную, останавливаясь поболтать с парнями и еще раз обсудить удачные моменты матча. Я знаю, что тренер, несмотря на его улыбку, выдаст нам кучу критики на утренней тренировке. Сейчас я вместе с остальными отмокаю в сладком ощущении победы. Немногие из парней так же серьезно относятся к игре, как и я. Я единственный таран, пробивающий нам путь к чемпионскому кубку. И все это знают. Знают, что этот сезон – для меня.

Знать о чем-то и смотреть, как это воплощается, – две разные вещи.

Сегодня я в первый раз за сезон прочувствовал, как моя энергия передалась команде. Может, у кого-то из них еще и есть сомнения, что мы сможем справиться. Но я больше не единственный игрок, у которого в глазах светятся звездочки в форме чемпионского кубка. Это и снимает напряжение, и нагнетает его. Общая цель куда более достижима, чем индивидуальная. Если остальные парни будут работать так же всерьез, это снимет с меня часть груза. В то же время это значит, что если мы проиграем, то я подведу не только самого себя.

В итоге я заваливаюсь на кухню, чтобы взять себе газировки. Во время сезона я не пью алкоголь. Несколько часов свободы от запретов не стоят головной боли или вялого катания на коньках на следующее утро. Ну и это никогда не вело к принятию фантастических по результату решений. Как в тот раз на втором курсе, когда я, выпив на два «Хейнекена» больше, чем стоило, не сказал девушке, что это будет только секс, до самого секса. Не думаю, что она оценила разъяснения прямо в процессе.

Как только я вхожу на кухню, передо мной появляется Сара Кларк.

– Привет, Конор. – Она сияет мне ослепительной улыбкой, отчего у нее на щеках появляются ямочки.

– Привет, – отвечаю я, ухмыляясь.

Сара всегда абсолютно спокойно относилась к фразе «просто секс», и это главная причина, почему она почти похожа на мою постоянную партнершу. Я в целом уверен, что ничего больше ей от меня не нужно. И я точно уверен, что дал ей понять: мне точно ничего больше не нужно от нее.

Я подхожу к холодильнику и достаю банку газировки.

– Хочешь чего-нибудь? – спрашиваю я Сару.

Несмотря на то что думает Харлоу Хейз, я не полный мудак. Хотя у меня есть склонность мудаковато вести себя рядом с ней – это Эйдан прояснил мне на вечеринке на прошлой неделе. Моя жизнь была бы куда проще, если бы она выбрала другой университет. А еще лучше – оставалась в другой стране.

– Не, спасибо. Я только что выпила пару шотов, – отвечает Сара.

– Хантер? – спрашиваю я.

Она смеется:

– Да.

Я закатываю глаза. У Хантера есть странная любовь к желе, поэтому на всех вечеринках, которые закатывает хоккейная команда, есть алкоголь, заключенный в дрожащем желатине. Мне это неинтересно.

За мной на кухню подтягиваются другие члены команды, включая Хантера, который обходит всех со своим подносом с дрожащими чашечками. Подтягиваются и парни-баскетболисты со своими фанатками. Я болтаю с Клейтоном Томасом, когда вижу рыжий всполох, – и замираю.

Я отвлекаюсь на женское тело, которое трется об меня.

– Конор, ты сегодня так хорошо играл, – говорит мне Эмили Оренс.

– Спасибо, детка, – отвечаю я и делаю глоток газировки.

Клейтон ухмыляется; Хантер рядом со мной закатывает глаза. Я хочу закатить глаза в ответ. Как будто Хантер может меня осуждать. Он ужасно заигрывает с девчонками. Только сегодня я слышал от него фразы: «А вот и я. Какие будут еще два желания?» и «Кажется, я потерял свой телефонный номер. Можно взять твой?»

Я никогда особо не напрягался, чтобы подцепить девчонку. Они и так вешались на меня со средней школы.

Но я не обращаю внимания на ту, кто занимается этим прямо сейчас.

Харлоу все еще стоит в углу кухни, и я постоянно бросаю туда взгляд. Я не могу сосредоточиться больше ни на чем. Ни на Эмили, которая трется об меня, ни на Хантере, который пытается впихнуть мне один из своих отвратительных шотов, ни на тех, кто подходит поздравить меня с еще одной победой. Харлоу болтает с какой-то блондинкой, потом с Коулом Смитом, потом остается одна.

На хрен.

Я стряхиваю руку Эмили и неторопливо иду к Харлоу, устроившейся возле плиты. Она не замечает моего приближения. Она смотрит в телефон, но не так, как обычно делают люди на вечеринках, которым больше нечем заняться.

Между ее бровями пролегли две морщинки – она что-то сосредоточенно просматривает. Может, это одно из пятидесяти семи тренировочных приложений для новичков, чтобы увеличить длину дистанции. Одна догадка о том, откуда я это знаю. Восемь минут моей жизни, которые не вернуть.

– Почему ты попросила меня?

Харлоу вздрагивает. Из динамиков в гостиной доносится старая песня Бритни Спирс, но она подпрыгивает из-за моего голоса. Она бьется локтем о край мраморного стола и морщится. Я чуть не извиняюсь, но все-таки не делаю этого.

Харлоу осматривает меня с головы до ног, и мне кажется, что я вижу азарт в ее взгляде. Но это Харлоу Хейз, а значит, я наверняка что-то понимаю неправильно.

– Эйдан.

Она пожимает плечами, как будто я не знаю, почему Филлипс подозвал меня после того, как поговорил с ней, на прошлых выходных. Как будто она не знает о том, что члены моей команды понятия не имеют, в чем моя проблема с ней и насколько глубока моя неприязнь.

– Я играю в хоккей. Я не бегун.

То, о чем она знает.

То, о чем можно было не говорить.

Снова пожимает плечами:

– Ты спортсмен.

Харлоу умудряется произнести простое утверждение так, будто это оскорбление. Я удивлен, что она вообще потрудилась мне ответить. И в равной степени шокирован, когда решаю продолжить этот разговор.

– В команде есть и другие парни. Большинство из них – твои приятели.

Я ясно даю понять интонацией, что́ я думаю об этой дружбе.

Харлоу закатывает глаза. Я только сейчас замечаю, что они зеленые.

– Я бы не попросила ни одного из них.

– Но ты попросила меня?

– Естественно, я попросила тебя, иначе ты не доставал бы меня сейчас.

Она скрещивает руки на груди, привлекая к ней мое внимание. В отличие от большинства присутствующих девушек, на ней простая хлопковая футболка с еле заметным намеком на декольте. К сожалению, белый топ ей идет. Очень идет. У Харлоу естественная красота, и отсутствие модных украшений только еще больше подчеркивает этот факт.

– У меня что-то на футболке, Харт?

Подловила.

– Просто думаю, что до Дня труда еще далековато, – говорю я.

– Не принимаю советы о моде от парня с расстегнутой ширинкой.

Я продолжаю смотреть на нее. Она с вызовом выдерживает мой взгляд, глаза цвета сосновой хвои встречаются с моими. «Она пытается тебя достать», – говорю я себе. Желание посмотреть и проверить – как чесотка. Против воли мой взгляд опускается. Застегнута. «Чтоб тебя».

Когда я поднимаю взгляд, на ее губах играет веселая улыбка. В Харлоу Хейз больше огня, чем я мог представить. В самую тему к ее ярким волосам. Каждый раз, когда я видел ее рядом с остальной командой, от нее было слышно только «пожалуйста, это» и «спасибо то». Я считал ее размазней.

