Читать книгу: «Маска смерти»

Глава 1. Врата Морвена

Дорога, извиваясь, словно издыхающая змея, последний раз выползла из цепких объятий чахлого, искорёженного северными ветрами леса, где кривые стволы деревьев, покрытые мхом и лишайником, напоминали скрюченные пальцы мертвецов, тянущиеся к небу в немой мольбе, и устремилась вниз, к реке, где в туманной, зыбкой дымке, сотканной из испарений гниющих болот и дыхания самой земли, проступали очертания Морвена — города, чьё имя она впервые услышала ещё в детстве, сидя на коленях у отца, и чьи мрачные легенды с тех пор неотступно преследовали её воображение, подобно навязчивому кошмару, от которого невозможно пробудиться. Лиара остановила усталую, измученную долгой дорогой лошадь, чьи бока тяжело вздымались от усталости, а из ноздрей вырывались облачка горячего пара, мгновенно растворяющиеся в промозглом, пропитанном влагой воздухе, и дала себе короткую передышку, позволяя взгляду впервые охватить целиком тот город, о котором она столько размышляла, столько спорила и столько слышала в рассказах отца, чей голос, надломленный болезнью и разочарованием, до сих пор звучал в её памяти, словно эхо далёкого колокола, возвещающего о приближении чего-то неотвратимого.

Рассказы эти, приправленные тоской по утраченному величию, по тем временам, когда их семья занимала достойное место среди учёных мужей и целителей, и желчью несбывшихся надежд, которые рушились одна за другой, словно карточные домики под порывами безжалостного ветра судьбы, рисовали в её воображении место, где древняя мудрость спорит с людской алчностью, где камень мостовых помнит поступь королей и стоны еретиков, сжигаемых на площадях, и где за каждым углом притаилась тень, готовая поглотить неосторожного путника. Реальность же, представшая перед ней с этого продуваемого всеми ветрами холма, оказалась куда более суровой, куда более откровенной в своей неприглядности и куда более пугающей, чем все те истории, которые она слышала раньше.

Морвен не был прекрасен, и это было первое, что она поняла, глядя на раскинувшуюся перед ней панораму. Он был огромен, невероятно огромен, тяжёл и болен, словно древнее чудовище, поражённое неизлечимым недугом, которое, несмотря на свою немощь, всё ещё способно внушать ужас одним своим видом. Город распластался по обоим берегам мутной, свинцово-серой реки, которую местные называли Тарной, и казался гигантским каменным наростом, злокачественной опухолью на теле истерзанной, измученной земли, которая, казалось, стонала под его непомерной тяжестью. Первое, что бросилось в глаза и что невозможно было не заметить, — это стены. Они были чудовищны, поистине чудовищны в своём циклопическом величии. Не просто высокие, а непомерные, давящие на само небо, словно стремились продавить его своей каменной массой, сложенные из почерневшего от времени, копоти и бесчисленных пожаров камня, грубого, шершавого, циклопической кладки, какую не встретишь в постройках нынешнего века, ибо секреты древних строителей были утрачены вместе с их создателями. Стены эти не сулили защиты, они грозили пленом, и это ощущение возникало мгновенно, стоило лишь бросить на них первый взгляд. Они вздымались над рекой, над крышами домов, над самой жизнью, отсекая город от остального мира, и, казалось, даже ветер, свободный, не знающий преград ветер, не мог свободно перелететь через их зазубренные, словно обглоданные зубами неведомого исполина, верхушки, увенчанные кое-где полуразрушенными сторожевыми башенками, которые выглядели столь же древними, как и сами горы на горизонте.

Над этими стенами, пронзая низкое, затянутое тяжёлыми, точно грозовые тучи, хотя дождя не было и в помине, облаками, небо, вздымались башни Верхнего города, и их вид вызывал одновременно восхищение и смутную, необъяснимую тревогу. Их шпили, крытые позеленевшей от времени медью и потускневшим, утратившим свой блеск золотом, казались не творением рук человеческих, не результатом кропотливого труда каменщиков и архитекторов, а окаменевшими клыками некоего исполинского зверя, увязшего в трясине городской застройки и медленно, но неотвратимо погружающегося в неё всё глубже и глубже. Они мерцали в редких, случайных просветах туч холодным, хищным, каким-то неживым блеском, который не согревал, а лишь подчёркивал общую мрачность пейзажа, и этот блеск был единственным светлым пятном в раскинувшейся внизу панораме, но и он казался не светом надежды, а скорее отблеском лезвия ножа, занесённого над чьей-то шеей.

Взгляд Лиары, медленно скользящий по открывшейся перед ней картине, опустился ниже, к подножию стен, туда, где к реке жались кварталы, которые невозможно было спутать с обиталищем знати, и это зрелище заставило её сердце сжаться от какого-то смутного, необъяснимого страха. Это было царство кривых, покосившихся крыш, крытых гнилой, почерневшей от сырости соломой и ржавым, издающим жалобный скрип при каждом порыве ветра железом, лабиринт узких, тёмных щелей-улиц, сползающих к воде, словно змеи, ищущие укрытия в мутных глубинах, где водились, как говорили, не только рыбы, но и твари пострашнее. Оттуда, даже с такого расстояния, поднимался, казалось, не просто запах, а сама атмосфера упадка и разложения, густая, осязаемая, почти материальная смесь гниющего дерева, сырой земли, нечистот, выплеснутых прямо на улицы, и безысходности, той самой безысходности, которая въедается в стены домов и в души людей, делая их серыми и покорными. Дым от сотен, а может быть, и тысяч очагов, в которых горели сырые дрова и какой-то мусор, не поднимался вверх, как ему положено, а стелился над этим хаосом, смешиваясь с туманом от реки, образуя удушливую, ядовитую пелену, которая окутывала нижнюю часть города, словно саван, скрывая от посторонних глаз все его язвы и раны.

Контраст между этими двумя мирами, между золочёными шпилями, парящими в недосягаемой вышине, и зловонными трущобами, утопающими в грязи у подножия стен, был настолько разителен, настолько откровенен в своей жестокости и бескомпромиссности, что у Лиары на мгновение перехватило дыхание, а к горлу подступил комок, который она с трудом проглотила. Богатство, вознесённое на вершину холма, и нищета, утопающая в грязи у его подножия, — здесь это была не социальная несправедливость, не печальное следствие дурного управления, а, казалось, некий архитектурный принцип, незыблемый закон, положенный в основу самого мироздания, на котором строился весь город и от которого невозможно было укрыться ни в одном из его уголков. Этот контраст был настолько явным, настолько кричащим, что казался нарочитым, словно кто-то специально создал его для того, чтобы каждый житель Морвена, просыпаясь по утрам, видел перед собой и вершину, к которой следует стремиться, и бездну, в которую можно упасть в любой момент.

Она поправила капюшон дорожного плаща, хотя ветра почти не было, и это движение было скорее инстинктивным, подсознательным желанием укрыться, спрятаться от этого давящего, угнетающего зрелища, и тронула поводья, направляя лошадь вниз по склону, навстречу городу, который, казалось, уже протягивал к ней свои невидимые щупальца, пытаясь уловить её страх и неуверенность. Дорога, разбитая тысячами колёс, подкованных копыт и тяжёлых сапог, превратилась в сплошное месиво из липкой, чавкающей грязи и острых, торчащих из неё камней, о которые лошадь то и дело спотыкалась, жалобно всхрапывая. Чем ближе она подъезжала к городу, тем сильнее становилось зловоние, тем громче звучал в ушах низкий, непрерывный, вибрирующий гул, похожий на гудение гигантского улья, потревоженного чьей-то безжалостной рукой. Это был шум тысяч людей, животных, повозок, кузниц, рынков, криков и стонов, — шум, который не затихал здесь никогда, ни днём, ни ночью, и который, казалось, был частью самой атмосферы, как туман или сырость. Воздух становился тяжелее, гуще, он словно обретал плотность и вес, напитываясь сыростью, дымом и чем-то ещё, неуловимым, каким-то животным страхом, который источали, казалось, сами камни мостовой, отчего невольно сжималось сердце и хотелось повернуть назад. Словно сам Морвен источал этот гул и этот запах, как больное, умирающее существо источает жар и смрад своего разложения.

Главные ворота, к которым вела дорога, назывались Вратами Морвена, и они вполне соответствовали своему названию, ибо были не просто входом в город, а настоящим порталом в иной, чуждый и враждебный мир. Это была не просто арка в стене, а целое укреплённое сооружение, настоящая крепость в миниатюре, с опускной решёткой из толстенных, покрытых ржавчиной и запёкшейся кровью железных прутьев, каждый из которых был толщиной с руку взрослого мужчины, с бойницами, смотрящими на подъезжающих чёрными пустыми глазницами, из глубин которых, казалось, за каждым движением следили невидимые глаза, и с привратными башнями, наверху которых развевались тяжёлые, намокшие от сырости знамёна с гербами Морвена, чьи очертания невозможно было разглядеть из-за постоянного движения влажного воздуха. Очередь из повозок, всадников и пеших путников растянулась на добрую сотню ярдов, напоминая извивающуюся змею, медленно ползущую к пасти каменного чудовища, и Лиара, подъехав ближе, встала в её хвост, терпеливо ожидая своей участи, хотя терпение никогда не было её сильной стороной.

В очереди стоял разношёрстный люд, представляющий собой все слои общества, кроме разве что самых высших, которые попадали в город через иные, менее людные ворота. Здесь были крестьяне с телегами, гружёнными сеном, мешками с мукой, битой птицей и глиняной посудой, угрюмые возчики, чьи лица были столь же серы, как и их холщовые рубахи, торговцы в добротных, но пыльных, покрытых дорожной грязью плащах, нервно сжимающие в руках свои кошельки, паломники с посохами и потухшими, утратившими всякую надежду взглядами, и какие-то оборванцы, зыркающие по сторонам с плохо скрытой тревогой и готовые в любой момент исчезнуть в толпе. Все они двигались медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, словно каждый шаг вперёд давался им с огромным трудом, и в этом их движении чувствовалась какая-то обречённость, какое-то понимание того, что они входят в место, откуда не всем суждено вернуться. Лиара краем уха слушала обрывки разговоров, которые доносились до неё сквозь общий шум, — в основном это были жалобы на дороговизну, на дурную погоду, которая никак не наладится, на то, что в городе снова неспокойно и что стража лютует пуще прежнего. Говорили шёпотом, с постоянной оглядкой, и этот шёпот, этот всеобщий, въевшийся в самую речь этих людей страх, был красноречивее любых слов. Это был страх перед городом, перед его стенами, перед его законами и перед теми, кто за этими стенами правит, — страх, который они впитывали с молоком матерей и который передавали своим детям, как самое ценное наследство.

