Читать книгу: «Реинкарнация Бездельника»

Глава 1. Смерть как спасение

Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Она была плотной, вязкой, ощутимой, как застоявшаяся вода в заброшенном колодце, куда десятилетиями падали лишь пыль да редкие капли дождя. Она обволакивала, просачивалась сквозь щели в рассохшихся оконных рамах, сквозь неплотно прикрытую дверь, сквозь микроскопические поры в обоях, отслаивающихся от стен уродливыми серыми лоскутами, и заполняла собой всё пространство маленькой съёмной квартиры на пятом этаже панельного дома.

В этой тишине было что-то удушающее, давящее на барабанные перепонки, но вместе с тем — странно успокаивающее, почти гипнотическое. Она была похожа на кокон, на защитную оболочку, которая отгораживала от всего внешнего мира с его бесконечной суетой, шумом, проблемами и требованиями.

Рафаэлль лежал на продавленном диване, который помнил, наверное, ещё те благословенные времена, когда телевизоры были чёрно-белыми, показывали всего три канала, а люди не были так одержимы бесконечной гонкой за призрачным успехом. Диван этот, с выпирающими пружинами, впивающимися в спину даже сквозь толстое одеяло, с протёртой до дыр обивкой неопределённого болотно-серого цвета, был его троном, его крепостью, его единственным убежищем от мира, который он так и не сумел ни понять, ни принять.

Он лежал на спине, замерев в той же позе, в которой проснулся — если это состояние вообще можно было назвать пробуждением — уже очень, очень давно. Сколько времени прошло? День? Два? Неделя? Он не знал. Да и не хотел знать. Время перестало иметь для него значение. Оно текло мимо, как река, на берегу которой он лежал, не имея ни сил, ни желания даже пошевелить пальцем, чтобы окунуться в её воды.

Часы на стене, простые, круглые, с выцветшим циферблатом, давно остановились. Они остановились ещё месяц назад, когда в них села батарейка, и Рафаэлль так и не собрался её заменить. Какая разница? Время — это всего лишь условность, придуманная людьми, чтобы упорядочить свой хаос. Но Рафаэллю не нужен был порядок. Ему не нужно было ничего.

Потолок был серым. Когда-то, вероятно, белым, но годы, пыль, сигаретный дым предыдущих жильцов и всеобщее равнодушие сделали своё чёрное дело. По нему расползалась тонкая, едва заметная трещина, начинающаяся от угла, где висела старая люстра с двумя перегоревшими лампочками из трёх, и тянущаяся к центру комнаты, напоминая русло пересохшей реки на аэрофотосъёмке. Рафаэлль знал эту трещину наизусть.

Он изучил её лучше, чем любой учебник в своей жизни, лучше, чем карту родного города, лучше, чем своё собственное лицо в зеркале, в которое он не смотрелся уже бог знает сколько времени. Он мог бы нарисовать её с закрытыми глазами, со всеми её изгибами, ответвлениями и микроскопическими трещинками, если бы, конечно, ему не было лень поднимать руку. Он лежал и думал о том, что трещина похожа на его собственную жизнь — такая же пустая, бессмысленная, ведущая в никуда. Началась непонятно где, течёт непонятно куда, и заканчивается так же бесславно, как и началась.

Ему было двадцать лет. Двадцать лет — это, по идее, тот самый возраст, когда кровь должна кипеть, сердце рваться в бой, а душа жаждать приключений, подвигов и великих свершений. По крайней мере, так говорили в фильмах, книгах, социальных сетях и в бесконечных мотивационных роликах, которые так любят снимать люди, сами не понимающие, зачем они всё это делают. Но вся эта суета, весь этот бесконечный марафон за успехом, за деньгами, за вниманием, за какими-то эфемерными, размытыми целями, за одобрением незнакомых людей — всё это казалось Рафаэллю невероятно утомительным.

Зачем бежать, если в конце всё равно всех ждёт одно и то же? Зачем стремиться к чему-то, если любое достижение — это лишь новая ступень к новым, ещё более сложным задачам? Это же бесконечный круг. Колесо, в котором ты бежишь, как белка, пока не упадёшь замертво, и никто даже не заметит, что тебя не стало. Ну, может быть, заметят, поговорят пару дней, поплачут для приличия, а потом жизнь пойдёт своим чередом, как будто тебя и не было никогда.

Он не хотел бежать. Он вообще не хотел ничего. Апатия — так, кажется, это называли врачи, к которым его водила мать в подростковом возрасте, вкладывая в его вялую руку направления на бесконечные обследования и консультации. Апатия, депрессия, ангедония, дистимия, гипотимия — красивые, звучные, наукообразные слова, за которыми скрывалась одна-единственная, простая и всепоглощающая истина: ему было всё равно.

Абсолютно. Совершенно. Всеобъемлюще. Всё равно, что есть. Всё равно, что надеть. Всё равно, что будет завтра. Всё равно, будет ли это «завтра» вообще. Он не испытывал ни радости, ни печали, ни гнева, ни страха. Только усталость. Бесконечную, вселенскую, выматывающую усталость, которая не проходила ни после сна, ни после еды, ни после чего-либо ещё. Усталость, которая была не следствием физического истощения, а каким-то фундаментальным свойством его души. Или того, что от неё осталось.

Телефон завибрировал где-то на полу, куда он его уронил пару дней назад, даже не потрудившись посмотреть, кто звонил. Вибрация была похожа на жужжание мухи, бьющейся о стекло в тщетной попытке вырваться на свободу. Жужжание это было раздражающим, но даже раздражение требовало слишком много энергии, которой у Рафаэлля не было. Он даже не повернул головы. Он знал, что это, скорее всего, очередное уведомление, очередной бессмысленный шум из внешнего мира, который пытался пробиться сквозь его панцирь безразличия. Но панцирь был слишком толстым. Сообщение от кого-то, кто хотел что-то спросить, предложить, потребовать. Лента новостей, переполненная чужими достижениями, чужими эмоциями, чужими проблемами, чужими идеально отфильтрованными жизнями, которые не имели к нему ни малейшего отношения. Всё это было так далеко. Так неважно. Так… утомительно.

Он лежал и ощущал, как его собственное тело становится каким-то чужим, незнакомым, как будто он был не хозяином в нём, а лишь временным арендатором, который задержался сверх всякой меры и теперь, наконец, готовился съехать.

Голод, который в первые сутки ещё напоминал о себе робкими, но настойчивыми спазмами в желудке, давно уже отступил, сменившись тупой, ноющей пустотой. Пустота эта была не неприятной. Она была… правильной. Естественной. Как будто его тело наконец-то начинало приходить в соответствие с его внутренним состоянием. Жажда, сушившая губы и горло, превратившая язык в наждачную бумагу, тоже куда-то ушла, оставив после себя лишь лёгкое, почти приятное головокружение, из-за которого комната слегка покачивалась, как палуба корабля. Всё затихало. Всё успокаивалось. Всё становилось на свои места.

Он умирал. Медленно, тихо, без криков и истерик. Просто лежал и умирал, и это было самым простым и логичным завершением его существования. В конце концов, если ты не хочешь жить, зачем сопротивляться? Зачем бороться?

Это же так естественно — просто перестать двигаться, просто позволить своему телу остановиться. Он всю жизнь плыл по течению, и сейчас это течение, наконец, приносило его к тихой заводи, где не было ни волн, ни ветра, ни необходимости куда-то грести. Смерть не пугала его. Она манила. Она была похожа на долгожданный отпуск, на бесконечный сон без сновидений, на то самое «ничто», о котором он мечтал с тех пор, как впервые осознал, что существование — это не дар, а обуза.

Его взгляд оставался прикованным к потолку, но трещина уже не имела значения. Он не думал о ней. Он вообще перестал думать. Сознание сужалось, сворачивалось в маленькую точку, как лист бумаги, брошенный в огонь.

Последние образы, последние обрывки мыслей — вот он, маленький, сидит на кухне у бабушки, ест тёплый пирог с яблоками, и на душе у него спокойно и хорошо; вот он, подросток, впервые целуется с одноклассницей на заднем дворе школы, и ему всё равно, что она говорит что-то о звёздах, о вечности, о том, как ей хорошо с ним; вот он, совсем недавно, лежит на этом же самом диване и смотрит в этот же самый потолок, и ничего не меняется, ничего никогда не менялось, и в этом было какое-то извращённое, горькое утешение. Жизнь прошла мимо, как скорый поезд, на который он так и не сел. И, если честно, он даже не жалел об этом.

«Ну наконец-то можно отдохнуть», — мелькнула последняя мысль, яркая, как вспышка молнии в ночном небе, и рассыпалась на тысячи искр, каждая из которых несла в себе крупицу его существа, его памяти, его усталости. И каждая из этих искр, казалось, вздохнула с облегчением.

И всё исчезло. Белая пустота. Она не была похожа ни на свет в конце туннеля, ни на больничную палату, ни на что-либо, что можно было бы описать человеческими словами. Она была абсолютной, бесконечной, стерильной в своей чистоте. Она не имела ни текстуры, ни запаха, ни вкуса. В ней не было ни верха, ни низа, ни горизонта, ни расстояния, ни перспективы. Просто белое ничто, простирающееся во все стороны настолько, насколько хватало воображения, и даже дальше, за пределы любых вообразимых границ.

Рафаэлль осознал себя стоящим посреди этой пустоты, хотя понятия «стоять» и «посреди» тоже были здесь довольно условными. Он не чувствовал опоры под ногами, но и не падал. Он не видел собственного тела, но знал, что оно у него есть — или, по крайней мере, что-то, выполняющее его функции.