Вот сейчас мне стоит уйти. Увести Эмили или Сару наверх. Может, даже выпить один из отвратительных шотов Хантера, просто чтобы смыть странный привкус этого разговора. Очиститься от этого непонятного импульсивного желания оставаться там, где я нахожусь.

Харлоу испускает раздраженный вздох.

– Послушай, Эйдан увидел, как я бегаю. Спросил про мои тренировки. Подозвал тебе. Я знала, что ты откажешься. Ты отказался. Вот и сказке конец.

Очевидно, что Харлоу хочет закончить этот разговор. Несмотря на то что она выдерживает мой взгляд, она все равно борется с желанием его отвести. Не потому ли это, что народ на кухне пялится на нас? Наша личная вражда известна только хоккейной команде, но люди обращают внимание на то, с кем я общаюсь.

Я перехожу к другой части ее просьбы, которая меня беспокоит:

– Какого черта ты вообще подписалась на этот марафон? Особенно если учесть, что ты никогда раньше не бегала?

Она продолжает смотреть прямо на меня, но ничего не говорит. Меня взвешивают, оценивают – и это пипец как некомфортно. Но я не отступаю. Ни перед кем. Особенно перед Харлоу Хейз.

– Неважно, почему я это делаю, – наконец говорит Харлоу. Она берет зеленую банку имбирного эля со стола и чокается с моей банкой газировки. – Поздравляю с победой, Харт. Если бы ты пасовал Пауэрсу в начале третьего периода, счет был бы пять – два.

Она насмешливо улыбается и уходит.

А я внезапно с невероятной уверенностью понимаю, что это был не последний мой разговор с Харлоу Хейз.

Только первый.

Глава четвертая. Харлоу

Я просыпаюсь оттого, что меня тычут. Забрасываю руку поверх лица, уверенная, что мне это приснилось. Я одна в кровати. Кто тут будет меня тыкать?

– Харлоу. Харлоу!

Я приоткрываю один глаз. На краю моей кровати восседает Ева. Темные волосы в беспорядке, очки скошены набок.

– Что? – мямлю я, снова закрывая оба глаза.

– Проснись. – Еще один тычок в ребра.

Я бормочу что-то неразборчивое в надежде, что она сдастся.

– Здесь Конор Харт.

Вот это привлекает мое внимание. Я открываю глаза и сосредоточиваю взгляд на ней.

– Что?

– Конор Харт. Он здесь. У нашей двери. Сейчас.

– Что? – повторяю я. – Почему?

– Я не знаю! Я открыла дверь, думая, что это привезли мои пончики, но он выглядел в десять раз вкуснее!

– Ты заказала пончики?

– Пыталась вчера ночью. Подумала, что у них наконец-то получилось.

– Фигня какая-то. У «Холи Моли» нет доставки.

– Какая разница, Харлоу? Я спала и не увидела, как ты выползаешь из кровати, чтобы открыть дверь. Короче, у нашего порога стоит самый горячий парень, которого я только видела в жизни.

Я снова сосредоточиваюсь, хотя сейчас мне ужасно хочется пончиков.

– Ты не спросила, что он тут делает?

– Конечно, спросила! Он хочет поговорить с тобой.

– Со мной? – Странно было одно то, что он подошел ко мне вчера на вечеринке. А приходить ко мне домой – уже ненормально. Я пытаюсь придумать хоть одну причину такому поведению, но не могу. – Скажи, что меня нет дома.

– Харлоу…

Ева выдает мне свой взгляд. Несмотря на все свои опрометчивые заявления, она – моральный эпицентр; человек, который не одобряет уход от конфликта. Или от красавца. В этом конкретном случае я точно знаю, что ей хочется нас подслушать.

Но она не понимает – и я не могу ей этого сказать, – что я избегаю Конора ради общего блага. В глобальных интересах. Вчерашний разговор с ним был не только неожиданным. Он был волнительным. Запретное несет с собой опасный трепет. Или, может, так чувствует себя каждая девушка, говоря с ним. Ева точно кажется ослепленной, и я буду дразнить ее по этому поводу, когда это утро превратится всего лишь в далекое и бредовое воспоминание.

– Ева. – Я подстраиваюсь под ее убежденный тон.

Она вздыхает и встает.

– Ладно. Я скажу, что ты, видимо, вылезла из окна среди ночи, чтобы встретиться с тайным любовником.

– Отлично. – Я падаю на кровать и накрываюсь подушкой.

Дверь моей спальни закрывается, и я выглядываю из-под подушки, чтобы проверить время на телефоне.

07:05. Я почти впечатлена тем, что Конор поднялся так рано. Он еще был на вечеринке, когда я вчера ушла. Может, еще не ложился.

Я снова устраиваюсь, но не могу заснуть. Любопытство сжигает усталость.

Что он тут делал?

Если честно, наш вчерашний разговор выбил меня из колеи.

Дело было не в том, что я наконец-то поняла, что его глаза больше серые, чем голубые. А в том, что я так близко видела его резкую линию подбородка. Широкие плечи. Мускулистые руки. Конор Харт объективно симпатичный, а кто-то скажет: шикарный до умопомрачения. Ладно. До меня это дошло еще лучше после того, как я пялилась на него без футболки в качалке. Лэндон не упоминал об этом в детстве, когда жаловался на своего сводного брата, но я приняла и переварила это, когда впервые увидела Конора лично на первом курсе.

Дело было в том, что он подошел ко мне. И безо всяких волн враждебности, что обычно от него исходили. Он не был дружелюбным, но и с налету грубым тоже. Один разговор – и, боюсь, я начала понимать очарование Конора Харта, к которому вроде бы как у меня был иммунитет.

Я не могу снова уснуть и ворочаюсь под теплыми простынями. Натягиваю спортивный купальник, а поверх – треники и толстовку.

Когда я иду мимо двери Евы, она закрыта. Уж ей-то ничто не помешало вернуться в постель. Я подавляю порыв постучать и спросить, что сказал Конор, когда она его отослала. Подавляю, потому что это Конор Харт. Я всегда видела его физическую привлекательность, но, в отличие от девчонок, падких на его обаяние и нахальную усмешку, я всегда знаю, что таится под штормовыми волнами.

Знаю, что беспечное равнодушие маскирует более уродливые намерения.

Знаю, что ярость, которая делает его таким мощным на льду, неоднократно заставляла его делать больно тем, кто мне дорог.

Я иду в ванную, потом делаю свой обычный смузи и беру ключи от машины из миски у двери. На улице дождь – и здесь это неудивительно, – и мои темно-синие резиновые сапоги хлюпают, когда я иду к дороге. Капюшон я не надеваю. Волосы все равно промокнут.

Когда я приезжаю к спорткомплексу, на парковке стоят всего две машины. Воскресенье, 07:40. Никого не изумляет.

Я прохожу до входа в здание под мелкой моросью. Провожу студенческим пропуском по электронному замку и вхожу в холл. Иду направо, к женской раздевалке. Плавательные очки ждут меня в шкафчике. Я быстро раздеваюсь и засовываю одежду в металлический ящик, а потом захожу в зал с бассейном. Там нет ни единого человека.

Я прохожу знак «Спасатели не работают. Плавайте на свой страх и риск» и иду вдоль бассейна к тумбам. Войти в воду всегда тяжелее всего. Я надеваю очки и встаю на пластиковую платформу. Наклоняюсь вперед, касаюсь пальцами края, а потом отталкиваюсь и ныряю в бассейн.