Наконец, она приблизилась к воротам настолько, что смогла разглядеть стражников, и это зрелище не прибавило ей оптимизма. Их было шестеро, а может быть, и больше, ибо они постоянно двигались, сменяя друг друга. Они стояли у самых створок ворот, преграждая путь, облачённые в грубые кожаные доспехи с нашитыми на них тусклыми железными пластинами, которые при каждом движении издавали неприятный лязгающий звук. У каждого на поясе висел короткий меч, а в руках — алебарды с почерневшими от времени и запёкшейся крови древками, на которых виднелись какие-то зарубки, возможно, отмечавшие количество жертв. Лица у всех были одинаковые, словно высеченные из одного куска серого камня: обветренные, с тяжёлыми челюстями, глубоко посаженными глазами и пустыми, ничего не выражающими взглядами, в которых не было ни жалости, ни любопытства, ни даже злобы. Глаза эти смотрели на проходящих не с подозрением, а с каким-то ленивым, скучающим презрением, как смотрят на скот, который гонят на бойню, и в этом взгляде было нечто такое, от чего у Лиары по спине пробежал холодок.

Внезапно у самого входа произошло какое-то движение, какая-то возня, которая мгновенно привлекла внимание всех, кто стоял поблизости. Лиара, приподнявшись на стременах, чтобы лучше видеть поверх голов, увидела, как двое стражников схватили какого-то человека, выталкивая его из очереди, которая, словно живое существо, мгновенно сомкнулась за ним, отрезая ему путь к отступлению. Это был мальчишка лет двенадцати на вид, худой до прозрачности, до какой-то нечеловеческой, скелетной худобы, в каких-то невероятно грязных, истлевших лохмотьях, сквозь многочисленные дыры которых просвечивала бледная, почти голубая кожа, покрытая синяками и ссадинами. Он отчаянно, но молча, с каким-то животным упорством вырывался, извиваясь всем телом, но силы были слишком неравны, и его попытки освободиться лишь раззадоривали стражников, которым, очевидно, доставляло удовольствие это неравное противостояние. Один из них, тот, что был помассивнее, с заросшим чёрной щетиной лицом, сломанным носом и маленькими, заплывшими глазками, одной рукой держал мальчишку за шиворот, так что тот едва касался земли худыми босыми ногами, беспомощно болтающимися в воздухе, а другой рукой сжимал его тонкое, хрупкое запястье с такой силой, что пальцы мальчишки побелели.

— Пустите! — хрипло, сдавленно крикнул мальчишка, но голос его тут же сорвался, превратившись в жалобный хрип. — Я ничего не сделал! Клянусь, я ничего не сделал!

Он попытался укусить стражника за руку, но получил резкий, безжалостный удар наотмашь по лицу, от которого голова его мотнулась в сторону, как тряпичная кукла, а из разбитой губы брызнула кровь, окропившая грязную мостовую алыми каплями, которые тут же впитались в серую пыль. Толпа вокруг ахнула, но тут же замолчала, отшатнувшись, как от прокажённого, и это молчание было страшнее любого крика. Все старались не смотреть, но и не расходиться, заворожённые этой сценой, как кролики, загипнотизированные змеёй, не способные ни вмешаться, ни отвести взгляд. Лиара же смотрела во все глаза, не в силах оторваться от этого зрелища, чувствуя, как кровь отхлынула от её лица, как сердце застучало часто и глухо, отдаваясь в висках, как в бреду. В этом городе, который должен был стать для неё убежищем, местом, где она сможет спокойно заниматься своими исследованиями, источником знаний и, возможно, ответов на мучившие её вопросы, первым, что она увидела, была жестокая, бессмысленная расправа над беззащитным ребёнком.

— Ах ты, щенок! — прорычал стражник, ещё крепче сжимая руку мальчишки, так что тот зашипел от боли, а из глаз его брызнули слёзы, которые он тщетно пытался сдержать. — Воровать удумал? Прямо у ворот Морвена? Совсем страх потерял?

— Я не воровал! — простонал мальчишка, сплёвывая кровь, которая стекала по его подбородку. — Я ничего у вас не брал! Это моё! Мне это дали!

Второй стражник, повыше и тоньше, с крысиным лицом, бегающими глазками и редкими, сальными волосами, свисающими из-под помятого шлема, нагнулся и поднял с земли что-то, что выпало из рук мальчишки во время борьбы. Это была корка хлеба, почерневшая, каменной твёрдости, покрытая зеленоватой, ядовитого цвета плесенью, которую и собаки-то есть не стали бы. Он брезгливо, двумя пальцами, поднёс её к лицу мальчишки, почти касаясь его разбитых губ, и в этом жесте было столько презрения, столько издевательства, что у Лиары защемило в груди.

— А это что? — спросил он с издёвкой, растягивая слова, наслаждаясь своей властью. — Это, по-твоему, не воровство? Значит, небось, милостыню подали, а? Ну, ты у нас богач, я посмотрю. Такая знатная особа, и вдруг — корка хлеба. Как же ты до такого докатился, а, богатенький наш?

В толпе кто-то нервно, подобострастно хохотнул, но тут же осёкся, поймав на себе чей-то осуждающий взгляд. Остальные продолжали молчать, опустив глаза в землю, словно стыдясь того, что происходит, но не находя в себе сил вмешаться. Лиара видела, как кулаки у неё сжались сами собой, как ногти впились в ладони до боли, оставляя на коже красные полукружия. Она была учёной, травницей, привыкшей к тишине библиотек и лабораторий, к обществу книг и целебных трав, а не к уличному насилию и жестокости. Но что-то в ней — быть может, та самая сталь, что была в её отце, когда он, презирая собственную нищету, отдавал последние сбережения на лечение больных, которые не могли заплатить ему ни гроша, — всколыхнулось и поднялось к горлу, требуя выхода. Ей захотелось вмешаться, крикнуть, сделать хоть что-нибудь, чтобы остановить эту бессмысленную жестокость. Но она была одна, женщина, чужачка в этом городе, и у неё не было ни денег, чтобы откупиться, ни силы, чтобы защитить этого ребёнка, ни связей, которые могли бы ей помочь. И это осознание собственного бессилия было горше, чем что-либо ещё.

Стражник со сломанным носом, не обращая внимания на крики мальчишки, которые становились всё тише и жалобнее, заломил ему руку за спину с такой силой, что послышался отчётливый, леденящий кровь хруст, от которого Лиара вздрогнула всем телом, и повалил его лицом в грязь, в самую середину зловонной лужи, образовавшейся от дождевой воды, смешанной с конской мочой. Мальчишка закричал уже не от страха, а от настоящей, нестерпимой боли, которая пронзила его худое тело, и этот крик, полный отчаяния и муки, эхом отозвался в сердцах всех присутствующих, но никто не пошевелился. Стражник наступил ему на спину тяжёлым, подкованным железом сапогом, прижимая к земле, не давая подняться, и в этом его движении была какая-то садистская неторопливость, какое-то наслаждение своей властью над беспомощной жертвой.

— Ты у меня сейчас узнаешь, как воровать на воротах Морвена, — процедил он, наклоняясь, и голос его был тих и страшен. — Я из тебя всю дурь выбью, щенок. Будешь знать, как у честных людей хлеб отнимать.

Он вытащил из-за пояса короткую дубинку, обтянутую потемневшей от пота кожей, и без замаха, с каким-то будничным, рутинным равнодушием, от которого веяло большим ужасом, чем от самой яростной вспышки гнева, принялся наносить удары по спине, по бокам, по ногам лежащего мальчишки. Удары были глухие, тяжёлые, каждый из них сопровождался сдавленным вскриком жертвы, которая уже не пыталась вырваться, а лишь судорожно вздрагивала под градом ударов, стараясь защитить голову руками. Толпа по-прежнему молчала, только стояла и смотрела, как стражник избивает ребёнка за украденную корку хлеба, и в этом молчании, в этом отстранённом, покорном любопытстве было что-то более страшное, чем в самой сцене насилия. Словно это зрелище было для всех привычным, как восход солнца или дождь, как нечто, что неизбежно происходит каждый день и с чем бесполезно бороться, и что единственное, что можно сделать, — это постараться, чтобы на месте этого мальчишки не оказался ты сам.

Лиара отвела глаза, чувствуя подступающую к горлу тошноту, которую с трудом сдерживала. Она не могла выдержать этого зрелища, не могла видеть, как на её глазах убивают ребёнка за кусок заплесневелого хлеба, и в то же время не могла заставить себя вмешаться. Она смотрела на серые от дождя стены, на башни Верхнего города, парящие где-то в недосягаемой вышине, на мутные воды Тарны, медленно несущие свой груз к морю, равнодушные ко всему, что происходит на их берегах. Где-то там, за этими стенами, в одном из тех золочёных шпилей, возможно, сейчас пируют, наслаждаясь жизнью и не подозревая о том, что происходит у подножия их великолепия, а здесь, в грязи, избивают ребёнка, и никто не приходит ему на помощь. И этот контраст, эта непреодолимая пропасть между жизнью и смертью, между богатством и нищетой, между равнодушием и страданием, казалась ей самой сутью Морвена, его душой, если у этого города вообще была душа.

Наконец, стражник закончил, и это произошло так же внезапно, как и началось. Он пнул мальчишку напоследок ногой в бок, так что тот откатился к самой канаве, где замер в неестественной, сломанной позе, и повернулся к очереди, которая всё это время стояла, затаив дыхание, словно ожидая приговора.

— Следующий! — рявкнул он, вытирая дубинку о грязную полу своего плаща, и голос его был столь же будничен, как если бы он только что закончил есть.

