Читать книгу: «Кара Божья»

Часть первая. Мир до

Глава 1

Предисловие. Автор не пытается обидеть или каким-либо образом, оскорбить верующих, из Библии взяты только образы, также автор не в коем случае не пытается получить выгоду от страданий, и уж тем более автор не оскорбляет идеологии.

Ласковый май, ласковый дождь стучал в тёмное стекло. За окном, в сырой майской мгле 2027-го, проплывали огоньки незнакомых посёлков, расплывались в потёках воды на стёклах, исчезали. Валентин прислонился лбом к прохладному стеклу и чувствовал, как дрожит всё – вагон, полка, его собственное тело. От усталости. От волнения. От этого непривычного, гулкого безмолвия в плацкартном вагоне.

Полтора года. Не год службы, как положено, а целых восемнадцать месяцев из-за какой-то бумажной волокиты, перекладывания папок со стола на стол. Армейская жизнь с её чётким, железным распорядком вдруг оборвалась, и он, как маховик, раскрученный до бешенства, всё ещё нёсся впустую в этой тишине. Домой. Слово отзывалось в груди тёплым, тревожным звоном.

Обычно в поездах была какофония: смех, плач детей, стук домино, запах лапши быстрого приготовления и дешёвого чая. Сейчас же вагон был наполовину пуст. Тишину нарушал только размеренный стук колёс, да лёгкий храп с верхней полки – там, устроившись калачиком, спал Георгий, он же Горыныч. Невысокий, жилистый, с лицом, будто вырубленным топором, он засыпал с навыком солдата – мгновенно и крепко. Они отмахали службу в одной роте, но не были близки. Просто оказались в одном направлении, и сейчас его присутствие было странно утешительно – кусочек уходящей уже реальности, якорь.

Напротив, у окна, сидела бабушка. Лет шестидесяти, в аккуратной кофте и платке. Она молча смотрела в окно, и в её руках, сложенных на коленях, лежала нераспечатанная булочка в целлофане. Иногда она вздыхала, и Валентину казалось, что она видит в темноте за окном что-то своё, давно ушедшее.

Поезд с глухим гуждением втянулся в длинный туннель. Мир за стеклом исчез, сменившись мельканием тусклых светильников на стене и собственным отражением – бледным, с короткой, ещё непривычной щетиной, в глазах – пустота.

– Сынок, небось, устал? – тихий, хрипловатый голос нарушил молчание.

Валентин вздрогнул и оторвался от стекла. Бабушка смотрела на него. Не в окно, а прямо на него. В её взгляде не было праздного любопытства, только спокойное, усталое внимание.

– Да, – голос его прозвучал сипло, он прокашлялся. – Устал.

– Вон товарищ твой спит, за двоих выспится, – кивнула она на Горыныча. – А ты всё в стекло смотришь. Будто там ответ ищешь.

Он ничего не сказал, просто слабо улыбнулся. Туннель кончился, и в окно снова хлынула мокрая, тёмная бесконечность. Дождь усилился, застучал настойчивее.

– А я к дочери еду, – продолжила бабушка, не ожидая ответа. – Внука нянчить. Она у меня врач. Тоже устаёт. Все устали как-то.

Из-под полки Горыныча донёсся приглушённый звук будильника. Георгий крякнул, пошевелился. Он не открывал глаз, просто нащупал в кармане гимнастёрки мятую пачку сигарет, сунул одну в зубы и, всё ещё лёжа, спросил, не поворачивая головы:

– Валик, сколько до нашей?

– Час сорок, – машинально ответил Валентин, сверяясь с телефоном. Связь пропадала, но часы работали.

– Живём, – пробормотал Горыныч и, наконец, опустил ноги в проход. Он потянулся, кости хрустнули. Увидел бабушку, кивнул ей почтительно. – Очнулся.

Бабушка улыбнулась в ответ, но её глаза снова были прикованы к окну. Валентин последовал её взгляду. На какой-то станции, освещённой жёлтыми сонными фонарями, под зонтом стояла женщина. Она что-то ждала. Или просто смотрела на проходящие поезда. Одинокая фигура в майском дожде.

И вдруг его сердце ёкнуло. Не от боли, а от какого-то щемящего предчувствия. Что там, дома, за эти полтора года тоже всё изменилось. Что он возвращается не в ту точку, из которой уехал, а в какую-то новую, незнакомую. Что тишина в вагоне, эта непривычная, звенящая пустота – не случайность, а знак.

Поезд тронулся. Женщина со станции скрылась из виду. Горыныч щёлкнул зажигалкой, и на секунду его грубое лицо осветилось тёплым светом. Бабушка развернула свою булочку.

– Доедем, – сказал Горыныч, делая первую затяжку и глядя на дождевые струи на стекле. – Главное – движенье. А там разберёмся.

Валентин снова прикрыл глаза. Сквозь веки он видел расплывчатые пятна света. Ласковый май. Ласковый дождь. Дорога домой. И тишина, в которой так громко билось его собственное, сбивчивое, живое сердце.

Прошел час двадцать минут. За окном уже не мелькали размытые долины и перелески. Картинка сменилась, стала чётче, узнаваемее. Поля и деревни уступили место аккуратным рядам частного сектора, потом – пятиэтажкам «хрущёвкам», промзоне с её громадами цехов и ржавыми эстакадами. Влажный воздух, даже сквозь стекло, чувствовался иначе – гуще, солонее. Адлер. Пригород Большого Сочи. Для миллионов – курортная точка на карте, место отдыха и суеты. Для Валентина – точка отсчёта. Дом.

Конечная. Поезд, уставший за долгий путь, будто с облегчением сбавил ход, вползая на знакомые пути.

В вагоне зашевелились. Поднялся гул приглушённых голосов, звяканье посуды, скрип полок. Пассажиры, дремавшие до этого, теперь активно сворачивали казённое бельё в синие свёртки, доставали чемоданы из-под нижних полок, созванивались с родными у открытых дверей купе. Возвращалась знакомая поездная суета, но теперь она была наполнена не тревогой пути, а предвкушением его окончания.

Валентин проснулся от этого шевеления. Он не помнил, когда забылся коротким, тревожным сном. В окне проплывал знакомый до боли рынок у вокзала, тёмные сейчас павильоны, забор с выцветшей рекламой. Сердце забилось чаще. Красноярск, его промёрзлая насквозь земля, колючий ветер с Енисея и серое небо – всё это отступило, стало похоже на чёрно-белый снимок. А здесь, за стеклом, был мир в цвете. Даже ночной, в бликах фонарей и неоновых вывесок, он был живым, тёплым.

Они с Горынычом проделали долгий путь. Пересадка в Москве была отдельным маленьким испытанием после армейской упорядоченности. Давящая толпа Казанского вокзала, лабиринты переходов, где нужно было не отстать и не потерять свои вещмешки. Метро, величественное и подавляющее своей громадой и людским потоком. «Красиво, конечно, – тогда сказал Горыныч, озираясь на своды, – но для богатых. Или для потерянных». Они чувствовали себя и теми, и другими.

«Собирайся, земляк, почти приехали», – раздался над ухом хриплый голос. Горыныч, уже полностью одетый, в своей неизменной «парке», стоял в проходе, закидывая свой нехитрый скарб в рюкзак. Лицо его было сосредоточенным, без тени усталости. Солдат.

Бабушка напротив тоже была готова. Небольшая клетчатая сумка лежала у неё на коленях, платок повязан аккуратнее. Она ловила его взгляд и улыбалась той же усталой, но доброй улыбкой.

– Ну вот и дом, сынок, – сказала она. – Встречать будут?

– Не знаю, – честно ответил Валентин. Он не сообщал точного времени. Хотел неожиданным. Боялся разочарования. – Наверное.

Поезд с громким стуком и шипением остановился, окончательно выдохнув. В коридоре сразу стало тесно. Все ринулись к выходу. Валентин взял свой старенький чемодан, ощутив его невесомость после армейской амуниции.

Он ступил на бетон перрона. И его накрыло волной.

Волной не звуков, а запахов. Тёплый, влажный воздух был густо замешан на ароматах моря – солёной свежести и водорослей, на сладковатой пыльце каких-то цветущих деревьев, на запахе прогретого за день асфальта, остывающего теперь под дождём. Это был не воздух Красноярска, сухой и колкий. Это был его воздух. Он вдохнул его полной грудью, и что-то зажатое внутри наконец отпустило.

Горыныч, стоя рядом, потянул носом.

– Бальзам, – хрипло заключил он. – После нашего края – прям бальзам. Ну что, разбегаемся?

Он протянул руку. Крепкое, мужское рукопожатие.

– Давай, Горынь. Спасибо за компанию.

– Не за что. Держись там.

Горыныч растворился в толпе, зашагав к вокзалу своей быстрой, чуть раскачивающейся походкой. Бабушку у выхода уже обнимала высокая женщина в медицинской маске на подбородке – та самая дочь-врач.

Валентин остался один. С чемоданом в руке, под ласковым майским дождём, на перроне своего родного города. Он огляделся. Вокзал, отремонтированный к Олимпиаде и теперь слегка обветшавший, сиял знакомыми огнями. Где-то там, за холмами, шумело невидимое в темноте море.

Он сделал шаг вперёд. Навстречу дому, который ждал его полтора года. И который, он чувствовал кожей, уже не был прежним. Так же, как не был прежним и он сам.

Багаж у Валентина был нехитрый: один потёртый рюкзак, набитый гражданскими вещами, и армейский вещмешок, свёрнутый в тугой рулон. Он даже не стал их надевать по-человечески, просто накинул рюкзак на одно плечо, перекинул вещмешок через другое. Закатал рукава камуфляжной формы до самых плеч, обнажив загорелые, прочерченные жилами предплечья. После красноярской стужи даже этот тёплый, влажный вечер казался благодатью.

Он двинулся через вокзал, не глядя по сторонам. Ноги сами помнили путь: через главный зал с его эхом и гулким голосом диктора, мимо ларьков с курортным ширпотребом – магнитики, ракушки, панамы, – потом короткий спуск по лестнице к выходу в город. Здесь пахло уже не поездом, а морем, жареной кукурузой и влажным асфальтом.

Автобус ждать не стал. Двадцать минут неспешным, размашистым шагом – и он уже в самом Адлере. Не в курортном, парадном, а в том, будничном, где жили такие, как он. Туристов было мало, сезон ещё не начался, но их всегда хватало – яркие, расслабленные, медленные. Он обходил их, не задевая, его фигура в камуфляже, с грузом, резко выделялась на этом фоне.

Он достал телефон. 19:45. Батарея была на исходе. Набрал номер матери. Длинные гудки прозвучали в трубке странно громко в уличном шуме. Раз, два, пять… Десять. Никто не взял.

«Да и… без разницы», – пробормотал он себе под нос, беззлобно, почти безразлично, и сунул телефон обратно в карман. Ожидания не было, поэтому и разочарования не случилось. Просто отпала одна гипотеза. Он не стал звонить отцу – они не общались с тех пор, как Валентин ушёл в армию, после очередного скандала.

Он двинулся дальше. Пешком. Дом, вернее, та трёхэтажная «хрущёвка» на самой окраине, в частном секторе у самой речки, был в получасе ходьбы. Старая дорога. Мимо гаражного кооператива, пахнущего мазутом и ржавчиной. Мимо маленького парка с разбитыми качелями. Мимо ларька «У Гоги», где в детстве покупал жвачку и фанту. Ларёк был закрыт, решётка ржавая.

«А живут ли они ещё там?» – спросил он себя под нос, не сбавляя шага. Голос прозвучал глухо, как будто не его. Ноги продолжали нести его вперёд по инерции, по мышечной памяти. Тело помнило дорогу лучше, чем сознание. Оно вело его через знакомые повороты, мимо узнаваемых заборов и деревьев, которые за полтора года почти не изменились.

Дождь снова усилился, превратившись из ласкового в упругий, частый. Капли стекали по его коротко стриженной голове, за воротник. Он не ускорялся. Шёл ровно, как шёл когда-то на строевой подготовке, отмеряя километры по плацу. Только сейчас плац зарос трещинами и бурьяном и вёл его не к казарме, а к порогу дома, который, возможно, был уже чужим.

Зайдя в подъезд, Валентин на секунду задержался. Тишина. Не живая, а мёртвая, застойная. Воздух был спёртый, пахло сыростью, пылью и едва уловимым, но въедливым запахом старой канализации. Лестница под ногами хрустела песком. Он поднялся на второй этаж, к двери с облупившейся краской номер «17».

Ключ, холодный и знакомый, всё ещё подходил. Дверь со скрипом открылась внутрь.

И в нос ударило. Не запах дома – запах заброшенности. Тяжёлый, сухой воздух, наполненный частичками пыли, видимыми в косом луче уличного фонаря из окна на лестничной клетке. Сердце ёкнуло, но уже без паники. Так, констатация факта: значит, родители съехали. Не предупредив.

Он щёлкнул выключателем. Свет тусклой лампочки-«груши» в прихожей озарил знакомую, но изменившуюся картину. Всё как он помнил, только словно выцвелое, покрытое серым слоем. Старый шкаф, в дверце которого когда-то было зеркало. Теперь на его месте зияла фанера. Несколько сломанных пластиковых крючков торчали из стенки, как кривые зубы. На полу у стены – пара засохших, деформированных кед, его, подростковых. Прямо по курсу, в конце короткого коридорчика, стоял холодильник, старый, бежевый, с округлыми формами. На его крышке лежал ровный слой пыли.

Валентин прошёл дальше, в кухню. Стол, накрытый когда-то яркой скатертью в синий горошек. Теперь горошек проступал сквозь сероватую плёнку. Два стула у стола. На столе – стеклянная ваза с искусственными розами, которые теперь были не красными, а бурыми от пыли. Над столом висели шкафчики, дверцы одной из них приоткрыты. В углу, на металлическом кронштейне, крепился нестарый ещё телевизор «Самсунг». Валентин нащупал на боку кнопку, нажал. Экран ожил с тихим шипением, замигал синевой меню. Он переключил на первый попавшийся канал – там шли какие-то титры под безмятежную музыку. Фон. Чтобы было не так тихо.

Сбросил рюкзак и вещмешок с плеч на пол в прихожей, подошёл к крошечной ванной. Помыл руки в умывальнике, смывая с них дорожную грязь и ощущение пути. Вода была тёплой, что удивило. Значит, коммуналку кто-то исправно оплачивал. Холодильник, при открытии, встретил его пустым, тёплым дыханием и запахом пластика. Свет внутри не зажёгся. Но на нижней полке, в глубине, он нащупал пальцами прохладную, закатанную жестяную банку. Консервы. Вытащил. Треска в масле. Почти годная ещё.

Вскрыл банку армейским консервным ножом с брелка (привычка), достал из шкафа одноразовую пластиковую вилку. И с этой импровизированной трапезой прошёл в свою комнату.

Дверь скрипнула. Здесь время остановилось. На столе – его ноутбук, прикрытый, на батарее лежала мягкая игрушка – плюшевый рыжий кот Уси-Муси, подарок давней школьной подруги. Всё было покрыто тем же неизменным слоем пыли, но это была его пыль. Его история.

Он поставил банку на стол, скинул с себя потную, пропахшую поездом форму, остался в майке и боксёрах. Тело вздохнуло свободно. Вернулся на кухню, сел на стул. И методично, не ощущая вкуса, съел холодную треску прямо из банки, глядя перед собой в стену, слушая белый шум телевизора.

Пустота в животе исчезла, сменилась тяжестью консервов. Пустота вокруг – осталась. Он выкинул банку в ведро, помыл вилку. Выключил телевизор. Внезапно наступившая тишина оглушила его.

Вернувшись в комнату, он не стал включать свет. Смахнул ладонью пыль с простыни на своей узкой кровати и рухнул на неё лицом в подушку, от которой пахло затхлостью. Запах дома. Того, которого уже не было.

За окном по-прежнему шумел ласковый майский дождь. А Валентин, не раздеваясь дальше, уже засыпал тяжёлым, беспробудным сном солдата, вернувшегося с войны, которой формально не было. Войны с бумагами, морозом и тишиной.

Окно в комнате было открыто нараспашку, и предрассветная прохлада смешивалась с запахом пыли. Валентин спал мёртвым, безвидным сном, когда в три часа утра тишину разорвал звук.

Не гудок, не сирена – а пронзительный, леденящий душу вой, исходивший будто отовсюду сразу: из репродукторов на столбах, из экранов внезапно включившихся телевизоров, из самой земли. Длинный, нарастающий, нечеловеческий. Сигнал «Атом». Тот самый, про который говорили на инструктажах с казённой бесстрастностью: «В случае возникновения…»

Тело среагировало раньше сознания. Валентин катапультой выбросился с кровати. Полторы года муштры сделали своё. Мозг отключился, включились рефлексы. Гражданские джинсы, футболка, сверху – казённая куртка ефрейтора, потрёпанная, но с нашивками. Чтобы показать, что он не последний. Чтобы в этом хаосе его не приняли за беспомощного гражданского.

Руки сами нащупали в рюкзаке военный билет, паспорт, права. Механика: документы – в внутренний карман куртки. Взгляд метнулся по комнате. Плюшевый кот Уси-Муси – в вещмешок. Ноутбук, армейский НЗ в банках, пачка потрёпанных фотографий из рамки на столе: родители, он маленький с ними у моря, школьный портрет. Всё это – в рюкзак, наспех, надавливая, чтобы влезло.

Сигнал не прекращался, он вибрировал в костях.

Выскочил на лестничную площадку и ринулся вниз, не глядя под ноги. В подъезде уже слышались крики, плач, топот. Он вырвался на улицу.

И замер на секунду, запрокинув голову.

Небо на востоке, где должно было заниматься обычное майское утро, было разорвано. Гигантское багровое пятно, как свежая рана, пульсировало sickly светом. И из него, из самой гущи этого пятна, что-то лезло. Трудно было разобрать что – клубящиеся, неестественные формы, тени, нарушающие саму геометрию неба.

Из домов, как муравьи из потревоженного муравейника, высыпали люди. В ночных рубашках, в пижамах, некоторые уже с сумками, большинство – просто с ужасом на лицах. Началась давка у подъездов.

«Машина». Мысль прочистила сознание. Дедовская Лада Веста, ржавая, но на ходу, всегда стояла во дворе. Он ринулся к ней, расталкивая растерянных соседей. Ключи – всегда в левом кармане джинсов.

Открыл дверь – и на него с визгом прыгнуло тёплое, дрожащее существо. Рыжий дворовый пёс, Барбос, который вечно клянчил у него еду на прошлой жизни. Собака вцепилась взглядом, полным животного ужаса. Валентин, не раздумывая, втащил её внутрь, посадил на пассажирское сиденье. «Сиди».

Завёл. Двигатель, слава богу, заурчал с полоборота. Вырулил из двора, едва не задев столб.

На дороге начался ад. Крики, машины, пытающиеся тронуться и биющиеся друг о друга. И прямо посреди улицы, раскинув руки, стоял старый сосед, дед Николай. Его седые волосы развевались, лицо было искажено экстатическим ужасом.

– ЭТО СУД БОЖИЙ! – вопил он, обращаясь к кровавому небу. – МЫ ВСЕ ДОЛЖНЫ ПОКАЯТЬСЯ! МЫ ГРЕШНИКИ, НАРУШИВШИЕ ПРАВИЛА!

В этот момент багровое пятно словно сжалось, а потом из него выползла… деталь. Огромный, немыслимых размеров глаз, обведённый чем-то, напоминающим перья или крылья. Он не смотрел. Он впитывал всё в себя, и от этого взгляда-без-взгляда хотелось выть так же, как выла сирена.

Валентин, стиснув зубы, дал по газам. Веста рванула вперёд, объезжая деда, который не обращал на него уже никакого внимания.

Куда? Сначала – просто отсюда. От этого глаза, от этого пятна, от Сигнала, режущего барабанные перепонки. На выезд из города. Туда, где, возможно, ещё осталось обычное небо.

Рядом на сиденье рыжая собака прижалась к нему, дрожа всем телом. В зеркале заднего вида багровый свет отражался в стёклах домов, и чёрный силуэт с крыльями медленно расправлялся в разорванном небе, нависая над его внезапно пустым домом.

Дорога из города превратилась в реку безумия. Валентин мчался по трассе, которая всегда вела к морю или в горы, а сейчас вела в никуда. В зеркале заднего вида Адлер полыхал не огнём, а тем багровым светом, и силуэты с крыльями медленно парили над крышами, огромные, не укладывающиеся в голове.

Он включил радио. Эфир гудел, шипел, выплевывал обрывки панических передач и молитв. И вдруг – четкий, почти гипнотически спокойный голос диктора, зачитывавшего что-то по бумажке:

«…повторяем информацию из компетентных источников. Явления соответствуют описаниям небесных сущностей, известных в богословии как девятичинные ангельские лики. Первый лик: Серафимы – шестикрылые, наиболее приближённые…»

Голос был таким обыденным, таким радийным, что это было страшнее истерики. Ангелы. Учёные или священники где-то в студии сейчас спорили о ликах, пока мир ломался. Валентин не выключил. Этот бред был хоть какой-то попыткой надеть ярлык на невообразимое. Пусть говорят.

Барбос, притихший было, вдруг резко поднял голову. Шерсть на его загривке встала дыбом. Глухой, предупреждающий рык вырвался из глотки, а затем он залился бешеным, истерическим лаем, уткнувшись мордой в лобовое стекло.

– Что там? – бросил Валентин, вглядываясь в дорогу, уходящую в предрассветный туман.

И увидел.

Оно стояло прямо посреди трассы, в ста метрах. Не такое огромное, как в небе над городом, но всё равно – с дом. Не глаз в небе, а лик здесь, на земле. Огромный, неподвижный глаз, окруженный клубящейся, шевелящейся массой, напоминающей перья, но слишком жесткие, слишком геометричные. И он смотрел. Прямо на приближающуюся машину. Взгляд был тяжёлым, как физическое давление. Стекла машины затрещали.

Мысли отключились. Руки сами вывернули руль до упора влево. Веста, визжа шинами, съехала с асфальта, подпрыгнула на колее и рванула в чащу придорожного леса. Ветки хлестали по стеклам, царапали металл.

Над кронами, с оглушительным шелестом, похожим на рвущуюся ткань мироздания, пронеслось что-то алое и ослепительное. Серафим? Сила? Не важно. Важно, что за ним, как шлейф, с неба начали падать ветви деревьев. Но они не просто падали. Они горели холодным, белым пламенем, не сжигая листву, а обращая её в пепел за секунды. Одна такая ветвь, объятая мерцающим огнём, рухнула в двадцати метрах перед капотом, осыпая землю искрами.

Машина резко затормозила, зарывшись носом в кусты. В салоне запахло гарью, пылью и страхом. Двигатель заглох. Воцарилась тишина, нарушаемая только треском горящей где-то древесины и прерывистым дыханием Барбоса.

Валентин сидел, вцепившись в руль, костяшки пальцев побелели. По радио всё так же мерно вещали: «…Архангелы – учителя и провозвестники воли Божией для человека…»

Он резко выключил его. Теперь был слышен только вой сирены, доносившийся сквозь деревья из города, и тихий, настойчивый шелест – будто гигантские крылья терлись о верхушки сосен. Он посмотрел на собаку, потом на пепелящийся лес вокруг.

Бежать было некуда. Небо пало. Дороги – больше нет. Оставался только лес, полный падающего с неба огня, и тишина, в которой слышалось дыхание чего-то бесконечно древнего и беспощадного.