Прохладная вода покрывает каждый сантиметр моего тела. Я начинаю загребать ногами, продвигаясь вперед в жидкости, пропитанной хлором. Изначальный шок от воды вокруг вместо воздуха пропадает, и я подчиняюсь знакомым, ритмичным движениям. Я делаю по четыре круга каждым стилем, потом попеременно. Вольный стиль. На спине. Баттерфляй. Брасс. Повторить. Дышать.

Я обожаю плавать. Люблю то, как мир затихает. Люблю чувствовать, как мои руки и ноги вспенивают воду. Люблю невесомое скольжение по поверхности.

Как жаль, что марафон нельзя проплыть.

Я останавливаюсь в конце дорожки. Большие часы, висящие над стулом спасателя, который сейчас занят, показывают, что прошло больше времени, чем мне казалось. Я выбираюсь из бассейна. Вода струится с моего тела, капая обратно в цементный прямоугольник, где этой самой воды – многие литры. Мой разум пуст, мышцы начинает покалывать от молочной кислоты.

– До завтра, Джерри.

Я машу рукой спасателю средних лет, который работает здесь по утрам, и иду в раздевалку.

– Пока, Харлоу, – отзывается он мне в спину.

В раздевалке по-прежнему пусто. Я вытираю капли воды с кожи полотенцем и снова влезаю в треники и толстовку. Мокрое полотенце швыряю в корзину и иду к двери, ведущей ко входу в спортивный центр.

Я выхожу в холл и сталкиваюсь с Конором Хартом.

Пялюсь на серую толстовку, но понимаю, что это он, еще не поднимая взгляда. Помимо цвета глаз, я поняла, что Конор пахнет кедровым одеколоном и стиральным порошком, и этот запах куда привлекательнее хлорного воздуха, который я вдыхала последний час.

Я быстро отступаю на шаг. Он один, и, кажется, это впервые. Обычно, когда я вижу его в кампусе, его окружают люди. Друзья. Товарищи по команде. Фанатки.

– Заблудился, Харт? Это бассейн. Замерзшая вода – по соседству, на катке.

Конор не отвечает на мое раздражение тем же.

– Не знал, что ты плаваешь.

– Я двадцать книг могу написать о том, что ты обо мне не знаешь, – едко отвечаю я. – Твое незнание моих ежедневных упражнений не настолько удивительно.

– Ежедневных?

Похоже, он впечатлен. От кого другого посчитала бы это за комплимент.

– Это значит «каждый день».

– Спасибо. А то пришлось бы пару минут искать это определение в телефоне.

Я фыркаю, пытаясь пройти мимо.

– Твоя подруга хреново умеет врать.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – высокомерно говорю я.

– Да ну? И где же ты… была, когда я заглянул к вам утром?

Он усмехается, и из моей головы пропадают все мысли.

Я никогда не видела Конора Харта с иным выражением на бесяче красивом лице, кроме хмурого. Веселье преображает уже впечатляющие черты, смягчая резкий разлет бровей и волевой подбородок.

Я заставляю мозг сосредоточиться. Понятия не имею, что сказала ему Ева, а шансы верно угадать просто минимальны.

Но я все равно пытаюсь, лишь бы ничего не признавать.

– Ходила за пончиками.

Усмешка Конора ширится.

– А не в библиотеку книгу возвращать?

«Ева, серьезно?! Первым делом в воскресенье?» Конор прав. Ева совсем не умеет врать. Сказать, что я вылезла из окна, было бы правдоподобнее. Пусть даже мне двадцать два и я не живу с родителями.

– Я не хотела с тобой говорить. Подумала, что ты с этим согласишься, – недвусмысленно заявляю я.

Наша дорога неприязни – двухполосная.

Похоже, Конор превратил ее в однополосную без предупреждения.

– Раз ты не дала мне шанса с утра, я сейчас соглашаюсь тренировать тебя на марафон в сорок два километра, – говорит он мне.

Несмотря на шок, я умудряюсь сказать:

– Не стоит.

– Нашла кого-то еще, кто возьмет новичка?

На этот раз в его словах слышится насмешка.

– Ты отказался. Довольно грубо, смею добавить.

– Я просто сказал «нет».

– Дело не в том, что ты сказал. А в том – как, – парирую я.

– Не так уж это было удивительно. Ведь ты… это ты.

Я сжимаю губы.

– Брось, вот честно, ты же не утверждаешь, что это не повлияло на то, каким ты меня видишь.

– Нет, определенно повлияло.

– Так зачем ты вообще меня спросила?

– Мы уже говорили об этом вчера, – отвечаю я. – Это все Эйдан.

– Брехня. Почему на самом деле? – требует он.

– Может, я хотела проверить: вдруг ты лучше, чем я думала, – огрызаюсь я.

– Не лучше.

Я делаю паузу, чтобы изучить Конора – по-настоящему – впервые с тех пор, как он объявился передо мной, как какой-нибудь Хартик из коробочки. Я хорошо знаю свои недостатки и понимаю, что признавать их куда тяжелее, чем отрицать. Во мне зарождается искра любопытства. Не в первый раз, когда заходит речь о Коноре, но сильнее, чем обычно. Я тушу ее быстрее, чем потушили бы бассейн, из которого я только что вышла.

– Рада, что мы на одной волне.

Я намереваюсь пройти мимо него.

– Господи боже, – бормочет Конор себе под нос. – Слушай, я знаю, что был, типа, козлом, ясно?

И снова шок. Хотя я фыркаю на слове «типа».

– Дай мне хотя бы убедиться, что ты хоть немного знаешь, что делаешь. Ведь я теперь в курсе, что ты не совсем не спортивная, – продолжает он, кивая на бассейн за моей спиной. – Пусть даже это плавание.

– Что не так с плаванием? – протестую я.

– Его нечасто показывают в спортивных передачах. Разве этого не достаточно?

– Насколько я знаю, хоккей третьего дивизиона тоже не мелькает по телику, – мило говорю ему я.

На четко очерченной линии челюсти Конора дергается мышца. В яблочко – по больной мозоли. Когда я пытаюсь разгадать секрет Конора Харта – и, если честно, я стараюсь делать это как можно реже, – одним из главных вопросов остается: почему он учится вместе со мной?

У него были другие варианты, кроме Университета Холт, гораздо лучше. Варианты, которые сделали бы его план стать профессиональным хоккеистом после выпуска куда более простой целью.

– В этом году замелькает, – уверенно говорит Конор. В его словах звучит целеустремленность. И отражается в чертах лица, снова ставшего мужественным и недовольным. Я пожимаю плечами:

– Увидим, разве нет?

Я невольно намекаю, что буду следить за его сезоном, хотя совершенно не намерена этого делать. Мои отношения с Джеком Уильямсом в том году совсем не совпадали с хоккейным сезоном. Ноги моей не было на катке Холта. По причинам, которые относятся к парню передо мной куда больше, чем я признаюсь хоть кому-то.

– Да. Увидим. – Он попался. Хотя не такой глагол надо употреблять, когда говоришь о Коноре. – Буду на треке завтра в час дня. Твой ход, Хейз.

Вернувшись домой, я застаю Еву, поглощающую хлопья на кухне. Она морщит нос, когда я прохожу мимо, чтобы взять бутылку воды из холодильника.

– В бассейне была?

– Ага.

Мама Евы парикмахер, и они обе в ужасе оттого, что я регулярно вымачиваю волосы в хлорке.

– Ты ведь пользуешься шампунем, который я тебе принесла?