Очередь встрепенулась, как разбуженное животное, и вновь задвигалась, заволновалась, стараясь как можно быстрее миновать ворота и оказаться внутри стен, подальше от этого страшного места. Возчики засуетились, подгоняя лошадей, крестьяне поспешно полезли в свои телеги за проездными пошлинами, дрожащими руками отсчитывая медяки, паломники забормотали молитвы, а оборванцы и вовсе куда-то исчезли, растворившись в толпе, словно их и не было. Лиара подъехала к стражникам, всё ещё чувствуя, как дрожат у неё руки, сжимающие поводья, и как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Она старалась не смотреть на лежащего в канаве мальчишку, но краем глаза всё же видела его неподвижное тело, и это зрелище, словно раскалённым железом, выжглось в её памяти.

Стражник со сломанным носом поднял на неё глаза, и во взгляде его не было ни искры интереса, ни тени сочувствия. Взгляд его был пуст и мутен, как вода в стоячем пруду, и в этой пустоте не было ничего человеческого.

— Цель визита? — спросил он отрывисто, и голос его был столь же пуст, как и взгляд.

— Я учёная, травница, — ответила Лиара, стараясь, чтобы голос её звучал ровно, но он всё равно предательски дрогнул, выдавая её волнение. — Прибыла по приглашению магистрата для работы в архивах и библиотеках. Вот мои документы.

Стражник сплюнул густую, тягучую слюну на землю, едва не попав на копыто её лошади, и протянул руку за документами. Она передала ему свёрнутую в трубку бумагу с печатью, которую ей выдали в канцелярии графства, и стражник долго, с тупым упорством вертел её в руках, шевеля губами, так как читать, по всей видимости, не умел, хотя и делал вид, что изучает написанное. Затем он передал бумагу своему напарнику, крысолицему, который с видом знатока прищурился, изучил печать, понюхал её, словно пытаясь уловить запах подлинности, и, наконец, вернул Лиаре, небрежно бросив:

— Проезжайте, — и махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

Она тронула лошадь и шагом въехала под тёмную арку ворот, и её тут же окутала прохладная, затхлая тьма, пропитанная запахом сырого камня и какой-то едкой гнили. Подковы звонко зацокали по каменным плитам, отдаваясь эхом от стен, и этот звук казался оглушительным в окружающей тишине. На мгновение ей показалось, что она входит в пасть гигантского зверя, и что каменные своды вот-вот сомкнутся, раздавив её. Над головой нависали массивные каменные блоки, с которых капала вода, стекая по стенам тонкими струйками, и в этом звуке падающих капель было что-то зловещее, как в тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения. Этот короткий переход сквозь стену был похож на переход между мирами — из мира живой, хоть и унылой природы, в мир камня, дыма и людской жестокости, из мира, где ещё оставалась надежда, в мир, где её, казалось, не было вовсе.

Когда она выехала с другой стороны, её сразу поглотила городская суета, оглушившая её своей интенсивностью. Улица была узкая, стиснутая с двух сторон высокими фахверковыми домами, чьи верхние этажи так нависали над мостовой, что между ними едва можно было разглядеть узкую полоску серого неба, которая казалась не более чем трещиной в каменном своде. В воздухе стоял невообразимый шум, состоящий из тысяч различных звуков, сливающихся в единый, оглушающий гул: крики разносчиков, расхваливающих свой товар, ржание лошадей, скрип несмазанных тележных колёс, визг свиней, которых гнали на рынок, обрывки разговоров, смех, плач, ругань. Запахи были ещё отвратительнее, чем снаружи, и казались почти осязаемыми: кислая вонь помоев, выплеснутых прямо на мостовую, запах мочи и гниющих отбросов, смешанный с пряными ароматами жарившегося на углях мяса и какими-то резкими, незнакомыми благовониями, доносящимися из-за дверей храмов.

Лиара медленно продвигалась в этом хаосе, стараясь не потерять направление и не привлекать к себе лишнего внимания. Она искала дорогу к постоялому двору, который ей рекомендовал отец, — тихое место у реки, вдали от злачных кварталов, где, по его словам, можно было спокойно остановиться. Но чем дальше она ехала, тем сильнее ощущала, что весь Морвен — это один гигантский злачный квартал, в котором нет места тишине и покою, где за каждым углом таится опасность и где нельзя ни на мгновение ослабить бдительность. Люди здесь двигались иначе, чем в её родном городке, — быстрее, резче, с какой-то затравленной, нервной энергией, словно за каждым из них гналась своя собственная тень. Лица у них были бледные, измождённые, глаза — колючие, недоверчивые, бегающие. Каждый, казалось, боялся каждого, и в этом всеобщем страхе было что-то парализующее. Здесь жизнь стоила дёшево, а смерть была привычной соседкой, с которой все давно смирились и которую старались не замечать, чтобы не сойти с ума.

Она проезжала мимо открытых дверей таверны, из которой вывалились двое пьяных, сцепившихся в драке, и их ругань смешивалась с криками зевак. Мимо лавки менялы, у дверей которой, лениво зевая, стоял вооружённый до зубов охранник с алебардой на плече. Мимо квартала, где из каждого окна свешивалось яркое, кричащих цветов тряпьё, а на порогах домов стояли женщины с измождёнными, густо накрашенными лицами и вызывающе обнажёнными плечами. Они окликали прохожих хриплыми голосами, зазывая внутрь, но взгляды их были пусты и равнодушны, как у кукол, и в этих взглядах не было ни желания, ни жизни, ни надежды. Она видела нищих, калек, слепых, лежащих прямо на грязных камнях мостовой, протягивающих к ней изуродованные, покрытые язвами руки, и их мольбы о милостыне звучали, как заученные молитвы, давно утратившие всякий смысл. Она видела детей, таких же, как тот мальчишка у ворот, с ввалившимися от голода глазами и тонкими, как спички, ногами, шныряющих в толпе, выискивая зазевавшихся простаков, у которых можно вытащить кошелёк или отнять кусок хлеба.

И над всем этим, над этим морем нищеты и отчаяния, над этой клоакой, кишащей всеми пороками человечества, в вышине, словно недосягаемый мираж, сияли золотом шпили Верхнего города. Они были видны отовсюду, из любой точки нижних кварталов, — постоянное, мучительное напоминание о том, что есть жизнь иная, о том, что счастье и богатство существуют, но отделены от тебя не просто стеной, а целой бездной, непреодолимой пропастью, перебраться через которую дано лишь немногим избранным. Эти шпили, холодно поблёскивающие в редких лучах солнца, которое изредка пробивалось сквозь плотную завесу туч, казались насмешкой, издёвкой над теми, кто ютился в грязи у подножия холма, и эта издёвка была горше самой страшной жестокости.

Небо над Морвеном, казалось, никогда не прояснялось, и это было ещё одной отличительной чертой этого проклятого города. Тучи висели низко, тяжёлые, пропитанные влагой, затягивая город в сумерки даже в середине дня, когда солнце, по идее, должно было стоять в зените. Воздух был влажным и холодным, пробирающим до костей, забирающимся под одежду и оседающим на коже липкой испариной. С реки поднимался липкий, серый туман, который стелился по улицам, забирался в подворотни, окутывал дома, искажая очертания предметов и делая всё вокруг зыбким и нереальным. Морвен словно задыхался под этим свинцовым куполом, погружённый в вечный промозглый полумрак, в котором блекли все краски и умирали все надежды, в котором даже самый яркий свет казался тусклым и болезненным.

Лиара нашла нужный постоялый двор уже к вечеру, когда сумерки окончательно сгустились, а туман стал настолько плотным, что она едва различала дорогу перед собой. Он стоял в тупике у самой реки, в стороне от главных улиц, старый деревянный дом с покосившейся трубой и окнами, затянутыми мутными, исцарапанными стёклами. Хозяин, хмурый старик с подслеповатыми глазами и лицом, изборождённым глубокими морщинами, встретил её настороженно, но, увидев монеты, которые она выложила на стол, смягчился и сдал ей крошечную каморку под самой крышей, где из мебели были только узкая, скрипучая койка, колченогий стол, заваленный чьими-то старыми бумагами, и сундук, обитый ржавыми железными полосами. Из окна открывался вид на мутные воды Тарны, медленно катящиеся к морю, унося с собой разный мусор: щепки, солому, какие-то тряпки, обломки мебели. В сумерках река казалась расплавленным свинцом, а звук её течения был похож на тихий, бесконечный стон, доносящийся из самых глубин земли.

Она поставила свои дорожные сумки в угол, сняла промокший от сырости плащ и села на кровать, чувствуя, как гнетущая усталость наваливается на плечи, словно тяжёлое одеяло. Перед глазами её всё ещё стояла сцена у ворот: сломанная рука мальчишки, его крик, глухие удары дубинки, и это молчаливое, безразличное лицо толпы. Это был первый образ Морвена, который она получила, и он намертво отпечатался в её сознании, как отпечатывается клеймо на коже раба.

Она подумала о письме, которое привело её сюда. Официальное, сухое письмо, подписанное канцлером, в котором ей дозволялось работать с библиотекой и архивами «во имя процветания наук и искусств». Письмо это казалось насмешкой, издевательством, фальшивкой, созданной для того, чтобы заманить её в ловушку. Какие искусства? Какие науки? Разве кто-то здесь, за этими стенами, думает о науках, когда у ворот города избивают ребёнка за корку хлеба, когда люди живут в грязи и нищете, а смерть собирает свой урожай каждый день?

Но она знала, зачем приехала. Не только ради фолиантов, не только ради древних манускриптов, которые, как шептались в учёных кругах, хранятся в Морвене и содержат знания, давно утраченные человечеством. В этих фолиантах, в этих древних трактатах, в этих пыльных, забытых всеми книгах она надеялась найти ответ. Ответ на то, что мучило её с самой смерти отца, не давая спать по ночам и преследуя её во снах. Его предсмертный бред, его лихорадочные, бессвязные слова о какой-то «Маске Смерти», о древнем знании, способном как исцелить, так и погубить, о некоем артефакте, который, по его словам, находился где-то в Морвене. Слова эти он произносил в полузабытьи, смешивая их с молитвами и проклятиями, и она не знала, было ли это лишь горячечным видением, порождённым болезнью, или за ними скрывалось что-то реальное. Что-то, что он нашёл и о чём не успел рассказать ей, что-то, что стало причиной его смерти.