Глава 2

Валентин вытащил из заглохшей машины рюкзак и вещмешок, набитый тем немногим, что удалось схватить. Он резко закинул их за спину, привычным движением распределив вес. Барбос, не дожидаясь, прыгнул к нему на руки, доверчиво и тяжело. Его тёплое, дрожащее тело было единственной живой и знакомой точкой в этом безумии.

Лес, знакомый до каждой тропинки, стал чужим. Белое, холодное пламя лизало ветви, превращая их в хрупкий, светящийся пепел, который рассыпался при малейшем дуновении. Оно не грело – от него веяло леденящей пустотой. Валентин, прижимая собаку, двинулся прочь от дороги, вглубь чащи. Он обходил горящие участки широкой дугой, ноги сами находили твёрдую почву, избегая ярких пятен на земле. В голове, поверх гула в ушах от сигнала и собственного бешеного сердцебиения, чётко работала карта.

К ручью, потом вниз по течению. Он впадает в Мзымту. А вдоль Мзымты, если идти против течения… к Молдовке. Там часть. Должна быть.

Это была не надежда, а задача. Чёткая, ясная, армейская задача: достигнуть пункта назначения. Там – стены, оружие, командиры, такие же, как он, люди в форме. Там будет порядок. Или то, что от него осталось.

Он шёл быстро, почти бесшумно, как учили на занятиях по тактике. Прислушивался. Сквозь треск падающих с неба горящих ветвей и далёкий гул со стороны города пробивались другие звуки: странный, мелодичный и одновременно пугающий звон, будто билось гигантское хрустальное сердце, и шелест – тот самый, будто кто-то перелистывал страницы небес из титана и пергамента.

Барбос затих, только нос его постоянно двигался, улавливая тысячи новых, незнакомых запахов. Он не лаял, лишь изредка поскуливал, уткнувшись мордой в куртку Валентина.

Через полчаса быстрого хода Валентин вышел к знакомому ручью. Вода текла странно: не привычным серебристым потоком, а отражая багровые отсветы с неба, будто была наполнена не водой, а жидким светом. Он не стал пить.

Повернул вдоль берега. Ориентир. Движение.

И тут Барбос резко дернулся и зарычал, глядя вверх, сквозь кроны. Валентин инстинктивно прижался к стволу старой ольхи.

Между деревьями, на уровне вершин, проплыла тень. Не просто тень – это было движение чего-то сложного, многосоставного. Мелькнул край чего-то, похожего на перо, но размером с автомобильную дверь, испещрённого геометрическими узорами, светящимися изнутри. За ним – ещё один. Они двигались неторопливо, величественно, совершенно не обращая внимания на лес под собой. От них исходило то же давление, что и от глаза на дороге, но рассеянное, разлитое в воздухе. Валентин замер, затаив дыхание. Барбос стих, съёжившись.

Они проплыли. Давление ослабло.

Валентин выдохнул и, не разжимая рук, снова двинулся в путь. Теперь уже почти бегом. Цель была ясна как никогда: добраться до части. До людей. До хоть какого-то подобия нормы в этом рушащемся мире, где богословские справки из радио смешались с холодным пламенем и взглядами, разрывающими реальность.

Где-то там, впереди, должна была быть Мзымта. А за ней – спасение. Или следующая ступень кошмара. Но останавливаться было нельзя.

Выйдя на рассвете к Мзымте, Валентин замер. Знакомая река, всегда быстрая и прозрачная, была теперь черна, как нефть, и только глянцевая поверхность отражала небо, ставшее лилово-белым, как синяк на коже мироздания. Воздух был тих, слишком тих – ни пения птиц, ни стрекотания цикад. Только далекий, приглушенный гул, словно гигантский трансформатор работал где-то за горами, и шелест… вездесущий шелест.

Он присел на корточки, поставив Барбоса на землю. Собака тут же прижалась к его ноге, но морду держала в сторону, откуда должен был быть посёлок Молдовка. Уши – торчком, нос ловящо вздрагивал.

Валентин осмотрелся, вслушиваясь в каждый звук. Ни следов техники, ни голосов. Только тревожная, полная ожидания тишина. Он погладил Барбоса по голове.

– Ну что, понюхали? Там люди?

Ответом был лишь встревоженный взгляд и лёгкое напряжение в мышцах собаки. Она не рвалась вперед, что было плохим знаком. Но и назад дороги не было.

Он вскинул рюкзак, подхватил Барбоса под мышку – собака уже не сопротивлялась, будто поняла правила этой новой игры на выживание, – и двинулся вдоль берега. Не прямо к посёлку, а по старой, полузаросшей тропе, что шла чуть выше, позволяя смотреть сверху.

Шли медленно, с остановками. Каждый шорох заставлял замирать. Лес поредел, показались первые огни – вернее, не огни, а тусклые пятна света в окнах некоторых домов. Ни дыма из труб, ни движения на улицах. Посёлок выглядел вымершим.

И тут Барбос тихо зарычал. Валентин снова присел, спрятавшись за стволом старой ольхи. На главной, единственной асфальтированной улице посёлка что-то двигалось. Но не машина, не человек.

Это было похоже на каплю ртути размером с телёнка, медленно перетекающую по дороге. Она отражала искаженные, страшные образы – дома, небо, но всё вкривь и вкось, будто смотрящее из разбитого зеркала. От неё исходило слабое, металлическое позвякивание. Сущность остановилась возле одного из домов, будто «прислушиваясь», и через мгновение поплыла дальше, скрывшись за поворотом.

Холодный пот выступил на спине Валентина. Это была не та грандиозная ужасающая сила, что в небе. Это было что-то иное. Страж. Ищейка.

Он сменил направление. Обходить посёлок с юга, через огороды. Цель была видна: на холме за посёлком, за колючей проволокой, стояли аккуратные казармы и ангары военной части. Ни огней, ни движения. Но стены были целы. И это уже было что-то.

Он прижал Барбоса крепче и, крадучись от забора к забору, как тень, начал свой последний рывок к кажущемуся спасению, оставляя за спиной темную реку и молчаливый, присмертный посёлок.

Уйдя от странного существа, перетекающего по дорогам, они вышли к холму, где должна была быть часть. Сердце Валентина, уже привыкшее к холодному страху, сжалось в ледяной комок.

Её не было. Вернее, здания стояли. Но они горели. Тем же самым, беззвучным, холодным белым пламенем, что превращало деревья в пепел. Казармы, КПП, ангары – всё было окутано призрачным сиянием, которое не давало тепла, а лишь выжигало суть, оставляя голые, оплавленные силуэты. Ни машин, ни людей. Только мертвые, светящиеся руины.

И в воздухе, над этим кладбищем военного порядка, снова возникли глаза. Но другие. Четыре лика, обращённые в четыре стороны света, окружённые четырьмя мощными крыльями, усыпанными бесчисленными очами меньшего размера. Они плыли, вращаясь, и от них исходило не давление ужаса, а холодная, непостижимая премудрость, от которой хотелось сойти с ума. Херувимы, – пронеслось в голове Валентина, и обрывки радиопередачи сложились в жуткую картину. Они пролетели мимо, не удостоив внимания крошечную фигурку у подножия холма.

Но за ними, из багровой воронки, что зияла над горами, выплыл Он.

Шесть крыльев, покрытых не перьями, а чем-то вроде живого, пульсирующего пламени. Тело, не имеющее внятной формы – лишь концентрация ослепительного света. И в центре – глаз. Всевидящий, всепонимающий. Серафим. Наиболее приближённый.

Он не просто парил. Он увидел. Его взгляд (или мысль?) на мгновение сфокусировался на Валентине, прижавшем к себе Барбоса. И тогда глаз в центре этого шестикрылого ужаса нагрелся. Не в физическом смысле, а в смысле концентрации энергии. Он стал алым, как расплавленное железо.

И выпустил поток.

Не лазер. Нечто более древнее и страшное. Сгусток чистого, багрового света, шипящего и разрывающего воздух.

Валентин, движимый чистейшим инстинктом выживания, отбросился в сторону, кувыркнулся, прикрывая собаку. Поток ударил в землю там, где он только что стоял. Асфальт не взорвался – он покрылся белым огнём. Пламя мгновенно расползлось, как пролитая вода, загораясь на камнях, на траве, на остатках забора.

Не раздумывая, Валентин вскочил и помчался прочь, спотыкаясь, чувствуя ледяное дыхание белого огня за спиной. Барбос визжал у него на руках.

Впереди мелькнуло одноэтажное здание с вывеской «Бар „У Причала“», с разбитым окном. Не было времени выбирать. Он нырнул в проём, споткнулся о перевёрнутый стул и завалился за длинную деревянную стойку.

Тишина. Глухая, давящая. За дверью шипел и полыхал белый огонь, освещая пыльную, заброшенную комнату. В воздухе витал сладковатый запах старого вина, пива и пыли. На стене висели неоновые вывески, теперь тёмные. За стойкой рядами стояли бутылки – призраки прошлой, невозвратной жизни.

Валентин, прижав к себе дрожащего Барбоса, сидел на холодном линолеуме, затая дыхание. Он смотрел на дверь, за которой бушевал очищающий всё огонь, и слушал. Слушал, не раздастся ли за дверью тот самый, звонко-хрустальный, всеуничтожающий шелест шести крыл.

По белому, безжизненному солнцу, висевшему в лиловом небе, можно было понять, что наступил полдень. Но это был полдень другого мира. Часы остались в рюкзаке, телефон, который Валентин тщетно пытался включить, был лишь мёртвым куском пластика и стекла. Время текло по иным, растянутым и мучительным законам.

Он сидел на тротуаре у входа в бар, прислонившись к прохладной стене. Вдохнул. Воздух казался густым, мёртвым, будто в нём не было ни кислорода, ни жизни – лишь пыль и странная, металлическая примесь. Тишина была абсолютной и давящей. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Только этот фоновый, низкочастотный гул – словно сама планета издавала предсмертный стон. Барбос сидел у его ног, прижавшись всем телом. Он уже не смотрел по сторонам, а просто уставился в одну точку, изредка вздрагивая.

Валентин ощущал каждую мышцу, каждую кость. Голод был тупым и далёким, его перекрывала всепоглощающая усталость. «Я согнусь пополам», – прошептал он, и голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой гробовой тишине.

Но сидеть здесь означало сдаться. А он не сдавался. Полтора года армейской лямки научили не думать о всей дистанции, а просто делать следующий шаг. И ещё один.

Он с трудом поднялся, спину пронзила резкая боль. Заглянул в бар – нашел за стойкой несколько бутылок минералки, не распечатанных. Две сунул в вещмешок. Еду искать не стал – смотрел на прилавок, на пакетики с чипсами, и тошнило.

Эстосадок. Пятьдесят километров по горной дороге. А потом ещё на Гузерипль. Мысли были медленными, как сироп. Это не расстояние. Это – смерть пешком.

Но альтернативы не было. В городе – глаза в небе и белый огонь. Здесь – тишина и медленное угасание. Гузерипль… это глубоко в горах, в Кавказском заповеднике. Мало людей, много укрытий. Мифологическая надежда на спасение в дикой природе, когда рухнула вся цивилизация.

Он потянул Барбоса за ошейник.

– Пошли, дружок. Нельзя тут.

Они снова двинулись, обходя стороной дымящиеся пятна белого пламени на асфальте. Валентин выбрал не главную дорогу, а старую лесную тропу, которая, петляя, всё же вела в нужном направлении. Шаг был короче, чем утром, тело протестовало. Но он заставлял его двигаться, механически, как заведённую машину.

В голове, поверх усталости, крутился один вопрос: что, если и там, в горах, они уже есть? Эти… лики. Серафимы, херувимы, престолы. Что, если их взгляд уже проник и туда? Но задавать этот вопрос было нельзя. Надо было просто идти. Потому что движение – это последнее, что осталось от человека по имени Валентин. И тёплый бок собаки, шагающей рядом.

Солнце клонилось к вечеру, но делало это лениво, нехотя, растягивая багрово-лиловые лучи сквозь странную дымку. Жара стояла немыслимая, за тридцать, но это была не живая, согревающая теплота, а выжигающая, словно из открытой печи. Воздух дрожал над землёй, искажая очертания погибшего мира.

Валентин вышел из призрачной тишины Молдовки и медленно шел по высокому берегу Мзымты. Река текла темно и беззвучно, как расплавленная смола, лишь изредка вспениваясь у камней. Барбос бежал рядом, не отставая ни на шаг. Его рыжая шерсть была покрыта пылью и пеплом, но уши стояли торчком, а глаза постоянно метались, сканируя местность. Он уже не просто пёс – он часовой, молчаливый страж, всем существом впитавший закон нового мира: тишина – друг, движение – опасность.

Они не разговаривали. Не было сил, да и не о чем. Каждый шаг был тяжким усилием. Ноги горели, во рту пересохло, несмотря на выпитую бутылку воды. Оставшуюся он берег, как зеницу ока.

Впереди, изгибаясь, показался мост через Мзымту. Бетонный, неширокий. За ним уходило в горы шоссе «Адлер – Красная Поляна». Когда-то по нему непрерывным потоком текли туристические автобусы и машины. Сейчас оно лежало пустое и молчаливое, как высохшая река.

Дойдя до опоры моста, Валентин остановился, прислонившись к прохладному бетону. Глаза сами закрылись на секунду. «Отдохнуть. Хотя бы немного». Он махнул рукой Барбосу и осторожно, стараясь не шуметь, спустился под уклон к самой воде, в тень, отбрасываемую массивной конструкцией.

Здесь было чуть прохладнее. Слышался тихий, мертвенный плеск воды о камни. Валентин снял рюкзак, с глухим стоном опустился на землю, прислонившись спиной к бетону. Барбос тут же устроился у его ног, положив голову на лапы, но не смыкая глаз.

Валентин достал последнюю бутылку, отпил два маленьких глотка, смачивая пересохшие губы, и сунул её обратно. Потом открыл рюкзак, на ощупь проверив содержимое: консервы, документы, ноутбук (бесполезный груз, но выбросить рука не поднималась), Уси-Муси… Его пальцы наткнулись на часы. Механические, армейские, с циферблатом, светящимся в темноте. Он завел их и пристегнул на запястье. Теперь время снова обрело форму. Маленькая победа в мире, где оно, казалось, остановилось.

Он сидел, прислушиваясь. Тот же низкочастотный гул. Иногда сверху, с полотна дороги, доносился странный скрежет или далекий, словно эхо из другого измерения, звук – не то падение чего-то тяжелого, не то странный, мелодичный звон.

Ночью, – решил он. – Ночью идти дальше. По шоссе. Днём… слишком много глаз. Мысль была ясной и холодной. Днём они были видны. А что, если ночью их активность снижается? Или, наоборот, увеличивается? Риск. Но иного выбора не было.

Он позволил себе закрыть глаза, всего на несколько минут, положив руку на голову Барбоса. Прохлада бетона проникала сквозь куртку. Шум воды убаюкивал. Последнее, что он увидел перед тем, как забыться коротким, тревожным полусном, – это ржавый корпус броневика, полуразобранный, лежащий на отмели чуть дальше по течению. Броня была прожжена насквозь аккуратными, ровными отверстиями, края которых оплавлены тем же белым огнём. Значит, армия всё-таки пыталась сопротивляться. И проиграла.

Валентин провалился в тяжёлый, бездонный сон, полный обрывков кошмаров: глаза в небе, белый огонь, молчание, давящее на уши. Он проснулся резко, оттого, что Барбос, прижатый к нему, внезапно напрягся и издал низкий, предупреждающий рык, скаля зубы в сторону темноты под мостом, дальше по течению.

Полусонный, Валентин инстинктивно притянул собаку ближе, обнял, пытаясь её успокоить. «Тихо, дружок, тихо…» – прошептал он хрипло.

И в этот момент мир взорвался болью.

Сзади, со стороны склона, откуда он не ожидал угрозы, пришелся страшный, оглушающий удар по голове. Не успев вскрикнуть, Валентин погрузился в пучину, где не было ни света, ни звука, только тупая, пульсирующая волна.

Сознание возвращалось урывками. Он чувствовал, как его тело куда-то несут, болтается голова, руки скручены за спиной. Сквозь шум в ушах пробивались обрывки шёпота:

– …молодой ещё… форма…

– …при себе ничего? Рюкзак есть…

– …и собаку берём. Мясо.

– Тише ты! Очнётся…

Потом снова провал.

Он пришёл в себя от яркого, режущего света. Предрассветное солнце, уже белое и беспощадное, било прямо в лицо. Валентин поморщился, пытаясь отвернуться, и осознал, что не может. Голова раскалывалась, во рту был вкус крови и пыли. Он медленно, с трудом сфокусировал взгляд.

Он сидел на земле, прислонившись к шершавому, холодному бетонному столбу – одной из опор какого-то полуразрушенного сарая на окраине неизвестного посёлка. Его руки были грубо стянуты за столбом пластиковым хомутом, впивавшимся в запястья. Ноги тоже были связаны.

Рядом, к тому же столбу, короткой цепью был привязан Барбос. Пёс сидел, сгорбившись, его шерсть взъерошена. Увидев, что Валентин шевелится, он тихо заскулил, но не лаял – на его морде был синяк, а один глаз заплыл.

Перед ними, в пяти метрах, у потухшего кострища сидели три человека. Двое мужчин и женщина. Выглядели они измождёнными, грязными, в разношёрстной, потрёпанной одежде. Но в их руках были обрезки труб, нож. Их глаза, пустые и острые, были прикованы к пленникам. В стороне валялся его рюкзак, вскрытый, содержимое разбросано по земле. Консервы уже исчезли.

Один из мужчин, коренастый, с обветренным лицом, заметил, что Валентин пришёл в себя. Он медленно поднялся и подошёл ближе, бесцеремонно разглядывая его, как вещь.

– Очухался, служивый? – его голос был хриплым, как скрип ржавой двери. – Ну, рассказывай. Откуда, куда, один? И главное… что видел там, на небе?

К Валентину подошла тень. Не коренастый мужик с обрезком трубы, а высокая, худая фигура в длинном, пыльном одеянии, похожем на монашескую рясу, с глубоким капюшоном. Фигура остановилась перед ним, блокируя солнце. Было в ней что-то неестественно неподвижное.

Капюшон медленно откинулся. Под ним открылось лицо мужчины лет пятидесяти, с сухими, аскетичными чертами, глубоко запавшими глазами, горевшими странным внутренним огнём. Лицо было чистым, даже ухоженным, что резко контрастировало с грязной одеждой и окружающим запустением.

– Мир тебе, воин, в сей час испытаний, – заговорил он, и голос его был низким, размеренным, но в каждой ноте чувствовалась стальная струна фанатизма. Он говорил не как обычный человек, а как оракул, декламирующий давно заученные строки. – Я – отец Петро Николаевич. Пастырь заблудших овец в стаде гнева Господня.

Валентин молчал, пристально глядя на него, оценивая. Боль в голове пульсировала, но разум прояснялся, работая с холодной, отстранённой ясностью.

Отец Петро продолжил, его взгляд скользнул по Валентину, потом по Барбосу, который затих, почуяв новую, иную опасность.

– Пять душ праведных, иль же грешных – не суть важно… и пять тварей верных, безгласных, – начал он, и его речь обрела ритм, стала похожа на древний, нелепый стих. – На алтарь взойдут, как агнцы, дабы кровь их и трепет утолили жар грядущей благодати. Собачонка ваша… дворовая песья душонка… дар, конечно, малый, – он кивнул в сторону Барбоса, – но внемлет Господь и малым жертвам, коль приношенье чисто в сердце нашем.

Он сделал паузу, глядя куда-то поверх головы Валентина, будто видел там иные миры.

– Покаяться должно всем. Мир сей – скверна. Он нарушил Правила. И грядет ныне Второе Пришествие… но не кроткое, а в буре и в огне очищающем. Мы же, избранные, узрим лик Его… но сперва – принесём дары. Дабы смягчилась кара.

Его речь была безумной, сплетённой из обрывков псевдобиблейской риторики и животного страха. Но в безумии этом была чёткая, чудовищная логика. Они собирались принести людей и собак в жертву, чтобы, как они думали, спастись или угодить тем силам, что сошли с небес.

Отец Петро Николаевич наклонился чуть ближе, и Валентин почувствовал запах полыни и старой книги, исходящий от него.

– Отдохни, сын. Наберись сил. Твой путь земной скоро… пресечётся. Но дух твой, очищенный жертвой, вознесётся. Ибо так угодно.

С этими словами он снова натянул капюшон, превратившись в безликую тень, развернулся и бесшумно отошёл к своим людям у костра, оставив Валентина наедине с леденящим душу откровением.

Связанный, с разбитой головой, рядом с избитой собакой, Валентин осознал: он сбежал от ангелов-разрушителей, чтобы попасть в руки людям, которые в своём ужасе решили перещеголять самых свирепых херувимов. И их алтарь был уже почти готов.

Валентин почувствовал, как внутри что-то обрывается. Холодная, расчётливая ярость солдата сменилась паническим, животным страхом. Мысли метались, как пойманные птицы: Жертва. Покаяние. Сжечь. Съедят. Сожгут. Он задышал часто и поверхностно, взгляд затуманился.

Он повернул голову и встретился глазами с Барбосом. В тёмных, умных глазах собаки не было слепого ужаса. Было понимание. И отчаяние. Чистое, немое послание: Я не хочу так. Мы не должны так.

Этот взгляд пронзил пелену паники, как молния. Словно щёлкнул переключатель. Мысли перестали бегать. Осталась одна, простая и ясная: грызть.

Не раздумывая, он наклонился к верёвке на своих запястьях и впился в неё зубами. Грубая, волокнистая пенька впивалась в дёсны, вкус был отвратительным, но он стиснул челюсти и начал работать, как грызун в ловушке.

Барбос, видя это, тут же последовал примеру. Его зубы были острее, инстинкт – сильнее. Он с яростным хрипом принялся за свою привязь, мотая головой, рвя волокна.

Это были самые долгие двадцать минут в жизни Валентина. Челюсти сводило, во рту солонило от крови, где-то рядом слышались голоса фанатиков. Но он не останавливался. И Барбос не останавливался.

Сначала щёлкнула, потом порвалась верёвка у собаки. Барбос рванулся, срывая с шеи петлю, и тут же кинулся к Валентину. Его острые клыки довершили начатое – последние волокна лопнули.

Валентин, не теряя ни секунды, высвободил онемевшие руки. Боль пронзила запястья, но он её игнорировал. Рванулся к ногам – узлы там были проще. Через минуту он был свободен.

Первое, что он схватил, – полукирпич, валявшийся в пыли у столба. Взгляд метнулся по двору. У входа в сарай, спиной к ним, стояла серая фигура в таком же монашеском одеянии, часовой.

Рассудка не было. Была только адреналиновая ярость и инстинкт бегства. Валентин швырнул кирпич со всей силы. Тот пролетел несколько метров и с глухим, костяным стуком угодил фанатику в затылок. Человек беззвучно осел на землю.

Валентин, не дожидаясь, схватил Барбоса на руки и рванулся к ближайшему окну сарая. Оно было заколочено грубыми досками изнутри. Он рванул на себя – не поддалось. Времени не было.

Он развернулся и подбежал к лежащему телу. Руки дрожали, когда он обыскивал грубую ткань. В складках одеяния, под поясом, он нащупал холодное, тяжёлое железо. Вытащил.

МЦ-21-12. Старое, советское охотничье ружьё. Но с ним кто-то «поработал»: ствол был обрезан ножовкой, причём так небрежно, что края среза были острыми и неровными. Патрон в стволе? Неизвестно. Заряжено ли? Неизвестно. Но это было оружие. Тяжёлое, неуклюжее, страшное в своей примитивности.