Он не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды, ни боли. Не чувствовал веса собственного тела, не ощущал биения сердца, не слышал дыхания. Все те мелкие, незаметные в обычной жизни ощущения, которые сопровождали его каждую секунду существования, исчезли разом, оставив после себя лишь чистое, ничем не замутнённое осознание собственного «я». И это осознание было… раздражающим.

Потому что он думал, что после смерти его ждёт ничто. Просто ничто. Отсутствие всего. Абсолютный, беспросветный, благословенный покой. А вместо этого он оказался в каком-то белом пространстве, которое, при всей своей кажущейся безобидности, всё же было чем-то. Это означало, что нужно было что-то делать. Или, по крайней мере, как-то на это реагировать. А реагировать ему не хотелось. Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. Но вместо этого он был. И это было невыносимо.

— О-о-о! — раздался вдруг звонкий, пронзительно-жизнерадостный голос, расколовший тишину пустоты, как треснувшее стекло. Голос этот был настолько неуместен в этом стерильном безмолвии, что Рафаэлль вздрогнул всем своим несуществующим телом. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты никогда не сдохнешь!

Рафаэлль вздрогнул. Само по себе это было удивительно, учитывая, что он только что был уверен в отсутствии у себя каких-либо телесных ощущений. Он повернул голову на звук — или, точнее, направил своё восприятие в ту сторону, откуда он исходил, — и увидел… блондинку.

Самую настоящую, каноническую, стереотипную блондинку, словно сошедшую со страниц какого-нибудь аниме-журнала или с обложки дешёвого любовного романа. Она стояла в нескольких шагах от него, уперев руки в бока, и сияла, как новогодняя ёлка, как прожектор, как маленькое персональное солнце, освещавшее эту бесконечную белую пустоту.

Она была одета в нечто белое, струящееся, полупрозрачное, отдалённо похожее на тогу древнегреческой богини, но при этом невероятно открытое, подчёркивающее каждый изгиб её идеальной, словно вылепленной из мрамора фигуры.

Длинные волнистые волосы цвета расплавленного золота рассыпались по плечам и спине, переливаясь в несуществующем свете. Огромные глаза, голубые, как небо над тропическим океаном в самый ясный день, смотрели на Рафаэлля с неподдельным, почти детским восторгом. Над её головой, прямо в воздухе, парил маленький золотистый нимб, светившийся мягким, тёплым светом, а за спиной виднелись кончики белоснежных крыльев, слегка подрагивающих от возбуждения, как у голубя, готового взлететь.

— Ну? — она наклонилась к нему, её лицо оказалось так близко, что Рафаэлль мог разглядеть каждую ресничку, каждую пору на её безупречной коже, каждую золотую искорку в глубине её невероятных глаз. — Что скажешь? Впечатлён? Растерян? Испуган? Давай, признавайся, я обожаю смотреть на реакцию новеньких! Это так… бодрит!

От неё исходила такая концентрированная, такая неудержимая жизненная энергия, что Рафаэллю стало физически плохо. Он не привык к такому. Вся его жизнь была подчинена принципу минимального вмешательства, минимального движения, минимального взаимодействия с миром. А эта женщина — или богиня, или кто она там была — излучала энтузиазм в таких дозах, что его хватило бы, чтобы поднять из могилы целую армию мертвецов.

Рафаэлль смотрел на неё. В его голове, ещё не до конца отошедшей от небытия, с трудом формировались какие-то мысли. Они были медленными, вязкими, как смола, и отказывались складываться в связные предложения. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути между мозгом и языком, и он просто закрыл его обратно.

— Не очень-то ты разговорчив, — надула блондинка пухлые губки, но тут же снова просияла, как будто её невозможно было расстроить дольше, чем на полсекунды. — Впрочем, это как раз неудивительно! Ты ведь и в жизни был таким же. Лежал, молчал, смотрел в потолок… Думаешь, я не видела? Я всё видела! Я за тобой, можно сказать, с самого рождения наблюдала! И знаешь, что я тебе скажу?

Она выпрямилась и сделала несколько шагов назад, приняв театральную позу, словно актриса перед выходом на сцену. Её крылья расправились за спиной, отбрасывая несуществующую тень.

— Ты — просто уникальный экземпляр! Просто потрясающий! Я за всю историю мироздания, за все эти миллиарды лет существования этого вашего жалкого мирка и всех параллельных ему, не видела настолько чистого, настолько идеального, настолько канонического представителя Греха Лени! Это же просто… — она зажмурилась и прижала руки к груди, словно пытаясь сдержать переполняющие её эмоции, — …просто эстетический оргазм!

Рафаэлль моргнул. Грех Лени? Мироздание? Он хотел спросить, кто она такая, но вместо этого смог лишь выдавить из себя хриплое, едва слышное:

— Чего?

— Аха-ха! — залилась блондинка звонким смехом, который разнёсся по белой пустоте, отражаясь от несуществующих стен. — Ну конечно, ты же ничего не понимаешь! Я — Богиня! Ну, в вашем понимании, наверное, что-то вроде ангела высшего ранга. Или архангела. Или кем вы там нас представляете в своих примитивных религиозных фантазиях. Но можешь звать меня просто… хм… — она на секунду задумалась, приложив изящный пальчик к подбородку, — …Габриэль! Точно! Мне нравится это имя! Оно такое… божественное!

Она снова хихикнула, явно довольная собственной шуткой.

— А ты, Рафаэлль, — она ткнула в него пальчиком, и от этого простого жеста в его сторону полетел сгусток золотистой энергии, который, впрочем, растворился в воздухе, не достигнув цели, — попадаешь в категорию душ, которые должны быть… вознаграждены! За своё упорство, за свою целеустремлённость, за свою несгибаемую волю!

— Упорство? — переспросил Рафаэлль, чувствуя, как к нему начинает возвращаться привычная усталость, но теперь она была какая-то другая — усталость от абсурда происходящего.

— Ну конечно! — всплеснула руками Габриэль. — Ты же довёл свой грех до абсолюта! До логического завершения! Ты настолько не хотел ничего делать, что умер от бездействия! Это же высшая форма мастерства! Это как спортсмен, который побил мировой рекорд! Ты — олимпийский чемпион в дисциплине «Лень»! Первое место в истории всех миров! Всех! Понимаешь?

Она смотрела на него с таким искренним восхищением, что Рафаэллю на мгновение стало не по себе. Он не привык, чтобы им восхищались. Обычно его игнорировали или жалели. В лучшем случае — пытались «растормошить», «вытащить из скорлупы», «помочь начать жить». Но все эти попытки разбивались о его апатию, как волны о скалу. А тут — такое бурное признание его заслуг в деле… ничегонеделания. Это было странно. Это было неправильно. Это было… абсурдно.

— И что теперь? — спросил он, не зная, что ещё можно сказать в такой ситуации. Спрашивать «кто ты такая» было бессмысленно — она уже представилась. Спрашивать «где я» — тоже, ответ был очевиден: в какой-то посмертной белой пустоте. Оставалось только уточнить, что будет дальше, хотя, если честно, ему было не очень-то интересно. Ему хотелось только одного — чтобы его оставили в покое.

— Что значит «что теперь»? — Габриэль удивлённо вскинула брови, словно не могла поверить, что кто-то может задавать такие глупые вопросы. — Конечно же, перерождение! Ты думал, что после смерти всё заканчивается? Как бы не так! Это только начало! Начало великого пути! Нового цикла! Ты будешь отправлен в новый мир, получишь новую жизнь, новые возможности! И, конечно же, твоё уникальное качество будет сохранено!

Рафаэлль почувствовал, как внутри него поднимается волна глухого, тошнотворного протеста. Жить заново? Опять? Вся эта бессмысленная канитель с рождения, взросления, старения, смерти? Опять нужно будет чем-то заниматься, куда-то ходить, что-то решать? Опять эта бесконечная череда дней, наполненных суетой, разочарованиями и усталостью?

Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Он только что освободился от всего этого. Он только что, наконец-то, обрёл то, к чему стремился всю свою жизнь — покой. И теперь какая-то сумасшедшая богиня хочет лишить его этого покоя, отправив его обратно в этот бесконечный кошмар существования?

— Мне лень, — произнёс он своё извечное слово, которое было ответом на девяносто девять процентов всех вопросов в его жизни. Это слово было его щитом, его мечом, его универсальным ответом на все вызовы мира. Оно не раз спасало его от ненужных обязательств, от навязчивых людей, от бессмысленных занятий. И сейчас он надеялся, что оно спасёт его и от перерождения.

— Что? — Габриэль наклонила голову набок, как любопытная птичка, рассматривающая незнакомое существо.

— Мне лень жить заново, — повторил Рафаэлль, стараясь вложить в эти слова как можно больше убедительности. — Лень. Понимаешь? Я не хочу. Я не буду. Отправь меня куда-нибудь в небытие. Или, если у вас тут есть какой-нибудь аналог бесконечного сна, — в него. Я не хочу жить. Я никогда не хотел жить. Я хочу, чтобы меня не было.

Габриэль молчала несколько секунд, а потом… рассмеялась. Искренне, громко, заразительно. Её смех был похож на перезвон тысячи серебряных колокольчиков, и в обычной ситуации он, возможно, показался бы Рафаэллю красивым. Но сейчас он лишь усиливал его раздражение. Она смеялась над его самым сокровенным желанием, над его единственной мечтой, и этот смех был хуже любого оскорбления.