– Да. – Я закатываю глаза, глотая воду. – Но он странно пахнет.

– Значит, попшикайся духами побольше перед сегодняшним двойным свиданием.

– Черт. Это сегодня?

Ева не отвечает. Просто указывает на календарь, где жирным шрифтом написано: «Двойное свидание». Единственное событие, которое в этом месяце добралось до календаря, что подчеркивает его важность.

– А почему мы идем на свиданку в воскресенье?

Ева пожимает плечами:

– Выбирал Бен. Они с Дэвидом придут в восемь.

Я вздыхаю. Ева встречается с Беном Флетчером с первого курса. Они в первую же неделю познакомились на одном из мероприятий, которые спонсировала школа, – и я даже не думала, что туда кто-то ходит, а уж тем более завязывает длительные любовные связи. Бен довольно милый и обожает Еву, и для меня этого вполне достаточно. К сожалению, похоже, что у него бесконечный запас друзей – «шикарных парней, которые ищут подходящую девушку».

Спойлер: пока я не оказывалась подходящей девушкой. Ни для кого. Все друзья Бена ужасно умные, славные и, если уж по-честному, скучные.

Сегодня у нас будет третье двойное свидание за этот год. Или третий раз волшебный, или последний – так я решила. А то сколько же можно устраивать такие свиданки? И потом, я и сама могу найти себе ухажеров. На следующей неделе иду на свидание с парнем с курса по водным ресурсам.

– Ладно. Схожу в душ и немного позанимаюсь.

Я хотела отложить все задания этой недели на потом, но это было до напоминания о планах на вечер.

– И посмотри классический фильм, – говорит Ева.

– Классический фильм? Зачем?

– Дэвид учится на кинематографиста. Когда мы познакомились, он первым делом спросил, какой мой любимый фильм. Тебе нужен материал получше «Блондинки в законе».

– Но это мой любимый фильм, – настаиваю я.

– Сомневаюсь, что Дэвид о нем слышал. Он предпочитает драмы комедиям.

Это плохой знак для нашей совместимости, но я этого не говорю. Я обещала Еве сегодня постараться – и постараюсь.

Мои задания не позволяют смотреть классические фильмы, но, начиная собираться, я пролистываю статью со списком лучших фильмов всех времен, чтобы было о чем говорить. Из этого списка я видела полный ноль. Ева всегда болтлива, но Бен немногословен. Его друзья обычно тоже тихие и серьезные.

Через пять минут встречи с Дэвидом я уже знаю, что у нас не будет никакой любовной связи. Он просто идеально славный. Даже милый. Выше меня, что редкость при моем росте в сто семьдесят два сантиметра. К сожалению, к его росту не прилагается чувство юмора. Я везу нас четверых в «Гэффни», и Дэвид всю дорогу обсуждает концепции французских фильмов и их гениальность. Мне даже хочется промычать песню «Горжусь тем, что я американец», хотя официально я не из Америки.

Когда мы доезжаем до ресторана, Ева бросает на меня мрачный, но робкий взгляд. Несмотря на свой совет, она явно сразу поняла, что мы с Дэвидом не обретем свое «долго и счастливо». Но в мире Евы вечно бьет ключ надежды. А я скорее пессимистка. Такое случается, когда весь твой мир пару раз опрокидывается.

Когда мы заходим, из «Гэффни» отбывает половина хоккейной команды.

– Привет, Харлоу, – здоровается Эйдан.

– Привет, – отвечаю я.

Я оглядываю его спутников и, раздражаясь, понимаю, что не просто осматриваюсь. Я ищу его. Конор до сих пор сидит за большим столом, откуда только что ушли остальные, и болтает с блондинистой официанткой. Она смеется над его словами и гладит по руке. Он с ухмылкой смотрит на нее, и у меня в животе закручивается узел. Я отворачиваюсь и тут же попадаю на обиженный взгляд Джека.

Джек. Хоккеист, при виде которого я должна испытывать какие-то эмоции. Мы встречались почти два месяца. Я слабо улыбаюсь ему, а потом снова смотрю на Эйдана.

– Празднуете вчерашнюю победу?

– Конечно, – усмехается Эйдан. – А ты была на матче?

– Нет. Просто наслушалась вчера пьяных комментариев от Коула Смита.

Обычно хоккейный анализ на вечеринке лишь источник недовольства, но вчерашнее выражение лица Конора, когда я ему сказала, что надо было пасовать, был бесценен. Коул поделился со мной этим наблюдением, и я ему должна.

Эйдан ухмыляется. Коул вчера не в первый раз перебрал алкоголя и начал разбрасываться спортивными комментариями на вечеринке.

– Да, похоже на то.

– Увидимся позже, – говорю я, улыбаясь Робби и еще паре парней, которые всегда были со мной дружелюбны.

Большинство из них кивают мне, когда мы проходим мимо. Я не позволяю себе снова взглянуть на то, что делает Конор. Я иду за Евой и Беном к столику на четверых в дальнем углу. Дэвид тащится за мной.

Официантка – не та блондинка, которая флиртует с Конором, – подходит принять наш заказ. Все, кроме меня, заказывают пиво. Смерть моих родителей не только заставила меня жестче смотреть на жизнь – я еще и никогда не сяду в машину с выпившем водителем. Ева предлагала сегодня остаться трезвой, но я всегда с радостью развожу всех по домам.

Вот только Дэвид снова заводит обсуждение французских фильмов, как только официантка уходит, и я начинаю жалеть об этом решении.

Глава пятая. Конор

– Чем занимаешься? – спрашивает Хантер, заходя на кухню в понедельник утром, заглядывая мне через плечо и косясь на экран моего ноутбука. – Домашкой? У тебя сегодня даже занятий нет.

– Знаю, – отвечаю я. Любой старшекурсник, который учится по понедельникам, либо заучка, либо столько страдал фигней, что у него больше нет выбора. – Просто небольшое исследование.

– Бега на длинные дистанции? Зачем? Забыл, что месяцами регулярно бегал?

Я вздыхаю. Мы живем вместе, а Эйдан большой болтун. Рано или поздно он выяснит.

– Харлоу Хейз попросила меня потренировать ее к марафону.

Хантер смеется:

– Что? И ты согласился?

– Да. Филлипс устроил мне разнос, чтобы я был с ней повежливее.

Это правда. Но я не просто согласился ей помочь. В итоге это я практически умолял ее позволить мне это сделать и все еще пытаюсь понять, каким хреном вышло так.

– Ты игнорируешь ее каждый раз, когда она рядом, и тут внезапно решаешь тренировать ее для марафона?

Его вопрос пропитан недоверием.

Хантер полон скепсиса, и я нисколько не виню его за это. Если бы я сам понимал, как так вышло, то попробовал бы объяснить ему. Я не собирался соглашаться тренировать ее. Я просто испытывал вину и решил извиниться за то, что отказал ей в ее путаной просьбе. И каким-то образом в результате сижу здесь и просматриваю форумы по подготовке к марафонам.

– Ты знаешь, я все равно хожу на пробежки. Хорошее обучение нескольким вещам разом. Какая разница, если она пробежится рядом со мной пару дней?

– Мне всегда было интересно. Между вами что-то произошло? Ты ведь не зря всегда ее избегал?

– Нет, – твердо заявляю я. – Я ни разу не говорил с ней до прошлых выходных.

Хантер все еще смотрит недоверчиво, но слышит неприкрытую честность в моем голосе.

– Так ты что, в нее втрескался?

– Что? Нет. Конечно, нет.