Валентин вскинул его, почувствовав непривычный вес, и огляделся. Из-за угла сарая уже доносились крики. Они обнаружили пропажу.

Он прижал Барбоса к ноге, скомандовав сквозь зубы: «Рядом!» – и побежал не к воротам, где был шум, а вглубь двора, к заросшему бурьяном заднему забору, за которым темнел лес. Единственный путь, который не был перекрыт безумием. С обрезанным ружьём в руках и собакой у ног, он исчез в густой тени, оставив за спиной алтарь, который так и не состоялся.

Глава 3

Добежав до забора, в Валентине что-то дрогнуло. Не страх, а что-то острее и горше. Сожаление? К этим обезумевшим, готовым на убийство людям? Возможно, просто понимание, что они – такие же жертвы этого нового мира, только сломались иначе. Но это понимание длилось мгновение. Потом он вспомнил их пустые глаза, слова о жертвоприношении, синяк под глазом у Барбоса.

Он снял с плеча МЦ-21-12. Ствол был обрезан неровно, железо холодное и чужое. Он осторожно оттянул затвор. В патроннике блеснули латунные гильзы. Два патрона. Обычные, с дробью. Сердце ёкнуло от слабой надежды. Он потянул приклад к себе, нащупал скользящую крышку отсека в ложе. Многие охотники хранили там запас. Палец наткнулся на ещё два патрона. Четыре. Четыре выстрела.

Этого хватило. Хватило, чтобы что-то изменить.

Он больше не бежал. Он двинулся обратно, к руинам монастыря, прижимая приклад к подмышке правой руки. Походка стала иной – уже не беглеца, а того, кто возвращается. Тяжёлой, чёткой. Барбос, почуяв перемену, шёл рядом, прижавшись к его ноге, тихий и сосредоточенный.

Внутри царил хаос. Фанатики в своих серых и чёрных robes сновали, как муравьи, таская ящики и свёртки, готовя что-то. Никто не смотрел в его сторону – кто ожидает нападения от уже связанной жертвы?

Валентин свернул в первый же проём, оказавшись в низком, заваленном хламом складе. Перед ним, спиной к нему, копался в ящике один из них.

Выбора не было. Раздумий – тоже. Валентин вскинул ружьё. Прицела почти не было – только ствол и мушка. Расстояние – три шага. Он нажал на спуск.

Грохот в каменных стенах был оглушительным. Человек в сером дёрнулся, будто его дёрнули за верёвку, и рухнул на ящики, не издав ни звука. Запах пороха, резкий и едкий, ударил в нос.

Валентин, не глядя на тело, обыскал ящики. Руки не дрожали. В одном, под тряпьём, он нашёл связку патронов – с десяток, туго перевязанных бечёвкой. Он сунул их в карман куртки. Вес стал другим, более уверенным.

«Не будет вам жертвоприношения», – прошептал он себе под нос, и это были не слова ярости, а холодный, железный приговор.

Он вышел в главный зал.

Пространство, когда-то, возможно, бывшее церковным, теперь было обустроено под кошмарный алтарь. На грубо сколоченном возвышении лежали, связанные, трое людей и четыре собаки. Они были живы, их глаза расширены от ужаса.

Перед алтарём, спиной к нему, стоял отец Петро Николаевич в своём чёрном одеянии, раскинув руки. Его свита из трёх человек замерла по бокам.

Шум от выстрела, должно быть, донёсся сюда. Петро медленно, очень медленно обернулся. На его аскетичном лице не было страха или удивления. Было… ожидание. Почти торжество.

– Воин, – его голос по-прежнему звучал мерными, стихотворными строфами, заполняя гулкое пространство. – Мы ждали тебя. Ждали, ибо жертва, пришедшая сама, искупит грех вдесятеро. Ты – пятая душа. Песья тварь – пятая тварь. Цикл сомкнётся. Гнев сменится милостью.

Он говорил, глядя прямо на дуло обрезанного ружья. Его глаза горели безумием, в котором была своя, страшная, логика. Он видел в Валентине не угрозу, а последний, необходимый штрих в своём безумном ритуале.

Валентин ничего не ответил. Ответом был скрежет металла, когда он передёрнул затвор, выбрасывая стреляную гильзу и досылая новый патрон в патронник. Звук был громким, сухим и окончательным в каменной тишине зала.

Валентин не стал слушать. Слова монаха были для него теперь лишь шумом, таким же бессмысленным, как гул в небе. Он прицелился в самого крупного из оставшихся фанатиков, того, что стоял справа от Петро и сжимал в руках заточку. Выстрел.

Грохот вновь оглушил зал. Дробь ударила мужчине в грудь, отбросив его назад. Он упал, не крича, лишь хрипло захрипел, уставившись в своды глазами, полными неожиданного ужаса. Второй выстрел был для него же – контрольный, в голову. Хрип оборвался.

Петро не дрогнул. Он лишь покачал головой, и в его голосе появились нотки леденящего разочарования, как у учителя, видящего, как ученик упрямо решает задачу неправильным способом.

– Насилием ты лишь умножаешь скверну, сын мой. Каждая пуля – капля яда в чашу гнева Господня. Ты не искупишь вину, ты лишь…

– Барбос, – перебил его Валентин спокойным, низким голосом, не отрывая взгляда от последнего здорового фанатика. – Глотку. Грызи.

Он даже не повысил тон. Это была не команда, а констатация факта.

Барбос, как пружина, сорвался с места. Он был уже не испуганной дворнягой, а оружием, точным и безжалостным. Его прыжок был стремительным, точным. Он вцепился в горло последнему фанатику, молодому парню с перекошенным от ужаса лицом. Тот захрипел, забился, пытаясь оторвать от себя пса, но Барбос вис, мотая головой, глухой рык вырывался из его окровавленной пасти. Крики фанатика превратились в булькающий, жуткий звук, перемежающийся молитвами и воплями о пощаде.

Петро Николаевич наконец сорвался. Его величавое спокойствие треснуло, как тонкий лёд. – Прекрати! – закричал он, и в его голосе впервые зазвучала обычная, человеческая ярость, лишённая напыщенных интонаций. – Кончай этот… этот детский сад! Поговорим как мужчина с мужчиной! Без этих… тварей!

Валентин медленно перевёл на него дуло ружья. В стволе оставался последний патрон. Его лицо было каменным маской, в глазах – пустота, в которой угасла даже ненависть. Только холодная необходимость.

– Какая жизнь, – произнёс он тихо, но отчётливо, перекрывая хрипы умирающего и рык собаки, – такие и правила, Петро Николаевич.

Он выстрелил. Не в грудь. В голову.

Выстрел был коротким и сухим. Тело «отца Петро» дёрнулось и тяжело осело на колени, а затем рухнуло навзничь перед своим жалким алтарём. Стихи навсегда застряли в его горле.

Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Барбоса и тихими всхлипами связанных на возвышении.

Валентин передёрнул затвор, выбрасывая горячую гильзу. Звякнув, она покатилась по каменному полу. Он достал из кармана два свежих патрона, зарядил ружьё. Потом подошёл к алтарю и, не глядя в глаза дрожащим от страха людям и собакам, начал ножом с пояса одного из фанатиков перерезать верёвки.

– Уходите. Куда глаза глядят. Только не в город, – бросил он, не ожидая и не требуя благодарности.

Когда последняя собака, поджав хвост, шмыгнула в дверь, Валентин взвалил ружьё на плечо, свистнул Барбосу. Пёс, вылизывая морду, тут же подбежал.

Не оглядываясь на руины монастыря и разложившуюся веру, Валентин шагнул в проём, ведущий из зала. Навстречу горам, молчанию и новым, жестоким правилам. Он их уже понимал.

Внезапная, резкая очередь из автомата прорезала воздух, ещё не успевший отзвучать от выстрелов из обреза. Третий преданный, тот самый, с кем возился Барбос, дёрнулся и рухнул на каменный пол, окончательно затихнув. Пули срикошетили от стен, завывая.

Из-за груды ящиков, из бокового придела, вышел человек. Мужчина лет тридцати, в потрёпанной, но функциональной походной одежде, с автоматом Калашникова в руках. Его движения были спокойными, выверенными. Он толкнул дулом ещё живого, хрипящего монаха к стене, отрезав ему путь к отступлению.

Монах, истекая кровью, что-то бормотал на том же странном, псевдоцерковном наречии, но в его глазах был уже только животный страх.

Человек с Калашниковым не стал его слушать. Коротким, жёстким движением приклада он толкнул монаха обратно к стене, отворачиваясь от него, как от неинтересной помехи. Его внимание было полностью приковано к Валентину.

Он подошёл ближе, оценивающе оглядев его с ног до головы, задерживая взгляд на самодельном ружье и на Барбосе, который замер в напряжённой позе, но не лаял. Потом на лице незнакомца появилась улыбка. Не добрая и не дружеская. Скорее – узнающая. Улыбка того, кто видит в другом адекватную силу в мире абсурда.

Он перекинул автомат за спину на ремне и протянул свободную руку.

– Владислав. Вообще-то Владислав Владимирович, но, – он кивнул в сторону окна, за которым бушевало лиловое небо, – в данном, блять, апокалипсисе, полагаю, достаточно просто Владислава.

Валентин, всё ещё на взводе, медленно опустил дуло ружья. Его инстинкты кричали об опасности, но что-то в поведении этого человека – прагматичная жестокость, с которой он устранил фанатика, и эта странная, усталая улыбка – говорило о том, что он не из секты. Он из мира выживания. Как и Валентин.

Он перехватил ружьё в левую руку и пожал протянутую ладонь. Хватка была крепкой, сухой.

– Валентин. Валентин Максимович.

– Здравия желаю, Валентин Максимович, – отозвался Владислав, и в его голосе сквозь усталость пробивался какой-то смутный, почти армейский отзвук. Он бросил взгляд на тело Петро, потом на связанных, которые уже почти освободились. – Вижу, детский утренник тут был. С песнями и плясками. Успел поучаствовать?

Валентин и Владислав вышли на залитую странным светом улицу. Солнце, поднявшееся над горами, было не золотым, а блекло-белым, как шар из матового стекла. Тени лежали резкие и короткие. Из-за спины мужчин, фыркнув, выбежал Барбос. Он потрусил рядом, потом, оценив обстановку, уселся ровно посередине между ними, как бы обозначая своё место в новом, импровизированном строю.

Валентин, щурясь от света, спросил, не глядя на собеседника:

– Где это мы, вообще?

Владислав, достав из кармана смятую пачку сигарет, предложил одну Валентину. Тот отказал кивком. Владислав прикурил, глубоко затянулся и выдохнул дым в тихий, мёртвый воздух.

– Место дислокации называется Казачий Брод. Посёлок. Вернее, был посёлком. Теперь… – он махнул рукой, очерчивая руины и странное небо, – пункт сбора потерпевших кораблекрушение.

– Откуда ствол? – кивнул Валентин на автомат.

– Отбился у них вчера, как всё началось, – Владислав говорил спокойно, с лёгкой усмешкой. – Повязали меня сходу, думая, я статист для их спектакля. Ночью освободился, сбегал к своему пикапу на окраине. Оттуда это и взял. – Он похлопал по цевью Калашникова. – Отцовское. Он заядлый охотник был, модифицировал. Я, по счастью, с собой возил. Думал, в горах на кабана сгоняю… А оно вот как пригодилось.

Он указал подбородком на дорогу, где стоял потрёпанный чёрный пикап «Тойота Хайлюкс», с подбитым задним стеклом, но на ходу.

Валентин помолчал, глядя в сторону города, откуда доносился тот самый, неумолчный гул.

– С… ними пытался? – он кивнул в небо.

Владислав серьёзно посмотрел на него, затем медленно, с пониманием, покачал головой.

– Пытался. Вчера, когда один из этих… «херувимов», что ли, низко над лесом прошёл. Отстреливался. – Он хлопнул ладонью по магазину. – Бронебойные были. Ноль. Даже внимания не обратил. У них, братан, регистрация выше крыши. Мы для них как муравьи с камешками.

Эта прагматичная констатация прозвучала страшнее любой истерики. Они оба это поняли. Борьба не с врагом, а со стихией. С погодой из библейского кошмара.

Помолчав, Владислав раздавил окурок о камень.

– Что, свои вещи искать будем? Меня, сволочи, всего обчистили.

– И меня, – коротко отозвался Валентин.

Они развернулись и пошли обратно к развалинам монастыря, уже не как жертва и спаситель, а как два выживших, нашедшие друг в друге временного союзника. Барбос был рядом, а в небе, за плотной пеленой странных облаков, медленно вращались невидимые, всевидящие очаги.

Пока Валентин и Владислав, перебирая разбросанный хлам, собирали свои нехитрые пожитки, их разговор, прерываемый скрипом ящиков и тяжёлым дыханием Барбоса, витал вокруг немыслимого.

– Значит, Серафимы – это как спецназ небесный, – рассуждал Владислав, нащупывая под грубой рясой свой складной нож. – Ближе всех к командиру. Самые мощные. Тот, что по тебе палил, Валентин, он явно не для разведки был. Ударная сила.

– А херувимы… – Валентин вытащил из-под обломков шкафа свой спальный мешок, закатанный в тугой рулон. – Они не такие агрессивные. Но от них… холоднее. Они не стреляют, они смотрят. Как будто всё оценивают, сканируют. Как системы наблюдения высшего класса.

– Престолы, – хмыкнул Владислав, находя свою флягу с водой. – Если верить этому бреду, то это вообще подвижные командные пункты. На них «Суд вершится». Дай Бог не встретить.

Они, как два солдата перед задачей, пытались составить карту угроз, используя обрывки знаний из передач и собственные, ужасающие наблюдения. «Господства», управлявшие земными властями – вот почему все приказы и системы рухнули так мгновенно и бесповоротно. «Силы», творящие чудеса – ими можно было объяснить и белый огонь, и летающие горы. «Начала», повелевающие природой – отсюда странное небо, тишина и невыносимая жара. «Архангелы» – вестники, чьим «откровениям» внимали такие, как отец Петро. И простые «Ангелы» – те самые патрули, или «ищейки», как переливающаяся капля в Молдовке.

– Чем ниже ранг, тем чаще мы их видим и тем… причудливее их проявления, – заключил Валентин, закидывая вещмешок за плечо. – А те, что повыше… те появляются для конкретных дел. Разрушения. Суда.

– Значит, наша задача – не попадаться на радары ни тем, ни другим, – отозвался Владислав, поправляя ремень автомата. – Искать слепые зоны.

Барбос, всё время вертевшийся рядом, вдруг резко замер и насторожился, устремив взгляд на дверь, ведущую во двор. Из его груди вырвался тихий, но насыщенный тревогой рык.

Мужчины мгновенно замолкли, прислушиваясь. Снаружи, сквозь гробовую тишину, пробивался нарастающий, мелодичный и леденящий душу звон – звук, который они уже слышали.

Они осторожно подкрались к разбитому окну.

Над полем, у самого горизонта, парили Херувимы. Три, а может, четыре. Их четыре лика, холодные и всевидящие, медленно вращались, осматривая местность. Крылья, покрытые бесчисленными мерцающими очами, переливались в блеклом свете странного солнца. Они не спешили, их движение было величавым и неотвратимым, как движение ледника.

– Назад! – прошептал Владислав, и они, не раздумывая, рванули от окна, в самый тёмный угол трапезной, за груду обломков. Барбос юркнул за ними.

Звон стал оглушительным, наполнив собой всё пространство. Тень закрыла окна. Один из Херувимов отделился от группы и плавно приблизился к зданию. Мужчины чувствовали, как воздух сгущается, наполняясь статикой и запахом остывшего металла. Бездушный, сканирующий взгляд скользнул по внутреннему пространству зала, будто рентгеновский луч, выискивая малейшее движение, малейший признак жизни.

Валентин прижал Барбоса к себе, заставляя его замереть. Сам зажмурился, стараясь даже не дышать. Мысли старательно вычищал, представляя себя камнем, пылью, ничем. Рядом Владислав замер в неестественной позе, став частью развалин.

Долгие, мучительные секунды тянулись, пока всевидящие очи скользили по разбитому алтарю, по телам, по грудам хлама. Взгляд, казалось, задержался на их укрытии… и прошёл дальше. Звон стал отдаляться. Тень отступила от окон.

Они не решались пошевелиться ещё несколько минут, пока звук не растворился вдали.

Выбравшись, они переглянулись. Ни слова не было сказано, но решение созрело мгновенно и было единодушным.

– Всё, что нашли – с собой, – тихо, но твёрдо сказал Владислав. – Грузимся в пикап и наворачиваем отсюда километров двадцать, пока не стемнело. Это место теперь помечено.

Валентин молча кивнул, погладил Барбоса по голове. Их маленький отряд, пополнившийся ещё на одного человека, спешно покинул руины монастыря, оставив позади не только трупы фанатиков, но и иллюзию, что где-то можно отсидеться. Отныне их стратегией было движение, тень и тишина.

Валентин, наконец-то нащупав в кармане рюкзака свои старые армейские часы, застегнул ремешок на запястье. Стрелки показывали восемь. Восемь утра, которые выглядели как сумерки иного мира. Желудок напоминал о себе тупой судорогой, но мысли о еде отступили перед инстинктом бегства.

Трое – две человеческих тени и одна собачья – метнулись к чёрному пикапу Владислава и буквально ввалились внутрь. Валентин и Барбос – на заднее сиденье, Владислав – за руль. Несколько секунд в салоне стояла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием.

– Куда? – спросил Валентин, глядя в лобовое стекло на пустынную, гибельную дорогу. – Варианты есть. Сухум. Или Ставрополь.

Владислав, не зажигая, проверял приборы, щупал рычаг КПП.

– Отсюда до Ставрополя, если по убитым дорогам и с учётом всего, что может вылезти из-за поворота… часов восемь. И это в лучшем случае. Пятьсот с лишним километров. А до Сухума… – он прикинул в уме, – два часа. Сто двадцать девять километров. По той же трассе, что и на Красную Поляну, только дальше, через границу.

Он повернулся, глядя на Валентина. Вопрос висел в воздухе, густом от пыли и страха.

Валентин взглянул на Барбоса. Пёс, устроившись на сиденье, смотрел на него преданно и устало.

– Ну что, дружище? – тихо спросил Валентин. – Куда? Ста-вро-поль? Или Су-хум?

Барбос, услышав второе слово, насторожил уши и легонько вильнул хвостом, стуча им по обивке сиденья.

– Видишь? – сказал Валентин, и в его голосе впервые за много часов проскользнул призрак чего-то, отдалённо напоминающего улыбку. – Экспертное мнение.

Владислав фыркнул, коротко, беззвучно.

– Ну что ж. Решение принято демократическим путём. Едем в Сухум. – Он повернул ключ зажигания, двигатель заурчал глухим, но уверенным рокотом. – Хоть раз за границей побываем. Пусть и в таком… специфическом турне.

Он включил фары, хотя в белесом мареве дня они почти ничего не освещали, и плавно тронулся с места, направляясь к трассе, которая когда-то вела к морю и другой стране. Теперь она вела просто в «не-здесь». В место, где, возможно, не было глаз в небе. Или где они уже смотрели иначе.

Пикап подрагивал на каждой кочке, выбитой на когда-то гладком асфальте. Валентин, сидя на заднем сиденье, механически доедал пятую консерву. Вкуса он не чувствовал – лишь холодную тяжесть в желудке, который, казалось, стал бездонной дырой, высасывающей энергию. Даже Барбос (которого Владислав в шутку уже окрестил Барбадосом за «курортный» вид в грязи и пыли) съел только одну банку и теперь лежал, положив голову на колено Валентину.

Они въехали в село с ироничным названием Весёлое. Оно было таким же пустым и мёртвым, как и всё остальное. Но Владислав, внимательно всматривавшийся в небо, отметил:

– Долго их не было. Слишком долго. Не к добру это.

Он включил радио. Эфир, после долгого шипения, выплюнул голос – ровный, автоматический, записанный, судя по всему, давно. Он повторялся по кругу:

Глава 4

«…Европа в коллапсе. Россия в коллапсе. Проблема настигла всю землю слишком неожиданно. Что это за существа, мы не знаем. Но советуем прятаться в подвалах. Избегайте открытых пространств. Не привлекайте внимания…»

Голос оборвался, снова начав с начала. Это была эпитафия цивилизации, закольцованная на вечное проигрывание.

– Выключи, – тихо сказал Валентин. – Надоело.

Владислав выключил. В салоне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только рокотом двигателя и стуком колёс.

И тогда Валентин, порывшись в кармане рюкзака, протянул Владиславу небольшую, потрёпанную флешку.

– Вставь. Там… музыка.

Владислав, удивлённо подняв бровь, взял флешку, нашёл в магнитоле USB-порт. Через секунду он прокручивал список папок: «Рик Эстли», «KISS», «Earth, Wind & Fire», «Twisted Sister», «ABBA», «Boney M.», «Modern Talking», «Motörhead», «Dead or Alive»… Целый срез эпох, скачанный когда-то от скуки в казарме.

Он наугад ткнул на первую попавшуюся. Салон наполнился фирменным, чуть наивным синтезатором и чистым тенором Рика Эстли: «Never Gonna Give You Up».

И мир изменился. Не снаружи – внутри стального ящика, несущегося по вымершей земле. Давящий гул тишины был сломлен. Абсурдные, полные жизни и надежды звуки 80-х заполнили пространство, вступили в диссонанс с пустынными полями за окном. Это была не просто музыка. Это был щит. Манифест. Напоминание о том, что когда-то люди писали песни о любви, а не о выживании в подвалах.

Владислав неожиданно хмыкнул, и в углу его глаза блеснуло что-то, кроме усталости.

– Никогда не думал, что этот парень будет звучать как гимн свободы.

Они проехали мимо пустого, разгромленного пограничного поста «Верхний Ларс». Шлагбаумы были сломаны, будки пусты. Ни российских, ни грузинских военных. Никого. Граница, как и все остальные человеческие условности, перестала существовать. Они просто пересекли невидимую линию, оставив одну руину ради других.

Пикап с музыкой, доносящейся из открытых окон, въехал на территорию Абхазии. Слева мелькнул полуразрушенный указатель с надписью «Сухум». Впереди лежала дорога, уходящая к морю, которого они ещё не видели, но запах которого – солёный, тяжёлый – уже начинал пробиваться сквозь запах гари и пыли. Под гитарный рифф Motörhead они мчались в неизвестное, но теперь – с саундтреком из прошлой жизни, который казался громче любого сигнала тревоги.

Гагра, 09:00.

Пикап, заляпанный грязью и пеплом, медленно въехал в прибрежный город. Гагра, когда-то курортная жемчужина, теперь представляла собой сюрреалистичную картину. Часть зданий, особенно ближе к морю, была разрушена – словно гигантская ладонь провела по набережной, сминая бетон и стекло. Но многие постройки, особенно в глубине, уцелели. И самое странное – кое-где, прерывисто и болезненно, мигали неоновые вывески. «Кафе „Амра“», «Магазин», «Аптека». Тусклый розовый, зелёный и синий свет дрожал в белесом утреннем воздухе, создавая призрачное, почти театральное освещение среди руин. Это было не электричество надежды, а скорее, конвульсии умирающей системы.

Владислав остановил машину у края пустого рынка – огромной бетонной площадки с полуразобранными павильонами. Где-то вдали, со стороны гор, доносились отрывистые, беспорядочные выстрелы. Не очередь, а одиночные. Как будто кто-то охотился. Или отстреливался.