— Ох, Рафаэлль! — выдохнула она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Ты просто чудо! «Мне лень жить заново»! Это же гениально! Ты даже здесь, перед лицом самой Богини, продолжаешь оставаться верным своему греху! Это ли не преданность своим идеалам? Это ли не высшая форма аутентичности?

Она перестала смеяться и посмотрела на него с хитрой, заговорщицкой улыбкой. Её глаза, всё ещё блестевшие от слёз, смотрели на него с каким-то новым выражением — выражением охотника, наконец-то поймавшего долгожданную добычу.

— Но, боюсь, выбора у тебя нет, — её голос стал мягче, но в то же время в нём появились стальные нотки, не оставляющие места для возражений. — Правила есть правила. Твоя душа слишком ценна, чтобы пропадать в небытии. Такая чистая, концентрированная Лень — это редчайший ресурс! Ты даже не представляешь, сколько богов и богинь отдали бы всё за такую душу! Ты должен жить. Должен продолжать своё существование. Должен… лениться дальше!

— Но я не хочу, — повторил Рафаэлль, чувствуя, как его апатия начинает перерастать в какое-то новое, ранее незнакомое чувство — отчаяние. Оно было похоже на тошноту, поднимающуюся откуда-то из глубины его несуществующего желудка.

— А вот это уже неважно, — отмахнулась Габриэль с лёгкостью, которая показалась Рафаэллю почти оскорбительной. — Ты — моя находка. Моя звезда. Мой… проект! Я не могу допустить, чтобы такая душа просто растворилась в космосе! Это было бы преступлением против всех законов мироздания!

Она взмахнула рукой, и в воздухе перед ней возник свиток пергамента, покрытый светящимися золотыми письменами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью, перетекая и меняя форму прямо на глазах. Свиток развернулся, повиснув в воздухе, и Габриэль принялась читать с него, водя пальцем по светящимся строкам.

— Ты будешь отправлен в удивительный мир фэнтези! — провозгласила она торжественным голосом, который больше подошёл бы для оглашения королевского указа. — В мир, где есть магия, драконы, рыцари, эльфы, демоны, подземелья, древние артефакты и всё такое прочее! Мир, который отчаянно нуждается в герое! И ты станешь этим героем!

Рафаэлль издал стон, полный вселенской тоски. Этот стон должен был выразить всё: и его отношение к героизму, и его нежелание участвовать в каких-либо приключениях, и его глубокое разочарование в том, что посмертие оказалось не таким, как он ожидал.

— Я же сказал — лень, — произнёс он, вкладывая в эти слова всю ту усталость, которую он накопил за свою недолгую, но такую утомительную жизнь. — Какой из меня герой? Герои — это те, кто встают с кровати по утрам, машут мечами, спасают принцесс и убивают драконов. Я не встаю с кровати. Я даже не помню, когда я последний раз вставал с кровати до того, как умер.

— О, ты удивишься! — Габриэль лукаво подмигнула, и от этого жеста по её телу пробежала золотистая волна света. — Герои бывают разные. Совсем не обязательно махать мечом и спасать принцесс из башен. Можно спасать мир и по-другому. Например, своей… ленью! Да-да, не смотри на меня так! Лень — это тоже сила! И я собираюсь доказать это всему мирозданию!

Она продолжала читать с свитка, не обращая внимания на гримасу боли на лице Рафаэлля, которая, если бы у него было нормальное лицо, наверняка выглядела бы очень красноречиво.

— Я, Габриэль, Богиня Лени и Праздности, дарую сей душе, Рафаэллю, своё высочайшее благословение! — её голос гремел, как гром, и в то же время был мягким, как шёпот ветра. — Отныне и во веки веков он будет обладать уникальной способностью — «Силой Безделия»! Эта сила позволит ему обращать свою лень в мощь, свою апатию в защиту, а своё нежелание действовать — в средство для достижения целей! Он будет не просто героем, он будет… Абсолютным Ленивым Героем!

— Звучит как насмешка, — буркнул Рафаэлль. — Или как сюжет какого-нибудь третьесортного аниме.

— Ты ещё не понимаешь всего масштаба гениальности моего замысла! — фыркнула Габриэль, ничуть не обидевшись на его сарказм. — Сила Безделия — это не какая-то там пассивная способность! Это квинтэссенция твоей души! Чем тебе ленивее, тем ты сильнее! Чем меньше ты хочешь действовать, тем мощнее будет эффект от любого твоего, даже самого микроскопического, действия! Представь: ты зеваешь — и армия врагов засыпает вечным сном! Ты отмахиваешься от назойливой мухи — и сносишь гору! Ты просто ложишься спать — и вокруг тебя создаётся непробиваемый барьер, который ничто не может разрушить! Ты — живое воплощение парадокса бездействия!

Она говорила всё быстрее и увлечённее, глаза её горели фанатичным огнём, а жесты становились всё более размашистыми. Казалось, она сама заряжалась от собственных слов, как батарейка от розетки.

— А какой ты будешь принц! — вдруг воскликнула она, хлопнув в ладоши, и от этого хлопка по белой пустоте разбежались золотые волны.

— Принц? — Рафаэллю показалось, что он ослышался. Или что эта белая пустота каким-то образом искажает звуки. Принц? Он? Человек, который не мог заставить себя даже дойти до кухни за стаканом воды?

— Ну а как же! — Габриэль снова ткнула в него пальцем, и на этот раз сгусток золотой энергии, сорвавшийся с её пальца, всё-таки достиг Рафаэлля, заставив его вздрогнуть от неожиданного тепла. — Твоя новая жизнь будет проходить в теле принца! Принц — это идеальная позиция для ленивого героя! У тебя будут слуги, которые всё делают за тебя, мягкие кровати, вкусная еда, роскошные покои! Идеальные условия для культивации лени! Ты будешь принцем королевства Лангуор! О, это чудесное место! Там все такие же медлительные и сонные, как ты! Ты будешь там как рыба в воде!

— Я не хочу быть принцем, — снова запротестовал Рафаэлль. — Это же… ответственность, обязанности, этикет, необходимость соответствовать чьим-то ожиданиям, участвовать в каких-то церемониях, принимать какие-то решения. Это же ужасно! Это же противоположность покою! Это же ещё хуже, чем моя предыдущая жизнь!

— Вот именно! — радостно согласилась Габриэль, неправильно истолковав его слова. — Ужасно! Но именно в этих ужасных условиях твоя сила и раскроется в полной мере! Ведь чем тяжелее бремя принца, тем сильнее твоё желание от него избавиться, тем мощнее твоя Лень, и, соответственно, сильнее Сила Безделия! Это идеальный баланс! Это же гениальная система прокачки! Я всё продумала!

Она взмахнула свитком, и он рассыпался золотой пылью, которая окутала Рафаэлля сияющим облаком. Он почувствовал, как невидимые путы начинают сжимать его, поднимая в воздух. Это было похоже на то, как если бы его подхватил гигантский невидимый кулак и начал выжимать из него последние остатки сопротивления.

— Подожди! — вскрикнул он, пытаясь сопротивляться. — Я не согласен! Я отказываюсь! Ты не можешь меня заставить!

— Отказ не принимается! — пропела Габриэль, посылая ему воздушный поцелуй. — Удачи в новой жизни, мой маленький ленивый герой! Не разочаруй меня! И помни: чем больше тебе лень, тем ты сильнее! Так что лежи, бездельничай и процветай! Пусть твоя лень спасёт этот мир!

Золотая пыль вокруг Рафаэлля уплотнялась, превращаясь в воронку света, которая затягивала его всё глубже и глубже. Белая пустота исчезала, растворяясь в вихре разноцветных красок и образов. Он мельком увидел какие-то замки, парящие в небе, леса, населённые странными существами, океаны, бороздимые гигантскими рыбами, и бесконечные сражения, в которых люди в доспехах сражались с чудовищами. Всё это проносилось мимо с невероятной скоростью, как в ускоренной перемотке, и Рафаэлль не успевал разглядеть ни одной детали.

— Я не герой! — крикнул он в пустоту, но его голос потонул в гуле вихря, растворился в какофонии звуков, которые сопровождали его переход из одного мира в другой.

— Ты ещё не знаешь этого! — донёсся откуда-то издалека голос Габриэль, полный довольства и предвкушения. — Но скоро узнаешь! И, поверь мне, это будет самое ленивое приключение в истории всех миров!

Последнее, что он почувствовал, — это резкий рывок вниз, как будто он сорвался с обрыва в бездну. Падение было стремительным, захватывающим дух, и в то же время каким-то… успокаивающим. Как будто он, наконец, перестал сопротивляться и позволил течению унести себя. А затем всё поглотила тьма. Мягкая, бархатная, всепоглощающая тьма, которая не давила, а обволакивала, как тёплое одеяло.

И в этой тьме, прежде чем сознание окончательно погасло, он успел подумать лишь одну, единственную вещь, которая была для него важнее всех миров и всех богинь вместе взятых:

«Ну почему нельзя было просто оставить меня в покое?..»

Эта мысль была последней искрой его прежней жизни, последним отголоском его прежнего «я». И, как и всё в его прежней жизни, она растворилась в небытии, не оставив после себя ничего. Потому что впереди была новая жизнь.

Новая жизнь, полная возможностей, приключений и, конечно же, бесконечной, всепоглощающей, благословенной лени. Лени, которая, как ни странно, должна была стать его оружием, его защитой и его единственным способом выжить в этом новом, незнакомом мире.