– «Нет. Конечно, нет»? Ты ее вообще видел?

– Ну она красивая. И что дальше? Мне не нужна бывшая Уильямса.

Судя по виду, Хантер мне не верит.

– К слову говоря, ты собираешься рассказать Уильямсу про этот договор? Прошлым вечером, когда он увидел ее на свидании, у него был вид, как будто у него собака умерла.

Я игнорирую упоминание о встрече, которая обсуждалась всю дорогу до дома из «Гэффни».

– Уильямс здесь ни при чем. Я собираюсь проверить, знает ли она, как не сломать себе голень, и на этом все.

– Как скажешь. – Хантер все еще сомневается. – У нас тот самый сезон, Харт. Уильямсу не понравится, что ты проводишь с ней время. Как и Филлипсу. Они подумают, что ты с ней мутишь. Ты серьезно готов рискнуть своим шансом на профессиональный хоккей ради девчонки, которая тебя якобы не интересует?

Он прав. Я знаю, что он прав. Но все равно говорю:

– Ни хрена я не рискую.

Фактически Харлоу даже не соглашалась прийти на встречу. Но я знаю, что она придет. Может, она и не хочет. Да я и сам не знаю, хочу ли, чтобы она пришла.

Но я ей любопытен, как и она мне.

Несмотря на то что я только что сказал Хантеру, я знаю, что это опасно.

Выходя из дома через три часа, я уклоняюсь от обвиняющего взгляда Хантера. У нас тусуется половина команды. Когда я направляюсь к двери, ни один из них не спрашивает, куда я иду, но Робби ухмыляется, догадываясь, куда я собрался. Я рысцой пробегаю через морось к своему внедорожнику. Двигатель с рычанием пробуждается к жизни, как и должен после трех сотен баксов, которые я вкинул в его ремонт. Я совсем не разбираюсь в машинах. Замена масла или запасного колеса – это то, чем ты занимаешься с отцом на дорожке перед гаражом. Может, поэтому я не умею делать ни то ни другое.

Поездка до футбольного стадиона занимает несколько минут. Дождь усиливается. Залитое каплями стекло размывает пейзаж в серый, коричневый и зеленый цвета. Я паркуюсь рядом с открытыми трибунами. Футбольный сезон будет длиться еще пару недель, но стадион выглядит так, будто заброшен много лет.

Вероятно, потому, что футбольная команда ни успешна, ни зрелищна. Здесь никогда не бывает толпы, которая приходит на наши домашние матчи. По крайней мере, мне так говорили. Сам я никогда не ходил на футбол. Никогда не видел ничего привлекательного в том, чтобы сидеть на твердом железе и смотреть на кучу парней, которые несколько минут выстраиваются ради нескольких секунд действия.

Мое презрение к футболу, вероятно, окрашено тем, что спортивная половина ДНК у меня от бывшего ресивера. Когда я узнал этот нюанс от матери, это убило весь интерес.

Если бы злопамятность была спортом, я был бы в ней лучше, чем в хоккее.

Я выбираюсь из машины в затяжной дождь. На мне те же спортивные штаны и куртка, что я надел сегодня рано утром. Они промокают за несколько минут, так что я даже не пытаюсь найти укрытие под трибунами. Я прислоняюсь к сетчатой ограде вокруг поля и жду.

Харлоу появляется через пять минут и паркуется рядом с моей машиной. Она не выходит сразу же, и я думаю, не решает ли она уехать отсюда.

Не решает.

Вместо этого она открывает дверцу и выбирается из машины в самой уродливой куртке, какую я видел. Она ярко-желтого цвета – притягивающего внимание и выжигающего глаза оттенка. Вкупе с ярко-рыжими волосами Харлоу, мягко говоря, выделяется на бледном пейзаже из кирпичных зданий, облезлых деревьев и травы. Капюшон у нее откинут. Харлоу неторопливо идет в мою сторону; кажется, ее не волнует дождь, пропитывающий волосы и стекающий по лицу.

– Как все прошло? – спрашиваю я, когда она подходит ближе.

– А? – Она в замешательстве.

Я едва умудряюсь подавить ухмылку, которая отчаянно лезет на лицо.

– Соревнование по уродливым дождевикам, с которого ты, судя по всему, приехала. Ты выиграла?

Она показывает мне средний палец, но я вижу, как дергаются ее губы. Может, она подумала, что я спрашивал про ее вчерашнее свидание. В отличие от остальной хоккейной команды, меня не интересует ее личная жизнь.

Я позволяю себе легкую улыбку, прежде чем повернуться направо и направиться к воротам на дорожку. Я открываю их и жестом предлагаю Харлоу пройти первой.

Она не идет, стоит на месте.

Наша молчаливая ничья длится секунд тридцать, прежде чем Харлоу проходит к дорожке через ворота. Явно не ожидала от меня джентльменского поведения.

Обычно я получаю удовольствие оттого, что веду себя как наглый игрок, чего от меня и ждут.

Удивлять Харлоу Хейз, кажется, становится моим новым любимым хобби. Смотреть, как взгляд ее зеленых глаз пытается разгадать меня. Делать все, чтобы им было как можно сложнее.

Я негромко посмеиваюсь над ее встревоженным выражением, когда иду за ней на трек и начинаю пробежку. Она подстраивается под мой темп рядом со мной. Мы оба молчим. Слышен только звук дождя и стук наших подошв по резине.

Мы делаем пять кругов вокруг поля. Я не знаю, о чем поговорить. Между нами много всего, что никогда не было высказано. А еще я наслаждаюсь тишиной. У парней из команды нет проблем с обязательными тренировками – хотя это неправда: большинство бесконечно на них жалуются, – но никто из них не вкладывается в них так, как я.

Я бегал кругами по этой дорожке достаточно раз, чтобы повысить выносливость, но никогда не делал этого в компании. И никогда с девушкой, на которую смотрю с равным количеством презрения и любопытства.

Она начинает первой:

– Говорят, ты собираешься профессионально играть после выпуска.

– Собираюсь.

– Почему?

Никто ни разу не спрашивал меня об этом.

– Почему?

– Да. Почему ты хочешь играть в хоккей профессионально?

– Деньги, известность, женщины, слава… Мне продолжать? – Она ничего не говорит. Это заставляет выдать честный ответ. – На льду жизнь проще. То, что меня беспокоит, что расстраивает, – там это не так важно. Я буду гнаться за этим чувством, сколько смогу.

– Ха. – Кажется, она все еще не удовлетворена моим ответом.

– У тебя нет ничего, что заставляло бы чувствовать себя так же?

– Нет, есть.

Она не развивает тему, а я не спрашиваю.

– Ты возвращаешься в Канаду?

Она бросает на меня вопросительный взгляд, когда я говорю о ее планах. Очевидно, Харлоу забыла, что я знаю про нее столько же, сколько – по ее мнению – она знает обо мне.

Я пожимаю плечами в ответ на ее молчание.

– Народ в Клермонте болтает.

– О! Ясно. – Мы неприятно приближаемся к нашей общей истории. Ближе, чем я думал. – Да, наверное. План всегда был таким. Приехать сюда в университет и потом вернуться.

– Серьезно?

– Да. Типа переворачиваем с ног на голову стереотип о бунтарском подростке. Я хотела быть как мама, а она вечно упоенно болтала о своей учебе здесь. Здесь она познакомилась с Эллисон. Они жили в одной общаге на первом курсе.

– О!

Она это сделала.

Она упомянула их. Только Эллисон, но все же.