Теперь, глядя на серую, грязную реку и на шпили Верхнего города, тонущие в тумане, она чувствовала, что этот город хранит куда больше тайн, чем она могла себе представить. И что тайны эти, возможно, так же мрачны и жестоки, как и его лик, встретивший её у ворот. Она чувствовала, что Морвен не просто город, а живое существо, обладающее своей волей и своими намерениями, и что она, войдя в его пределы, стала частью его замысла, какой бы этот замысел ни был.

В каморке было холодно и сыро, и холод этот, казалось, проникал сквозь стены, сквозь пол, сквозь саму её кожу, добираясь до самых костей. Она зажгла единственную свечу, которую нашла на столе, и её робкий, дрожащий огонёк, отбрасывающий причудливые, пляшущие тени на стены, был единственным живым существом в этом месте, единственным источником тепла и света в этой промозглой тьме. Лиара долго сидела, глядя на пламя, гипнотизируя себя его мерцанием, пока веки её не отяжелели, а мысли не начали путаться. Усталость, наконец, взяла верх, и она, задув свечу, легла, не раздеваясь, укрывшись своим дорожным плащом вместо одеяла, которое отсутствовало. Завтра её ждала встреча с канцлером и первый день в библиотеке, этом лабиринте знаний, в котором, как она надеялась, скрыт ключ к разгадке, и эта мысль была единственным, что удерживало её от отчаяния. Но сон не шёл, и она долго ворочалась на жёсткой койке, прислушиваясь к звукам просыпающегося для ночной жизни города. В тишине комнаты, сквозь тонкие стены, было слышно, как где-то внизу, в темноте, капает вода, и этот звук был похож на тиканье часов, отсчитывающих последние мгновения до чего-то страшного. И, засыпая, Лиара не могла отделаться от чувства, что Морвен уже смотрит на неё из темноты, изучая свою новую жертву, и что все её надежды и планы — не более чем иллюзия, которая развеется при первом же столкновении с реальностью этого проклятого города.

Глава 2. Библиотека забытых истин

Утро второго дня пребывания Лиары в Морвене началось вовсе не с размеренного и привычного её слуху пения петухов, разносившегося над утренними полями её родной деревни, и не с тёплых, ласковых лучей восходящего солнца, которые в её отчем доме мягко и настойчиво пробивались сквозь узкие щели в деревянных ставнях, постепенно наполняя комнату золотистым светом и пробуждая всё живое к новому дню, а с глухого, монотонного и какого-то безысходного гула, доносившегося с улицы непрерывным, изматывающим потоком звуков, который, казалось, не прекращался ни на одну минуту на протяжении всей бесконечно долгой и мучительной ночи, проникая в её беспокойные, рваные сновидения и наполняя их смутными, тревожными, ускользающими образами, от которых она пробуждалась в холодном, липком поту, не в силах сразу понять, где заканчивается кошмар, сотканный из обрывков воспоминаний и страхов, и начинается суровая, неприглядная реальность, встретившая её в этом чужом, неприветливом городе. Она с трудом поднялась с жёсткой, неудобной и явно видавшей лучшие времена койки, каждая деревянная перекладина которой, казалось, впивалась в её измученное тело, чувствуя, как каждая косточка, каждый сустав её тела ноет от накопившейся усталости, от постоянного напряжения и от того особого, пронизывающего до самых костей холода, который, казалось, пропитал не только её скромную дорожную одежду, но и саму её душу, поселившись там ледяным комком, не поддающимся ни теплу, ни времени. Она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, подошла к маленькому, мутному от многолетней грязи и копоти окошку, за которым расстилался всё тот же унылый, однообразный и безнадёжно серый пейзаж, встречавший её вчера: серая, тяжело вздыхающая река, несущая свои свинцовые, отливающие металлическим блеском воды к невидимому отсюда, далёкому морю, покосившиеся, словно уставшие от собственной тяжести крыши домов, теряющиеся в густом, вязком утреннем тумане, и далеко-далеко, на самой вершине холма, едва различимые, призрачные очертания шпилей Верхнего города, которые в этом рассеянном, болезненно-бледном, неверном свете раннего утра казались не творением рук человеческих, не каменной реальностью, а скорее мимолётным видением, миражом, готовым растаять и исчезнуть без следа при первом же дуновении ветра.

Она умылась ледяной, почти обжигающей водой из глиняного кувшина, стоявшего на грубо сколоченном деревянном столе ещё со вчерашнего вечера, и это простое, привычное действие помогло ей немного взбодриться, отогнать остатки тяжёлого, липкого, как паутина, сна, который всё ещё цепко держал её в своих невидимых, но оттого не менее ощутимых объятиях, не желая отпускать из своего плена. Надев своё лучшее и единственное приличное платье — скромное, тёмно-синее, с высоким, глухим воротником, которое, как ей искренне казалось, придавало ей вид серьёзной, сосредоточенной и достойной уважения учёной, а не какой-то провинциальной девчонки, — и тщательно, до боли в коже головы расчесав спутанные за ночь волосы, она достала из потрёпанной дорожной сумки заветное, уже изрядно помятое письмо с большой сургучной печатью канцлера, развернула его и ещё раз, словно пытаясь убедить себя в реальности происходящего, перечитала строки, которые за последние дни выучила наизусть до последней буквы, до последней запятой: «Подательнице сего, Лиаре из дома Альден, дозволяется посещать библиотеку и архивы монастыря Святого Бриана с целью научных изысканий, при условии соблюдения всех установленных правил и предписаний, а также при условии проявления должного почтения к святыням и братии вышеуказанного монастыря». Это письмо, этот клочок пергамента с печатью, было её единственным пропуском в мир знаний, её единственной, хрупкой надеждой на то, что все её жертвы, все её лишения, все унижения, перенесённые за время долгого пути, были не напрасны, и она бережно, почти с нежностью свернула его, спрятав во внутренний, потайной карман плаща, поближе к сердцу, туда, где ему не грозили ни дождь, ни воры, ни чужие любопытные взгляды.

Монастырь Святого Бриана, где располагалась та самая знаменитая на всю округу библиотека, о которой ходили легенды и слухи, находился в северной части города, в том мрачном и неприветливом районе, который местные жители с мрачной усмешкой называли Серым кварталом — из-за обилия серых, покрытых копотью и временем каменных зданий, принадлежавших различным религиозным орденам, учёным братствам и прочим закрытым сообществам, куда простому смертному вход был заказан. Дорога туда заняла у Лиары значительно больше времени, чем она первоначально предполагала, потому что узкие, запутанные, извивающиеся, как змеи, улочки нижнего города, казалось, были созданы специально для того, чтобы незнакомый с их коварными изгибами и тупиками путник заблудился в этом каменном лабиринте навсегда и никогда не смог найти ни выхода, ни дороги назад. Ей приходилось несколько раз останавливаться и, преодолевая внутреннюю робость и страх, спрашивать дорогу у редких прохожих, но ответы, которые она получала, были либо невнятными, либо откровенно враждебными, либо исполненными такого безразличия, что граничило с презрением: люди этого города не привыкли помогать чужакам, и в каждом незнакомом лице им мерещился то ли шпион, то ли сборщик податей, то ли вестник несчастий, то ли сам посланник смерти, пришедший забрать их бренную плоть. Наконец, после долгих, изнурительных блужданий по этому каменному лабиринту, она вышла на небольшую, неправильной формы площадь, вымощенную стёртыми, потрескавшимися каменными плитами, между которыми пробивалась чахлая, серая трава, посреди которой возвышался мрачный, суровый, лишённый всяких архитектурных излишеств и украшений фасад монастыря, больше похожий на неприступную крепость, чем на обитель учёности, благочестия и духовного просвещения.

Монастырь Святого Бриана был древен, невероятно, пугающе древен, и это было очевидно с первого, даже самого беглого взгляда: его массивные стены, сложенные из громадных, грубо отёсанных каменных блоков, почернели от времени, покрылись толстым слоем мха и лишайника, придававшим им какой-то болезненный, зеленовато-серый оттенок, а в некоторых местах зияли глубокие, извилистые трещины, сквозь которые, казалось, сочилась сама первозданная тьма, таившая в себе неведомые опасности и древние секреты. Узкие, похожие на бойницы окна, расположенные на значительной высоте, были забраны толстыми, ржавыми железными решётками, за которыми не было видно ни малейшего движения, ни единого проблеска жизни, словно всё внутри давно вымерло и остались лишь каменные стены, хранящие память о былом величии. Над массивной, окованной железом дверью, покрытой замысловатыми коваными узорами, изображавшими переплетённые виноградные лозы, висел каменный герб с изображением раскрытой книги, из которой вырастало какое-то странное, извивающееся, одновременно отталкивающее и завораживающее растение, то ли плющ, то ли змея, — символ ордена Хранителей Знания, чьи монахи веками, сменяя друг друга в бесконечной череде поколений, собирали, хранили и переписывали древние манускрипты, оберегая их от огня, воды, войн и человеческого невежества. Лиара остановилась перед массивной дверью, переводя дыхание и собираясь с мыслями, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях и придать своему лицу выражение спокойной, уверенной решимости, и в этот самый момент, словно почувствовав её присутствие, тяжёлая дверь с протяжным, душераздирающим скрипом приоткрылась сама собой, образовав узкую щель, из которой пахнуло холодом и мраком, словно приглашая её переступить порог и войти внутрь.