– Не нравится мне это, – пробурчал Владислав, вынимая ключ из замка зажигания. – Слишком… цело. И эти огни. Как будто приманка.

Он прочно запер двери пикапа. «Тойота» была их единственным козырем и убежищем.

Трое – два человека и собака – выскользнули на улицу, сразу же прижимаясь к стене ближайшего дома. Барбадос, ощетинившись, втянул носом воздух, улавливая десятки новых запахов: море, разлагающаяся органика, пыль, и что-то ещё… металлическое, чуждое. Он не рычал, но его тело было напряжено до предела.

Рынок был не совсем пуст. В тени разрушенных ларьков виднелись признаки недавнего присутствия: разбросанный хлам, пустые банки, следы костров. А главное – движение. Не открытое, а крадущееся. В проёмах между павильонами мелькали тени. Люди? Выжившие.

Валентин и Владислав переглянулись, без слов выработав тактику. Двигаться от укрытия к укрытию, не выходить на открытое пространство, держать оружие наготове, но не на виду. Барбадос шёл между ними, его низкий, почти неслышный рык был лучшим детектором угрозы.

Они прошли вдоль первого ряда павильонов. На прилавке, заваленном битым стеклом, кто-то разложил жалкий «товар»: несколько банок с непонятной тушёнкой, пачки сигарет без фильтра, пластиковые бутылки с мутной жидкостью. Ни продавца, ни покупателей не было видно.

И тут из-за угла, из-под арки, ведущей вглубь рынка, вышел человек. Высокий, тощий, в грязной тельняшке и камуфляжных штанах. В руках он держал самодельное копьё – заточенный арматурный прут. Его глаза, глубоко запавшие, быстро оценили троицу, задержавшись на автомате Владислава и на ружье за плечом у Валентина.

– Стоп, – его голос был хриплым, как скрип ржавых ворот. – Свои? Или с неба свалились?

Он не угрожал напрямую. Но его поза и копьё говорили сами за себя. В его взгляде читалась не враждебность, а крайняя настороженность выжившего, который уже видел слишком многое, включая то, как люди превращаются в худших монстров, чем те, что в небе.

Владислав медленно, чтобы не спровоцировать, поднял открытую ладонь.

– Свои. С той стороны границы. Ищем… информацию. И еду.

Человек с копьём кивком показал на их оружие.

– С этим добром и еду, и инфу найдёте. Если, конечно, те, кто стреляет в верхах, – он мотнул головой в сторону гор, откуда доносились выстрелы, – вас раньше не приберут к рукам. Или не пристрелят. У них свои правила.

Он сделал шаг в сторону, позволяя пройти, но его взгляд оставался на них, изучающий и недоверчивый.

– Рынок сейчас – нейтралка. Не дерись, не шуми, не свети фонарями ночью. И главное… – он понизил голос до шёпота, и его глаза непроизвольно метнули взгляд в свинцовое небо, – не привлекай их внимания. Они хоть и редко сюда заглядывают, но если придут… эти ваши стволы – просто погремушки.

Он растворился в тени так же внезапно, как и появился.

Трое стояли ещё мгновение, осмысливая сказанное. «Нейтралка». «Свои правила». Значит, здесь уже сформировались островки нового порядка. Жестокого, основанного на силе и страхе.

Владислав мотнул головой вглубь рынка.

– Что ж, раз уж зашли… Осмотримся. Но быстро. Чувствую, этот «нейтралитет» очень хрупкий.

Они двинулись дальше, в призрачное мерцание неоновых вывескок, под аккомпанемент далёких выстрелов и тихого, нервного дыхания своей маленькой, хрупкой стаи.

Мужчина – Абрскил – говорил почти без остановки, пока вёл их по узкому коридору за павильонами рынка. Его русский был с сильным, певучим акцентом, но слова вылетали тревожным, нараспев потоком.

«…и видели мы, как с моря пришли, не с неба даже, а с моря, такие столпы света, а в них – крылья, и глаза, глаза везде… И по радио, да, по радио тоже говорили, в Тбилиси говорили, в Москве, все одно и то же твердят: серафимы, херувимы… У нас тут один старик, бывший семинарист, он всё по книгам сверял, так он сказал – лики настоящие, все девять чинов. Только не для молитвы они сошли, а для суда…»

Удивительно было слышать те же термины, тот же сбивчивый богословско-апокалиптический жаргон здесь, в разрушенной Гагре. Катастрофа оказалась великим уравнителем, стиравшим границы и навязывавшим всему человечеству общий язык отчаяния и псевдопонимания.

Он привёл их в небольшую комнату, явно служившую складом и одновременно убежищем. Воздух здесь был густым, тёплым и удивительно знакомым – пахло перловой кашей, томящейся на примусе. Запах простой, земной еды в мире белого огня и хрустального звона действовал гипнотически, вызывая слюну и невольное расслабление.

Абрскил кивнул на ящики, служившие сиденьями.

– Садитесь. Вы не здешние, видно. Устали. Сейчас.

Он подошёл к потёртому походному столику, где стояла большая алюминиевая кастрюля. Ловко разлил густую, дымящуюся кашу по тремя жестяным мискам. Затем, не задумываясь, насыпал порцию в плоскую пластиковую тарелку и поставил её на пол.

– И твоему псу. Вижу, не бросаешь. Значит, свой.

Барбадос, услышав шум еды и учуяв запах, насторожился, но не бросился. Он вопросительно посмотрел на Валентина. Тот кивнул. Только тогда пёс осторожно подошёл и начал есть, не отрываясь, но и не жадничая.

Абрскил сел напротив, снял помятую кепку, вытер лоб.

– Я – Абрскил. Не имя, а… как отчество. Все меня так знают. Вы откуда?

– Со стороны Адлера, – ответил Владислав, пробуя кашу. Она была пресной, но сытной. Блаженство. – Через Казачий Брод.

– А, – Абрскил понимающе качнул головой. – Там тоже не спокойно. Говорят, сектанты какие-то орудовали.

– Не «говорят», – хрипло бросил Валентин, глотая горячую кашу. – Встретились. Больше не орудуют.

Абрскил посмотрел на него, на засохшую кровь на куртке, на уставшее, ожесточённое лицо, и просто кивнул, без лишних расспросов. В его мире такие истории были обыденностью.

– А здесь как? – спросил Владислав, указывая ложкой в сторону выстрелов. – Кто стреляет?

– Две группы, – вздохнул Абрскил. – Одни – с виллы «Рица», бывшие… охранники, бандиты, кто их разберёт. Другие – с верхних улиц, наши местные, кто смог оружие найти. Дерутся за склады, за генераторы, за воду. Дураки. Как будто всё это теперь имеет значение, пока они летают. – Он опять махнул рукой в потолок.

Поев, в маленькой комнате повисло короткое, но комфортное молчание, нарушаемое лишь чавканьем Барбадоса и шипением примуса. Это была передышка. Краткая, хрупкая, пахнущая кашей и человеческим теплом передышка в бесконечном беге. Валентин чувствовал, как тяжесть в желудке сменяется приятной теплотой, а ледяная собранность понемногу оттаивает, уступая место смертельной усталости.

Абрскил смотрел на них, и в его глазах читалась не просто жалость, а расчёт.

– Надолго к нам?

Валентин, отодвинув пустую миску, посмотрел на Абрскила. Усталость всё ещё давила на веки, но каша и минута покоя вернули остроту мысли.

– Нет, не надолго. Нам в Сухум надо, – сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Владислав одобрительно кивнул, доедая свою порцию.

– Сухум? – Абрскил нахмурился, потирая щетину на подбородке. – Там тоже не сахар. Говорят, в порту что-то упало с неба, целый квартал в стекло превратился… Хотя… – он замялся. – Местные, кто оттуда приходил, болтали, что в центре, у старого собора, разрушений меньше. Как будто… облетали стороной. Может, и правда святое место.

Этот намёк, этот обрывок слуха попал точно в цель. Ту самую наивную, детскую надежду, которую Валентин даже сам себе не решался сформулировать: а что, если там, где люди верили сильнее, где молились, они пощадили? Нелепая мысль в мире, где святость явилась в виде шестикрылого карателя. Но другой надежды не было.

– Вот потому и едем, – сказал Владислав, поднимаясь. – Проверить.

Они поблагодарили Абрскила за еду и информацию. Валентин и Владислав поклонились ему – незначительный, но важный в новом мире жест уважения. Даже Барбадос, оторвавшись от тарелки, посмотрел на хозяина и низко, по-собачьи, наклонил голову, будто слегка кланяясь.

Абрскил, тронутый до неловкости, выпроводил их к выходу и вышел на улицу, помахав рукой вслед удаляющимся фигурам. Он стоял у своего убежища, одинокий страж пустого рынка, пока пикап не скрылся из виду, растворяясь в призрачном мареве гагринских улиц.

Дорога до пикапа была короткой. В салоне запахло кашей, пылью и псом.

– Ну что, веришь в эту байку про собор? – спросил Владислав, заводя двигатель.

– Не в байку, – отозвался Валентин, смотря в окно на мелькающие руины. – В направление. Нужна точка на карте. Хоть какая-то. А то так до конца света и будем просто бежать.

Владислав фыркнул, но не стал спорить. Он сам ловил себя на мысли, что эта идея – единственное, что напоминало цель, а не просто реакцию на угрозу.

Пикап снова тронулся в путь, оставляя Гагру с её мигающими неонами и перестрелками в предгорьях позади. Дорога петляла вдоль побережья. Слева иногда мелькало море – свинцово-серое, неспокойное, без единого паруса или чайки. Шоссе было почти пустынным, лишь изредка попадались брошенные машины или одинокие, поспешно скрывающиеся в кустах фигуры.

Они ехали молча, каждый погружённый в свои мысли. Валентин смотрел на часы. 10:47. До Сухума – чуть больше часа пути. Он гладил Барбадоса по голове, и пёс, прикрыв глаза, вздыхал.

Город верующих. Уцелевший собор. Последнее прибежище. Это была тонкая, как паутина, нить, за которую можно было зацепиться, чтобы не сорваться в безумие окончательно. И они цеплялись. Потому что альтернативой было признать, что никаких правил больше нет. Ни божеских, ни человеческих. Только белый огонь и всевидящие глаза в лиловом небе.

Пикап двигался по извилистой дороге, вжимаясь между горными склонами и тёмной, неподвижной гладью Чёрного моря. Картина за окном была монотонной и тревожной. Они проезжали населённые пункты, и над каждым из них – Алахадзы, Пицунда, Гудаута – висели глаза. Иногда это были огромные, одинокие овалы, окружённые мерцанием, иногда – скопления меньших, но не менее бездушных «зрачков», медленно вращающихся в лиловом небе. В Пицунде они видели Серафима – ту самую шестикрылую катастрофу, неподвижно висящую над руинами знаменитой сосновой рощи, от которой теперь остались лишь обугленные, светящиеся изнутри шесты. В Гудауте над пляжем кружили Херувимы, их четырёхликие головы были обращены к морю, к горам, к городу и куда-то в космос одновременно, словно они вычисляли какую-то непостижимую формулу.

Барбадос, сидевший на заднем сиденье, не сводил глаз с неба и тихо рычал, шерсть на его загривке то и дело вставала дыбом. Валентин чувствовал знакомое давление в ушах и лёгкую тошноту каждый раз, когда они проезжали под такой «сенью». Казалось, сам воздух в этих местах был гуще, тяжелее, наполнен статикой и запахом озона.

– Ни одного живого места, – пробормотал Владислав, крепче сжимая руль. – Везде они. Как будто прочёсывают берег.

– Или охраняют, – добавил Валентин, не отрывая взгляда от вида за окном. – Может, море для них тоже важно. Или то, что в горах.

После Гудауты на указателе мелькнуло название «Новый Афон». Дорога повела чуть вглубь, от моря. Здесь лес был гуще, горы выше. И – что самое заметное – небо над этим участком пути, по крайней мере, на первый взгляд, было пустым. Ни глаз, ни крыльев. Было только то самое, вездесущее лиловое марево.

– Следующая остановка – Новый Афон, – объявил Владислав, сверяясь с картой на телефоне, которая то и дело глючила. – Там монастырь, пещеры. Если где и могло уцелеть… Но сейчас, – он резко прибавил газу, – надо просто ехать. Не останавливаться.

Машина рванула вперёд, оставляя позади зловещие силуэты Гудауты. Дорога вилась среди всё более высоких деревьев, и на какое-то время им даже показалось, что они вырвались. Что здесь, в горной теснине, под сенью старых самшитов и дубов, можно отдышаться. Но это была иллюзия. Тишина здесь была ещё более гнетущей, чем гул над городами. Это была тишина замершего в ожидании зверя.

Они пронеслись мимо первого указателя на Новоафонский монастырь, даже не сбавляя хода. Цель была ясна: Сухум. Проверить гипотезу. Найти, если не спасение, то хотя бы точку, где можно сделать паузу длиннее, чем на время поедания каши в чужом убежище.

Глава 5

К одиннадцати утра они выехали к Новому Афону. Город встретил их странной, зыбкой целостностью. Стены домов стояли, улицы были проходимы. Но, взглянув вверх, Валентин почувствовал холодок по спине: верхушки деревьев в палисадниках, крыши, шпили – всё, что возвышалось над общим уровнем, было покрыто слоем чёрного, спекшегося налёта, словно гигантская волна белого огня прошла на высоте трёх-четырёх метров, лишь коснувшись вершин. Это была не тотальная разруха, а аккуратная, хирургическая «стрижка». Жутко точная.

Владислав, ориентируясь по полустёртым указателям, вывел машину на дорогу, ведущую в гору, а затем – на спуск к монастырю. Ново-Афонский Симоно-Кананитский монастырь, белоснежный и величественный в памяти туристических открыток, предстал перед ними в ином свете. Его купола тоже были опалены, но стены казались целыми. И что важнее всего – в узких окнах трапезной и в одном из братских корпусов горел свет. Не мигающий неон, а тёплый, желтоватый свет, вероятно, от керосиновых ламп или генератора.

Владислав остановил пикап в двадцати метрах от ворот, заглушил двигатель.

– Огни. Значит, кто-то есть. Монахи ли, выжившие… – Он прищурился. – Или новые хозяева.

Они вышли из машины, оставив дверцы приоткрытыми. Барбадос выпрыгнул следом и сразу же прижался к ноге Валентина, уши торчком, нос вздрагивая, ловя запахи. Тишина здесь была не абсолютной. Из-за монастырских стен доносился приглушённый, упорядоченный гул – может, голоса, может, работа какого-то механизма. Но куда тревожнее были звуки из леса, окружавшего дорогу. Оттуда, из густой, полумрачной чащи, доносились не просто голоса. Это был странный, сбивчивый шёпот, прерываемый иногда короткими, отрывистыми фразами на непонятном языке. Точно такие же интонации они слышали от фанатиков в Казачьем Броде.

– Слышишь? – тихо спросил Валентин, медленно снимая с плеча своё обрезанное ружьё.

– Слышу, – так же тихо ответил Владислав, переводя автомат с предохранителя. – Голоса, но… не оттуда. – Он кивнул на освещённые окна монастыря. – Они в лесу.

Барбадос зарычал, глядя в сторону чащи, но не лаял. Он выучил правило: шум равен смерти.

Мужчины замерли, прислонившись к борту пикапа, вниманием разрываясь между тёплым светом монастыря, сулящим хоть какую-то цивилизованность, и тёмным, шепчущим лесом, откуда явственно веяло знакомой, фанатичной угрозой. Путь к воротам был коротким, но открытым. Лес же был слишком густым, чтобы разглядеть, сколько там «шептунов» и насколько они близко.

– Варианты? – выдохнул Владислав.

– Быстро к воротам. Или вернуться в машину и дать дёру, – отозвался Валентин. – Сидеть между светом и шёпотом – не вариант.

Они переглянулись. Свет в окнах монастыря манил сильнее. Там могли быть ответы. Там могла быть безопасность. Или ловушка. Но шепот из леса не сулил ничего, кроме старого, знакомого кошмара.

Мужчины и собака медленно, осторожно двинулись к монастырским воротам. Казалось, ещё несколько шагов – и они окажутся в относительной безопасности за стенами. Но из чащи леса, справа от дороги, раздался резкий, хриплый крик:

– Стоять! Стоять, предатели!

Валентин и Владислав на мгновение замерли, обменявшись быстрым взглядом. Предатели? Кому? Мысль пронеслась, что кричат не им.

Они сделали ещё шаг. И тогда из темноты между стволами с тихим свистом вылетела стрела. Она воткнулась в землю в полуметре от ног Барбадоса, дрожа древком. Это был уже не намёк, а прямая угроза.

Все трое остановились как вкопанные. Из-под сенья деревьев вышли трое. Их «форма» была лоскутной пародией на военную: поношенные советские шинели, на одной – кепка-«афганка» с самодельной красной звездой, у других – просто повязки с серпом и молотом на рукаве. Вооружение было столь же пёстрым: у одного – старенький автомат Калашникова, явно музейного вида, у двух других – мощные, самодельные луки, уже с новыми стрелами на тетивах. Их лица были ожесточёнными, грязными, но в глазах горел не мистический фанатизм, а знакомый по старым фильмам идеологический запал.

– Вы задержаны, – отчеканил человек с автоматом, голосом, в котором слышались и ржавые шарниры, и непоколебимая уверенность. – Как предатели родины и пособники небесной контрреволюции.

Владислав, медленно подняв руки, чтобы не спровоцировать лучников, спросил с плохо скрытым изумлением:

– Кто вы, чёрт возьми, такие?

– Мы – новая власть, – с гордостью ответил «афганец». – Временный ревком. Советская Республика Северной Абхазии. СРСВ. Пока интернационал небесный не разберётся с империалистическими химерами, мы наводим порядок на земле. По законам военного времени.

Валентин, сжав зубы, выдавил:

– Что вам от нас нужно?

– Оружие, – без раздумий парировал ревкомовец. – Сдать оружие для блага союза и общей борьбы. У вас есть огнестрел. Это – собственность народа.

Владислав и Валентин переглянулись. Отдавать стволы этим безумцам в лесу значило подписать себе смертный приговор. Но и вступать в перестрелку у самых стен, где, возможно, были другие люди, было безумием.

– Оружие мы не отдадим, – твёрдо сказал Владислав. – Оно нам самим для выживания нужно. Но… – он сделал паузу, давая идее созреть, – мы можем поделиться патронами. У нас есть лишние. Для «общей борьбы», как вы говорите.

Ревкомовец нахмурился, оценивающе глядя то на них, то на их оружие. Его сподвижники с луками перешёптывались.

– Патроны… – пробормотал он. – Патроны тоже ценный ресурс. Какие? Сколько?

– Патроны к АК, дробовые, – сказал Валентин, осторожно опуская руку к разгрузке. – Часть можете взять. За беспрепятственный проход к монастырю.

Торг на краю апокалипсиса. Красные партизаны нового времени несколько секунд совещались. Наконец, «афганец» кивнул.

– Договорились. Но быстрее. И попробуйте нас обмануть – следующими стрелами будем целиться в головы.

Валентин медленно, под прицелами луков, достал из рюкзака связку патронов, оставшуюся от фанатиков, и швырнул её к ногам ревкомовцев. Владислав добавил один магазин к АК.

– Проходите, – буркнул командир, подбирая трофеи. – Но помните – вы на территории СРСВ. Дальнейшее движение – только с разрешения ревкома.

Не дожидаясь, пока они передумают, трое быстро двинулись к монастырским воротам, спины у них горели от ощущения прицелов. Барбадос, всё время тихо рычавший, наконец перестал, только когда тяжёлые деревянные ворота монастыря оказались в трёх шагах от них. Они постучали, оглядываясь на лес, где уже скрылись «стражи новой советской власти» – призраки прошлого, явившиеся судить мир, которого больше не было.

Уже внутри монастыря, когда двое рядовых «ревкомовцев» ушли, оставив только их главного – Романа, атмосфера сменилась с враждебной на тягостно-деловую. Мужчин и собаку провели через внутренний двор, где в организованной, почти казарменной тишине, люди в такой же лоскутной форме чинили инструмент, носили воду, строили укрепления на стенах. Рабочей силы было много – несколько десятков человек обоего пола и разного возраста. Но, как сразу заметил Владислав опытным взглядом, ресурсов не хватало катастрофически: инструменты были самодельные или древние, укрепления – из разобранных монастырских скамей и ворот. И оружия. Кроме нескольких обрезков и того самого АК у Романа, виднелись в основном луки, арбалеты, копья.

– Оружейный мастер у нас есть, – пояснил Роман, ведя их в трапезную. – По дереву и стали. Луки делает отменные, арбалеты. Но порох… с порохом беда. Патроны – на вес золота.

На кухне, однако, пахло не бедностью. Дымящийся котёл с густой пшённой кашей, тушёная с травами фасоль, и даже – невероятно – глиняный кувшин с молоком. Настоящим, коровьим.

– От своей коровы, – с гордостью сказал повар, немолодая женщина в платке, на котором тоже красовалась самодельная звёздочка. – Укрываем её в пещерах, днём выпасаем под охраной.

Валентин, глядя на белесую жидкость, покачал головой.

– Спасибо, нет. – В памяти всплыли истории про болезни, про то, чем могут пичкать скот в таком мире. Доверять нельзя никому.

Владислав, напротив, с наслаждением выпил кружку, облизнулся.

– Рай, – просто сказал он.

Пока они ели простую, но сытную и удивительно вкусную еду, Роман, сидя напротив, изложил ситуацию.

– Главная проблема сейчас – не только они, – он мотнул головой в небо. – С ними, честно говоря, мы даже не воюем. От них прячемся. А вот с земными… хуже. К западу, по дороге на Сухум, обосновались каннибалы. Сбежавшие уголовники, отморозки. Охотятся за людьми. А к востоку, в горных посёлках, – нацисты. Какие-то уроды с идеей «чистоты расы». Верят, что всё это – кара за смешение кровей, и вырезают всех, кто на их взгляд «нечист». Вот с ними и боремся. За территорию, за ресурсы, за людей.

Его речь была лишена пафоса, лишь усталая констатация фактов. Это была не идеологическая война, а борьба за выживание под разными знамёнами безумия.

Покончив с едой, Роман поднялся.

– Пойдёмте. Покажу, с чем имеем дело.

Он повёл их на узкую, крутую каменную лестницу, ведущую на одну из сторожевых башен монастыря. Барбадос, фыркая, попятился, но Валентин взял его на руки, и они полезли вверх.

С башни открывалась панорама. С одной стороны – тёмная лента моря, с другой – зелёные, начинающие дымиться предгорья Кавказа. И в обе стороны уходила лента дороги. Роман протянул им старенький полевой бинокль.

– Смотрите на запад. Видите дым у того мыса? Это их кострища. Каннибалы. А вон там, на том склоне, – он повернул бинокль на восток, – видите кресты? Не христианские. Свастики. Это они отметили свою территорию.

Владислав, всматриваясь, спросил:

– А «они» сверху? Ангелы?

Роман мрачно усмехнулся.

– Ангелы… Они тут пролетают редко. Как будто этот участок… неинтересен. Или уже проверен. Основная их активность – над Сухумом и дальше, к границам. Здесь же война идёт по-старому. Грязная, человеческая. С луками, ножами и вот этим, – он похлопал по древку своего автомата.

Валентин, спуская бинокль, почувствовал, как знакомая тяжесть ложится на плечи. Они сбежали от небесных карателей, чтобы попасть в мясорубку земных войн. Монастырь был не убежищем, а форпостом в самой гуще новой, примитивной и жестокой человеческой истории, которая уже писалась кровью на пепелище старого мира. И им предстояло решить: стать частью этой истории или попытаться проскользнуть сквозь неё, направляясь к своей призрачной цели – Сухуму.