Странно, но меня больше занимает другая часть ее прошлого, только что вставшая на место. Я полагал, она злилась, что оказалась в Холте, и не думал, что выбрала его сама.

На этом разговор кончается. Мы бегаем по дорожке еще минут двадцать, потом останавливаемся. Я впечатлен тем, что Харлоу выдержала, но не говорю ей об этом. Она запыхалась и, скорее всего, вспотела, но я не могу отличить пот от дождя, который до сих пор капает сверху.

– Если мы будем этим заниматься, мне надо знать, какое у тебя целевое время.

– Целевое время?

Харлоу тянется подобрать рыжие пряди, выбившиеся из хвоста. Я усилием воли отвожу взгляд от открывшейся полоски кожи на ее животе. Во время пробежки она избавилась от своего уродливого дождевика. Никогда не думал, что я так решу, но мне его не хватает. Он отвлекал меня гораздо меньше.

Вот и все, что такое обнаженная кожа Харлоу. Отвлечение.

– Да. В чем твоя цель?

– Э-э-э, финиш?

Я едва не ухмыляюсь.

– Ты бежишь марафон… Почему?

Она смотрит в сторону.

– Это глупо. Хрень из списка дел на жизнь.

– Хрень из списка дел? – эхом отзываюсь я. – Если хочешь начать бегать, почему не взять за цель пятикилометровку?

– Не думала, что мне надо объяснять концепцию соревнований лучшему забивающему хоккеисту в Холте за все времена.

Я не заглатываю наживку. Не бросаюсь на комплимент, который она подала мне на блюдечке с голубой каемочкой. И вообще, стараюсь об этом не думать.

– Ладно. Можешь не говорить.

Меня раздражает то, что я раздражаюсь, потому что она мне не говорит, и меня злит, что она не доверяет мне достаточно, чтобы сказать.

Она не верит мне.

Она и не должна.

– Почему ты этим занимаешься? – Харлоу возвращает меня обратно пристальным взглядом и указывает на себя и на меня.

– Ты меня попросила.

– Брехня, Харт. Ты был там. Эйдан сказал мне попросить тебя, и я сделала это только потому, что не думала, будто есть хоть один сраный шанс, что ты скажешь «да»!

– Ну может, тогда ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь, – парирую я.

– Я знаю достаточно, Конор. Много больше, чем знает Эйдан и кто угодно из парней. Я знаю, какой ты безразличный мудак. Я знаю, что Гаррисоны просто…

– Не смей упоминать их при мне. – Мой голос разрывает тишину стадиона, как стартовый пистолет для трека, на котором мы стоим. Я был в шоке оттого, что она заговорила про Эллисон. Я не думал, что она упомянет моего отца и сводного брата. – Не смей, Харлоу. Ты ничего не знаешь обо мне.

– Я знаю, что ты не даешь им шанс.

– Да, и на то есть чертовски веские причины. У каждой истории есть две стороны. – Я качаю головой. – Это была охренительная ошибка. Не знаю, о чем я вообще думал.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Оставив ее стоять на дорожке под дождем.

Глава шестая. Харлоу

Я постукиваю ручкой по тетради. Морская эволюционная биология – мой любимый предмет.

Почти на всех лекциях я не успеваю записывать все за профессором.

Но сегодня я почти не слушаю. Я рассеянна. С тех пор, как Конор ушел от меня три дня назад.

Не надо было ходить к нему на трек. Я знала это еще до того, как заявилась на футбольный стадион, но теперь я в этом абсолютно уверена.

Но я пришла.

Все было так, как я ожидала. И совсем не так.

Очарование, которое начало меня изводить сразу после нашего первого разговора на кухне, не могло и сравниться с заинтригованностью после беседы с ним во время пробежки.

Конор Харт меня смущает.

Я знаю, что он за парень. «Люби и бросай». «Приударь и кидай». Терпение висит на волоске. Я слышала истории, бурлящие по кампусу, о драках на льду. Видела девчонок, которые на нем висли. Этот игрок высокого мнения о себе во всех смыслах, и поступает он соответственно.

А еще он довольно забавный. В чем-то непосредственный. Слегка занимательный. Убийственно красивый.

И еще… Мне жаль, что между нами так все закончилось. Сожаление было первой эмоцией, когда он сорвался с места и быстро свалил.

Это опасное чувство.

Когда я завела речь о Лэндоне и Хью, выражение на лице у Конора было не просто гневным, ему явно было больно. И когда он сказал, что я ничего о нем не знаю, я видела в нем искреннюю убежденность. Это неправда. Я много знаю. Больше чем достаточно, чтобы обвинить его в эгоизме и бессердечии.

Но он не совсем не прав. У каждой истории есть две стороны, а я всегда слышала только одну.

Одна сторона приняла меня к себе, когда мне это было нужно.

Вторая впервые заговорила со мной меньше двух недель назад.

У меня уже давно сложилось свое мнение о Коноре Харте – задолго до того, как увидела его. И это мнение укрепилось, когда Гаррисоны приняли меня в семью после смерти родителей; когда я увидела доброту, которой Конор, казалось бы, лишен – что видно вблизи и каждый день.

Но я никогда не смотрела на ситуацию с точки зрения Конора. Я видела гнев на лице Лэндона, когда он говорил о своем сводном брате. Боль на лице Хью каждый раз, когда заходила речь о его старшем сыне. Но никогда не думала о том, что значило для Конора расти без отца.

Когда у твоего отца другая семья.

И – как я догадываюсь – Конор считает, что эту семью предпочли ему.

Занятие заканчивается, а я набросала меньше страницы заметок. Я раздраженно выдыхаю, собирая вещи, а потом бросаю их в рюкзак и выхожу в коридор.

Оказавшись на улице, я несколько минут думаю, куда пойти. Все вокруг ходят с надвинутыми на головы капюшонами, но я не надеваю свой. С неба моросит, но влажный воздух освежает меня после душной аудитории, в которой я провела час.

Впереди маячит библиотека. Я захожу внутрь. Завтра мне надо сдать лабораторный анализ микробов, и я знаю, что дома буду сидеть за ним в два раза дольше, чем здесь. Сегодня вечером у меня свидание с парнем с курса по водным ресурсам, так что мне нужно справиться с заданием как можно быстрее.

Я останавливаюсь у фонтанчика у главного входа, чтобы наполнить водой бутылку. Держу ее под струей, оглядывая море столов и пытаясь решить, где сесть. А потом за моей спиной раздается мужской голос:

– Привет, Харлоу.

Я поворачиваюсь и вижу позади меня Хантера Моргана с его собственной бутылкой.

– О, привет, – отвечаю я (надеюсь, самым обычным голосом).

Хантер меня нервирует. Не потому, что он никогда не был вежливым, – еще как был, – просто я знаю, что он лучший друг Конора. И я уверена, что Конор не делился с друзьями ничем по поводу своей семейной жизни, – по крайней мере, ее отрезанного ломтя. Казалось, его поведение по отношению ко мне всегда смущало Хантера, как и остальных парней. Но это не значит, что он не посвящен в другие стороны жизни Конора, что он и подтверждает следующим вопросом:

– Хороший выдался понедельник?

Я не спешу, закрывая бутылку с водой.

– Ничего такой, – отвечаю я, неуверенная, сколько можно рассказать.

– Харт может быть настоящим строевым инструктором. И я не уверен, насколько достоин доверия тот форум про марафоны, который он нашел.