Внутри монастыря было ещё холоднее, чем снаружи, несмотря на то что утренний воздух на улице был пронизан осенней сыростью и промозглым ветром, и этот внутренний холод был не просто отсутствием тепла, а какой-то особой, необъяснимой, пронизывающей субстанцией, которая, казалось, впитывалась в кости, проникала в самые отдалённые уголки тела и заставляла кровь стыть в жилах, замедляя её течение и наполняя сердце смутным, необъяснимым страхом. Воздух здесь был густо пропитан сложной, многослойной смесью запахов: запахом плесени, гнездившейся в старых каменных стенах, запахом старой, рассыпающейся от времени бумаги и пергамента, тяжёлым, дурманящим запахом ладана, въевшимся в каждую щель, и ещё чем-то неуловимым, не поддающимся определению, что невозможно было назвать словами, — запахом самого времени, которое здесь, в этих стенах, остановилось и застыло навсегда, как муха в янтаре, сохранив в себе все свои тайны и загадки. Навстречу Лиаре, словно соткавшись из теней, бесшумно вышел монах в грубой, мешковатой чёрной рясе, с бледным, измождённым, словно высеченным из воска лицом, на котором выделялись глубоко запавшие глаза, горевшие каким-то лихорадочным, потусторонним огнём, и эти глаза, казалось, видели нечто такое, чего не дано видеть обычным смертным, нечто, что навсегда изменило его восприятие мира. Он молча, не произнеся ни единого слова приветствия, взял у неё из рук письмо, долго и с какой-то подозрительной внимательностью изучал его, поднеся к самому лицу, словно страдал сильной близорукостью, затем безмолвно кивнул и едва заметным движением руки пригласил её следовать за собой в глубину монастырских коридоров.

Они шли по бесконечным, извилистым коридорам, стены которых были увешаны портретами давно умерших аббатов, учёных монахов и покровителей монастыря, чьи лица, тёмные от времени и покрывшиеся сетью мелких трещин, смотрели на неё с немым, суровым укором, словно спрашивая, достойна ли она, чужачка, войти в их святая святых, в сокровищницу знаний, копившихся веками, и не осквернит ли она своим присутствием это священное место. Пол под ногами был выложен холодными, истёртыми каменными плитами, отшлифованными тысячами ног бесчисленных поколений монахов и редких посетителей до зеркального блеска, в котором смутно отражались огоньки редких свечей, горевших в настенных канделябрах, и шаги их — её лёгкие, осторожные и его тяжёлые, шаркающие — звучали глухо, как удары сердца умирающего, отражаясь от каменных сводов и замирая где-то в отдалении. Наконец, после казавшегося бесконечным путешествия по лабиринту коридоров и переходов, монах остановился перед высокой, двустворчатой дубовой дверью, на которой были вырезаны какие-то странные, загадочные символы, значения которых Лиара не понимала, хотя и провела многие годы за изучением древних языков и наречий, и эти символы, извивающиеся и переплетающиеся, напоминали одновременно буквы неведомого алфавита и магические знаки. Он с видимым усилием отворил тяжёлую дверь, и перед Лиарой открылось зрелище, от которого у неё перехватило дыхание, а сердце на мгновение остановилось, чтобы затем забиться с удвоенной силой.

Библиотека была огромна, невероятно, невозможно, фантастически огромна, и это величие подавляло, заставляло чувствовать себя ничтожной песчинкой в безбрежном океане знаний. Она представляла собой гигантский зал, уходящий ввысь на несколько этажей, каждый из которых был опоясан узкими, кружащимися галереями, соединёнными между собой искусно выполненными, но изрядно обветшавшими винтовыми лестницами, которые, казалось, парили в воздухе, поддерживаемые лишь чудом и мастерством древних зодчих. Тысячи, десятки тысяч, возможно, даже сотни тысяч книг заполняли бесчисленные полки, уходящие в полумрак под самым потолком, где, казалось, обитали лишь тени, паутина и сами духи усопших учёных, не пожелавших покинуть своё земное пристанище. Свет сюда проникал скупо, неохотно, через высокие, узкие окна, расположенные на самом верху, под самым сводом, и лучи его, падая вниз, словно нехотя, словно преодолевая сопротивление плотного, застоявшегося воздуха, высвечивали в своих столбах мириады мельчайших пылинок, которые медленно, плавно кружились, словно зачарованные, в этом безмолвном, торжественном танце времени, создавая впечатление, что сам воздух здесь живой и одушевлённый. В зале стояла глубокая, почти осязаемая, благоговейная тишина, нарушаемая лишь редким, осторожным шорохом перелистываемых страниц, доносившимся от немногочисленных посетителей, склонившихся над древними фолиантами за длинными, массивными дубовыми столами, да тихим, сдержанным покашливанием кого-то, кто, вероятно, провёл здесь уже не один час, вдыхая пыль веков.

Лиара стояла на пороге этого великолепия, этого царства мудрости и забвения, чувствуя себя ничтожно маленькой, потерянной и в то же время испытывая какой-то необычайный, благоговейный трепет, подобный тому, который испытывает истово верующий паломник, входящий в святой храм и ощущающий присутствие высших сил. Здесь, среди этих бесчисленных томов, среди этой пыльной, забытой мудрости веков, возможно, скрывался ответ на мучивший её вопрос, на загадку, терзавшую её сердце с момента смерти отца, и эта мысль заставляла её сердце биться быстрее, а кровь горячей волной приливать к щекам, окрашивая их румянцем. Монах, приведший её, указал длинным, костлявым пальцем на свободный стол у окна и, буркнув что-то неразборчивое о правилах пользования библиотекой, о недопустимости выноса книг и о необходимости соблюдения тишины, бесшумно удалился, растаяв в полумраке, оставив её одну в этом необъятном царстве знаний, одну среди тысяч томов, хранящих в себе тайны мироздания.

Первые несколько часов Лиара провела, методично и сосредоточенно знакомясь с каталогом — огромной, невероятно тяжёлой книгой в потрескавшемся кожаном переплёте, страницы которой были испещрены убористым, выцветшим, местами почти неразборчивым почерком, принадлежавшим, по-видимому, нескольким поколениям библиотекарей. Она искала труды по травничеству, медицине, алхимии, надеясь найти в них разгадку тайны, мучившей её семью, но, листая пожелтевшие, хрупкие страницы, всё чаще и чаще натыкалась на упоминания о книгах, которые были отмечены в каталоге как «утерянные» или «изъятые», и эти пометки, сделанные разными почерками, разными чернилами и явно в разное время, наводили на мысль о том, что кто-то целенаправленно и систематически изымал из библиотеки определённые манускрипты, не желая, чтобы они попали в чужие, непосвящённые руки. Это открытие, эта зацепка, заинтриговало её до глубины души, и она, забыв об усталости, о голоде и о холоде, с ещё большим усердием и упорством принялась за изучение каталога, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, хоть какую-то систему в этих таинственных исчезновениях книг.

К середине дня, когда тусклый, рассеянный свет, лившийся из высоких окон, стал ещё более блеклым и слабым, а тени в зале сгустились до чернильной, непроглядной черноты, таящей в себе неведомые образы, Лиара наткнулась на название, которое заставило её вздрогнуть всем телом, словно от внезапного удара: «Трактат о природе тления и сохранения плоти, с приложением заметок о некоторых свойствах серебра». Книга значилась как находящаяся в отделе редких манускриптов, на третьем ярусе, в самом дальнем и тёмном углу, и Лиара, затаив дыхание и чувствуя, как её сердце гулко бьётся в груди, поднялась по скрипучей, шатающейся под ногами винтовой лестнице наверх, в полумрак, где пахло особенно сильно старой кожей, пылью, тлением и чем-то сладковатым, приторным, похожим на запах увядших цветов и разложения одновременно. Она долго, стараясь не пропустить ни одного корешка, водила дрожащим пальцем по пыльным корешкам книг, стоявших на полках в каком-то хаотичном, но, возможно, имевшем свою скрытую логику порядке, пока, наконец, не нащупала нужный том — тяжёлый, солидный, в потрескавшемся, местами рассохшемся кожаном переплёте, с бронзовыми застёжками, покрытыми толстым слоем зелёной патины, свидетельствовавшей о его древности. Она с величайшей осторожностью, словно боясь, что книга рассыплется в прах от одного прикосновения, сняла её с полки и перенесла на ближайший стол, стоявший у самого края галереи, откуда открывался вид на весь огромный зал.

Книга оказалась не только научным трактатом, но и чем-то вроде личного дневника, потому что между её страницами были вложены отдельные, пожелтевшие от времени листы пергамента, исписанные мелким, убористым, почти неразборчивым почерком, который явно принадлежал не автору основного текста, а кому-то другому, кто читал эту книгу много позже и использовал её как тайник для своих записей. Лиара осторожно, едва дыша, развернула один из этих листов и поднесла его ближе к свету, стараясь разобрать выцветшие, полустёртые строки, начертанные, по-видимому, гусиным пером. Почерк был нервный, скачущий, неровный, словно писавший его человек находился в состоянии крайнего возбуждения, лихорадочного волнения или всепоглощающего страха, и некоторые слова были написаны с таким неистовым нажимом, что пергамент в этих местах был буквально прорван, а чернила пропитали его насквозь. Сначала ей показалось, что это просто какие-то хаотичные, бессвязные заметки, обрывки мыслей, не соединённые между собой никакой логикой, но, вчитавшись внимательнее, она начала различать определённую систему, некий искусный шифр, который, по-видимому, использовал автор, чтобы скрыть свои записи от посторонних, непосвящённых глаз.

Сердце её забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым и неглубоким. Она уже сталкивалась с подобными шифрами, когда помогала отцу разбирать старые медицинские трактаты, доставшиеся ему по наследству от деда, и потому знала, что даже самый сложный, самый запутанный шифр поддаётся разгадке, если найти к нему ключ, ту самую отправную точку, от которой можно начать распутывать весь клубок. Этим ключом могли быть определённые буквы, заменённые на другие по некоему принципу, или же целые слова, написанные на другом языке, или же некие символы, значение которых известно лишь посвящённым. Лиара склонилась над листами, забыв обо всём на свете, забыв о холоде, о голоде, о времени, и принялась за работу, которая поглотила её целиком и полностью, без остатка, заставив её забыть о существовании внешнего мира. Она сравнивала буквы, искала повторяющиеся комбинации, пробовала различные варианты подстановок, перебирала в уме известные ей языки и наречия, и постепенно, словно из тумана, словно из небытия, начали проступать отдельные слова, которые складывались во фразы, а фразы — в предложения, исполненные глубокого, тёмного, пугающего смысла.