Когда Роман показывал на лес, указательный палец его вдруг задрожал и замер в воздухе. Из-за горной гряды, бесшумно и плавно, как два корабля-призрака, выплыли Херувим и Серафим. Херувим с его четырьмя холодными ликами сразу развернулся в сторону монастыря. Серафим же, шестикрылый, завис чуть поодаль, и в центре его сияющей формы начало клубиться и наливаться багровым светом смертоносное «око».

– Вниз! – прохрипел Валентин, хватая на руки Барбадоса, которого тут же затрясло от животного ужаса.

Они бросились с башни по крутой лестнице, едва не сшибая с ног друг друга. В спину им ударила волна не звука, а давления, когда первая вспышка плазмы Серафима ударила в колокольню. Каменная кладка взвыла, не взрываясь, а мгновенно превращаясь в светящийся расплав и пыль. Монастырь содрогнулся.

Роман, забыв о своей идеологии, инстинктивно побежал за ними – к единственному известному ему средству спасения, к пикапу.

Выбежав на внутренний двор, они увидели, что проход к воротам перекрыт. Перед их машиной, плавно колыхаясь в воздухе, парил один из Херувимов. Четыре его лица с холодным, аналитическим безразличием смотрели на них, на стены, на мир.

Валентин, не раздумывая, почти на бегу вскинул своё обрезанное ружьё и выстрелил в ту сторону, где должен был быть «центр» существа. Грохот выстрела оглушил. Барбадос на его руках взвизгнул. Херувим даже не дрогнул. Лишь одно из его лиц слегка поморщилось, будто от назойливого жужжания. И тогда взгляд его остановился на Валентине. Не злой, не яростный. Просто… зафиксировавший.

И тут сзади, над рушащейся стеной, навис Серафим. Его око, раскалённое докрасна, было направлено прямо на группу у пикапа. Он готовился стереть их с лица земли.

Владислав, стиснув зубы, вскочил на колено, прицелился и всадил в сияющую форму всю обойму из Калашникова. Трассирующие пули прошивали сияющую плоть, не оставляя следов, словно проваливаясь в другую реальность. Но это внимание – эта наглая, ничтожная атака – Серафиму явно не понравилось. Его крылья взметнулись, и он, будто отмахиваясь от мошки, резко рванул вверх, в зияющую багровую воронку в небе, которая служила им вратами или маяком.

Этой секунды замешательства хватило. Роман рванул вперёд, отталкивая парализованных ужасом «ревкомовцев», и распахнул дверь пикапа.

– Быстрее!

Все четверо – Валентин с трясущимся Барбосом, Владислав с дымящимся автоматом и Роман – ввалились в салон. Владислав, оказавшийся за рулём, даже не закрыл до конца дверь, как вдавил газ в пол. Колёса взвыли, пикап рванул вперёд, проскочив в ворота мимо всё ещё парившего Херувима, который даже не стал преследовать. Они были слишком ничтожны.

Машина, подпрыгивая на кочках, вынеслась на дорогу, ведущую в Сухум. В зеркале заднего вида медленно оседали в облаке светящейся пыли руины Новоафонского монастыря. Впереди лежал город, над которым уже не просто висели, а бушевали в небесном огне знакомые силуэты. Они мчались не к спасению, а из одной погибели – в другую, большую. Но теперь их было четверо. И пикап, полный отчаяния и последних патронов.

Когда пикап, всё ещё дрожа от дикого разгона, вырвался на относительно прямой участок дороги, в салоне повисла тяжёлая, прерывистая тишина, нарушаемая только рёвом мотора и тяжёлым дыханием. Роман, отдышавшись, первым нарушил молчание.

– Чёрт… Чёрт! – он вытер лицо ладонью. – Весь лагерь… вся организация…

Потом его взгляд упал на мелькающие за окном деревья, и в нём вспыхнула искра чего-то, похожего на надежду.

– Подождите… Недалеко отсюда, ещё до Сухума, должен быть «дом Сталина». Дача. Подземные бункеры, толстые стены. Там можно…

Идея прозвучала в салоне, как эхо, и тут же наткнулась на стену реальности. Владислав промолчал, лишь бросив быстрый оценивающий взгляд в зеркало заднего вида. Мысль об укреплённом укрытии казалась заманчивой, почти «прикольной» в своём безумии.

Но Валентин, не отрывая взгляда от дороги, качнул головой.

– Нет. Слишком большой риск. Там либо ультра-социалисты твоей закалки, Роман, только ещё круче. Либо, – он посмотрел на Владислава, – те самые каннибалы с мыса. Или вообще, что похуже. Останавливаться сейчас – значит искать новых врагов, когда старые, – он кивнул в лобовое стекло, где на горизонте уже клубилось зловещее свечение над Сухумом, – ждут нас впереди.

Владислав, сжав губы, кивнул.

– Он прав. Наш козырь – скорость и неожиданность. Нельзя зарываться в землю, которую они уже начали перепахивать.

Роман хотел было возразить, но взглянул на спину Валентина, на его сведённые от напряжения плечи, и на умолкшего, прижавшегося к нему Барбадоса. Он сдавленно выдохнул и откинулся на сиденье, смирившись.

Пикап пронёсся через последние кварталы Нового Афона, где следы «стрижки» белым огнём были ещё заметны, но уже не так катастрофичны. И вот перед ними открылась прямая, уходящая вдаль лента шоссе, по обеим сторонам которой стояли мрачные, безликие кипарисы. Указатель, полускрытый зарослями, всё ещё можно было разобрать: «Сухум – 15 км».

Они выехали на дорогу, ведущую прямо в пасть. В сторону города, над которым теперь не просто висели, а бушевали в небесном огне знакомые и новые, ещё более чудовищные силуэты. Воздух за окном стал гуще, от него першило в горле. Барбадос тихо заскулил, уткнувшись носом в бок Валентина.

Машина мчалась вперёд, унося их от одних руин к другим, от одной формы безумия – к другой, возможно, последней. Но теперь они хотя бы знали, что позади них искать уже нечего. Только вперёд. В дымящееся сердце Апокалипсиса, который для кого-то мог оказаться странным, извращённым спасением.

Глава 7

Пикап рвался вперед, как раненый зверь. За окном плыли деревни и сёла, все они сливались в один беспрерывный поток разрухи: почерневшие остовы домов, покорёженные машины, тишина, изредка нарушаемая далёким гулом или треском. Казалось, сама земля выдохлась.

И в этой мертвой тишине радио вдруг ожило. Не шипение, не панические крики, а ровный, глубокий голос, звучавший с непривычной, архаичной торжественностью. Это был не тот истеричный, псевдобиблейский тон, который они слышали от фанатиков в России. Это была речь, отшлифованная веками, полная незыблемой и строгой веры:

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Мир вам, братие и сестры о Господе, и всем вам благословение Божие, благодать и милость от Господа нашего Иисуса Христа.

Смиренный монах недостойный обители Каманской, иже превыше Сухума горé стоит, глаголет вам ныне.

Возвещаем вам, чада Божии, яко с трепетом и любовию ждем каждого, кто воистину покаянием очищен и непреткновенно во святей вере пребывает, кто не осквернился тяжкими грехопадениями в житии сем земном.

Ибо аще кто придёт на сие святое место, а грехи тяжкие и нераскаянные на души носит, – то внезапу предстанут на Страшнем Судищи Серафимы пламенеющие и Херувимы многоочитые, и ангельские воинства Небесные, и будет великое смущение, и хрупкое равновесие молитвенное обители нашей может разрушитися, и место сие, освященное многими слезами и подвигами, в смятение впадет.

Смиренно молим и заклинаем вас любовию Христовою: аще кто ведает за собою грехи смертные, нераскаянныя, да не дерзает приближатися семо, да не осквернит и не повредит общее спасение душ наших.

Всем же вам, возлюбленные о Господе слушатели, великое благодарение и поклон до земли за ваше внимание и молитвы.

Пребывайте в трезвении, в покаяние и в молитве. И впредь назидайтеся словом сим по данной нам от Бога линии.

Молитвами всех святых и Пресвятыя Богородицы, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас. Аминь.»

Надежда, вспыхнувшая от этих слов, была столь же ослепительной, сколь и быстро угасшей. Передача оборвалась так же внезапно, как и началась, оставив в салоне гробовое молчание.

Теория о том, что священные места могли уцелеть, только что получила оглушительное подтверждение. Но вместе с ним пришло и страшное осознание. Это не было открытое убежище для всех. Это была крепость с условием. Вход – только для чистых, для непорочных, для тех, кто может пройти безошибочный небесный детектор лжи, настроенный на «тяжкие грехи». Один нераскаянный грешник – и равновесие рухнет, привлекая тех самых Серафимов, от которых все прячутся.

Владислав первым выдохнул, разбивая тишину.

– Ну что ж. Теория верна. Только вот билет туда… – он мотнул головой в сторону, откуда донёсся голос, – он, похоже, только для святых. А я, если честно, не уверен, что прохожу по ихним меркам. Да и выстрел по херувиму… Вряд ли это считается актом смирения.

Валентин медленно кивнул, не отрывая взгляда от дороги, ведущей в адское зарево Сухума.

– Значит, Сухум нам не нужен. Там только то, от чего мы бежим, – подтвердил он. – Туда ехать – просто чтобы увидеть то же самое, только в большем масштабе.

Роман, сидевший сзади, мрачно добавил:

– Каманская обитель… Говорят, место сильное. Древнее. Но теперь это не приют, а… духовный карантин.

Владислав резко свернул с основной трассы на разбитую грунтовку, уводящую на север, в предгорья, в обход пылающего города. Они отказывались от ложной цели. Их путь теперь лежал не к спасению, которое могло оказаться смертельной ловушкой, а в неизвестность. В поисках не святого места, а слепой зоны – места, которое небесные стражи уже проверили и забыли, или которое им просто неинтересно. Места, где можно было выжить, не претендуя на святость, а просто оставаясь людьми – грешными, испуганными, но живыми. Пикап, фыркая, нырнул в чащу горной дороги, оставив позади и ложную надежду, и неминуемую гибель.

Пикап медленно, словно нехотя, въехал в мёртвый Сухум. Это было поразительно. Весь мир, со всеми его законами, границами, суетой, пал за сутки, а то и меньше. Выжили только те, кто успел схватиться за оружие и за веру. И оба этих пути – путь солдата и путь монаха – вели в тупик, к новым формам насилия: одни стреляли в людей, другие – отгораживались от них стенами святости. Команда Валентина уже сделала свой выбор, осознанно или нет: путь вечных мук. Путь движения по выжженной земле между небом, которое убивает, и землёй, которая пожирает сама себя.

Вдалеке, над центральными кварталами Сухума, кружились херувимы. Их было много – около семи штук. Они медленно вращались, их четырёхликие головы сканировали город с методичной, нечеловеческой тщательностью.

– Такого я впервые вижу, – прошептал Роман, прилипнув к стеклу. – Что это значит?

Владислав, не отрывая взгляда от небесного карнавала, ответил с ледяной простотой:

– Значит, скоро должен прибыть Серафим. На разборку. На окончательный приговор.

Он прибыл в течение следующих десяти минут. Небо над центром города не просто потемнело – оно разорвалось. Багровая воронка, словно незаживающая рана, раскрылась, и из неё выплыл Серафим. Шесть крыльев из чистого пламени, ослепительное сияние, в центре – глаз, уже раскалённый до бела. Он не стал медлить. Небесный суд не знал церемоний. Глаз на мгновение сфокусировался на одной из широких улиц, ведущих к морю. И выпалил.

Это был не просто луч. Это была целая река багрового света, обрушившаяся с небес. Улица не взорвалась. Она… исчезла. Здания, деревья, асфальт – всё обратилось в сияющую пыль, которая затем осела, оставив после себя идеально гладкую, оплавленную полосу стекла шириной в полсотни метров, уходящую вглубь города. Ни дыма, ни огня. Только тишина и эта жуткая, стерильная пустота.

Валентин, наблюдавший за этим через лобовое стекло, медленно открыл дверь и сполз на землю. Ноги не держали. Он опустился на колени, потом сел, обхватив руками голову. Потом бережно посадил рядом Барбадоса. Пёс, не рыча, не скуля, просто прижался к нему всем телом, положив голову ему на колени, и закрыл глаза, будто тоже не в силах был больше смотреть.

Владислав вышел с другой стороны. Он не сел. Он просто хлопнул дверью, пошёл на несколько шагов вперёд и лёг на землю спиной, уставившись в лиловое, разодранное небо. Его лицо было пустым. В нём не было ни страха, ни гнева. Только полное, абсолютное истощение. Он лежал на пыльной земле вымершего города, под аккомпанемент тихого гула небесных существ, и просто смотрел вверх.

Роман остался в машине, его лицо было похоже на маску из пепла.

Они достигли дна. Цели больше не было. Было только «здесь и сейчас»: пыль, страх, тепло собачьего бока и неумолимое небо, методично стиравшее с лица земли последние следы их прежней жизни. Дальше можно было либо лежать и ждать, пока очередь дойдёт до их улицы. Либо встать. И пойти. Не куда-то. А просто отсюда. Потому что даже путь вечных мук – это всё-таки путь. А не конец.

Первая часть 14551 слово.

Вторая часть. По ту сторону Ада

Глава 8

Небесные тела ушли, оставив разрушенный город в ещё большей, немыслимой разрухе. В воздухе висела тихая, звонкая тишина после грома, наполненная запахом озона и расплавленного камня. Валентин сидел на земле, гладя Барбадоса, и смотрел на ту идеально гладкую, стеклянную полосу, что была когда-то улицей.

Потом он глубоко, с усилием вдохнул. Воздух обжёг лёгкие.

– Если не будем двигаться, – сказал он тихо, но отчётливо, – мы умрём. Здесь. Сейчас. Или через час. Или завтра.

Он встал. Мышцы ныли, но выдержали. Он поднял своё обрезанное ружьё, привычным жестом проверил, не забился ли в ствол пепел. Потом наклонился, взял на руки Барбадоса. Пёс облизнул его щёку.

– Вставайте, – сказал Валентин, обращаясь к машине и к фигуре, лежащей на земле.

Владислав, не меняя положения, спросил, глядя в небо:

– И что ты собираешься делать? Строгать им дубинки? Молиться?

Его голос был пустым, беззлобным.

Роман высунулся из машины, его лицо всё ещё было серым.

– Весь мир мёртв, Валентин. Либо ты живой, и ты должен сражаться за каждый клочок, либо ты мёртвый. Третьего не дано. А море… Море – это ничто. Это конец карты.

Валентин покачал головой. В его глазах, налитых усталостью, вспыхнула странная, холодная искра – не надежды, а расчёта.

– Меня на далёком Урале, в глухой деревне, дед учил. Не только стрелять. А как строить. Плоты, лодки, даже небольшие посудины. Дерево, смола, верёвки. – Он кивнул в сторону моря, видного между руинами. – Там, в порту или на пляжах, должно что-то остаться. Более-менее целое. Или можно найти инструменты, материалы. Построим новое.

Барбадос, словно поняв ключевое слово «строить» или просто уловив твёрдость в голосе хозяина, поднял голову и радостно, громко залаял. Звук был таким неожиданным в мёртвой тишине, что Владислав вздрогнул и наконец поднял голову.

Он посмотрел на Валентина, потом на лающего пса. Что-то в этом абсурдном контрасте – конец света и радостный собачий лай – сломало его оцепенение. Он медленно поднялся, отряхнулся, не глядя на стеклянную улицу.

– Бензина мало, – сказал он голосом, в котором снова появился хриплый отзвук прагматизма. – Хватит, чтобы спуститься к берегу. Не дальше.

Роман вышел из машины. Он смотрел на Валентина, пытаясь понять.

– Куда? – спросил он просто. – Даже если построите, куда вы поплывёте? Там ничего нет. Только вода и небо. И они, – он поднял палец вверх, – они и там есть.

Валентин встретил его взгляд. Его ответ был простым и безумным, как и всё в этом новом мире. Он был не планом, а направлением. Последним направлением.

– В море, – сказал он.

Когда пикап тихонько, почти накатом, скатывался по дороге к пляжу, мир содрогнулся ещё раз. Не удар, не взрыв – а резкая, всепроникающая волна. Её не было слышно, но её почувствовало каждое живое существо на уровне зубов и костей. Воздух затрепетал, заставив взъерошиться шерсть на спине Барбадоса.

И пикап умер. Не просто заглох – он превратился в мёртвый, неподвижный груз металла. Все лампочки на панели погасли разом. Двигатель замолчал навсегда. Радио, которое секунду назад могло бы ещё шипеть, испустило тихий щелчок и отключилось. Мир лишился последнего гудящего фона.

Владислав вытащил свой давно нерабочий телефон. Экран был не просто тёмным – он казался пустым, выжженным изнутри. Наручные часы Валентина, только что заведённые, вдруг бешено завертелись, стрелки заплясали ходуном, словно пытаясь сбежать с циферблата. Роман и Валентин инстинктивно схватили его руку, пытаясь удержать, нажать на кнопки. Спустя несколько секунд сумасшедшей гонки механизм внутри издал тонкий, печальный щелчок и остановился. Навсегда.

Теперь тишина была абсолютной. Не было даже того низкочастотного гула. Только ветер, далёкий плеск волн и собственное дыхание.

Все четверо молча, как во сне, вылезли из ставшей бесполезной машины. Она была теперь не средством спасения, а памятником ушедшей эпохе, якорем.

Владислав, не говоря ни слова, открыл багажник, нашёл пустую канистру и отправился сливать остатки бензина из бака. Это был последний полезный ресурс, который можно было унести.

Пока он занимался этим, Роман обернулся к Валентину. Его лицо, обычно озабоченное идеологией, теперь выражало странное, почти учёное понимание.

– Я, конечно, идеалист социалистической модели управления, – начал он тихо, как будто делая доклад. – Но по образованию я – инженер. Высший инженер. Учился в Рязани, на кафедре гражданской обороны и чрезвычайных ситуаций. Там… там рассматривали теоретические модели апокалипсиса. В том числе – сценарий полномасштабного электромагнитного коллапса. Сверхмощный импульс, способный выжечь всё, что имеет полупроводники, катушки, сложные цепи. Сила определяет радиус. Судя по тому, что наша механика встала колом, а не просто электроника сгорела… это была сила, способная перемагничивать сердечники, плавить простейшие контакты. Не земная. Или… не та, что раньше была земной.

Вернулся Владислав, неся тяжелую канистру. Он поставил её на землю.

– Всё. Больше от этой колымаги толку ноль. Берём вещи, что можем унести. И идём на пляж. Пешком.

Роман посмотрел на него, потом снова на Валентина, и повторил Владиславу то же, что только что объяснил:

– Это был контролируемый электромагнитный удар. Целенаправленный или побочный эффект от их… деятельности. Весь мир сейчас такой. Не только здесь. Всё, что летало, ехало, считало – лежит мёртвым грузом. Навсегда.

Валентин, выслушав, лишь кивнул. Он взвалил на плечо своё ружьё (оно, к счастью, было простейшим механизмом), взял вещмешок и потрёпанный рюкзак. Барбадос встал рядом, ожидая.

– Значит, не было выбора, – сказал Валентин просто. – Даже если бы мы захотели остаться… мира, в котором можно остаться, больше нет. Только море. Оно не зависит от их электричества.

Он сделал шаг в сторону, откуда доносился шум прибоя, и остальные, взяв свой скарб и последнюю канистру горючего, двинулись за ним. От пикапа, как от надгробия, не осталось ничего, кроме легкого ветра, гулявшего в его пустом салоне. Они шли к пляжу, к первому шагу в новую, допотопную эру, где единственными двигателями оставались их собственные ноги, воля и знание о том, как связать брёвна вместе, чтобы они держались на воде.

Спустившись к морю, они замерли на мгновение. Чёрное море, столь далёкое и курортное в прошлой жизни, теперь лежало перед ними пустынное, свинцово-серое, бесконечное. Оно было ихним. И ничьим больше. Где-то на горизонте, у самой линии слияния воды и неба, виднелся тёмный, неподвижный силуэт лайнера. Были ли там люди? Или там царили теперь те, крылатые? Неважно. Это было недостижимо.

Их первоначальный план – найти лодку – накрылся новым, абсолютно неметаллическим тазом. Электромеханики не было вообще нигде. Зато было много малых судёнышек, выброшенных на берег или тихо покачивающихся у полуразрушенных пирсов: вёсельные лодки, маленькие рыбацкие баркасы.

И тут Роман, бродивший по воде кромке, указал на странное сооружение дальше по пляжу, у скал.

– Вон. Что это за хрень?

Это был катамаран. Не пластиковый туристический, а добротный, деревянный, с небольшой, но крепкой крышей-палубой над центральной частью. Два узких корпуса, между ними – площадка с сиденьями и.… педалями. И пара весел на борту. Сугубо ручная, мышечная сила. Хозяина, видно, не было.

– Это хрень, – тут же заявил Роман. – Я на таком не поплыву. Это ненадёжно. Ветер, волна – перевернёмся.

Владислав, поставив канистру, вздохнул, выдохнул, посмотрел на катамаран, потом на бескрайнее море, потом на неподвижный лайнер на горизонте.

– Согласен с Романом. Похоже на гроб.

Но Валентин уже шёл к нему. Он обошёл его кругом, постучал по дереву – крепко. Заглянул под крышу – сухо.

– На Урале, на озере, когда служил, – сказал он, не оборачиваясь, – мужик такой же смастерил. Только меньше. Две лодочки, скамейка между ними, тент сверху. И педали были. Катамаран. Устойчивее любой лодки. А с крышей – нам не страшен дождь, да и от глаз спрятаться можно.

Он перекинул свои вещи через борт на палубу под крышей, затем влез сам. Внутри пахло деревом, смолой и старым тентом. Было тесно, но укрыто. Он свистнул. Барбадос, колебавшийся на берегу, радостно забежал по маленькому трапу и устроился у его ног.

Валентин сел на одно из сидений, нашёл в рюкзаке консерву, открыл её и поставил перед псом. Барбадос набросился на еду с таким видом, будто это был последний пир на земле. Затем Валентин открыл консерву себе, достал сухую галету и начал есть медленно, методично, глядя на своих товарищей на берегу.

Владислав постоял ещё секунду, пожал плечами, подобрал канистру и свой автомат, и тяжело перевалился через борт. Он грузно опустился на сиденье рядом с Валентином, достал свою банку.

– Ладно. Умрём так умрём. Но в сухом месте и с едой в желудке.

Роман оставался на берегу, его лицо боролось между гордостью, страхом и голодом. Он смотрел на море, на катамаран, на двое едящих мужчин и пса.

– Эх… – выдохнул он наконец. – Консерву дадите?

Валентин молча протянул ему закрытую банку тушёнки и нож. Роман, бормоча что-то неразборчивое про «крах логистики» и «примитивные средства производства», забрался на борт и устроился на кормовом сиденье.

Так, под тихий плеск волн о деревянные корпуса, под мерное чавканье Барбадоса, трое мужчин и собака начали свою первую, шаткую трапезу на новом плавучем доме. Катамаран слегка покачивался, будто соглашаясь принять их. Впереди было только море. И тишина.

Глава 9

Когда все покончили с едой, а Барбадос, свернувшись калачиком, уже посапывал у ног Валентина, Роман откинулся на спинку сиденья, уставившись в деревянные перекладины крыши над головой.