О том, что Конор выделил время, чтобы изучить сайт бегунов, я буду думать – или, вернее, загоняться – потом, не сейчас, когда говорю с его лучшим другом. Но вот свежий укол вины отложить на потом не могу.

– Все было не так уж плохо.

Во вторник я весь день еле ковыляла, но только из-за глупого порыва впечатлить Конора, а не потому, что он взял слишком скорый темп или слишком долго бежал.

– Ха.

Хантер смотрит на меня так, будто хочет задать еще вопросы, но что-то его останавливает.

Я хватаюсь за шанс их избежать.

– У меня много работы. Увидимся, Хантер.

Я нахожу пустой стол и следующие два часа вожусь с лабораторным анализом, а потом иду на главную парковку, где с утра оставила машину. Я знаю, куда еду, но вру себе об этом. В основном, чтобы осадить нервы и радостное волнение, ведущие бой за недвижимость в моем желудке. Это ужасная идея. Я никогда Конору не нравилась. Ну и что, если его неприязнь станет чуть больше? Это не должно иметь для меня значение, но имеет. Ведь одно дело, когда неприязнь исходит от того, что я не контролирую. На сей раз это личное, и я не могу убедить себя в том, что ситуацию нужно отпустить.

Рядом со спортивным комплексом не так много машин, но среди них черный внедорожник, на котором Конор приехал на трек. Надеюсь, большое количество свободных парковочных мест значит, что тренировка окончена. Последнее, что мне нужно, – чтобы вся хоккейная команда смотрела на то, как я бормочу извинения перед их капитаном.

Холодный воздух, пронизанный запахом застарелого пота, приветствует меня, когда я впервые захожу на хоккейную арену.

На льду сейчас только один человек. Я подхожу к белым бортикам из пластика и плексигласа, окружающим каток, и, сунув руки в карманы, наблюдаю за ним. По пальцам можно пересчитать, сколько раз в жизни я каталась на коньках. Воду я люблю в форме жидкости.

Плавание.

Несильный дождь.

Наблюдение за морем.

Смотря, как катается Конор, я впервые чувствую укол одобрения к твердой форме воды.

Он скользит по льду, как хищная птица в полете. Дикая, управляемая сила в мгновение одолевает всю длину катка. Он едва наклоняется – и уже летит вдоль другого бортика. Метр восемьдесят чистых мышц никогда не выглядел грациознее.

Когда глядишь на Конора, может показаться, что кататься на коньках просто. Не требует усилий. Мои две попытки выйти на лед оставили мне отчетливое впечатление, что это вовсе не так.

Я слышу скрежет металлических лезвий о замерзшую поверхность, но это единственный признак того, что он как-то напрягается. Он все летает и летает по катку, нарезая быстрые круги.

Иногда он забивает одну из шайб в ворота. Иногда превращается в размытое черное пятно, кружась и обходя невидимых соперников.

Иногда он перестает мчаться кругами и молча едет вперед, закинув клюшку на плечи.

Я не знаю, сколько времени стою здесь, завороженная. Непохоже, чтобы Конор собирался останавливаться, а я будто прикована к месту, чтобы делать хоть что-то, кроме как наблюдать за ним.

Потом взгляд серо-голубых глаз с размаху натыкается на мой.

– Привет, – заявляю я. Мой голос эхом разносится по пустому пространству над замерзшей водой.

– Привет. – Он подкатывает ближе ко мне, но оставляет между нами неуютно большое расстояние.

– А ты хорош, – выдаю я, не подумав.

– Я знаю.

Ни следа ухмылки. Его слова – констатация факта.

Я неловко улыбаюсь, ломая пальцы в карманах. Ненавижу извиняться. Презираю это. Сейчас мне еще тяжелее. Потому что это он. Даже если забить на ту трагедию, что сделала меня почетным членом семьи, которую он отказывается признавать, я недавно поняла, что этот человек меня и привлекает, и интригует.

Глубокий вдох.

– Слушай, прости, ладно? Ты нормально себя вел – наверное, – и мне не следовало о них заговаривать. Я знала, как ты… Не надо было ничего говорить. Это не мое дело.

– Ладно.

– Ладно, – повторяю я. Конор не уезжает. Он просто стоит, опираясь на клюшку. – Тренировка поздно закончилась? – Я оглядываю пустую арену.

– Пару часов назад.

– Но ты все еще здесь?

Я констатирую факт, и он меня на этом ловит.

– Ты наблюдательна, Хейз. – Смотрит на лед, потом на меня. – Проще, помнишь?

– Ну да. – Я не спрашиваю, какие сложности его преследуют.

– Не хочешь попробовать? – Он стучит по льду клюшкой.

– О нет, мне и так хорошо, – быстро говорю я.

– Не умеешь кататься? – ухмыляется он.

– Умею. Плохо, – исправляюсь я. – Но умею.

– Ну так покажи.

Я изучаю Конора, пытаясь понять, как выкрутиться.

– Ты будешь в шоке, но у меня с собой нет коньков.

– И это твоя лучшая отговорка? – Конор, качая головой, подъезжает к краю катка.

Через пару секунд он оказывается рядом со мной. Я высокая, но на коньках он возвышается надо мной еще больше обычного. Он ковыляет к краю арены, к рядам полок, которые, как я теперь вижу, набиты коньками разной степени убитости.

– Какой размер? – спрашивает Конор.

– Тридцать восьмой, – вздыхаю я.

Конор берет с полки пару коньков поновее и протягивает мне.

Похоже… сейчас что-то будет.

– Спасибо, – бормочу я, принимая у него коньки.

Я сажусь на нижнем ряду скамей, снимаю резиновые сапоги и завязываю шнурки на жесткой коже. А потом встаю на ноги, как новорожденная кобылка, шатаясь и колеблясь.

Что там замерзшая вода! Я даже по твердому полу не могу ходить на этих кусках металла.

Конор уже снова катается, нарезая круги на катке, как будто быть на льду – его призвание. Я не могу сказать то же самое. У меня уходит добрая минута, чтобы доползти до края льда, и еще тридцать секунд, чтобы убедить себя на него выйти. Я выдаю впечатляющий набор ругательств, когда мои коньки движутся вперед, не оставляя мне выбора, кроме как следовать за ними или навернуться. Я удерживаю равновесие, но с трудом.

– Хватай меня за руки, – командует Конор, внезапно оказываясь рядом.

– Нет, я сама.

– Харлоу, брось. Только пока ты перестанешь изображать ветряную мельницу.

Я тяжело вздыхаю:

– Ладно. Хорошо.

Он закладывает вираж и оказывается передо мной, катясь спиной вперед. Показушник. Вытягивает руки, и я внезапно начинаю опасаться далеко не только падения. Всего тринадцать дней назад – и меня бесит, что я их считала, – я бы никогда не заговорила с Конором Хартом. Теперь же собираюсь к нему прикоснуться. На нем плотные перчатки, но на мне нет. Моя бледная кожа кажется белоснежной на фоне черного материала его хоккейной формы.

И смотреть некуда, только на него.

Его глаза сейчас скорее голубые, чем серые. Может, это из-за светлого фона. Чистый лед и яркий свет. Взгляд Конора тут же встречает мой и не отпускает. Он смотрит на меня так, что это не помогает найти равновесие, которого у меня нет. Вернее, не было. У Конора крепкая хватка. Заземляющая. Когда он утягивает меня за собой, я начинаю понимать, что он чувствует, паря на льду.

Десять кругов, и я потею, несмотря на холодный воздух.

– Погоди, – говорю я, когда мы доезжаем до скамеек, где сидят хоккеисты во время матчей. Снимаю свою желтую куртку и бросаю на скамью. – Все, я готова.