«Я, недостойный брат Кассиан, хранитель сего собрания, записываю сии строки в надежде, что они попадут в руки того, кто сумеет понять их и продолжить начатое мною дело, — читала Лиара, и голос её, которым она беззвучно проговаривала слова, дрожал от напряжения и волнения. — Ибо знание, которое я обрёл ценою великих страданий, ценой бессонных ночей и мучительных сомнений, не должно умереть вместе со мною и кануть в небытие. В катакомбах под сим городом, в месте, куда не проникает ни единый луч солнца и где воздух пропитан дыханием самой смерти, сокрыт артефакт, о коем говорится в древних книгах как о величайшей тайне, о величайшем соблазне и величайшей опасности. Артефакт сей способен стирать грань между жизнью и тлением, между бытием и небытием, между светом и тьмой, и в этом его величайшая сила и величайшая опасность. Ибо тот, кто овладеет им, обретёт власть над самой смертью, но и сам может стать её жертвой, навеки застряв между мирами, не принадлежа ни одному из них, обречённый на вечные скитания в пограничной тьме».

Лиара откинулась на спинку жёсткого деревянного стула, чувствуя, как голова её идёт кругом, а в ушах стоит какой-то странный, навязчивый звон, похожий на отдалённый перезвон колоколов или на звон цепей, доносящийся откуда-то из глубины веков. Катакомбы под городом. Артефакт, стирающий грань между жизнью и тлением. Неужели это то самое, о чём бредил её отец в своих предсмертных, лихорадочных видениях? Неужели «Маска Смерти», о которой он говорил в полубреду, и есть этот самый загадочный артефакт, о котором писал брат Кассиан? Она снова склонилась над листами, вчитываясь в каждое слово, в каждую букву, стараясь не упустить ни малейшей детали, ни малейшего намёка, и постепенно перед ней вырисовывалась картина, от которой кровь стыла в жилах, а волосы на затылке начинали шевелиться. Брат Кассиан, прежний хранитель библиотеки, очевидно, был одержим идеей найти этот артефакт, посвятил этому всю свою жизнь, и его записи представляли собой подробный, тщательный отчёт о его поисках, его догадках, его открытиях и его неудачах, о его взлётах и падениях на этом опасном пути. Он писал о том, что артефакт этот был создан в незапамятные времена, когда миром правили иные силы, силы, о которых нынешние люди не имеют ни малейшего представления, и что он обладает способностью не только исцелять и оживлять, но и разрушать, и что его истинная природа непостижима для ограниченного человеческого разума.

Сумерки сгущались всё сильнее, и в библиотеке становилось всё темнее и темнее, словно сама тьма, обитавшая в дальних углах, постепенно расползалась по залу, поглощая последние островки света. Лиара дрожащими руками зажгла свечу, стоявшую на столе в массивном медном подсвечнике, и её дрожащее, неровное пламя отбрасывало на стены причудливые, искажённые тени, которые, казалось, двигались, извивались и шептались между собой, обсуждая непрошеную гостью, посмевшую нарушить их покой. Она читала и перечитывала расшифрованные строки, вновь и вновь возвращаясь к наиболее загадочным местам, и в голове её зрела решимость, твёрдая, непоколебимая, закалённая страхом и отчаянием. Она должна найти этот артефакт. Не ради власти, не ради богатства, не ради славы или признания, а для того, чтобы понять, что случилось с её отцом, что он узнал перед смертью, что за тайна погубила его, и почему его последние, предсмертные слова были о «Маске Смерти». Возможно, этот артефакт каким-то неведомым образом связан с его гибелью, и, найдя его, она сможет не только разгадать тайну, но и, быть может, отомстить тем, кто виновен в его смерти. Но она понимала, понимала с пугающей ясностью, что путь этот будет опасен, смертельно опасен, что катакомбы под Морвеном — не место для увеселительных прогулок, что там, в вечной, непроглядной тьме, обитают не только крысы, черви и прочие твари, но и нечто более страшное, нечто, о чём не принято говорить вслух, нечто, что способно свести с ума одним своим присутствием. И всё же она знала, что не сможет отступить, что уже слишком глубоко втянулась в эту историю, слишком далеко зашла, чтобы повернуть назад и сделать вид, что ничего не было.

Она аккуратно, стараясь не повредить хрупкий пергамент, сложила листы с записями брата Кассиана и спрятала их в потайной карман плаща, решив, что заберёт их с собой, чтобы продолжить изучение в более спокойной и безопасной обстановке, где за ней никто не наблюдает. Затем она с величайшей осторожностью вернула тяжёлую книгу на её место на полке, стараясь сделать это как можно тише, чтобы не привлекать внимания, и направилась к выходу из библиотеки, чувствуя на своей спине тяжёлые, пронизывающие взгляды древних портретов, которые провожали её с немым, суровым неодобрением, словно осуждая за дерзость. У самых дверей она столкнулась с тем же самым монахом, который привёл её сюда утром, и он, взглянув на неё своими пустыми, ничего не выражающими, но в то же время всевидящими глазами, тихо произнёс, словно обращаясь не к ней, а к кому-то невидимому, стоящему у неё за спиной:

— Некоторые истины лучше оставлять забытыми, госпожа. Ибо знание, добытое без смирения, способно обратить ищущего в прах, а прах развеять по ветру, не оставив и следа.

Лиара вздрогнула, услышав эти слова, произнесённые с каким-то странным, пророческим надрывом, но не ответила, не нашла в себе сил ответить, лишь ниже опустила капюшон, пряча своё бледное, взволнованное лицо, и поспешила выйти на улицу, где её тут же окутал холодный, промозглый, густой туман, поднимающийся с реки и заволакивающий всё вокруг своей плотной, белёсой пеленой, скрывающей очертания домов и превращающей город в призрачное, нереальное видение. Она шла по тёмным, извилистым, пустынным улочкам, прижимая к груди драгоценные листы, и в голове её непрестанно звучали слова брата Кассиана, слова, которые, словно заноза, глубоко засели в её сознании и не давали покоя, не позволяя расслабиться ни на мгновение. «Артефакт, стирающий грань между жизнью и тлением». Что это может означать на самом деле? И что за страшная, непостижимая сила сокрыта в нём, если сам хранитель библиотеки, человек, посвятивший всю свою жизнь изучению древних тайн и загадок, испытывал перед ним такой благоговейный ужас, такой парализующий страх? Ответы на эти вопросы, как она надеялась с отчаянной, почти безумной надеждой, скрывались в катакомбах под городом, в том самом месте, где, по словам брата Кассиана, «воздух пропитан дыханием самой смерти». И она, Лиара из дома Альден, дочь разорившегося лекаря и учёная-травница, решила, что найдёт это место, спустится в эти мрачные подземелья и узнает правду, какой бы страшной, ужасающей и разрушительной она ни была. Ибо правда была единственным, что у неё осталось, единственным, за что она могла держаться в этом мире, полном лжи, предательства и разочарований.

Глава 3. Сделка с торговцем костями

Прошло ровно три долгих, томительных дня с того самого момента, как Лиара впервые переступила высокий, обитый потемневшими от времени железными полосами порог монастырской библиотеки и, к своему величайшему изумлению, обнаружила там, среди бесчисленных полок с покрытыми вековой пылью фолиантами, зашифрованный дневник брата Кассиана — человека, о котором она прежде знала лишь по смутным слухам и невнятным упоминаниям в старых хрониках. За эти три дня, наполненных бесконечными ожиданиями, бесплодными спорами и унизительными отказами, она успела убедиться в том, что древний и мрачный город Морвен, окутанный вечными туманами и пропитанный запахом гниющей рыбы, сырости и старого камня, не собирается открывать свои тайны перед чужаками, а уж тем более — перед женщиной, какой бы учёной, просвещённой и благочестивой она ни была, ибо местные церковные иерархи, погрязшие в своих вековых предрассудках и непоколебимом убеждении в превосходстве мужского ума, смотрели на неё как на досадную помеху, а не как на серьёзного исследователя, достойного уважения и доверия.

Все её многочисленные и настойчивые попытки получить доступ к закрытой части архивов, где, как она теперь знала наверняка, хранились наиболее древние, ценные и опасные манускрипты, запрещённые к свободному чтению и доступные лишь узкому кругу избранных, натыкались на глухую, непробиваемую, отчуждённую стену молчания, высокомерия и бесконечных бюрократических отговорок, за которыми явно скрывалось нечто гораздо более серьёзное, нежели простая канцелярская волокита. Главный хранитель, сухой, как прошлогодняя церковная облатка, старик по имени отец Доминик, с лицом, изборождённым такими глубокими и многочисленными морщинами, что они казались трещинами в древнем, выветренном камне, смотрел на неё своими выцветшими, почти бесцветными, водянистыми глазами, в которых не было ни малейшей искры интереса, ни тени сочувствия, ни проблеска любопытства, и повторял, словно заученную наизусть молитву, одну и ту же фразу о том, что закрытая секция доступна лишь членам ордена, получившим особое, письменно заверенное благословение самого настоятеля, и что ни одна мирская душа, сколь бы благочестивой, учёной и высокородной она ни была, не может быть допущена в это святилище, ибо так предписано древними уставами. Лиара пыталась настаивать, пыталась взывать к разуму, пыталась ссылаться на письмо канцлера, на свою безупречную репутацию, на важность своих научных изысканий, но все её слова разбивались об эту каменную, непоколебимую стену равнодушия, как бушующие волны о неприступный утёс, и она всё отчётливее, с каждым часом, с каждым отказом, понимала, что законными, общепринятыми путями ей не добиться желаемого, и что нужно искать иные, менее праведные, но более действенные способы достижения цели.