– А вы… – начал он задумчиво, – «Божественную комедию» читали?

Валентин, чистивший ствол своего ружья тряпкой, поднял глаза.

– Что?

Владислав на соседнем сиденье уже дышал ровно и глубоко, погрузившись в тяжёлый, мгновенный сон.

– Ну, «Божественную комедию», – повторил Роман. – Данте. Ад, чистилище, рай.

– А, – Валентин снова опустил взгляд на своё оружие. – Это там, где поэт путешествует по загробному миру? Слышал. Не читал. В школе «Тихий Дон» да «Войну и мир» хватило с лихвой. Да и в армии не до того было.

Роман тихо хмыкнул.

– Я тоже не читал. Но сейчас, знаешь… вспомнилось. Про девять кругов. И про то, что в самом низу, во льду, са́мый главный грешник… – Он замолчал, глядя в потолок, будто пытаясь разглядеть в сучках дерева карту их собственного положения.

Валентин выглянул из-под крыши катамарана. Солнце, бледное и безжалостное, стояло точно в зените, отражаясь в неподвижной, тяжёлой глади моря. Ни ветерка. Ни признаков жизни ни на берегу, ни на воде. Только их деревянный ковчег да бескрайняя, серая равнина до горизонта.

– Философию потом, – сказал он, откладывая ружьё. – Сейчас надо двигаться. Пока солнце высоко и море спокойно.

Он уселся за одну из педальных установок и начал крутить. Сначала туго, со скрипом, потом легче. Катамаран дрогнул и медленно, почти невесомо, начал отходить от берега.

Шум разбудил Владислава. Он протёр лицо, ничего не сказал, перебрался на второе педальное сиденье и, синхронизируясь с Валентином, тоже вложил силу в движение. Мускулы на их спинах напряглись под тонкой тканью одежды.

Никто из них не был мореплавателем. У них не было компаса, карт, никакого понятия о навигации. Они не знали, куда плыть. Их цель была проста: отплыть. Уйти от берега, где остались руины, глаза в небе и война всех против всех. Уйти в море, которое казалось пустым и, возможно, поэтому – безопасным.

Катамаран, послушный их совместным усилиям, набирал ход. Береговая линия с её почерневшими отелями и молчаливыми улицами начала медленно отдаляться, превращаясь в тонкую, размытую полосу. Барбадос проснулся, подошёл к краю палубы и, понюхав воздух, тихо заскулил, но не от страха – скорее, от смутного недоумения.

Роман перестал смотреть в потолок. Он наблюдал, как исчезает суша, и в его глазах застыла странная смесь облегчения и нового, водного страха. Они покидали один ад, даже не зная, не плывут ли они прямиком в другой. Но сейчас, под безжалостным солнцем, в ритмичном скрипе педалей и плеске воды о корпуса, был только этот момент – движение в никуда. Последний, отчаянный акт веры в то, что где-то там, за горизонтом, может быть не просто ещё один круг.

На Чёрное море опустился вечер – первый, который они встречали не на суше. Воздух стал прохладнее, влажным и солёным. Вода, тёмная как чернила, мягко шуршала о корпуса катамарана, ритмично покачивая его. Было тихо. Не той давящей, мёртвой тишиной выжженных городов, а живым, глубоким покоем. Впервые за эти бесконечные сутки можно было просто сидеть, не прислушиваясь к гулу или выстрелам, и слушать, как волны ласкают дерево.

Последним, кто крутил педали, был Роман. Теперь он сидел, прислонившись к борту, и говорил. Его голос, обычно напряжённый или докторальный, звучал устало и задумчиво.

– …ну и главное, – говорил он, глядя на тёмную воду, – не надо повторять ошибок героев Айтматова. «Пегий пёс, бегущий краем моря». Помните? Когда в тумане потерялись… Прямая дорога к самым тёмным инстинктам. К каннибализму. А нас тут, – он обвёл взглядом тесное пространство под крышей, где спал Владислав, сидел Валентин и дремал Барбос, – ровно четыре живых существа. Баланс хрупкий.

Владислав и Валентин молча слушали. В этой темноте, в этом безбрежном одиночестве, слова Романа, даже мрачные, были нитью, связывающей их с чем-то человеческим, с культурой, которая теперь казалась такой же далёкой, как звёзды. Среди них он и правда был единственным, кто мог говорить о книгах, а не только о выживании. И в этом была своя ценность.

Валентин слушал, одной рукой рассеяно поглаживая спящего Барбадоса за ухом. Пёс посапывал, его бока равномерно поднимались и опускались.

Катамаран больше не плыл – его несло. Течение или просто воля моря медленно вращали его и увлекали в полную неизвестность. Куда? Может, к берегам Грузии, где тоже, наверное, царила тишина и стояли глаза в небе. Может, дальше, к Турции. А может, они так и будут дрейфовать, пока не кончатся консервы и силы.

Но сейчас, в этот первый вечер на воде, это не имело значения. Было только тёмное небо, первые, редкие звёзды, пробивающиеся сквозь лиловую дымку, бесконечное море и скрип дерева. И тихий голос Романа, напоминавший, что они ещё люди, а не просто жертвы, бегущие от ангелов. Они были экипажем, каким-никаким. И их ковчег, хрупкий и непонятный, всё же держался на воде, унося их прочь от ада, который остался за кормой. Пусть даже впереди был только туман и ночь.

На Чёрное море надвигалась ночь. Не особо тёмная – лиловая дымка на небе всё ещё слабо светилась отражённым, призрачным светом, – но в данное время суток и на море находиться было страшно. Тишина здесь была иной: живой, глубокой, дышащей. И бесконечно одинокой.

Когда все заснули – Владислав с автоматом на коленях, Роман, скорчившись на сиденье, Барбадос, – Валентин тоже начал проваливаться в сон. И тут в голове, как искра, мелькнуло: буклет. Где-то в рюкзаке, в боковом кармане, должен лежать потрёпанный буклетик по починке наручных часов, который ему всучил когда-то в казарме заскучавший дембель. Абсурдная мысль – чинить часы в конце света. Шансов почти ноль. Но это была задача. Конкретная, маленькая, из прошлой жизни.

Он осторожно, чтобы не разбудить пса, порылся в рюкзаке. Повезло – серый, сложенный втрое листок лежал сверху, на сменной одежде. Он достал его, развернул. При тусклом свете, пробивавшемся сквозь ткань тента, можно было разобрать напечатанные пункты:

Починить наручные кварцевые часы можно, заменив батарейку, очистив механизм или смазав детали. Однако если нет опыта работы с механизмами часов, рекомендуется обратиться в профессиональную часовую мастерскую.

И далее – чёткие, разумные инструкции. «Замена батарейки». Описание типов крышек: закручивающийся, завинчивающийся, захлопывающийся. Алгоритм: открыть, извлечь прокладку, сдвинуть пластину, быть осторожным с фиксирующими лапками. «Аккуратно достать старый элемент питания и вставить новый, обращая внимание на полярность». И даже предупреждение о гарантии, которое сейчас звучало как памятник наивной, ушедшей цивилизации: «большинство производителей не будут соблюдать условия гарантии, если часы были открыты».

Валентин усмехнулся в темноте. Ножом с тонким лезвием, который он нашёл в монастыре, он принялся за работу. Часы были с завинчивающейся крышкой. Инструмента не было. Он пытался поддеть её ножом, потом – плоскогубцами из ремнабора. Металл царапался, но не поддавался. Он боролся с ними в течение часа. А может, не часа. Кто его знал теперь, сколько времени прошло? Времени больше не существовало.

В итоге, когда крышка со скрежетом поддалась и отлетела, он увидел внутри не батарейку, а крошечный, почерневший кварцевый механизм, покрытый тонкой плёнкой окисла. Электромагнитный импульс выжег его начисто. Это была не просто разряженная батарейка. Это был труп.

Он сидел, держа в руках разобранные часы и нож, и смотрел на эту микроскопическую катастрофу. Потом медленно собрал всё обратно, уже не стараясь. Убрал инструменты в рюкзак.

– Инвестиция в говно, – тихо, беззлобно констатировал он сам себе.

Он засунул мёртвые часы в карман, больше не как инструмент, а как памятную безделушку. Потом прилёг на бок, на жесткую деревянную палубу, прислушиваясь к ритмичному посапыванию Барбадоса. Снаружи по-прежнему тихо шуршало море. Небесная гарантия на мир была аннулирована. Мастерской по ремонту больше не существовало. Оставалось только плыть дальше в этой тишине, где единственным измерением времени стало биение собственного сердца да смена дня и ночи на вечно лиловом небе.

Глава 10

Проснулся Валентин от первых рассветных лучей. Они были не белыми и не лиловыми, а чистыми, пронзительно розовыми, пробивавшимися сквозь щели в тенте и окрашивавшими деревянный настил палубы в тёплые тона. Это было удивительное, почти невозможное событие. Он разбудил Владислава, просто ткнув его в плечо и указав за борт, туда, где над краем моря поднимался огненный шар обычного, земного солнца. Даже Барбадос проснулся, потянулся, щурясь, и, глядя на светило, издал протяжный, тихий вой – не тоскливый, а будто приветственный. Проснулся и Роман, глубоко, полной грудью втянув воздух, пахнущий солью и утренней свежестью, и тоже замер, наблюдая за восходом. На несколько долгих минут в мире не было апокалипсиса – было только море, небо и медленно разгорающийся день.

Потом Роман, потирая глаза, предложил то, что стало новым утренним ритуалом:

– Покушаем? Выбор, правда, не фонтан.

Они разложили свои скудные запасы: банки с тушёнкой. Говядина, свинина, курица. Обычные армейские консервы, которые раньше вызывали лишь гримасу. Роман, поколебавшись, удивил сам себя:

– Дай-ка курицу. Надоела уже говядина вчерашняя.

Валентин открыл псу свинину – Барбадос принялся уплетать, виляя обрубком хвоста. Сам Валентин с Владиславом вскрыли говядину. Они ели молча, сидя на краю палубы, свесив ноги к воде. И правда – на свежем морском воздухе, под щедрым солнцем, даже эта простая еда казалась даром. Жирная, солёная, грубая – но живительная.

Плотно позавтракав, без лишних слов, они уселись за педали. Надо же было доплыть хоть куда-нибудь. Катамаран, послушный их совместным усилиям, снова заскользил по воде, оставляя за кормой слабый, быстро исчезающий след.

Спустя час, а может, и два (время теперь текло по-другому, измеряемое лишь усталостью в мышцах и высотой солнца), на горизонте, над тёмной линией, которая могла быть и облаком, и сушей, показались знакомые силуэты. Херувимы. Четырёхликие, четырёхкрылые. Они парили неподвижно или медленно вращались, вписанные в блеклую голубизну неба. Видеть их было неприятно, холодный комок сжался под ложечкой у каждого. Но их присутствие что-то означало.

– Значит, там что-то есть, – хрипло сказал Владислав, не переставая крутить педали. – Или кто-то.

– Или что-то, что их интересует, – добавил Роман, и в его голосе снова зазвучали нотки аналитика.

Валентин молчал несколько секунд, глядя на удалённые, но чёткие силуэты. Плыть в открытое, пустое море – значит просто оттягивать конец. Плыть к тому, что привлекает внимание небесных стражей – безумие. Но это было направление. Последнее, какое у них было.

– Поворачиваем, – тихо сказал Валентин.

Никто не возразил. Владислав и Роман синхронно начали перенаправлять усилия. Катамаран медленно, тяжело развернулся, и его нос, а вместе с ним и все они, направился в сторону неподвижных, многоликих часовых в небе. Они плыли не к спасению, а к следующему кругу. Но теперь – по собственному, немому выбору.

Херувимы были всё ближе. Их неестественные, застывшие в вечном вращении силуэты теперь вырисовывались в деталях. Четыре лица, каждое – образец бездушного совершенства, смотрели в бесконечность. Крылья, не шелохнувшись, нарушали законы физики, просто паря. От них веяло леденящим спокойствием, абсолютно чуждым бурлящему миру внизу.

Но то, что они сторожили, так и не появлялось. Ни лодки, ни плота, ни даже барахтающегося в воде человека. Только пустынная, свинцовая гладь моря под ними. Возможно, их цель была невидима? Или уже уничтожена, а стражи ещё не ушли?

Катамаран медленно, почти нехотя, катился вперёд, прямо под этот немой, многоликий караул. Барбадос сидел на заднем сиденье, не сводя с херувимов взгляда. Он не лаял, но его морда была нахмурена, брови сдвинуты, обнажены клыки. Всё его тело выражало готовность – готовность к броску, к защите, к чему угодно. Но пока что он лишь глухо рычал, звук едва вырывался из сжатой глотки, больше похожий на отдалённый гул двигателя.

Валентин, Владислав и Роман перестали крутить педали. Они просто дрейфовали, заворожённые и парализованные. Что делать? Пройти под ними? Обойти? Любое движение казалось кощунственным в этом безмолвном храме небесной стражи.

И тогда один из херувимов – тот, чьё лицо было обращено к ним, – медленно, плавно наклонил голову. Не всем телом, а именно одним из четырёх ликов. Пустые глазницы, казалось, уставились прямо на них, на их хлипкое судёнышко. В воздухе запахло озоном и статическим электричеством.

Барбадос не выдержал. Глухой рык перешёл в оглушительный, яростный лай, полный вызова и животного ужаса. Он вскочил на лапы, шерсть дыбом, целиком отдаваясь инстинкту защитить свою стаю от непостижимой угрозы.

Лай, такой живой и грубый в этом беззвучном мире, казалось, на мгновение привлёк внимание всех четырёх ликов. Вращение херувимов замедлилось. Давление в воздухе нарастало.

И в этот момент из воды, прямо по курсу катамарана, в сотне метров от них, показался кончик мачты. Затем – обломок палубы. Это было не плавсредство. Это был обломок. Огромный, почерневший, оплавленный по краям. Остов небольшого парусника или яхты, перевёрнутый вверх килем. Он был мёртв, пуст и, судя по всему, пролежал здесь не один день.

Херувимы сторожили не выживших. Они сторожили место. Место гибели. Или, возможно, место, где что-то было уничтожено, стёрто с лица моря их же силами.

Лай Барбадоса стих, сменившись тихим, недоумевающим скулёжем. Он тоже увидел обломок.

Валентин обменялся взглядом с Владиславом. Без слов было всё ясно. Здесь им нечего делать. Это не убежище. Это – предупреждение. Монумент, воздвигнутый небесными силами над очередной жертвой.

– Разворачиваемся, – прошептал Владислав, и его голос прозвучал хрипло от напряжения. – Тихо. Без резких движений.

Они, стараясь не шуметь веслами, начали медленно, плавно разворачивать катамаран, пятясь от этого жуткого караула и оплавленного остова. Херувимы, удовлетворившись тем, что нарушители не приближаются дальше, снова начали своё медленное, вечное вращение, уже не обращая на них внимания. Их долг был исполнен: граница обозначена, предупреждение выставлено.

Катамаран, набрав безопасное расстояние, снова лег на курс, но теперь уже под другим углом – прочь от стражей и их мрачного трофея. Они плыли дальше в серую пустоту, но теперь с новым знанием: море было не просто пустым. Оно было архивом. Архивом катастроф, над которыми несли вечную вахту безликие стражи с крыльями.

Когда их катамаран медленно отходил от стражей небесных, небо над ними не просто дрогнуло – оно разорвалось. Но не багровым окном ярости, из которого являлись Серафимы. Это был разрыв иного рода: бесшумный, светящийся изнутри ровным, молочным светом. И из него вышел – нет, не вышел, а сошёл – молодой парень.

Он был облачён в простое белое одеяние, похожее на хитон. Его волосы, светлые и чуть вьющиеся, падали на лицо, прикрывая один глаз. Виден был только один глаз – невероятно яркого, чистого синего цвета, как высокое горное небо в забытом мире. Он спустился на воду и стоял на ней, как на твёрдой земле, не вызывая ни ряби, ни всплеска.

Роман зажмурился, потом снова открыл глаза.

– Это сон, – прошептал он, и голос его дрогнул. – Я сплю. Пожалуйста, скажите мне, что я или сплю, или уже мёртв.

Парень на воде слегка склонил голову. Его губы тронула едва уловимая улыбка.

– Неужели ты думаешь, что это сон, – сказал он, и голос его был тихим, но отчётливым, проникающим прямо в ум, минуя уши, – когда произошло вот такое?

Он развёл руками, и в этом жесте был весь мир: разрушенный берег за спиной, херувимы в небе, их потрёпанный катамаран.

Валентин, сжимая рукоять своего ружья так, что пальцы побелели, спросил, выдавливая из себя слова:

– А что ты тогда? Или кто?

– Я? – повторил парень, и в его единственном видимом глазу вспыхнула глубокая, бездонная печаль, смешанная с чем-то неизмеримо древним. – Иоанн. Богослов.

Владислав резко протёр глаза кулаком, как будто пытаясь стереть галлюцинацию.

– Да быть такого не может, – хрипло возразил он. – Я… я читал. В Библии. «Иоанн был призван вместе со своим старшим братом Иаковом, когда они, сидя в лодке, чинили сети. Оставив отца, братья последовали за Иисусом». Ты… ты должен быть…

Он не договорил. Парень в белом ничего не ответил на цитату. Он просто смотрел на них своим синим глазом.

Роман, кажется, нашёл в этом молчании какую-то дикую, истерическую смелость.

– Ну абсурд! – выкрикнул он. – Ну тогда зачем ты тут? Чтобы поприветствовать? Дать автограф?

– Я могу вам переместить, – сказал Иоанн просто, без упрёка, – куда душе вашей угодно. Если душа, – он сделал едва заметную паузу, – осталась.

Предложение повисло в воздухе, нелепое и пугающее. Валентин, не раздумывая, выпалил первое, что пришло в голову – название города, которое когда-то видел на карте:

– Трабзон.

Владислав, всё ещё в шоке, пробормотал:

– Батуми.

А Роман, опустив голову, просто выдохнул:

– Куда-нибудь. Просто… куда-нибудь.

Иоанн посмотрел на Романа, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

– Вот этот юноша, – сказал он, – правильно говорит. А вы – нет. Но разделять я вас не буду. Так что…

Он щёлкнул пальцами. Звука не было. Было лишь ощущение, будто мир на миг сжался в точку, а затем снова распахнулся.

Катамаран стоял. Не плыл, не дрейфовал – стоял. В трёхстах метрах от него был берег. Не знакомый кавказский, а другой: более пологий, с низкой песчаной косой и странной, чахлой растительностью. Воздух пахнет иначе. Небо над этим берегом было пустым.

Иоанна Богослова нигде не было видно. Только вода, их деревянное судно, и незнакомый берег в зыбкой предвечерней дымке. Чудо свершилось. Оно не принесло облегчения – лишь новую, ещё более глубокую бездону

Глава 11

Катамаран медленно покачивался на волнах, все ещё неся инерцию того немыслимого перемещения. Берег был уже близко, метров триста, не больше. Валентин, собрав волю в кулак, уже собрался предложить снова взяться за педали, чтобы наконец пристать к этой незнакомой земле.

Но берег ожил. Из-за песчаных дюн и чахлых кустов вышли люди. Не двое-трое, а с десяток. Их одежда была странной: не походная, не военная, а какая-то лоскутная, пестрая, местами похожая на театральные костюмы с элементами современной униформы. Они заметили катамаран.

И не просто заметили. С дикими, нечеловеческими криками они бросились в воду, как стая, не обращая внимания на глубину, размахивая в воздухе тем, что с расстояния казалось дубинками и… огнестрелом.

– Крутить! Назад! – заорал Владислав, первым сообразив, что к чему.

Все трое вцепились в педали, выкручивая их с такой яростью, на какую только были способны уставшие мышцы. Катамаран дрогнул и начал медленно, слишком медленно, пятиться от берега.

И тогда над их головами, со свистом, прошило несколько пуль. Хлопки выстрелов донеслись чуть позже. Это было не охотничье ружьё – это был автоматический огонь.

– Стоп! Стоять! – донеслись крики с берега. Акцент был грубым, гортанным, явно не русским.

От этого крика мужчины, движимые чистейшим инстинктом самосохранения, заработали ещё яростнее. Катамаран набрал немного скорости.

И тогда раздался ещё один крик, полный такой лютой, не притворной злобы, что кровь стыла в жилах даже на расстоянии:

– Durun lan kaltaklar! Geri gelin buraya, ibne herifler!

Все трое замерли на долю секунды, узнав хотя бы пару слов. Роман, бледный как полотно, прошипел:

– Турки… Это по-турецки. И явно не с добрыми намерениями они зовут нас вернуться, "ублюдки" и "педики" – это самые мягкие эпитеты оттуда…

Они остановили педали, переводя дух. Катамаран продолжал по инерции отходить, но люди на берегу уже не просто стояли. Несколько из них, побросав в воду тяжёлые вещи, поплыли им навстречу. Другие целились из своих самодельных или переделанных стволов.

Перед ними было море с херувимами за спиной. Позади – незнакомый берег и явно враждебные выжившие, уже окрестившие их на своём языке последними словами. Выбора, по сути, не было. Но и сил, чтобы быстро уйти в открытое море, тоже.

Валентин, стиснув зубы, потянулся к своему ружью. Владислав уже снял с предохранителя Калашников. Роман беспомощно оглядывался, ища что-то, чем можно обороняться, кроме пустой консервной банки. Барбадос, чувствуя панику хозяев, залился истерическим, безостановочным лаем в сторону пловцов.

Они застряли в ловушке между небом и враждебной землёй, и тикать начала совсем другая, куда более приземлённая и жестокая бомба.

Вторая часть 4390 слов.

Третья часть. Что же происходит в душах умерших

Глава 12

Когда турки были уже в нескольких метрах, их дыхание стало слышно, а в глазах читалась не просто агрессия, а какая-то дикая, хищная радость от добычи. Роман, задыхаясь от страха и напряжения, выпалил на ломаном английском, который вспомнил с университетских времён:

– We… мы… we do not wish you harm! We come in peace! From destroyed Sukhumi. Sukhumi, Georgia!

Турки, уже почти хватавшиеся за борта катамарана, замедлились. Один из них, коренастый мужчина с обветренным лицом и самодельным ножом за поясом, подошёл вплотную. Вода здесь оказалась по пояс. Он оглядел потрёпанных, испуганных людей в камуфляже и гражданской одежде.

– Yes, yes, we understand, – сказал он с сильным акцентом, но вполне понятно. – You fled from a devastated Georgia. But you look… – он усмехнулся, оскалив жёлтые зубы, – more like those saccharine Russian tourists. You don't really look like Caucasians.

Роман растерялся. Да, они не были кавказцами. Но что теперь, они перестали быть людьми? «But what then… what will happen to us?» – прошептал он себе под нос по-русски, но тут же перевёл, стараясь звучать твёрже: «What will happen? Are you Nazis? Communists? Fascists? Or even cannibals?»

Турок засмеялся – коротким, сухим, беззвучным смешком.

– None of this at the same time. And everything at once in what you listed.

Он повернулся к своим людям, которые уже окружили катамаран, и сказал на чистом турецком, полном презрения:

– Arkadaşlar, bunlar aptal Ruslar. Yapabilecekleri en fazla şey, onları ete dönüştürmek. (Друзья, это тупые русские. Самое большее, что они могут – это превратиться в мясо.)

Роман понял. Понял и ужаснулся. Он открыл рот, чтобы крикнуть Валентину и Владиславу, чтобы те сопротивлялись, но было уже поздно.