А затем, откуда-то издалека, из самой глубины этой тьмы, до него донёсся едва слышный шёпот. Он был похож на шорох листьев, на дуновение ветра, на тихий смех. И в этом шёпоте можно было разобрать лишь одно слово, повторяемое снова и снова:

«Ленись… ленись… ленись…»

Глава 2. Принц, который не встал с кровати

Сознание возвращалось медленно, неохотно, словно нехотя, как будто его вытаскивали из тёплой, вязкой трясины, в которой так уютно было лежать. Это было похоже на пробуждение после долгого, изнурительного сна, когда каждая клеточка тела протестует против возвращения в реальность, когда само существование кажется непосильной ношей, а единственное желание — снова закрыть глаза и провалиться обратно в спасительную темноту. Рафаэлль не хотел просыпаться. Совершенно не хотел.

Ему снилось что-то смутное, расплывчатое, но почему-то невероятно приятное — кажется, белая пустота, в которой не было ничего, кроме покоя. Того самого покоя, о котором он мечтал всю свою предыдущую жизнь, но никогда не мог достичь по-настоящему. И этот покой был лучше любого сна, лучше любой реальности, лучше всего, что он когда-либо испытывал за всю свою предыдущую, унылую и серую жизнь.

Это был не просто покой — это было всеобъемлющее чувство правильности происходящего, ощущение, что всё идёт так, как нужно, и что для счастья не требуется абсолютно ничего, кроме этого самого ощущения. Как будто он наконец-то вернулся домой после бесконечно долгого путешествия, в котором он устал до такой степени, что забыл, как выглядит его собственный дом.

Но реальность, как это всегда бывает, оказалась сильнее. Она ворвалась в его сознание грубо, бесцеремонно, без стука и предупреждения, вырвав его из объятий небытия и швырнув обратно в мир, полный звуков, запахов и ощущений.

Это было почти физически больно — вот так вот, без подготовки, вернуться из идеального небытия в несовершенную, шумную, требовательную реальность, которая, казалось, только и ждала, чтобы начать чего-то от него хотеть. Рафаэлль инстинктивно попытался задержаться в этом состоянии между сном и бодрствованием, в этой серой зоне, где ещё не нужно ничего делать, где ещё можно притворяться, что тебя не существует. Но у него не получилось. Слишком много было вокруг звуков, запахов, ощущений. Слишком настойчиво реальность тянула его обратно.

Первым, что он почувствовал, была мягкость. Невероятная, немыслимая, почти неземная мягкость. Она окутывала его со всех сторон, поддерживала каждую клеточку его тела, принимала каждую его косточку, каждый изгиб, как будто была создана специально для него. Это была не та жёсткая, продавленная кровать с выпирающими пружинами, к которой он привык в своей прошлой жизни, та самая кровать, на которой он провёл большую часть своего существования, глядя в потолок и слушая шум соседей за стеной.

Та кровать была орудием пытки, замаскированным под предмет мебели. Каждое утро он просыпался на ней с болью в спине, с затёкшими конечностями, с ощущением, что он и не спал вовсе, а просто провёл ночь в неудобной позе. А эта кровать... эта кровать была совершенно иной. Это было ложе, достойное короля. Или, если верить словам той сумасшедшей богини, принца. Принца, который только что вернулся с того света.

Затем пришли запахи. Они были тонкими, изысканными, многослойными, как дорогие духи, составленные мастером своего дела. Пахло свежими цветами, какими-то экзотическими благовониями, чистым бельём и ещё чем-то неуловимым, что Рафаэлль не мог определить, но что казалось ему странно знакомым. Он лежал и втягивал носом воздух, пытаясь разложить этот букет на составляющие. Пахло богатством.

Пахло властью. Пахло жизнью, которую он никогда не знал и, честно говоря, знать не хотел. Но теперь, похоже, у него не было выбора. Запах был настолько приятным, что на мгновение Рафаэлль даже подумал, что, возможно, он попал в какой-то дорогой отель, и всё, что он помнит о богине и переселении душ, — просто сон. Но нет. Слишком уж реальным было всё вокруг. Слишком уж отчётливыми были ощущения. Он чувствовал, как каждая ниточка простыни касается его кожи, как воздух проникает в его лёгкие, как бьётся сердце в груди. Всё это было настоящим. К сожалению.

Он не открывал глаза. Ему было лень. Да, та самая всепоглощающая, знакомая до боли лень снова вернулась к нему, заполнив каждую клеточку его нового тела. Она была такой же сильной, как и в прошлой жизни, но теперь к ней примешивалось какое-то странное, почти физическое ощущение. Как будто сама его лень стала чем-то большим, чем просто состоянием души. Как будто она обрела плоть, кровь, энергию. Как будто она стала силой, которая пульсировала где-то в глубине его существа, ожидая своего часа.

Рафаэлль чувствовал, как эта энергия медленно растекается по телу, наполняя его изнутри, и это было одновременно и приятно, и тревожно. Приятно, потому что он никогда не чувствовал себя настолько живым. Тревожно, потому что он понятия не имел, что с этой энергией делать. Он не просил её. Он не хотел её. Он хотел только одного — покоя. Но, похоже, кто-то там наверху решил, что его лень должна стать чем-то большим. И теперь ему предстояло с этим как-то жить.

Он лежал, не шевелясь, и слушал. Вокруг него суетились люди. Он слышал их шаги — быстрые, но при этом удивительно тихие, словно они ходили по толстому ковру, который поглощал все звуки. Слышал их голоса — приглушённые, взволнованные, полные тревоги и надежды. Голоса звучали как-то приглушённо, словно доносились до него через слой ваты, и ему приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова.

Это напряжение тоже было утомительным. Ему не хотелось напрягаться. Ему вообще ничего не хотелось. Но любопытство — та самая черта, которая в прошлой жизни была у него не слишком развита, а в новой, кажется, обострилась, — заставляло его прислушиваться.

— Его Высочество приходит в себя! — прошептал один голос, женский, молодой. В этом голосе было столько волнения, что Рафаэлль невольно подумал, что эта женщина, должно быть, действительно переживала за него. Или за своё место при дворе. Второе было вероятнее. Люди, как он успел убедиться за свою прошлую жизнь, редко волнуются о ком-то, кроме себя. Хотя, возможно, он просто был слишком циничным. Или слишком ленивым, чтобы замечать чужую искренность.

— Скорее позовите королевского лекаря! — отозвался другой, мужской, более низкий и властный. Этот явно привык отдавать приказы. В его голосе слышалась уверенность человека, который знает, что его приказы будут исполнены, и который не потерпит никаких возражений. Рафаэлль даже не видя говорившего, понял, что это кто-то из высших слуг, если не сам управляющий дворцом.

— О боги, мы уже думали, что потеряли его! — всхлипнул третий, и Рафаэлль почувствовал, как кто-то осторожно прикоснулся к его руке.

Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно вывело его из состояния полудрёмы. Оно было настолько деликатным, настолько осторожным, как будто прикасавшийся боялся его сломать. И в то же время в нём чувствовалась такая неподдельная забота, что Рафаэлль на мгновение смутился. Он не привык к такому.

В его прошлой жизни к нему прикасались либо врачи, проверявшие его состояние, либо социальные работники, которым было на него наплевать, либо никто. А тут — такое трепетное, почти благоговейное прикосновение. Это было странно. Это было непривычно. И это было... приятно? Пожалуй, да. Хотя Рафаэлль не был уверен, что заслуживает такого отношения.

Он понял, что больше не может притворяться спящим. Вернее, может, но это потребовало бы слишком много усилий. Нужно было бы контролировать дыхание, не вздрагивать от прикосновений, не реагировать на звуки.

Это было слишком сложно. А ему было лень. Поэтому он сделал самое простое, что мог сделать в данной ситуации: открыл глаза. Это было самое простое действие из всех возможных, и всё равно оно потребовало от него определённых усилий. Но он справился.

То, что он увидел, заставило его на мгновение забыть о своей лени. На одно короткое, но очень яркое мгновение он даже забыл, как дышать. Он лежал в огромной кровати с балдахином из тёмно-синего бархата, расшитого золотыми нитями. Балдахин был подвязан по углам толстыми витыми шнурами с золотыми кистями, и при этом он выглядел не просто богато, а по-настоящему роскошно.

Сама кровать была такой широкой, что на ней можно было бы разместить целую футбольную команду, и при этом осталось бы место для запасных игроков, а также для пары тренеров и группы поддержки. Рафаэлль не был экспертом в футболе, но он точно знал, что такие кровати в его прежнем мире стоили бы как квартира, а то и две. И при этом эта кровать была не просто дорогой — она была удобной. Она была создана для того, чтобы в ней лежать часами, днями, неделями, не испытывая ни малейшего дискомфорта.

Простыни, подушки, одеяла — всё это было из каких-то невероятно мягких, струящихся тканей, которые переливались в свете множества свечей, горевших в золотых канделябрах, расставленных по всей комнате. Он лежал на этом великолепии и чувствовал, как каждая клеточка его тела медленно погружается в это облако комфорта, и ему становилось настолько хорошо, что хотелось мурлыкать от удовольствия, как коту, устроившемуся на солнышке.

Комната, в которой находилась эта кровать, тоже была под стать ложу. Высоченные потолки, расписанные фресками с изображением каких-то мифологических сцен, на которых пухлые ангелочки с золотыми крылышками гонялись за полуобнажёнными девами, а боги с интересом наблюдали за их вознёй. Рафаэлль скользнул взглядом по этим фрескам, и на мгновение ему показалось, что фигуры на них шевелятся, живут своей собственной жизнью.