Именно тогда, на исходе третьего дня бесплодных попыток, когда отчаяние начало закрадываться в её измученное сердце, как холодная, скользкая змея, медленно заползающая в тёплую нору, Лиара впервые услышала то самое имя, которое впоследствии ей суждено было вспоминать с содроганием и глухим, липким страхом. Это имя произнёс полушёпотом один из переписчиков, работавших в общем зале библиотеки, — молодой монах с вечно испуганными, бегающими глазами и дрожащими, словно от постоянного озноба, руками, который, заметив, как она спорит с отцом Домиником, отвёл её в сторону, в тёмную нишу между двумя огромными стеллажами, и, поминутно озираясь по сторонам, словно опасаясь, что сами каменные стены могут подслушать их разговор и донести о нём, тихо, едва слышно сказал: «Если вам, госпожа, действительно нужно попасть в закрытые архивы, то знайте: есть лишь один человек в этом городе, который может помочь вам в этом деле, но я предупреждаю вас заранее, что обращаться к нему — всё равно что заключать сделку с самим дьяволом, ибо цена, которую он запросит, может оказаться непосильной для вашей души». И он назвал имя — Борво, купец Борво, которого в народе называли не иначе как Торговцем Костями, ибо основной его товар составляли не специи, не ткани, не драгоценные камни и не благовония, а древние реликвии, извлечённые из разграбленных могил, заброшенных катакомб и осквернённых святилищ, — предметы, само прикосновение к которым, по глубокому убеждению многих, оскверняло душу и навлекало неминуемое проклятие на несчастного владельца.

Лиара долго и мучительно колебалась, прежде чем окончательно решиться на этот отчаянный шаг, прекрасно понимая, что вступает на чрезвычайно скользкую, опасную и непредсказуемую тропу, и что, обратившись к человеку с такой мрачной и зловещей репутацией, она рискует не только своим добрым именем, но и самой жизнью, ибо в Морвене, как она уже успела убедиться, человеческая жизнь ценилась не дороже уличной грязи, и исчезновение одинокой чужестранки вряд ли вызвало бы хоть малейший интерес у местных властей. Но перед её мысленным взором снова и снова вставали строки из дневника брата Кассиана, те самые строки, в которых говорилось об артефакте, стирающем грань между жизнью и тлением, и она понимала, что не сможет спокойно спать, не сможет есть, не сможет дышать, пока не узнает, что это за артефакт и каким образом он связан с её отцом. А потому на четвёртый день своего пребывания в этом мрачном, негостеприимном городе, облачившись в свой самый скромный и неприметный плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывающим её лицо, она отправилась в Нижний рынок — то зловещее место, где, по слухам, и располагалась лавка таинственного Борво.

Нижний рынок Морвена представлял собой настоящее вавилонское столпотворение, хаос, в котором смешалось всё: пронзительные крики торговцев, зазывающих покупателей, визг свиней, блеяние коз, звон металла, грохот падающих ящиков, грубая ругань, детский смех, плач нищих и монотонные молитвы бродячих проповедников. Воздух здесь был настолько пропитан запахами пота, гниющей рыбы, острых специй, грязных тел и дешёвых благовоний, что казался почти осязаемым, густым и липким, и Лиаре приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы не задохнуться в этом смрадном мареве. Она медленно пробиралась сквозь плотную, колышущуюся толпу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но это было непросто: чужаки здесь были видны за версту, как белая ворона среди чёрных галок, и на неё то и дело бросали любопытные, оценивающие, а порой и откровенно враждебные, хищные взгляды. Наконец, свернув в один из узких, извилистых переулков, отходящих от главной площади, она оказалась в совершенно ином мире — мире тишины и полумрака, где старые, покосившиеся дома стояли так близко друг к другу, что их крыши почти соприкасались, образуя над головой подобие каменного неба, сквозь щели в котором лишь изредка пробивались тонкие, бледные лучики света, похожие на нити.

Лавка Борво находилась в самом конце этого переулка, в подвальном помещении старого, полуразрушенного дома, вход в который был настолько низок, что Лиаре пришлось согнуться, чтобы войти внутрь. Спустившись по скользким, стёртым ступеням, она оказалась в тесной, тёмной комнате, заставленной всевозможными предметами, происхождение которых не вызывало сомнений: здесь были пожелтевшие от времени кости, аккуратно разложенные на бархатных подушечках, черепа с зияющими пустыми глазницами, древние монеты с изображениями давно умерших властителей, истлевшие куски ткани, в которые, возможно, были обёрнуты мумии, а также множество бутылочек, склянок и флаконов, содержимое которых было густым, тёмным и явно не предназначенным для исцеления. За прилавком, сколоченным из грубых, неструганых досок, сидел человек, и вид его вполне соответствовал той репутации, которая о нём ходила.

Купцу Борво было, по-видимому, около пятидесяти лет, хотя из-за своей чрезвычайной худобы и болезненной бледности он мог выглядеть и старше. Лицо его, узкое и вытянутое, напоминало морду хорька, а маленькие, глубоко посаженные глаза, цвета мутного янтаря, смотрели настороженно и одновременно оценивающе, словно он пытался определить, сколько монет можно выжать из посетителя. Одет он был в дорогой, но крайне неопрятный камзол из тёмно-зелёного бархата, на котором виднелись жирные пятна, а пальцы его, унизанные перстнями с мутными камнями, были тонкими и нервными, как паучьи лапки. Увидев Лиару, он не выказал ни удивления, ни особого интереса, лишь слегка приподнял бровь и растянул губы в улыбке, которая больше походила на оскал.

— Какая неожиданная гостья, — произнёс он голосом, который был удивительно мягким и вкрадчивым, словно шёпот змеи, скользящей по сухой траве. — Женщина, да ещё и, судя по всему, благородного происхождения, в моей скромной лавке. Чем обязан такой чести? Быть может, вы ищете что-то для укрепления здоровья? Или для устранения некоего... неудобного вам человека?

Лиара, стараясь держаться как можно увереннее, хотя сердце её колотилось где-то в горле, откинула капюшон и прямо посмотрела в эти холодные, изучающие глаза. Она понимала, что с этим человеком нельзя показывать слабость, ибо он, как хищник, немедленно почует её страх и воспользуется им.

— Мне говорили, что вы можете помочь в получении доступа к закрытой части монастырских архивов, — сказала она твёрдым голосом, в котором, как ей самой показалось, не было и тени дрожи. — Это правда?

Борво усмехнулся, и усмешка эта была похожа на трещину, пробежавшую по старому пергаменту. Он медленно поднялся со своего места, и стало видно, что он высок ростом, но при этом как-то неестественно сгорблен, словно многолетнее пребывание в этом подвале согнуло его спину.

— Правда, госпожа, чистая правда, — ответил он, подходя к ней ближе, и в его голосе зазвучали какие-то вкрадчивые, обволакивающие нотки. — Я действительно могу открыть перед вами двери, которые обычно остаются закрытыми. Но вы должны понимать, что услуги мои не бесплатны, и что цена, которую я назову, может показаться вам... неожиданной.

Он обошёл её вокруг, разглядывая, как разглядывают товар перед покупкой, и от этого взгляда у Лиары по спине пробежал неприятный холодок. Ей захотелось развернуться и выбежать из этой лавки, но она заставила себя остаться на месте, стиснув зубы и сжав кулаки.

— Что вам нужно? — спросила она, стараясь, чтобы голос её звучал спокойно. — Деньги? У меня есть немного, но, боюсь, моих средств может не хватить для такого важного дела.

Борво остановился перед ней и, наклонившись так близко, что она почувствовала исходящий от него запах гвоздики и чего-то гнилостного, прошептал, едва шевеля губами:

— Не деньги, госпожа. Мне нужно то, что нельзя купить ни за какие сокровища. Мне нужно противоядие. Особое, редкое противоядие, рецепт которого известен лишь немногим посвящённым. И вы, как я слышал, одна из этих немногих.

Лиара вздрогнула, и это не укрылось от внимательного взгляда Борво. Она действительно знала этот рецепт — сложный, требующий точного соблюдения пропорций и использования редчайших трав, некоторые из которых произрастали лишь в определённое время года и в определённых местах. Отец научил её этому рецепту в детстве, когда она только начинала постигать азы травничества, и он говорил, что это противоядие способно нейтрализовать действие почти любого яда, если, конечно, применить его вовремя.

— Откуда вы знаете обо мне? — спросила она, чувствуя, как в груди у неё похолодело.

Борво снова усмехнулся, на этот раз ещё шире, и в его глазах блеснул какой-то нехороший огонёк.

— В этом городе, госпожа, слухи распространяются быстрее, чем зараза в трущобах, — ответил он. — Я знаю, кто вы, откуда вы и зачем приехали. И я знаю, что вы ищете. Но это не моё дело. Моё дело — торговля. Вы даёте мне то, что мне нужно, а я даю вам то, что нужно вам. Всё честно, всё по обоюдному согласию. Разве не так?

Лиара молчала, обдумывая его слова. Она понимала, что связываться с этим человеком опасно, что он может оказаться не просто торговцем древностями, а кем-то гораздо более тёмным и могущественным. Но выбора у неё, по сути, не было. Закрытые архивы были для неё единственной ниточкой, ведущей к разгадке тайны, и упустить эту ниточку она не могла.

— Хорошо, — произнесла она наконец, и голос её был тих и решителен. — Я приготовлю для вас это противоядие. Но как я могу быть уверена, что вы сдержите своё слово?

Борво развёл руками, изображая оскорблённое достоинство.

— Госпожа, — сказал он с притворной обидой, — в моём деле репутация — это всё. Если я перестану сдерживать свои обещания, кто же будет иметь со мной дело? Нет, нет, вы можете не сомневаться: если я сказал, что помогу вам, значит, помогу. Но у меня есть ещё одно, маленькое условие.

Он снова подошёл ближе, и голос его упал до едва слышного шёпота, так что Лиаре пришлось наклониться, чтобы расслышать его слова.

— В дополнение к противоядию, — продолжал Борво, — я хочу, чтобы вы узнали для меня кое-что. В тех архивах, куда вы так стремитесь попасть, хранится один манускрипт. Он называется «Книга Пурпурных Слёз». Если вы найдёте его и принесёте мне... или хотя бы перепишете для меня некоторые его страницы... я стану вашим вечным должником.

— Что это за книга? — спросила Лиара, чувствуя, как в груди её растёт тревога.

Борво отступил на шаг и прищурился, словно оценивая, стоит ли продолжать разговор.

— В этой книге, госпожа, содержится знание, которое может быть опаснее любого оружия, — произнёс он после паузы. — Вы когда-нибудь слышали о Пурпурном Плаче?

Лиара отрицательно покачала головой, и Борво, казалось, был удовлетворён её незнанием.