Сильные, привыкшие к насилию руки вцепились в них, вытаскивая из катамарана. Барбадос с бешеным лаем бросился на ближайшего, но тот ловким ударом приклада в корпус отшвырнул пса в воду, где того тут же схватили. Валентин рванулся, пытаясь выхватить нож, но ему сзади набросили на голову мешок из грубой ткани. Владислав успел ударить локтем в лицо одному из нападавших, но тут же получил удар дубиной по ногам и рухнул на палубу.

Боль, тупая и оглушающая, обрушилась на голову Романа – удар чем-то тяжёлым и неострым. Свет поплыл, звуки стали отдалёнными. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в чёрную пустоту, – это испуганные глаза Барбадоса, которого тащили за ошейник к берегу, и безжизненное тело Владислава, волочимое по песку. Их хлипкое путешествие по морю, их надежды на спасение – всё в одно мгновение превратилось в плен, боль и леденящий душу страх перед тем, что означали слова «превратиться в мясо».

Проснулись мужчины в темноте. Не в темноте ночи или помещения, а в темноте полной, всепоглощающей, густой как смоль и словно высасывающей звуки. Воздух был спёртым, пахло сырой землёй, плесенью и чем-то металлическим, сладковатым – страшным знаком.

Первым пришёл в себя слух. Тихий, отчаянный скрежет. Валентин, ещё не открыв глаз, понял: это Барбадос. Пёс, освободившийся каким-то чудом, пытался грызть верёвки на его запястьях, но сквозь скулёж было слышно, что сил у него мало.

Потом зашевелился Роман. Его голос прозвучал в темноте тихо, безнадёжно-чётко:

– Мы в полной жопе.

Владислав, откашлявшись, добавил хрипло:

– Кажись, попали к туркам… каннибалам. Прямо по учебнику.

Валентин открыл глаза. Разницы не было. Он пошевелил руками – крепко связаны за спиной. Но карман джинсов… задний карман. Его обыскивали наспех, в темноте, не проверили.

– Барбадос, тихо, дружок, отойди чуть, – прошептал он.

Пёс, услышав голос, замолк и отполз, поскуливая.

Валентин, изогнувшись, сумел нащупать пальцами в кармане острый, неровный осколок. Тот самый, что он подобрал на разбитой улице Сухума, на удачу. Обычный кусок стекла. Теперь – сокровище.

– Эти твари даже не досмотрели нас, – пробормотал он и начал методично, медленно, рискуя порезаться, пилить грубую верёвку о стеклянный край.

Минута, другая – и руки освободились. Он стряхнул онемевшие петли, потирая запястья, и тут же подполз к Владиславу. Через несколько секунд и тот был свободен. Затем – Роман.

Владислав, растирая кисти, полез во внутренний карман куртки – и достал короткий, но крепкий кухонный нож в кожаных ножнах.

– Как… – начал было Валентин.

– Всегда с собой. На крайний случай. Не думал, что крайний наступит так скоро.

Роман, к всеобщему удивлению, потянулся за спину, под свитер, и вытащил… маленький, но увесистый топорик с коротким топорищем. Тот самый, что, видимо, лежал в монастыре.

– Долго он у тебя? – не удержался Владислав.

– С самого побега, – ответил Роман просто. – Из того монастыря. На всякий… инженерный.

И в этот момент из-за двери, которая, как они теперь смутно различали, была тяжёлой и деревянной, донёсся звук шагов. Приглушённые, неторопливые. Кто-то шёл по коридору.

Сердце заколотилось. Они замерли. Дверь скрипнула и отворилась. На пороге, силуэтом на чуть менее чёрном фоне коридора, стоял человек. От него пахло потом, дымом и тем самым сладковатым металлом.

Он что-то произнёс на турецком, голос был сонным, раздражённым. Видимо, пришёл проверить пленников.

Роман, не сказав ни слова, метнулся вперёд. Он двигался с непривычной, звериной быстротой. Топорик в его руке блеснул слабым отсветом из коридора и опустился. Раздался глухой, мокрый стук – не по дереву, а по чему-то более податливому. Потом противный, костяной лязг, когда Роман выдернул лезвие обратно.

Туловище незнакомца беззвучно осело на пол, заблокировав дверь.

Наступила тишина, более громкая, чем любой звук. Валентин, глядя на тёмную лужу, начинавшую растекаться по земляному полу, выдавил одно слово:

Глава 13

– Капец.

Владислав, не отрывая глаз от Романа, который стоял, тяжело дыша, с окровавленным топориком в руке, спросил с искренним, леденящим изумлением:

– Ты ж вроде… инженер. Коммунист. Когда ты научился бить по головам?

Роман обернулся. В полутьме его лицо было неразличимо, но голос прозвучал устало и без всяких эмоций:

– Теорию проходил в Рязани. А практика… началась вчера. Когда понял, что в новом мире главный инженерный принцип – «или ты, или тебя».

Валентин, присев на корточки рядом с телом, быстрыми, цепкими движениями обыскал турка. Его пальцы наткнулись на холодный металл и привычную форму – его обрезанное ружьё МЦ-21-12. Сердце ёкнуло от ярости.

– Вот же твари, – прошипел он, вытаскивая оружие. – Решили, что теперь это ихнее. Если мы в плену – суки…

Он быстро проверил: отсек в прикладе пуст, патроны, которые он прятал там, исчезли. Затвор – в крайнем положении, патронник пуст. Он дёрнул затвор, проверив патронник на ощупь – пусто. Значит, магазин? Два патрона в подствольном магазине. Меньше, чем он надеялся. Он резко передёрнул затвор, досылая один из них в патронник. Хотя бы один выстрел у него теперь был. Больше у турка ничего ценного не оказалось.

Они вышли из камеры в низкий, сырой коридор, освещённый лишь коптящей масляной лампой, висящей на стене вдалеке. И почти сразу наткнулись на второго турка. Тот, услышав шум, обернулся от бочки с водой, которую он, видимо, тащил. Его глаза расширились от неожиданности.

Но Барбадос был быстрее. Пёс, всё ещё дикий от страха и ярости, сорвался с места и вцепился турку в горло прежде, чем тот успел вскрикнуть. Борьба была короткой и жестокой. Валентин и Владислав тут же набросились на тело, пока Роман, с окровавленным топориком наготове, прикрывал коридор. На этом турке нашёлся Калашников Владислава – старый, но, как выяснилось при беглом осмотре, заряженный почти полным магазином.

Дальше по коридору была дверь с криво прибитой табличкой, на которой было нацарапано: Mahkumların eşyalarının bulunduğu depo.

– Склад вещей пленников, – тут же перевёл Роман, его голос был монотонным, как у переводчика-синхрониста.

Владислав, не раздумывая, ударил по замку прикладом автомата. Дерево треснуло, дверь распахнулась.

Внутри, в беспорядке, сваленные в кучу, лежали их вещи. Рюкзак и вещмешок Валентина, потрёпанная сумка Владислава, рваный рюкзачок Романа. Они быстро, почти не глядя, накидали своё добро на себя, проверяя на ощупь самое ценное: консервы, вода, ножи. Времени на сентименты не было.

Захватив своё, они двинулись к грубой деревянной лестнице, ведущей наверх. Сверху доносились голоса, запах дыма и жареного мяса – обычный быт, который теперь звучал для них как шум пиршества демонов.

Валентин, с ружьём на изготовку, поднялся первым. Его голова показалась из люка как раз в тот момент, когда коренастый турок в засаленной безрукавке поворачивался, чтобы, видимо, спуститься вниз. Их взгляды встретились. В глазах турка мелькнуло сначала недоумение, потом дикое изумление и ярость. Его рука потянулась к ножу за поясом.

Валентин не стал ждать. Он даже не прицелился толком. Просто вскинул ружьё и нажал на спуск. Оглушительный грохот разнёсся по замкнутому пространству подвала. Турка отбросило назад, к глиняной стене. Он осел на пол, оставляя за собой широкий, тёмный мазок.

Наверху на секунду воцарилась тишина, а затем взорвалась криками.

Владислав, подняв свой Калашников, рывком выскочил наверх вслед за Валентином. Его взгляд, закалённый в более "традиционных" конфликтах, мгновенно оценил обстановку: несколько фигур в полумраке большого подвального помещения, хватающихся за оружие. Два коротких, контролируемых очереди – и две фигуры рухнули. Выстрелы прозвучали как сухой, беспощадный стук.

Они ворвались на кухню. И там… там было хуже любого боя. На огромном, залитом кровью и жиром столе лежало обезображенное тело. Без рук, без ног. Валентин, увидев это, отвернулся, и его вырвало прямо на грязный пол. Но рука, держащая ружьё, не дрогнула. Он, стиснув зубы, дослал патрон в патронник и, почти не целясь, выстрелил в тучного, заляпанного кровью человека в грязном фартуке, который замер у печи с большим ножом в руке. Каннибал-повар рухнул в котел с кипящей водой.

Валентин, дрожащими руками, достал из кармана два последних патрона. Роман, бледный как смерть, но сохраняющий ледяную ясность, указал на механизм:

– Можно в подствольный магазин… ещё два.

Валентин молча, ковыряясь ногтями, запихал патроны туда. Теперь у него было четыре. Четыре шанса.

Они вышли из кухни в главный зал – большое помещение, освещённое факелами. За длинным столом сидели человек десять-двенадцать. И они ели. С мисок, с костей, кусками. Мясо, которое не было свининой или говядиной. Запах был знакомым и чудовищным.

Во главе стола сидел тот самый турок, что брал их в плен. Он отложил кость, облизал пальцы и, увидев их, медленно улыбнулся, обнажив жёлтые зубы.

– Oh well, look who got out, – сказал он по-английски, с преувеличенным спокойствием. – I knew it. You bitches need to be tied up completely. How many of mine did you kill?

Валентин шагнул вперёд. Его лицо было маской из грязи, крови и холодной ярости.

– Four, – отрезал он. – Maybe five. Morons like you.

Он подошёл вплотную к столу, прислонил дуло своего обрезанного ружья к виску ближайшего каннибала, который замер с куском мяса в руке, и нажал на спуск. Грохот оглушил зал.

– Now six.

Главный каннибал даже не дрогнул. Он лишь поднял руку, успокаивающе обращаясь к своим людям, некоторые из которых уже вскочили, хватая ножи и самодельное оружие.

– Oturun! – рявкнул он. – Herkesi öldürmeyecekler. (Садитесь! Они не убьют всех.)

Он снова посмотрел на Валентина, и в его глазах читался не страх, а холодный, практичный расчёт.

– You have guns. We have numbers. You kill more, we overwhelm you. You are tired. You are hurt. Let's talk. Maybe we can make a… trade? You have something we want. We have… – он мотнул головой в сторону кухни, – supplies.

Роман отрицательно качнул головой, его голос прозвучал ледяной сталью, разрезая душный воздух зала:

– No. We won't negotiate. You wanted to eat us. You have a community, a community of fucking cannibals. Do you think we can negotiate? No. Not at all, bitches. We have an MC-21-12 rifle and a Kalashnikov. And if we want, we'll use up all the bullets, and then we'll slit your throats and hit you in the head with axes.

Лицо главного каннибала исказилось. Усмешка исчезла, сменившись холодной, животной злобой. Он понял. С этими русскими, с их безумной, нелогичной яростью, договориться нельзя. Это был не расчёт, а фанатизм иного рода.

И тогда Валентин добавил, его слова прозвучали как древнее, кровавое заклинание:

– We beat you in 1700, in 1800, and 1900. And we will beat you now. Just like our ancestors did.

Владислав, не дожидаясь ответа, без лишних слов поднял автомат и двумя короткими очередями уложил двух ближайших каннибалов, которые потянулись за оружием. Тела рухнули на стол, опрокидывая миски.

Главный каннибал вскочил, его тщетная попытка сохранить контроль сменилась яростью.

– Stop doing this! We can come to an agreement! You're just fucking bastards living in the past!

Но его слова потонули в грохоте.

Снаружи, со стороны входа, раздались выстрелы. Не одиночные, а плотная очередь, затем ещё одна. Потом земля содрогнулась от мощного, глухого взрыва. С потолка посыпалась штукатурка и пыль. Стены логова каннибалов задрожали.

И сквозь гул, пыль и крики ясно донеслись громкие, яростные голоса на другом языке – гортанном, с резкими интонациями. Это был не турецкий. Один голос перекрыл все:

– Հիմա այս շնիկները ամեն ինչի համար պատասխան կտան! ՄԵԾ ՀԱՅԱՍՏԱՆԸ ԿԱՊՐԻ!

(Теперь эти суки ответят за всё! ВЕЛИКАЯ АРМЕНИЯ ВОСКРЕСНЕТ!)

Роман, пригнувшись от новой опасности, крикнул, пытаясь перекрыть шум:

– Это… кажись, армянские! Имперцы, или фанатики! Судя по крикам!

Ситуация мгновенно перевернулась. Они были зажаты между разъярёнными каннибалами внутри и новой, неизвестной, но явно недружелюбной силой снаружи, которая только что применила взрывчатку. Ловушка захлопнулась окончательно, но теперь в ней оказались все. Валентин, Владислав и Роман переглянулись. Их маленькая война с каннибалами только что превратилась в часть гораздо более крупного, дикого и смертоносного столкновения на руинах мира.

Каннибалы, забыв на мгновение о пленниках, с дикими криками ярости и страха бросились к выходу, хватая своё самодельное оружие. Снаружи уже гремела перестрелка: резкие очереди, крики на турецком и армянском, звон разбитого стекла.

– Այո, հիմա այս թուրքերը մեր առնանդամը ծծելու են! (Да, теперь эти турки будут сосать наш член!) – донеслось с улицы, сопровождаемое очередью автомата.

Несколько армян, в камуфляже и с нашивками в виде трезубца и аббревиатур, которых Роман не сразу опознал, ворвались в дом. Их лидер, высокий мужчина с измождённым лицом и снайперской винтовкой «Драгунова» в руках, остановился, увидев троих чужаков и собаку. Его взгляд скользнул по их оружию, по выражению лиц.

– Ողջույն, եղբայրներ, – сказал он хрипло, но без немедленной агрессии. – Ինչպե՞ս հասաք մինչ այստեղ: (О, привет, братья. Какими судьбами?)

Роман, понимая, что сейчас решается их судьба, сделал шаг вперёд, стараясь говорить максимально нейтрально и чётко:

– Из России. Бежали от… глаз. От тех, что в небе. Приплыли по морю. А сюда… попали к этим, – он кивнул в сторону двери, за которой шёл бой, – каннибалам. Только что вырвались.

Армянин окинул их оценивающим взглядом, заметил следы борьбы, кровь на топоре Романа, состояние Валентина. Он коротко кивнул.

– Դուրս եկեք: Հիմա թուրքերի գլխատումը կլինի: (Выходите. Сейчас будет казнь турок.)

Это не было приглашением. Это был приказ. Они вышли на улицу, в холодный воздух, пахнущий порохом, кровью и морем.

Перед домом, на коленях, под дулами автоматов, стояли несколько уцелевших турок-каннибалов, в том числе их главарь. Его лицо было разбито, но в глазах ещё тлела злоба. Армяне ходили вокруг, как волки, некоторые смеялись, другие говорили что-то на своём языке, полном ненависти.

Лидер армян обернулся к ним.

– Տեսեք, թե ինչպես են մահանում այս շները: (Смотрите, как дохнут эти псы.) – сказал он без эмоций. – Մեզ մոտ նրանց համար տեղ չկա: (У нас для них места нет.)

Он поднял руку. Раздались выстрелы. Короткие, контрольные, в затылок.

Валентин отвернулся. Владислав, стиснув зубы, наблюдал, анализируя новую силу. Роман чувствовал, как его тошнит. Барбадос прижался к ногам Валентина, тихо скуля.

Казнь закончилась так же быстро, как и началась. Армянский командир повернулся к ним, вытирая руки тряпкой.

– Դուք ազատ եք գնալ: Կամ… կարող եք մնալ: Մենք կռվում ենք: (Вы свободны. Идти можете. Или… можете остаться. Мы воюем.)

Он сказал это так, словно предлагал не убежище, а место в расстрельной команде. Они стояли среди трупов, в кольце вооружённых до зубов фанатиков, под всё тем же лиловым небом, и понимали, что просто сменили один ад на другой, возможно, ещё более страшный в своей идеологической осознанности. Путь вечных мук продолжался.

Внезапно воздух сдавленно ахнул, а небо над бухтой разорвалось – не трещиной, а зияющей багровой язвой. Из неё, с немыслимой, торжественной медлительностью, стал выплывать Серафим. Шесть крыльев из живого пламени осветили всё вокруг мертвенным багрянцем. К нему, словно свита, уже спешили несколько Херувимов, их многоочитые лики холодно сканировали землю.

Реакция армян была мгновенной и отточенной. Это были не растерянные выживальщики – это была военизированная группа, уже сталкивавшаяся с подобной угрозой. Они, не теряя ни секунды, бросились к трём уцелевшим военным машинам – грубым, угловатым «вездеходам», явно переделанным из старых грузовиков.

Их командир, уже сидя в первой машине, высунулся по пояс и рявкнул на чистом, пусть и с акцентом, русском, увидев, что троица замерла в нерешительности:

– В последнюю! Садитесь, если жить хотите! Быстро!

Валентин, Владислав и Роман, толкая друг друга, рванули к указанной машине. Барбадос, подхваченный Валентином на бегу, пронзительно визжал. Они ввалились в кузов, на голый металл, где уже сидело двое угрюмых армян с автоматами.

Серафим между тем закончил своё появление. Его центральный «глаз» уже налился ослепительно-алым светом, начав заряжать смертоносный разряд. Воздух затрещал от статики, запахло озоном и серой.

Водитель их машины, коренастый мужчина в рваной ушанке, даже не оборачиваясь, крикнул сквозь шум начинающейся паники:

– Держитесь! Машина на угле! Долго проедем, если не разнесёт!

Он что-то дернул, раздался скрежет механизмов, и древний двигатель с чудовищным рёвом ожил. Машина, вздымая клубы песка и гравия, рванула с места, едва не перевернувшись на повороте. Они неслись вдоль берега, прочь от эпицентра появляющейся небесной кары, в то время как багровый свет в их спины нарастал, отбрасывая на землю длинные, искажённые тени от них самих и убегающих машин.

Глава 14

Когда машина, подпрыгивая на кочках, мчалась уже неизвестно сколько времени – час, два, а может, всего полчаса в этом вечном теперь коридоре страха – Валентин, прижимая к себе успокоившегося, но всё ещё дрожащего Барбадоса, крикнул водителю, перекрывая рёв двигателя и ветер:

– Эй! Что за город вдали? Турецкий?

Армянин, не отрывая глаз от разбитой дороги, хрипло бросил через плечо:

– Трабзон. Вам повезло. Высадило вас почти у самого города. Только удача сомнительная.

Владислав, сидевший рядом и следивший за горизонтом на предмет новых угроз, нахмурился:

– И зачем вам в Трабзон? Там же теперь ад, как везде.

– Надо проверить, – коротко отозвался водитель. – Перед выбросом туда ушли два наших «кукурузника». АН-2. Старые, но живучие. С людьми и грузом. Если живы – заберём. Если нет… посмотрим, что осталось.

Роман, до этого молчавший, мрачно фыркнул. Его инженерный ум уже всё просчитал.

– Навряд ли что-то осталось. Был же выброс. ЭМИ, причём колоссальной мощности. Он накрыл всю землю, я уверен. Всё, что сложнее электромеханики, – выгорело. Даже если эти самолёты из фанеры и тряпок, в них же есть хоть какая-то начинка для связи, навигации. Всё это – оплавленный хлам.

Водитель не стал спорить. Он просто медленно, устало кивнул, не отрываясь от дороги. Этот кивок был красноречивее любых слов. Он и сам всё понимал. Но приказ был – проверить. А в новом мире, где не было ни правительств, ни законов, кроме закона силы и долга перед своими, приказы выполняли. Даже самые безнадёжные.

Машина, пыхтя, въехала на очередной холм, и перед ними открылась панорама Трабзона. Или того, что от него осталось. Знакомые по Сухуму картины: целые кварталы, тронутые белым огнём, другие – словно раздавленные гигантской пятернёй, и везде – та же зловещая, гробовая тишина. Ни дыма костров, ни движения. Только далёкое, одинокое карканье вороны, нарушающее мёртвую тишину.

Они ехали навстречу не надежде, а констатации ещё одной потери. Но ехали, потому что останавливаться – значило сдаться. А эти люди, похоже, сдаваться не собирались.

И вот они въехали в город, который был больше всех, что они видели после Падения. Мёртвая громада Трабзона нависала над ними. Колонна разделилась: часть машин свернула вглубь городских руин, вероятно, на разведку или за другими трофеями. Машина командира и та, в которой были Валентин, Владислав и Роман, направились к окраине, к зоне старого аэропорта.

Они остановились в сотне метров от полуразрушенных ангаров. Командир вышел, щёлкая затвором автомата, и резко кивнул Роману:

– Ты, инженер. Со мной.

Роман, обменявшись взглядом с Валентином, спрыгнул с подножки и последовал за ним. Они вошли в самый большой ангар. Внутри было пусто и эхом отзывались их шаги. Но в глубине стояли два самолёта. Два «кукурузника» Ан-2, эти неубиваемые трудяги неба. И – что стало неожиданностью – аккуратный, с обтекаемыми формами, турбовинтовой Pilatus PC-12.

В ангаре не было людей. Зато были ящики с запчастями, канистры с топливом (возможно, уже негодным после ЭМИ), инструмент.

Роман первым делом подошёл к Ан-2. Он забрался в кабину, покопался в приборах. Попытался «разбудить» системы. Стартер скрежетал, но двигатель лишь дёрнулся и навсегда замолк. Когда самолёт выкатили на полосу для проверки, он окончательно заглох, будто испустив дух.

– Не полетит, – констатировал Роман, вытирая руки о брюки. – ЭМИ прошёлся по всему, что хоть немного сложнее костра. Системы зажигания, управления – всё в трухе.

Затем его взгляд упал на Pilatus. Глаза загорелись иным, профессиональным огнём.

– А вот это… это другое дело. Pilatus PC-12. Швейцарская точность. Один мотор, турбовинтовой. – Он обошел самолет, словно хирург, оценивая состояние. – Я на них… не летал, но изучал. Конструкция проще, чем у реактивных, но надёжнее старых поршневых. И главное – многие системы у него могут быть дублированы механически или на старых, аналоговых лампах, которые могли пережить импульс.

Он повернулся к командиру, который слушал, скептически скрестив руки.

– Он здесь не просто так. Его готовили к чему-то. Запасы, инструмент… – Роман ткнул пальцем в сторону ящиков. – Самолёт практически готов. Надо заменить блок управления топливом, возможно, часть приборной панели. Но каркас, крылья, шасси, главное – двигатель Pratt & Whitney Canada PT6A… если он не превратился в кусок металла, его можно оживить. Нужны только правильные детали и руки.

Командир молчал, оценивая. Роман, видя его недоверие, выдал данные, как будто зачитывал техпаспорт, стараясь убедить:

– Дальность: с одним пилотом и одним пассажиром – 3 456 км. С четырьмя – 3 339. С шестью – 2 903. Даже с десятью людьми на борту он утащит на 1 648 километров. Взлетает с 758 метров, садится на 661. Потолок – больше девяти километров. Если он полетит… – Роман посмотрел на потолок ангара, словно представляя себе небо, – он сможет уйти от всего этого. Уйти далеко.