Возможно, это было из-за игры света от свечей, а возможно, в этом мире фрески действительно могли двигаться. Кто знает? Он уже понял, что в этом мире возможно практически всё. Стены, обтянутые тканью с изящным узором, огромные окна, задёрнутые тяжёлыми портьерами, сквозь которые едва пробивался дневной свет.

Мебель из тёмного дерева, инкрустированная золотом и перламутром, выглядела так, словно её сделали не меньше ста лет назад и с тех пор бережно хранили, не позволяя времени оставить на ней свой след. Ковры на полу, такие мягкие, что в них утопала нога, казались сделанными не из шерсти, а из каких-то облаков, которые кто-то сплёл в единое целое.

И повсюду — цветы. Свежие, благоухающие, расставленные в вазах из тонкого фарфора, которые сами по себе были произведениями искусства. Рафаэлль смотрел на всё это великолепие и чувствовал, что ему совершенно не хочется вставать с этой кровати. Вообще. Никогда.

Вокруг кровати столпились люди. Их было, наверное, не меньше дюжины. Все они были одеты в одинаковые ливреи — синие с золотом, — и у всех на лицах было одно и то же выражение: смесь облегчения, тревоги и благоговейного восторга. Слуги, догадался Рафаэлль. Или, если быть точнее, его слуги. Его собственные слуги, которые, судя по всему, провели у его постели не один день, ожидая, когда же он очнётся.

Он видел их усталые лица, тёмные круги под глазами, слегка растрёпанные волосы, которые они безуспешно пытались привести в порядок. Они действительно волновались. Или, по крайней мере, очень хорошо это изображали. В любом случае, выглядело это убедительно. Настолько убедительно, что Рафаэлль на мгновение почувствовал что-то вроде вины за то, что заставил их так долго ждать. Хотя, конечно, это была не его вина. Он сам только что очнулся в этом теле и понятия не имел, что происходило до этого.

— Ваше Высочество! — воскликнул мужчина в более богатой ливрее, чем у остальных, видимо, главный среди прислуги. — Вы очнулись! Это чудо! Мы уже потеряли всякую надежду!

Рафаэлль медленно перевёл взгляд на него. Мужчина был немолод, с седеющими висками и умными, проницательными глазами, в которых читался немалый жизненный опыт. Его лицо было изрезано морщинами, но морщины эти были не столько признаком старости, сколько свидетельством пережитых волнений и тревог.

Он смотрел на Рафаэлля с таким искренним облегчением, что тому на мгновение стало неловко. Он не привык, чтобы на него так смотрели. В прошлой жизни на него смотрели либо с жалостью, либо с раздражением, либо вообще не смотрели, делая вид, что его не существует. А тут — такое неприкрытое, почти отцовское беспокойство.

Это было… странно. И немного неприятно, потому что Рафаэлль не знал, как на это реагировать. Он не знал, что нужно говорить в таких ситуациях. Он не знал, как нужно смотреть, как держать лицо, как отвечать. Вся его прошлая жизнь была посвящена тому, чтобы избегать подобных ситуаций, а не тому, чтобы в них участвовать.

— Ваше Высочество, как вы себя чувствуете? — продолжал мужчина, склонившись в почтительном поклоне. — Позвольте представить: я — Генрих, ваш верный дворецкий. Я служил ещё вашему покойному батюшке, да примут боги его душу. И я безмерно счастлив, что вы вернулись к нам.

«Покойному батюшке», — мысленно повторил Рафаэлль. Значит, король умер. И теперь он, Рафаэлль, — наследник. Принц. Будущий король. От этой мысли ему стало так тошно, что он чуть не застонал. Этого ещё не хватало. Мало того, что он умер в своём мире и попал в другой, так ещё и должен теперь управлять каким-то королевством? Нет, это решительно не входило в его планы. Хотя, честно говоря, у него не было вообще никаких планов.

Он был ленивым человеком, который хотел только одного: чтобы его оставили в покое. И теперь, похоже, ему предстояло стать королём. Это было не просто несправедливо, это было жестоко. Вселенская шутка, сыгранная над тем, кто меньше всего этого заслуживал. Рафаэлль всегда считал, что высшие силы, если они существуют, обладают весьма специфическим чувством юмора. Теперь он получил этому подтверждение.

— Воды, — прохрипел он, и его голос оказался на удивление слабым, хотя он чувствовал, что тело его, в общем-то, в порядке. Просто говорить было лень. Каждое слово давалось с трудом, как будто он тащил на себе неподъёмный груз. Ему приходилось буквально заставлять себя произносить звуки, которые должны были сложиться в слова. Это было утомительно. Но он понимал, что без слов не обойтись. К сожалению.

В мгновение ока рядом с ним оказалась служанка с золотым кубком, наполненным прохладной, кристально чистой водой. Она поднесла кубок к его губам, и Рафаэлль, не делая лишних движений, отпил несколько глотков. Вода была вкусной. Не такой, как из-под крана в его старой квартире, отдававшая ржавчиной и хлором.

Она была свежей, живой, как будто её только что набрали из горного источника, и в ней чувствовалась какая-то природная чистота, которую невозможно было описать словами. Рафаэлль сделал ещё несколько глотков, чувствуя, как вода растекается по телу, принося облегчение и проясняя мысли. Он и не подозревал, что вода может быть настолько вкусной. В его прошлой жизни вода была просто жидкостью, которую нужно было пить, чтобы не умереть. А здесь она была настоящим наслаждением.

— Благодарю, — произнёс он, и это слово прозвучало так непривычно, что он сам удивился. В прошлой жизни он редко кого благодарил. Не потому, что был невежливым, а потому, что ему было лень. Просто произносить слова благодарности требовало усилий, а ему и так было тяжело существовать. Но здесь, в этом новом теле, это слово вырвалось само собой, без каких-либо усилий с его стороны. И это было странно. Как будто его новое тело было настроено на вежливость. Как будто оно само знало, как нужно общаться с людьми, и просто использовало Рафаэлля как инструмент.

— Ваше Высочество, вы слишком добры, — поклонилась служанка, отступая назад. На её лице читалось такое умиление, как будто он не просто поблагодарил её за воду, а совершил какой-то героический поступок. Рафаэлль не понял, почему она так отреагировала. Возможно, в этом мире принцы обычно не благодарили слуг. Возможно, это было чем-то из ряда вон выходящим. А возможно, она просто была рада, что он вообще жив и способен говорить. Кто знает?

Рафаэлль снова закрыл глаза. Ему хотелось, чтобы все эти люди исчезли. Или, по крайней мере, замолчали. Он хотел остаться один. Хотел, чтобы его оставили в покое. Хотел… лениться. Это желание было таким сильным, что он буквально физически ощущал его, как голод или жажду. Лень переполняла его, выливалась через край, требовала немедленного удовлетворения.

И в то же время он чувствовал, что эта лень — не просто желание ничего не делать. Она была чем-то большим. Она была его сущностью, его природой, его силой. И он пока не понимал, как эту силу использовать. Он знал только, что она существует, что она пульсирует где-то в глубине его существа, что она готова вырваться наружу в любой момент. Но как её применить? Как её контролировать? Это оставалось загадкой.

И тут произошло нечто странное.

— Ваше Высочество, возможно, вам нужно отдохнуть? — внезапно произнёс Генрих, хотя Рафаэлль не говорил ни слова. — Мы все, конечно, безмерно рады вашему пробуждению, но, вероятно, вам сейчас лучше побыть одному. Не так ли?

Рафаэлль приоткрыл один глаз и посмотрел на дворецкого. Тот смотрел на него с пониманием, которого Рафаэлль не ожидал. Генрих смотрел на него так, словно прочитал его мысли. Словно знал, что Рафаэллю сейчас нужно. И это было… странно. Пугающе странно. Но в то же время приятно. Рафаэлль не мог объяснить, откуда дворецкий узнал о его желании побыть одному. Возможно, это было просто совпадение.

Возможно, Генрих был настолько опытным слугой, что умел читать желания своих господ по малейшим изменениям в выражении лица. А возможно... возможно, это было как-то связано с той самой силой, о которой говорила богиня. Может быть, его лень каким-то образом передавалась окружающим? Может быть, его нежелание видеть людей каким-то образом заставило Генриха предложить ему отдохнуть?

Это было бы слишком странно, но в то же время — слишком логично. Если его сила — это сила лени, то, возможно, она проявляется именно так: заставляет других делать то, что ему лень делать самому. Включая даже такие простые вещи, как выпроваживание людей из комнаты.

— Да, — сказал он. — Отдохнуть.

— Конечно, Ваше Высочество! — Генрих выпрямился и повернулся к остальным слугам. — Все вон! Немедленно! Его Высочеству нужен покой!

Слуги, кланяясь и пятясь задом, начали покидать комнату. Их движения были отточенными, почти автоматическими, как будто они много лет тренировались ходить задом наперёд, чтобы не поворачиваться к своим господам спиной. Рафаэлль наблюдал за ними сквозь полуприкрытые веки, и ему было лень даже на то, чтобы полностью открыть глаза. Через несколько секунд в комнате не осталось никого, кроме Рафаэлля и самого Генриха.

— Я буду ждать за дверью, — тихо сказал дворецкий. — Если вам что-нибудь понадобится, просто позовите.

Он поклонился и вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. И Рафаэлль остался один.

Он лежал и смотрел в потолок, на котором были нарисованы какие-то облака, боги и герои. Лежал и думал. Думать, как ни странно, было не так уж трудно. В прошлой жизни его мысли были вялыми, сонными, как осенние мухи, которые едва шевелят крыльями, не в силах подняться в воздух.