Сначала Конор не двигается. Может, ему надоело таскать на себе мой вес? Я могу кататься медленно, но знаю, что у меня нет шансов поспеть за ним. Однако, встречая его взгляд, я вижу выражение, которое замечала у других парней. Не у него. Он меня как будто оценивает. В этой радужке проскальзывает животный огонек.

– Ладно, – отвечает Конор, снова беря меня за руки.

Я сглатываю, чувствуя жар – и вовсе не из-за упражнений. В мыслях проскальзывает образ его обнаженной груди. Ну вот почему он не может быть хоть немножко менее привлекательным?

Конор совсем не похож на Лэндона с каштановыми волосами и ореховыми глазами. Который всего на три сантиметра выше меня и не занимается ни одним видом спорта. Который держится небольшой группы друзей и встречается с одной и той же девушкой с первого курса. Два брата – разные как я не знаю что, и я в курсе, что они оба этим гордятся.

Мы дважды делаем круг по катку, прежде чем я открываю рот. Я опасаюсь задавать личные вопросы после того чем закончился наш последний разговор, но мне слишком любопытно.

– Почему ты выбрал Холт? – Конор пялится на меня. – Это в смысле…

– Я понял, в каком ты смысле. – Он изучает мое лицо. Что он там ищет? Понятия не имею. – Хотел остаться поближе к маме, – наконец говорит Конор. – И Холт был лучшим вариантом в штате.

Мне плохо удается скрыть удивление от его ответа. Я думала, «эгоист» – это синоним его имени.

– А как же Брайтон? – поколебавшись, спрашиваю я. Университет Брайтона – самое престижное высшее учебное заведение Вашингтона. Он знаменит соревновательными видами спорта, включая хоккейную программу первого дивизиона. – Разве ты не мог поступить туда?

– Ага. На полную стипендию.

Я не спрашиваю вслух, но знаю, что вопрос на моем лице.

Конор вздыхает:

– Ты знаешь, что там учился Хью?

– Да, знаю, – осторожно отвечаю я, ведь, по сути, я оказалась здесь именно потому, что заговорила о его биологическом отце.

– Я давным-давно пообещал себе, что не буду принимать такие же решения, как он.

Конор пожимает плечами, но они слишком напряжены, чтобы это движение казалось беспечным.

– И ты поэтому не стал играть в футбол?

– Нет. Я просто всегда предпочитал хоккей.

– А что бы ты делал, если бы он играл в хоккей?

Конор не отвечает сразу.

– Не знаю, – признается он. – Наверное, пришлось бы решать: я больше люблю игру или ненавижу его?

Я сглатываю. Судя по голосу, планка очень высокая.

– А что, если отказ от Брайтона стоил тебе шанса стать профи?

Я стараюсь скрыть шок. Наверное. Он эгоистичен или упрям? Ни то ни то? И то и другое?

– Тогда я не стану профи. Но хотя бы буду знать, что не выбрал путь труса. Сперва манящую стипендию. Потом уход от беременной подружки.

По моему телу бежит холодок, не имеющий ничего общего с температурой поверхности, по которой мы катаемся.

– Он съел мой сгоревший пирог на прошлый День благодарения, – шепчу я. – Больше никто даже не попробовал.

Хью Гаррисон сделал для меня нечто больше, чем съел подгоревший десерт. Почему-то это первое, что пришло мне в голову. И в этот момент, смотря на злое лицо Конора, я только это могу придумать в защиту человека, который стал мне вторым отцом.

– Моя мама пахала двойную смену в больнице, – бесстрастно заявляет Конор. – Чтобы не брать от него ни цента.

Я сглатываю. Это значит, что он провел праздник один? Ведь с нами его не было.

– Люди ошибаются, Конор.

Его глаза сверкают, как голубая сталь.

– Ты никогда не высчитывала разницу между нашими с Лэндоном днями рождения?

Это скорее требование, чем вопрос.

– Я не знаю, когда у тебя день рождения.

Это отговорка, и мы оба это знаем.

– Он на год моложе нас, Харлоу. На одиннадцать месяцев моложе меня.

– Мне это… приходило в голову, – признаюсь я.

Пусть я и не знала точную дату, когда родился Конор, но я знаю день рождения Лэндона. И знаю, что в школе они учились с разницей в год. Знаю, что когда Хью говорит «У Конора есть все причины» каждый раз, когда он отклоняет приглашения, то это не просто фраза. Он это всерьез.

– Пасовать шайбу, когда надо забить, – это ошибка. А что… он… Мне это всю жизнь раздолбало. И всю жизнь моей мамы.

– Он пытается искупить.

– Приглашая меня провести время с его новой семьей? Приехать в дом в пять раз больше того, который может позволить себе моя мама? – Конор фыркает. – Кое-что нельзя простить. И исправить.

Он был прав тогда.

У каждой истории две стороны.

Мы все еще катаемся по кругу. Трибуны мелькают мимо размытым пятном, и я не пытаюсь на них сосредоточиваться. Я смотрю на него.

– Мне жаль, Конор.

Он не отводит взгляда от моих глаз.

– Я рад, что он съел твой пирог. Рад, что он – они – были рядом с тобой. – Я сглатываю, но у меня не получается избавиться от комка в горле. – Прости, что я жалуюсь на своего хренового отца, когда твоего уже нет.

Я отворачиваюсь. Я знала, что он знает. В городке, где он вырос, все знают о том, почему я переехала к Гаррисонам летом до начала учебы здесь. Просто я не ожидала, что Конор это признает. И извинится.

– Все в порядке.

– Это необязательно.

– Нет, обязательно, – возражаю я. – Они мертвы. Это ничто не изменит.

Я отворачиваюсь и смотрю на часы над табло.

– Черт, это что, время?

– Да… – Он явно думает, не пытаюсь ли я сбежать. Не сваливаю ли. Вообще – да, но это не пустая отговорка.

– Мне пора.

Конор направляет нас к двери.

– Большие планы на вечер пятницы? – Эти слова – проверка. Поддразнивание.

– Вообще-то да. У меня свидание.

– Серьезно? Еще одно? – Похоже, Конора позабавила эта информация. Я довольна тем, что он слышал о моем двойном свидании на выходных, но в то же время это меня бесит. – С кем?

– Ты его явно не знаешь.

– С чего ты взяла? – парирует он.

– С того, что мы познакомились на занятиях по сохранению и управлению водными ресурсами. У него двойная специализация – матан и морская биология. И – пожалуйста, можешь обижаться – вряд ли у тебя есть такие умные знакомые. Не в обиду остальной хоккейной команде будь сказано, конечно.

Конор смеется. У него получается действительно искренний смешок. Я во второй раз слышу этот хриплый звук, и не то чтобы я вела счет. Просто «два» – простая цифра, легко запомнить.

– Сохранение и управление водными ресурсами? Отличный курс, чтобы цеплять девчонок.

Я закатываю глаза.

– Он подбивал к тебе клинья своими знаниями о водных ресурсах?

– Нет, предложил мне ручку, когда моя кончилась, а потом пригласил на ужин.

– Какая грустная попытка милой свиданки.

Я фыркаю:

– Чего?

– Милой свиданки.

Я сосредоточиваю на нем взгляд. Мне не кажется, что он не пытается быть козлом – хотя бы в этот раз.

– А ты-то откуда знаешь про милые свиданки?

Конор пожимает плечами:

Бесплатный фрагмент закончился.