В его голосе прозвучала не просто инженерная оценка, а первая за долгое время искра настоящей, осязаемой надежды. Не бегство на утлом катамаране и не блуждание по выжженной земле. А полёт. Шанс перепрыгнуть через весь этот ад. Командир армян медленно кивнул, в его глазах тоже мелькнул расчёт.

– Ладно, инженер. Покажи, что ты можешь. У тебя есть сутки. Потом тут могут появиться либо те, с неба, либо другие… гости.

Он имел в виду не только ангелов. Роман понял. Он кивнул и, уже не обращая внимания на мёртвые Ан-2, направился к ящикам с запчастями, мысленно собирая в голове схему PC-12 и список того, что нужно проверить в первую очередь. У них появилась цель, сложнее и опаснее, чем просто выжить.

В течение семи долгих, наполненных напряжённой работой часов, Роман и его импровизированная команда (в которую, к его удивлению, активно включились и двое армян из отряда, один из которых оказался бывшим авиамехаником) копошились вокруг PC-12. Опыт был отчаянным и необычным: они не ремонтировали самолёт по мануалу, а совершали чудо, пытаясь заменить выжженные электронные блоки на уцелевшие аналоговые детали от других машин и используя чисто механические решения. Водитель, тот самый коренастый армянин, неотрывно наблюдал за каждым движением, его тёмные глаза внимательно следили за руками Романа – он явно запоминал, учился.

И когда белое, безжизненное солнце уже начало сползать к горизонту, окрашивая небо в грязно-розовые тона, снаружи, со стороны города, послышался рёв мотора и визг тормозов. Из подъехавшей на бешеной скорости машины выскочил запыхавшийся армянин-разведчик и закричал, задыхаясь:

– За нами! Идут! Нацисты! – Он почти выл от ужаса. – Целая колонна! На машинах! Уже на выезде к аэродрому!

Командир, как пружина, сорвался с места и помчался к ангару. Роман в этот момент как раз затягивал последнюю гайку на панели управления, его руки были в смазке.

– Готово? – рявкнул командир, не тратя времени на предисловия.

– Как никогда, – хрипло ответил Роман, вытирая лоб. – Но проверку систем не провели…

– Проверим в воздухе! Быстро!

Командир скомандовал грузиться. Первыми в самолёт зашли Валентин с Барбадосом на руках, Владислав и Роман. Затем командир втащил шестерых своих бойцов, включая водителя и того самого механика. В салоне стало тесно, душно и напряжённо.

Двигатель PC-12, после нескольких неуверенных попыток, с громким, здоровым рокотом ожил. Самолёт, управляемый командиром, который, как выяснилось, имел лётный опыт, медленно выкатился из ангара на потрёпанную взлётную полосу.

Сзади, со стороны въезда на аэродром, уже показались первые автомобили – грубые, переделанные внедорожники с намалёванными на дверях чёрными крестами и свастиками. Из них сыпались фигуры в серой, подобии формы. Раздались первые выстрелы – пули заплясали по бетону позади набирающего скорость «Пилатуса».

Десять минут – десять вечностей – самолёт разгонялся, подпрыгивая на неровностях. Казалось, он никогда не оторвётся. Но вот удар колёс о полосу сменился лёгкой дрожью, а затем – непривычной плавностью. Они были в воздухе.

В иллюминаторы было видно, как далёкие фигурки на земле бегут, стреляют, машут кулаками. Но расстояние быстро росло. Трабзон, с его руинами и новыми хозяевами, остался под ними, превращаясь в игрушечный макет апокалипсиса.

В салоне воцарилась оглушённая, уставшая тишина, нарушаемая лишь ровным гудением турбовинтового двигателя. И тогда Владислав, глядя в иллюминатор на проплывающую под ними тёмную гладь Чёрного моря, задал вопрос, который висел в воздухе с момента взлёта:

– Вопрос теперь один. Куда мы, чёрт возьми, летим?

Роман, всё ещё держа в руках гаечный ключ, посмотрел на приборную панель, потом на командира, сосредоточенно всматривавшегося в горизонт. У них было топливо, самолёт и около полутора тысяч километров потенциальной дальности с таким грузом. И целый мёртвый мир внизу, полный ангелов, каннибалов, нацистов и Бога знает чего ещё. Направление нужно было выбирать сейчас.

Самолёт, дрожа от встречных потоков, облетал зоны, над которыми висели херувимы. Эти многоликие стражи безмолвно парили над водной гладью, их холодные взоры, казалось, сканировали бескрайнюю поверхность. Пролетать под ними было леденяще душу – каждый ждал, что вот-вот один из ликов медленно повернётся и обратит своё внимание на них, металлическую муху в его владениях. Но пока что они оставались лишь зловещими ориентирами в пустом небе.

Роман, при свете фонарика, лихорадочно строил расчёты на обороте старой карты, которую нашёл в кабине.

– Скорость держим 210–240 узлов. При таком весе… с нашим грузом… – он пробормотал, сверяясь с показаниями приборов, которые ещё работали. – В воздухе можем продержаться от трёх двадцати до четырёх часов. Не больше.

Он поднял глаза на командира, который молча слушал, сжав штурвал.

– Констанца. Румыния. По прямой – около пятисот морских миль. Это… на пределе. На самом пределе. Если встречный ветер, если придётся маневрировать… – Он не договорил.

– Долетим? – прямо спросил Валентин из глубины салона, не выпуская из рук Барбадоса.

Роман долго смотрел на цифры, потом на почти пустой индикатор топлива.

– Шанс есть. Но это как… подбросить монетку, у которой три стороны. Одна – долетим. Вторая – не хватит топлива и свалимся в море. Третья… – он кивнул в тёмное окно, за которым в отдалении мерцало крыло херувима, – они решат, что мы нарушили какие-то их небесные правила.

В салоне повисла тяжёлая тишина, наполненная лишь рокотом двигателя.

– Альтернативы? – хрипло спросил Владислав.

– Сидеть в Трабзоне и ждать, пока нас съедят или расстреляют, – отрезал командир, впервые вмешавшись в дискуссию. Его голос был спокоен, но в нём звучала стальная решимость. – Или кружить здесь, пока топливо не кончится. Констанца – бывший крупный порт. Могли уцелеть сооружения, запасы. И.… меньше шансов, что там уже обосновались такие же ублюдки, как эти нацисты. Это логистическая точка. В новом мире – это может быть ключом.

Он повернулся к Роману.

– Держи курс на Констанцу. Лети на пределе экономичной скорости. Мы не выбираем, куда лететь с запасом. Мы выбираем, в какую сторону упадём, если упадём. Лучше упасть, пытаясь куда-то добраться, чем просто падать.

Роман кивнул, смирившись с этой безумной, но единственной арифметикой. Он передал координаты командиру. Самолёт плавно развернулся, взяв курс на северо-запад. Внизу проплывало бескрайнее, тёмное море, над которым, как маяки в море хаоса, всё реже встречались неподвижные, крылатые силуэты. Они летели в никуда, но теперь – по своему выбору. Считанные часы, отделяющие их либо от нового берега, либо от конца, тикали в такт работе единственного уцелевшего двигателя.

Глава 15

Наступила ночь. Не та, относительно спокойная ночь на катамаране, где страх был тёплым и влажным от моря. Эта ночь в металлической трубе, вибрирующей от рёва двигателя, летящей в чёрную пустоту, была в разы страшнее. Они мчались в никуда, не зная, что ждёт в конце этого прыжка веры через море. В салоне царила гробовая тишина. Даже Барбадос, прижавшись к Валентину, не издавал ни звука, только его тело мелко дрожало. Лишь изредка внизу, в кромешной тьме, мерцали одинокие, тусклые огни – возможно, пожары, возможно, редкие уцелевшие генераторы в прибрежных посёлках.

И тогда это случилось. Без предупреждения, без туч или молний. Небо загорелось. Не вспыхнуло, а именно налилось густым, кроваво-красным светом, будто сам воздух превратился в расплавленную медь. Он хлынул в иллюминаторы, залив салон инфернальным багрянцем. И одновременно воздух разорвало звуком.

Это был не гром. Это был всепоглощающий, физически ощутимый гул, похожий на удар миллиона колоколов одновременно, смешанный с рёвом разрываемой ткани мироздания. Звук прошёл сквозь обшивку, сквозь кости, сквозь самое сердце.

Пилот – командир – вскрикнул, схватившись за голову. Его руки соскользнули со штурвала. В салоне все ахнули от внезапной, пронзительной боли в ушах, затылках, глазах. Валентин почувствовал, как из носа хлынула тёплая струйка крови. Барбадос взвыл, но его вой не было слышно в этом вселенском грохоте.

Самолёт, словно подстреленная птица, клюнул носом вниз. Давление вдавило всех в кресла. Предметы полетели по салону. Индикаторы на панели бешено заплясали, многие погасли. Двигатель захлебнулся, на секунду стих, затем завыл снова, но уже с надрывным, неестественным звуком.

Они падали. Камнем. В красное, гудещее небо, под ними – невидимая в кромешной тьме и алом зареве водная гладь.

– ШТУРВАЛ! – заорал Владислав, оглушённый, но всё ещё цепляющийся за сознание. Он из последних сил оттолкнул склонившегося в конвульсиях боли командира и вцепился в штурвал. Его мышцы вздулись от напряжения. Роман, стиснув зубы, полез к панели, пытаясь что-то понять в мелькающих огоньках.

Мир сузился до визжащей металлической банки, падающей в кромешной адской вышине. Вопрос о Констанце, о топливе, о будущем – исчез. Остался один-единственный, животный импульс: выровнять падение. Хотя бы на секунду. Хотя бы для того, чтобы встретить конец не в беспамятстве, а с открытыми глазами.

Третья часть 4745 слов.

Четвертая часть. Мир после

Глава 16

Утро. Сознание вернулось к Валентину не вспышкой, а медленным, тягучим наплывом. Сначала он ощутил холодный, влажный песок под щекой. Потом – всепроникающую боль во всём теле, тупую и глубокую. Он открыл глаза. Мир плыл, был залит грязно-красным светом – то ли от зари, то ли от того самого багрового марева, что теперь, казалось, навсегда въелось в небо. Он с трудом поднял голову.

Первое, что он увидел – рыжий комок шерсти в нескольких метрах. Барбадос. Пёс лежал на боку, но его бока равномерно поднимались. Жив. С нечеловеческим усилием Валентин поднялся на локти, потом на четвереньки, и пополз к нему. Каждый мускул кричал от протеста. Он дотянулся, коснулся мокрой шерсти. Барбадос слабо повилял хвостом и открыл один глаз.

– Держись, дружок, – прохрипел Валентин.

Потом его взгляд выхватил из прибрежных кустов знакомую фигуру. Владислав. Тот сидел, прислонившись к стволу поломанного дерева. Вся левая сторона его лица была в запёкшейся крови, от виска до подбородка шла глубокая, страшная царапина. Но глаза его были открыты, и в них горел знакомый, неугасимый огонь выживания. Он медленно повернул голову на скрип песка.

– Ты… цел, – выдавил Владислав. Его голос звучал хрипло, будто пропущенный через гравий. Он посмотрел на руку Валентина и нахмурился. – У тебя… в руке что-то торчит.

Валентин опустил взгляд. Из ладони, чуть ниже большого пальца, действительно торчал осколок тёмного пластика, возможно, от панели самолёта. Крови вокруг было немного, словно рана уже прижглась.

Роман, возникший из кустов справа, мрачно констатировал:

– Лучше не дёргать. Сейчас. Может, задело что-то. Позже, в более-менее стерильных условиях… если такие ещё есть.

Он был без рукава куртки – ткань сорвана до плеча, обнажая синяк и ссадины, но, похоже, кости целы. Его очки исчезли, и он щурился.

Все трое, почти не сговариваясь, начали инвентаризацию. Валентин, превозмогая боль, оттащил свой рюкзак и вещмешок, валявшиеся неподалёку. Удивительно, но они не промокли насквозь – возможно, их выбросило из разлома салона до удара о воду. Консервы, патроны, нож – всё на месте. Владислав и Роман тоже отыскали свои скромные пожитки.

Только тогда они огляделись по-настоящему. В сотне метров от берега, наполовину уйдя в воду и песок, лежала хвостовая часть «Пилатуса». Остальное, видимо, разбросало по мелководью или унесло течением. Ни тел, ни признаков армян. Никого. Только они трое и собака. И гробовая тишина, нарушаемая лишь плеском волн и отдалённым, знакомым гулом в небесах.

Они помогли друг другу встать и, поддерживая, побрели через чахлые прибрежные кусты. Через несколько десятков метров кусты расступились, открыв вид на грунтовую дорогу и покосившийся дорожный знак. На нём, под слоем пыли и паутины, ещё можно было разобрать надпись:

700 m până la Sulina.

Роман, щурясь, прочёл вслух, переведя автоматически:

– Семьсот метров до Сулины.

Они переглянулись. Новое название. Новое место. Снова неизвестность. Но ноги, пусть и подкашиваясь, уже несли их вперёд – от моря, от обломков, в сторону этого маленького румынского городка в дельте Дуная. Очередная точка на карте, которая уже не была картой их мира.

Дойдя до румынского городка, они замерли в изумлении. Сулина выглядела… удивительно целой. Не было ни следов белого огня, ни оплавленных руин. Домики с черепичными крышами, покосившийся забор, даже фонарный столб – всё стояло на своих местах. Единственным признаком катастрофы был странный, кирпично-красный налёт пыли, покрывавший стены, дороги, листья деревьев. И абсолютная тишина. Ни гула, ни шёпота. Только ветер с моря.

Мужчины и пёс, оборванные, в крови и пыли, медленно шагали по пустынной главной улице. Их шаги гулко отдавались в звенящей тишине.

И тут скрипнула дверь одного из домов. На порог вышла женщина лет пятидесяти, в простом платье и фартуке. Увидев их, она не закричала и не убежала. Она пристально, с тревогой и любопытством, посмотрела на них, а затем быстрыми шагами направилась к ним.

Она заговорила на румынском, её голос звучал резко и испуганно, но в нём не было агрессии:

– Cine ești? Ce mai faci? Și de unde ești? (Кто вы? Как вы? И откуда вы?)

Роман, к удивлению Валентина и Владислава, после секундной паузы ответил. Его румынский был медленным, с акцентом, но понятным:

– Este… este o poveste foarte lungă, chiar dacă apocalipsa a început acum mai puțin de o săptămână. (Это… это очень длинная история, хотя апокалипсис начался меньше недели назад.)

Он сделал паузу, переводя дух. – Suntem din Rusia. Am fost în Abhazia, apoi în Turcia… și apoi într-un avion aici. Aterizarea a fost… neplăcută. (Мы из России. Мы были в Абхазии, потом в Турции… и потом на самолёте сюда. Посадка была… неприятной.)

Женщина слушала, широко раскрыв глаза. Её взгляд скользнул по их ранам, по окровавленному лицу Владислава, по осколку в руке Валентина, по жалкому виду Барбадоса. Вместо страха в её глазах появилось что-то другое – острая, почти материнская жалость. Она ахнула и замахала руками, приглашая их за собой.

– Hai în casă! Hai, repede! (Идите в дом! Идите, быстро!)

Она повела их к своему дому. Спустя столько дней бесконечного страха, предательства и насилия, эта простая, искренняя доброта казалась чем-то совершенно нереальным, почти болезненным. Валентин, Владислав и даже циничный Роман чувствовали, как что-то зажатое и окаменевшее внутри них понемногу, с треском, начинает оттаивать. Это было не спасение. Это была передышка. Маленький, пахнущий хлебом и травяным чаем островок в море красной пыли и ужаса.

Глава 17

Женщина оказалась врачом. В прошлой жизни, той, что закончилась неделю назад. Её движения в маленькой, чистой гостиной, превращённой в импровизированный медпункт, были точными и уверенными. Она обработала раны каждого, её пальцы, несмотря на возраст и пережитый шок, не дрожали. Сначала Владислав – она промыла страшную царапину на его лице каким-то темным, пахнущим травами раствором, аккуратно наложила повязку. «Кость цела, – сказала она на ломаном русском, смешанном с румынским, – повезло. Шрам будет, но будешь жить».

Потом Роман – ссадины и синяки, вывихнутое, как выяснилось, плечо, которое она вправила одним резким, профессиональным движением, заставившим его скрипнуть зубами.

Затем Валентин. Она внимательно осмотрела торчащий из ладони осколок.

– Не глубоко. Сухожилия целы, – заключила она. – Сейчас.

Она аккуратно извлекла его пинцетом, обработала рану тем же раствором и перевязала. Боль была острой, но чистой, не такой, как грязная, разлитая по всему телу боль от падения.

И наконец – Барбадос. Она осмотрела пса, прощупала лапы, рёбра.

– Здоровый пёс. В шоке, но крепкий, – улыбнулась она, и это была первая настоящая, не искажённая страхом улыбка, которую они видели за эти вечность. Услышав кличку, она рассмеялась – лёгким, удивлённым смехом. – Барбадос? Как страна? Гениально. Он и правда похож на маленький, рыжий остров.

И вот, когда самые urgent дела были закончены, Роман, сидя на стуле с чашкой горячего травяного чая в дрожащих руках, спросил на румынском:

– В городе… есть ещё кто-то? Кто выжил?

Женщина, которая представилась как Мария, замерла. Её улыбка растаяла. Она медленно, уныло вздохнула, и её плечи опустились. Она развела руками, жестом, полным такой беспомощной пустоты, что стало понятно всё.

– Никого, – прошептала она. – Только я. Все… либо уехали сразу, когда началось, когда в небе появились те… огни. Либо попробовали уехать потом и… не вернулись. Либо просто сидят по домам и не выходят. Но я их не вижу, не слышу. Я одна. Уже четыре дня.

Она произнесла это просто, без пафоса. Но в этой простоте был леденящий душу ужас. Они нашли тихую гавань, но гавань эта оказалась абсолютно безлюдной. Город-призрак, покрытый красной пылью, стережённый только одной пожилой женщиной и всевидящим, молчаливым небом над головой. Их передышка оказалась похожей на пребывание в красивой, чистой, но абсолютно пустой гробнице.

Вечерело. Багровый отблеск в небе постепенно тускнел, сменяясь глубокими синими сумерками, в которых уже мерцали первые, неяркие звёзды. Мужчины сидели на деревянном крыльце дома Марии. Тела их ныли от усталости и заживающих ран, но это была другая, почти приятная усталость – не от бега, а от долгого, трудного пути, наконец-то прерванного.

– Здесь и останемся, – тихо сказал Валентин, глядя на пустынную, покрытую красной пылью улицу. – Пока они… не появятся. Пока есть это место.

Барбадос, сытый и чистый, радостно вздохнул и устроился у него на коленях, положив тяжёлую голову на лапы. Его рыжий бок равномерно поднимался и опускался – первый по-настоящему спокойный сон за всё время их бегства. Оружие – обрезанное ружьё, Калашников, топорик – лежало в кладовке. Впервые за долгие дни оно было не на них, а просто сложено в углу, как ненужный, но пока ещё не выброшенный хлам.

Скоро июнь. Лето. Значит, можно будет найти семена в заброшенных огородах, ловить рыбу в протоках Дуная. Отдохнуть. Не надеяться, не строить планов – просто существовать. День за днём.

Дверь скрипнула. На пороге появилась Мария. Она постояла немного, глядя на них, потом прислонилась к косяку.

– В ту ночь, – заговорила она тихо, на своём языке, и Роман так же тихо переводил шепотом, – когда мир окончательно рухнул и всё покраснело… я видела Его. Я вышла, потому что всё гудело и светилось. И Он шёл по главной улице. Не в сиянии, а… как тень. Но я узнала. Это было Второе Пришествие.

Она сказала это без экзальтации, без фанатичного блеска в глазах, которые видели у отца Петро. С констатацией. Как врач, ставящий смертельный диагноз.

Они молча слушали. Никто не стал спорить или задавать вопросы. В мире, где по небу летали херувимы, а по земле ходили каннибалы, свидетельство одинокой женщины о Христе, прошедшем по вымершему городку, казалось не более и не менее чудесным, чем всё остальное.

Наступила тишина, тёплая и тяжёлая, как летний воздух. Они сидели на крыльце уцелевшего дома в уцелевшем городке, окружённые морем красной пыли и тишины. Впереди не было ни цели, ни дороги. Только завтрашний день, который, возможно, наступит. И странное, необъяснимое чувство, что этот маленький, забытый Богом и ангелами клочок земли у дельты Дуная – и есть теперь весь их мир. Мир, который больше ни в ком не нуждается.

Конец.

Четвертая часть 1524 слов.

Про Романа

«Роман был инженером-курортником в Абхазии, строил объекты для богатых. Отсюда знание местности, базовый английский, греческий, турецкий. Его отец – военный инженер, отсюда интерес к оружию и фортификациям. А идеология… это его личный ответ на кризис среднего возраста и абсурд курортной жизни, который нашел чудовищное применение в новом мире.»

Эпилог

Прошёл месяц. Начался июль.

Жара в дельте Дуная была плотной, влажной, но уже привычной. Красная пыль, покрывшая Сулину, не смылась, а лишь впиталась в стены, в землю, стала частью пейзажа. Мужчины перестали носить оружие на себе. Ружьё и автомат лежали в чулане, как садовый инвентарь, – на всякий случай, который, казалось, больше не наступит. Огороды за домом Марии дали первые, чахлые всходы. Рыба в протоках ловилась. Была работа, был хлеб, была тишина.

Тишина – самый странный дар нового мира. Глаза в небе перестали приходить. Гул стих. Иногда по ночам всё равно просыпались от его эха, которого не было. Уверовать снова, по-настоящему, не получалось. Слишком много видели. Вера, если и теплилась, была тихой и личной, как тлеющий уголёк, который боятся раздуть.

Изредка Валентин, проходя мимо угла в комнате, замечал её – Богоматерь. Не в сиянии, а как лёгкую тень, размытость в воздухе, взгляд, полный безмерной печали. Он не крестился и не падал на колени. Просто смотрел, кивал про себя и шёл дальше. В новом мире возможно всё, бормотал он себе под нос. Возможно, и это.

И вот сейчас, когда вдали, за морем, снова начал нарастать тот самый, знакомый до кошмара гул, а воздух наполнился резким запахом озона – предвестником их возвращения – Валентин лежал на своей кровати. Барбадос, разметавшись, сопел у его ног, чувствуя тревогу во сне.

Валентин не вскакивал. Он взял со стола потрёпанную пачку фотографий. Первая – родители, снятые давно, ещё на плёночный фотоаппарат, на фоне моря, которого теперь не было. Их лица казались невероятно далёкими, из другой галактики.

Вторая – он с классом, выпускной. Глупые улыбки, банты, бесконечность будущего, которое закончилось за неделю.

Третья – он и Горыныч. Красноярск, казарма. Лица уставшие, но ещё живые, не опустошённые. Они стоят плечом к плечу, и Георгий показывает куда-то за кадр, что-то объясняет.

Валентин смотрел на фотографию, на грубое, знакомое лицо товарища. Воздух за окном гудел всё громче, стекло задребезжало.

– Как же вы там сейчас? – тихо, почти беззвучно, спросил он пустую комнату.

Не было в этом вопросе ни страха, ни надежды. Только усталая констатация самой длинной и одинокой разлуки – с миром, который был. С теми, кто в нём остался.

Он положил фотографии обратно, закрыл глаза и положил руку на тёплый бок спящего пса. Они ждали. Не спасения, не конца. Просто – того, что будет дальше. Потому что идти всё равно было некуда. Кроме как вперёд, сквозь гул, сквозь запах озона, сквозь тишину, что вот-вот снова должна была прерваться.