Сейчас же они текли легко и свободно, как будто в его голове кто-то смазал все шестерёнки. Мысли перескакивали с одного на другое, соединялись, образовывали новые связи, и Рафаэлль чувствовал, что его мозг работает с такой скоростью, с какой не работал никогда раньше. Может быть, это было из-за нового тела. А может быть, из-за той самой «Силы Безделия», о которой говорила Габриэль.

Сила Безделия. Он вспомнил слова богини: «Чем тебе ленивее, тем ты сильнее». Что это значит? Как это работает? И как ему, в таком случае, выжить в этом новом мире, не делая вообще ничего? Эти вопросы крутились в его голове, не находя ответа.

Он чувствовал, что разгадка где-то рядом, что она буквально висит в воздухе, но не мог её ухватить. Это было похоже на попытку поймать туман руками: чем больше он старался, тем меньше у него получалось. Нужно было просто расслабиться и позволить разгадке самой прийти к нему. Но это тоже требовало усилий, а ему было лень.

Ответ пришёл неожиданно. Даже не ответ — скорее, понимание. Как будто какая-то часть его сознания, ранее дремавшая, внезапно проснулась и начала шептать ему на ухо. Этот шёпот был едва слышным, но невероятно настойчивым, и Рафаэлль невольно прислушался.

«Ты не хочешь вставать? — шептал внутренний голос. — И не надо. Просто представь, что тебе нужно встать. Просто подумай об этом. И всё случится само».

Рафаэлль нахмурился. Это было странно. Даже более чем странно. Это было безумно. Но, в конце концов, терять ему было нечего. Он уже умер, попал в другой мир, встретил богиню, которая дала ему какую-то силу. Так почему бы не попробовать поверить в то, что эта сила действительно работает? В конце концов, если ничего не получится, он просто продолжит лежать. А если получится... что ж, тогда это будет означать, что его лень действительно стала силой. И это было бы очень полезно.

Он закрыл глаза и представил, что ему нужно встать с кровати. Ну, например, чтобы подойти к окну и посмотреть, что там за мир. И в ту же секунду он почувствовал, как его тело словно стало легче. Он медленно, не прилагая никаких усилий, поднялся. Ноги сами опустились на мягкий ковёр. Тело само двинулось к окну.

Он шёл, как сомнамбула, но при этом полностью осознавая свои действия. Каждый шаг давался ему без малейшего усилия, как будто кто-то другой двигал его ногами, а он был лишь пассажиром в собственном теле. Это было невероятное ощущение. Он никогда не испытывал ничего подобного. В прошлой жизни каждый его шаг был борьбой, каждое движение — преодолением. А теперь он просто представил, что ему нужно куда-то пойти, и его тело само это сделало.

«Ничего себе», — подумал он, останавливаясь у окна. Его лень, которая всегда была его проклятием, оказалась способной на такое? Это было невероятно. Впрочем, как и всё, что происходило с ним за последние несколько часов. Он уже начинал привыкать к тому, что этот мир полон чудес. И, возможно, самое главное чудо — это то, что его лень, которая всю жизнь была его слабостью, здесь стала его силой. Сила Безделия. Звучало неплохо.

Он раздвинул портьеры и выглянул наружу. Перед ним раскинулся город. Нет, не город — город-сказка. Узкие улочки, мощённые камнем, уютные домики с черепичными крышами, башни, шпили, купола. Где-то вдалеке — река, блестевшая на солнце, как расплавленное серебро. А за рекой — леса, поля, горы.

И всё это было залито тёплым, золотистым светом, который, казалось, исходил не только от солнца, но и от самого этого мира. Рафаэлль смотрел на эту картину и чувствовал, как в его душе что-то дрогнуло. Этот мир был красивым. Настолько красивым, что ему захотелось… нет, не править им. Ему захотелось просто лежать где-нибудь на берегу той реки и смотреть на проплывающие облака. Это было бы идеально. Просто лежать и ничего не делать. И чтобы никто не мешал.

— Ленивия, — прошептал он, сам не зная, откуда взялось это название.

Да, Ленивия. Королевство, в котором он теперь был принцем. Наследником престола. Будущим правителем. Название, впрочем, внушало некоторую надежду. Если королевство называется Ленивия, значит, лень здесь — не порок, а норма. Значит, он, возможно, не будет выглядеть белой вороной со своим нежеланием заниматься государственными делами.

Возможно, здесь лень — это не недостаток, а достоинство. Возможно, здесь его будут ценить именно за то, за что в его прошлом мире его презирали. Это было бы... приятно. Очень приятно. Хотя, конечно, не стоило слишком обольщаться. Судя по тому, как суетились слуги, в этом королевстве всё же нужно было что-то делать. Даже если это королевство называлось Ленивией.

Он представил, как будет сидеть на троне, принимать послов, решать государственные дела, участвовать в войнах и интригах. И от этого представил ему стало так лень, что он чуть не упал. Перед глазами промелькнули картины бесконечных заседаний, утомительных приёмов, скучных церемоний, на которых он должен будет изображать заинтересованность, хотя на самом деле будет мечтать только о том, чтобы вернуться в свою кровать. Но, падать ему, оказывается, тоже было лень. Поэтому он просто стоял у окна, смотрел на город и думал.

А затем он сделал то, что делал всегда, когда его что-то не устраивало. Он лениво махнул рукой.

— Сделайте, чтобы всем было удобно, — произнёс он, не адресуя эти слова никому конкретно. — И оставьте меня в покое.

Слова прозвучали тихо, едва слышно. Они были скорее мыслью, облечённой в слова, чем полноценным приказом. Но в ту же секунду за дверью послышался какой-то шум, а затем — стук.

— Ваше Высочество! — раздался взволнованный голос Генриха. — Простите, что беспокою, но… вы что-то сказали?

Рафаэлль вздохнул. Ему было лень повторять. Но, видимо, пришлось. Он не мог просто проигнорировать вопрос. Это было бы слишком невежливо. А он, как выяснилось, в этом теле был вежливым человеком. Даже когда ему было лень.

— Я сказал: сделайте, чтобы всем было удобно, — повторил он, на этот раз чуть громче. — И оставьте меня в покое.

За дверью воцарилась тишина. Затем — снова шум, но уже другой: шаги, голоса, какие-то команды. Рафаэлль не прислушивался. Он вернулся к кровати, лёг, закрыл глаза. Ему было всё равно, что там происходит. Он сделал то, что хотел. Остальное не имело значения. Он снова погрузился в то самое ощущение покоя, которое испытывал, когда просыпался. И это было прекрасно.

Он не знал, что его слова, произнесённые лениво, почти случайно, уже начали менять мир. Что Генрих, услышав их, бросился к королевскому совету с докладом о «мудром и неожиданном указе Его Высочества». Что советники, собравшись на срочное совещание, ломали головы над тем, как «сделать, чтобы всем было удобно».

Что по всему дворцу, а затем и по всему городу, поползли слухи о том, что юный принц, очнувшись после долгой болезни, обрёл невероятную мудрость и начал своё правление с эпохальной реформы. Что купцы начали прикидывать, сколько они смогут заработать на новых веяниях. Что архитекторы принялись чертить планы перестройки городских улиц. Что поэты стали сочинять оды в честь великодушного принца, который заботится о благе своего народа.

Рафаэлль ничего этого не знал. Он лежал на своей невероятно мягкой кровати и ленился. И это было самое приятное, что он испытывал за всё время своего существования. Потому что впервые в жизни его лень была не проклятием, а… силой. И этой силы у него было предостаточно. Настолько предостаточно, что он мог бы изменить этот мир, даже не вставая с постели. Но он пока не знал, как это сделать.

И, честно говоря, ему было лень об этом думать. Поэтому он просто лежал, наслаждался мягкостью перины и слушал, как в коридоре суетятся слуги, исполняя его первый королевский указ. И, возможно, впервые за всю свою жизнь — точнее, за обе свои жизни — Рафаэлль чувствовал, что всё идёт правильно.

Что он находится именно там, где должен находиться. И что его лень, которую он всегда считал проклятием, на самом деле является даром. Самым неожиданным и самым прекрасным даром из всех возможных. И, возможно, однажды он даже поблагодарит за него богиню Габриэль. Но не сейчас. Сейчас ему было лень даже на это.

Глава 3. Энергия — мой враг

Прошло несколько дней с того момента, как Рафаэлль очнулся в этом новом мире. Или, может быть, недель. Или месяцев. Он не знал. Время здесь текло как-то иначе, чем в его прежней жизни. Оно не было линейным, не было строгим, не давило на него своей неумолимой поступью, не отсчитывало секунды с безжалостностью метронома.

Оно, казалось, подстраивалось под него, замедлялось, когда ему хотелось лежать и смотреть в потолок, и ускорялось, когда он, например, хотел есть. Хотя, если честно, есть ему хотелось нечасто. В этом теле, в этом новом мире, он вообще редко чего-то хотел. Кроме одного — покоя.

Но покой, как выяснилось, был здесь не менее дефицитным ресурсом, чем в его прошлой жизни. Потому что быть принцем — это, оказывается, не только мягкие кровати и заботливые слуги. Это ещё и бесконечная череда обязанностей, церемоний, приёмов, советов и прочей суеты, от которой Рафаэллю становилось физически плохо.

Каждое утро — если это, конечно, было утро — его будил нежный, но настойчивый голос Генриха, сообщавший о том, что «королевский совет ждёт указаний Его Высочества». Каждый день — кто-то приходил, что-то просил, что-то предлагал, что-то требовал. И от каждого такого визита Рафаэлль чувствовал, как его внутренняя энергия — та самая, что питала его лень, — тает, как снег под весенним солнцем.

«Энергия — мой враг», — подумал он однажды, лежа в кровати и глядя на балдахин. — «Любое действие требует энергии. Любая мысль — тоже. Значит, нужно свести и то, и другое к минимуму».

Эта мысль показалась ему настолько правильной, что он даже попытался её записать. Но потом вспомнил, что для этого нужно встать, найти перо и бумагу, обмакнуть перо в чернила… В общем, он передумал.

К тому же, как выяснилось, записывать было необязательно. Его «Сила Безделия», как он начал её понимать, работала не только на физическом, но и на ментальном уровне. Всё, что ему было нужно знать, — знал он. Всё, что ему было нужно понять, — понимал. Всё, что ему было нужно сделать, — делалось само.

Первые дни в этом мире он потратил на то, чтобы понять его правила. Это было непросто, потому что правил, как таковых, было немного, и все они были какими-то размытыми, нечёткими. Магия здесь существовала, но не была наукой. Скорее — искусством. Или ремеслом. Или вообще чем-то таким, что невозможно объяснить словами.

Люди, обладавшие магическим даром, могли управлять стихиями, исцелять болезни, предсказывать будущее, но всё это требовало от них колоссальных усилий, многолетних тренировок и полной самоотдачи. Рафаэллю всё это было неинтересно. Усилия, тренировки, самоотдача — это всё было из той же оперы, что и бодрое «вставай и иди к своей мечте».

Мечи и сражения? Тоже не его. Он в прошлой жизни даже нож не точил, а тут — какие-то двуручные мечи, алебарды, арбалеты. Тяжёлые, неудобные, опасные. К тому же, махать мечом — это значит потеть, а потеть — значит тратить энергию. Нет уж, увольте.

Монстры? О да, в этом мире были и монстры. Рафаэлль знал об этом из разговоров слуг, которые иногда долетали до его ушей, когда он лежал с закрытыми глазами, но не спал.

Где-то там, за пределами городских стен, в тёмных лесах и глубоких пещерах, обитали существа, которые были бы рады полакомиться человеческой плотью. Но они, по словам тех же слуг, боялись света, огня и хорошо обученной стражи. Рафаэлль был уверен, что лично ему они не угрожают. Во-первых, он никуда не собирался ходить. Во-вторых, если бы какой-нибудь монстр и пробрался в его покои, ему было бы лень с ним сражаться. И, судя по всему, его лень была способна на большее, чем просто бездействие.

Он начал замечать это постепенно. Сначала — мелочи. Например, он лежал на кровати и думал о том, что было бы неплохо, если бы подушка была чуть повыше. В следующую секунду в комнату входила служанка, поправляла подушку, спрашивала, удобно ли ему, и выходила. Или он размышлял о том, что в комнате слишком душно, — и через мгновение окно открывалось, словно от порыва ветра. Он не отдавал приказов. Он просто думал. И мир вокруг него перестраивался, подстраивался под его желания.

Потом начались вещи посерьёзнее. Однажды он лежал и лениво размышлял о том, что ему, в общем-то, всё равно, что происходит в его королевстве, но было бы неплохо, если бы оно не развалилось в ближайшее время. И в тот же день, как ему потом рассказал Генрих, в казну неожиданно поступили дополнительные средства.

Оказалось, что один из налогов, который считался безнадёжным долгом, был внезапно выплачен. Причём должник, старый барон, живущий в отдалённой провинции, сам приехал во дворец и привёз деньги, объяснив это тем, что ему «вдруг стало совестно».

В другой раз Рафаэлль, лёжа в постели, подумал, что было бы неплохо, если бы заговорщики — если таковые, конечно, имеются — не мешали ему спать. И на следующее утро Генрих, с выражением крайнего изумления на лице, доложил, что группа дворян, замышлявшая нечто нехорошее против короны, сама явилась с повинной.

Они признались во всём, покаялись и попросили прощения, хотя никто их не разоблачал и не обвинял. Более того, они сами предложили понести наказание, лишь бы «не гневить Его Высочество».

Рафаэлль слушал эти доклады с таким же выражением лица, с каким в прошлой жизни слушал прогноз погоды — то есть с полным равнодушием. Он не удивлялся, не радовался, не гордился. Он просто лежал и ленился. А мир вокруг него, тем временем, продолжал меняться, подстраиваясь под его лень.

Одним из тех, кому эти изменения не давали покоя, был герцог Артур, первый советник короля и, по совместительству, дядя Рафаэлля. Это был мужчина лет пятидесяти, с благородным лицом, седыми висками и проницательным взглядом человека, который привык решать проблемы других людей. Он был энергичен, деятелен и искренне считал, что юному принцу необходимо как можно скорее включиться в управление государством. Ведь король умер, наследник, по мнению герцога, был слишком молод и неопытен, а впереди — сложные времена.

Поэтому герцог Артур взял на себя миссию по обучению Рафаэлля государственным делам. Он приходил к нему каждый день, принося с собой стопки документов, карты, отчёты и прочую бумажную волокиту, и пытался вбить в голову принца основы политики, экономики, дипломатии и военного дела. Рафаэлль слушал его молча, лёжа на кровати с закрытыми глазами. Иногда, для приличия, он кивал. Иногда — зевал. Но, в основном, он просто лежал и ждал, когда герцог устанет и уйдёт.

Однако герцог был настойчив. Он не уставал и не уходил. Он говорил и говорил, объяснял, показывал, требовал внимания и понимания. И однажды, доведённый до отчаяния безучастностью принца, он воскликнул:

— Ваше Высочество! Неужели вам совсем не интересна судьба вашего королевства? Неужели вам всё равно, что будет с вашим народом?

Рафаэлль, лежавший с закрытыми глазами, медленно приоткрыл один глаз.

— Интересна, — произнёс он тихо. — Но мне лень.

Герцог Артур открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и замер с открытым ртом. Он не знал, как реагировать на такое заявление. С одной стороны, принц признался, что ему интересна судьба королевства. С другой — что ему лень. Как это понимать? Как проявление слабости? Или как нечто иное?

— Ваше Высочество, — осторожно начал он, — я понимаю, что вы ещё не оправились после болезни. Но, возможно, вы могли бы хотя бы присутствовать на заседании совета? Хотя бы послушать, что говорят министры?

Рафаэлль вздохнул. Ему было лень спорить. Ему было лень даже отказываться.

— Хорошо, — сказал он. — Я послушаю.

Герцог Артур просиял. Ему показалось, что он наконец-то добился прогресса. Юный принц согласился участвовать в государственных делах! Это был первый шаг на долгом пути к тому, чтобы сделать из него достойного правителя.

Заседание совета было назначено на следующий день. Рафаэлля, разумеется, никто не спрашивал, удобно ли ему это время. Он прибыл в зал совета в сопровождении Генриха, который помог ему дойти до трона.

Вернее, не помог, а просто шёл рядом, готовый в любой момент подхватить, если принц, не дай боги, споткнётся. Но Рафаэлль не спотыкался. Он шёл медленно, плавно, словно скользил по воздуху. Его ноги касались пола, но, казалось, не несли на себе никакого веса.

Зал совета был огромен. Высоченные потолки, колонны, украшенные резьбой, длинный стол из тёмного дерева, за которым сидели министры, советники и прочие важные персоны. Все они встали, когда Рафаэлль вошёл, и поклонились. Рафаэлль не ответил на поклон. Ему было лень. Он просто прошёл к трону, стоявшему на небольшом возвышении, сел и закрыл глаза.

Заседание началось. Министры по очереди вставали, докладывали, предлагали, спорили. Рафаэлль слушал их голоса, но не вникал в суть. Слова проносились мимо его ушей, как ветер, не задерживаясь в сознании. Он чувствовал, как его лень растёт, заполняет зал, растекается по нему, как туман. И этот туман, казалось, оказывал странное влияние на всех присутствующих.

Сначала всё шло как обычно. Министр финансов докладывал о состоянии казны, министр обороны — о готовности войск, министр иностранных дел — о напряжённых отношениях с соседним королевством. Споры разгорались, голоса повышались, кто-то стучал кулаком по столу. Но постепенно, незаметно для самих спорящих, их голоса становились тише, жесты — сдержаннее, а споры — всё более и более ленивыми. Кто-то зевнул, кто-то потёр глаза. Через полчаса зал совета погрузился в сонную, умиротворённую атмосферу, в которой не было места ни страстям, ни конфликтам.

Герцог Артур с изумлением наблюдал за происходящим. Он переводил взгляд с одного министра на другого, не понимая, что происходит. Почему все вдруг стали такими вялыми? Почему никто не спорит? Почему все говорят тихо и медленно, словно с трудом подбирая слова?

И тут его взгляд упал на принца. Рафаэлль сидел на троне с закрытыми глазами. Его лицо было спокойным, безмятежным, как у человека, погружённого в глубокую медитацию. Он дышал ровно и медленно. Казалось, он вообще не здесь, а где-то далеко, в каком-то ином мире.

«Боги великие, — подумал герцог Артур, глядя на принца с благоговейным трепетом. — Он не спит! Он медитирует! Он погружён в глубокое размышление, просчитывая ходы на десять шагов вперёд! Он не просто слушает — он чувствует! Он понимает всё, о чём говорят, на каком-то ином, недоступном нам уровне!»

И от этой мысли герцогу стало стыдно. Он, старый дурак, считал принца ленивым и безразличным. А принц, оказывается, просто был выше всей этой суеты. Выше споров, интриг, дрязг. Он смотрел в самую суть вещей, в то время как остальные копошились в мелочах.

— Ваше Высочество, — прошептал герцог, склонившись к Рафаэллю. — Возможно, вы хотите что-то сказать совету?

Рафаэлль не ответил. Он спал. Ему снилась белая пустота, в которой не было ничего, кроме покоя. И этот покой был настолько полным, настолько абсолютным, что ему не хотелось просыпаться никогда.

Герцог Артур, не дождавшись ответа, выпрямился и обвёл взглядом притихший зал.

— Его Высочество погружён в глубокое раздумье, — произнёс он торжественно. — Он не хочет прерывать свой мыслительный процесс. Поэтому заседание совета переносится на неопределённый срок. Все свободны.

Министры, зевая и потягиваясь, начали покидать зал. Они расходились медленно, словно во сне. И каждый из них, глядя на спящего принца, чувствовал странное умиротворение. Словно присутствие этого юноши, такого тихого и спокойного, само по себе разрешало все их споры и проблемы.

А Рафаэлль спал. И ему было хорошо. Потому что впервые в жизни его сон не был бегством от реальности. Он был самой реальностью. Реальностью, в которой не было ничего, кроме покоя. И эта реальность была ему по вкусу.

Прошло ещё несколько дней. Или, возможно, часов. Рафаэлль так и не научился определять время в этом мире, да и, честно говоря, не очень-то и старался. Зачем? Время — это тоже своего рода энергия, а энергию он решил экономить. Впрочем, как выяснилось, экономия энергии в этом мире работала совсем не так, как в его прежней жизни.

В прошлой жизни, когда он пытался лениться, мир вокруг него просто продолжал двигаться без его участия. Дни сменялись ночами, работа копилась, начальство злилось, друзья постепенно забывали о его существовании. Лень была его личным выбором, но она не имела никакой силы над внешним миром. Она лишь создавала пропасть между ним и реальностью, пропасть, которая со временем становилась всё шире и шире, пока он окончательно не оказался в изоляции.

Здесь всё было иначе. Его лень, его нежелание действовать, его стремление к покою — всё это, казалось, обладало какой-то скрытой силой. Силой, которая не просто игнорировала внешний мир, но активно воздействовала на него, перестраивала, подчиняла. И это было странно. Пугающе странно. Потому что Рафаэлль не понимал, как это работает и почему.

Он лежал в своей кровати, смотрел на балдахин и размышлял об этом. Балдахин был расшит золотыми нитями, изображавшими сцены охоты. Олени, собаки, всадники с копьями. Всё это было невероятно детально и красиво, но Рафаэллю было всё равно. Он смотрел сквозь вышивку, в глубину собственных мыслей.

«Моя лень — это не просто отсутствие желания что-то делать, — думал он. — Это нечто большее. Нечто, что имеет собственную волю и собственную силу. И эта сила, похоже, направлена на то, чтобы обеспечить мне максимальный покой. Устранить все препятствия, все раздражители, все источники беспокойства. Но почему? Почему именно лень? Почему не магия огня, не магия исцеления, не что-то более... традиционное?»

Ответа у него не было. Может быть, это была какая-то шутка богов. Может быть, это была случайность. А может быть, это было закономерное следствие того, кем он был в прошлой жизни. Самым ленивым человеком на Земле, который умер от переутомления. И теперь, во второй жизни, его лень стала его суперспособностью. Иронично.

«Впрочем, — подумал он, — это не так уж и плохо. Могло быть хуже. Могло быть... ну, например, сила, требующая постоянной активности. Тогда бы я точно не справился».

Он усмехнулся про себя. Даже усмешка требовала определённых усилий, но он позволил себе эту маленькую роскошь. В конце концов, иногда можно.

В дверь постучали. Рафаэлль не ответил. Стук повторился. И снова — тишина. Затем дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Генриха.

— Ваше Высочество, — произнёс он шёпотом, — к вам посетитель.

Рафаэлль не пошевелился. Ему было лень даже спросить, кто это. Но Генрих, видимо, и не ждал вопроса.

— Это герцог Артур, — продолжал Генрих. — Он говорит, что у него важные новости. Очень важные, как он выразился.

Рафаэлль вздохнул. Герцог Артур — это значит, опять документы, опять разговоры о государственных делах, опять попытки заставить его что-то делать. Но, с другой стороны, если он не примет герцога сейчас, тот придёт позже. Или завтра. Или послезавтра. И в конце концов всё равно добьётся своего. Так что, возможно, лучше покончить с этим сразу.

— Пусть войдёт, — произнёс Рафаэлль, не открывая глаз.

Генрих кивнул и исчез. Через несколько секунд дверь распахнулась шире, и в комнату вошёл герцог Артур. Он был одет в свой обычный строгий костюм, но что-то в его лице изменилось. В нём появилось какое-то новое выражение, которое Рафаэлль не сразу смог распознать. Это было что-то среднее между изумлением и благоговением.

— Ваше Высочество, — начал герцог, поклонившись. — Прошу прощения за вторжение. Но у меня действительно важные новости.

Рафаэлль молчал. Он лежал с закрытыми глазами, и его лицо не выражало ничего. Герцог Артур кашлянул, прочищая горло, и продолжил:

— Прошлое заседание совета, — сказал он, — произвело на всех глубочайшее впечатление. Министры до сих пор говорят о вас с восхищением. Они считают, что ваше присутствие... как бы это сказать... умиротворяет. Разрешает конфликты. Приносит гармонию.

Рафаэлль не ответил. Он не знал, что на это говорить. Да и говорить ему было лень.

— Но это не главное, — поспешно продолжил герцог. — Главное то, что произошло после заседания. Помните, министр иностранных дел упоминал о напряжённых отношениях с соседним королевством?

Рафаэлль не помнил. Он вообще не слушал, о чём говорили на заседании. Но он не стал этого уточнять. Вместо этого он едва заметно кивнул, что могло означать всё, что угодно.

— Так вот, — сказал герцог, — сегодня утром пришло сообщение. Король соседнего королевства, тот самый, который ещё вчера угрожал нам войной, внезапно изменил свою позицию. Он отозвал свои войска от границы, принёс официальные извинения за недоразумение и предложил заключить мирный договор на самых выгодных для нас условиях.

Герцог замолчал, ожидая реакции. Но реакции не последовало. Рафаэлль лежал с закрытыми глазами, и его лицо оставалось бесстрастным.

— И что? — произнёс он наконец.

Герцог Артур опешил.

— Как... как «что»? — переспросил он. — Это же великолепная новость! Войны удалось избежать! И всё благодаря вам!

Рафаэлль приоткрыл один глаз.

— Благодаря мне? — переспросил он. — Я ничего не делал.

— Вот именно! — воскликнул герцог. — Вы ничего не делали! В этом-то и весь секрет! Ваше бездействие, ваше спокойствие, ваша... ваша отрешённость — всё это каким-то образом повлияло на ситуацию! Вы, сами того не осознавая, разрешили конфликт, который мог привести к кровопролитной войне!

Рафаэлль закрыл глаз.

— Понятно, — сказал он.

Герцог Артур, казалось, был разочарован такой реакцией. Он ожидал, что принц проявит хотя бы какое-то удовлетворение, хотя бы лёгкую улыбку. Но принц оставался всё таким же безучастным.

— Ваше Высочество, — осторожно начал герцог, — я понимаю, что вы, возможно, не придаёте этому большого значения. Но я хотел бы, чтобы вы знали: я был не прав. Я считал вас ленивым, безразличным, неспособным к управлению государством. Но теперь я вижу, что ошибался. Вы — необычный правитель. Вы правите не силой, не словом, не действием. Вы правите самим своим присутствием. И это... это поразительно.

Рафаэлль снова вздохнул. Ему было приятно, что герцог изменил своё мнение, но он не испытывал от этого никакого особого удовлетворения. Что толку от того, что его считают великим правителем, если всё, что он хочет, — это лежать в кровати и ничего не делать? Почести, признание, уважение — всё это требовало энергии. Энергии, которую он не хотел тратить.

— Спасибо, — произнёс он. — Если это всё, то...

— Да, конечно, — поспешно сказал герцог. — Я не буду вас больше беспокоить. Отдыхайте, Ваше Высочество. Вы заслужили.

Он поклонился и вышел, тихо притворив за собой дверь. Рафаэлль остался один. Он лежал и смотрел на балдахин, на вышитые сцены охоты, на золотые нити, блестевшие в тусклом свете свечей. И думал о том, как странно всё складывается.

В прошлой жизни он был никем. Человеком, которого никто не замечал, никто не уважал, никто не ценил. Он был тенью, призраком, пылью на ветру. И его лень была лишь способом убежать от этой реальности, от боли, от разочарования.

А в этой жизни он был принцем. Наследником трона. Правителем королевства, пусть и неофициальным. И его лень, которую он так долго считал своим главным недостатком, внезапно стала его главным достоинством. Ирония судьбы, не иначе.

«Ну что ж, — подумал он, — раз так, пусть будет так. Я не собираюсь меняться. Я не собираюсь становиться деятельным, энергичным, активным. Если миру нужен ленивый правитель, пусть будет ленивый правитель. Главное, чтобы мне не мешали спать».

И с этими мыслями он погрузился в сон. В свой любимый, тёплый, обволакивающий сон, в котором не было ничего, кроме покоя. И где-то там, в глубине подсознания, он снова увидел белую пустоту. Ту самую, которая снилась ему всё чаще и чаще. И в этой пустоте он чувствовал себя... почти счастливым.