— Пурпурный Плач, — начал он, и голос его приобрёл какое-то странное, почти благоговейное звучание, — это яд. Но не просто яд, а совершеннейшее творение мастеров токсикологии, вершина их искусства, если можно так выразиться. Он убивает безболезненно, мгновенно, и на губах жертвы, на самых её губах, в последний момент появляется лёгкая, едва заметная улыбка, словно она увидела нечто прекрасное. Отсюда и название — Пурпурный Плач, ибо, как говорят, жертва умирает с пурпурными, улыбающимися губами.

Он замолчал, наблюдая за реакцией Лиары, и в его глазах читалось неподдельное восхищение, которое испытывает коллекционер, рассказывающий о жемчужине своей коллекции.

— Этот яд невозможно обнаружить ни одним известным способом, — продолжал он. — Он не оставляет следов, не вызывает судорог, не искажает черты лица. Человек просто умирает, с улыбкой на устах, и все считают, что смерть его была лёгкой и даже желанной. И рецепт этого яда, госпожа, хранится именно в той самой книге, о которой я вам говорю.

Лиара слушала его, затаив дыхание, и в душе её боролись два чувства: отвращение к этому человеку, который с таким восторгом рассказывал о смертоносном яде, и жгучее любопытство, свойственное всякому учёному, столкнувшемуся с неизвестным явлением. Она понимала, что «Книга Пурпурных Слёз» может содержать не только рецепт яда, но и множество другой, не менее ценной информации, которая могла бы пролить свет на тайну «Маски Смерти».

— Хорошо, — сказала она наконец, решившись. — Я постараюсь найти эту книгу. Но ничего не обещаю.

Борво улыбнулся своей странной, тревожной улыбкой и протянул ей свою тонкую, сухую руку.

— Договорились, госпожа, — произнёс он. — Считайте, что сделка заключена. Противоядие — в течение недели. А я, в свою очередь, завтра же устрою вам доступ в закрытую часть архивов. И помните: в этом городе за каждым словом следят, за каждым шагом наблюдают. Будьте осторожны.

Лиара пожала его холодную, как у мертвеца, руку и, не проронив больше ни слова, вышла из лавки в промозглый полумрак переулка, чувствуя, что сделала первый шаг по той самой скользкой тропе, с которой, возможно, уже не удастся свернуть. Она шла по тёмным улицам, а перед её глазами всё стояло лицо Борво и его слова о Пурпурном Плаче — яде, убивающем безболезненно и оставляющем на губах улыбку. И чем дальше она уходила от лавки, тем сильнее крепло в ней ощущение, что эта сделка — лишь начало чего-то гораздо более страшного и запутанного, что в конечном итоге может стоить ей не только свободы, но и жизни.

Глава 4. Спуск в катакомбы

Неделя, последовавшая за заключением той странной, тревожной и во многом вынужденной сделки с торговцем костями по имени Борво, пролетела для Лиары как одно сплошное, бесконечно тягучее, изматывающее до последней капли душевных и телесных сил марево, сотканное из бессонных, наполненных лихорадочной работой и гнетущими размышлениями ночей, из постоянного, не отпускавшего её ни на единое мгновение чувства смутной, но оттого не менее мучительной тревоги, которое, словно невидимый глазу хищный коршун, неустанно кружило над её головой и днём, и ночью, не давая ей ни минуты подлинного покоя, ни секунды той передышки, что так необходима всякому живому существу. Она выполнила свою часть уговора, приготовив для Борво то самое сложное и редкое противоядие, рецепт которого она знала с самого раннего детства благодаря урокам отца, и это занятие, потребовавшее от неё предельной концентрации внимания, безупречной точности движений и глубочайшего понимания всех тонкостей алхимического искусства, стало для неё в те дни своего рода отдушиной, единственной возможностью хоть ненадолго отвлечься от мрачных, неотступно преследовавших её мыслей о судьбе отца, о тайне его исчезновения и о том, какие страшные открытия могут ожидать её впереди. Она провела долгие, утомительные часы в поисках нужных трав и редких ингредиентов, обходя многочисленные аптекарские лавки, шумные рынки и тёмные, сомнительные лавчонки Морвена, где ей, после долгих торгов, препирательств и обмена многозначительными взглядами с торговцами, в конце концов удалось раздобыть всё необходимое, а затем, запершись в своей крошечной, тесной и плохо освещённой каморке, она принялась за приготовление сложного снадобья, каждый этап которого требовал особой осторожности, неукоснительного соблюдения множества строгих правил и почтительного отношения к тем природным силам, что были заключены в используемых ею веществах. Когда же противоядие было наконец готово — густая, вязкая, тёмно-зелёная жидкость с резким, терпким, но не лишённым своеобразной приятности запахом, — она отнесла его Борво, и тот, приняв склянку с видом знатока и ценителя, оценивающе покатал её в своих жёстких, покрытых старческими пятнами ладонях, поднёс к самому носу и долго, с прикрытыми глазами, принюхивался к исходившему от неё аромату, а затем, удовлетворённо кивнув с той же своей неприятной, заискивающей улыбкой, вручил Лиаре небольшой, но на удивление тяжёлый пергаментный свиток, запечатанный темно-красной сургучной печатью с изображением какого-то незнакомого ей герба, состоявшего из переплетённых змей и листьев неведомого растения.

— Это пропуск в закрытую секцию монастырской библиотеки, — произнёс он тем самым вкрадчивым, словно бы обволакивающим голосом, от которого у Лиары каждый раз по коже пробегали неприятные мурашки, а в груди поднималась волна глухого, почти инстинктивного отвращения. — Он подписан самим отцом-настоятелем, чья подпись заверена личной печатью, и потому никто из братьев или стражей не посмеет усомниться в его подлинности, сколь бы невероятным ни казалось им ваше присутствие в столь сокровенном месте. Однако помните, госпожа, что время вашего пребывания в закрытых архивах будет строго ограничено, и что за вами, несомненно, будут наблюдать, пусть и незаметно, но пристально и неусыпно. Поэтому, если вы действительно хотите найти то, что ищете, действуйте быстро, решительно, но в то же время с величайшей осторожностью, ибо малейшая оплошность может стоить вам не только задуманного предприятия, но и самой жизни.

Лиара взяла свиток, ощутив, как холод плотного пергамента, казалось, проникает сквозь тонкую ткань её перчатки и растекается по всей руке ледяным ручьём, и спрятала его в потайной карман, предусмотрительно вшитый в подкладку её плаща ещё в те далёкие дни, когда она и помыслить не могла о том, какие опасные приключения ждут её в этом мрачном, пропитанном страхом и тайнами городе. Она прекрасно понимала, что Борво неспроста предупреждает её об осторожности, и что в этом городе, где каждый шаг, каждое неосторожное слово или необдуманное действие могли оказаться последними, бдительность была не просто желательна, но жизненно необходима, как воздух, как вода, как сама способность дышать. Однако, несмотря на все предостережения, несмотря на все страхи и сомнения, в глубине её души зрела и крепла с каждым днём та особая, непоколебимая решимость, которая была сильнее любого страха и любого благоразумия, ибо питалась она не чем иным, как дочерней любовью и неутолимой жаждой истины. Записи брата Кассиана, которые она продолжала расшифровывать каждую ночь при дрожащем свете единственной сальной свечи, становились всё более подробными, всё более откровенными и всё более тревожными, и из них постепенно вырисовывалась картина, от которой кровь в буквальном смысле стыла в жилах, а волосы на затылке начинали шевелиться от суеверного ужаса. Бывший хранитель библиотеки, судя по всему, не только знал о существовании того самого загадочного артефакта, что, по слухам, обладал чудовищной силой стирать грань между жизнью и тлением, но и сам отчаянно, самозабвенно искал его, движимый, как он писал в своих полуистлевших записках, «непобедимым желанием постичь великую тайну, даже если за это придётся заплатить собственной душой». Его записи обрывались на полуслове, и Лиара подозревала, что причиной этого внезапного обрыва стала отнюдь не утрата интереса или невозможность продолжать работу, а нечто гораздо более страшное, зловещее и непостижимое, навсегда лишившее его возможности продолжать свои изыскания и, возможно, самой жизни.

В ночь перед тем, как она наконец решилась на тот отчаянный шаг, о котором давно и напряжённо думала, но который до поры до времени откладывала, взвешивая все возможные последствия и риски, Лиара сидела в своей убогой каморке и, глядя на чадящее, неровное пламя единственной свечи, перебирала в уме всё, что ей удалось узнать из дневника брата Кассиана. Из его обрывочных, зашифрованных, местами едва поддающихся расшифровке записей следовало, что вход в катакомбы, о которых он писал с таким благоговейным ужасом и таким необъяснимым восторгом, находится где-то глубоко под монастырём Святого Бриана, в самой древней, самой тёмной и самой пустынной его части, в подвале, который был замурован много веков назад по приказу тогдашнего настоятеля и о котором нынешние обитатели монастыря, возможно, даже не подозревали, считая его не более чем старой легендой, выдумкой досужих монахов прошлого. Брат Кассиан, однако, нашёл этот вход, и его записи содержали подробное, пошаговое описание того, как его отыскать: нужно было спуститься в подземелье монастыря, пройти по узкому, извилистому коридору, ведущему в заброшенную крипту, и найти там, за старым, потрескавшимся от времени алтарём, массивную каменную плиту с вырезанным на ней изображением змеи, кусающей собственный хвост — древнего символа вечности, бесконечного цикла смерти и возрождения, излюбленного знака тех, кто верил в возможность победы над самой смертью. Лиара перечитала эти строки столько раз, что выучила их наизусть, до последней буквы, до последнего знака препинания, и теперь, сидя в полумраке своей комнаты, она чувствовала, как в груди её нарастает странное, болезненное возбуждение, смешанное с леденящим душу ужасом перед тем, что ей предстоит совершить, перед той неизвестностью, что ждала её в тёмных недрах древнего монастыря.

Она понимала, отчётливо и ясно, что спуск в катакомбы — это безрассудство, граничащее с безумием, что в этих подземных лабиринтах, где, по слухам и обрывочным записям, обитают не только крысы и черви, но и нечто гораздо более древнее, злобное и непостижимое, она может найти лишь свою погибель, и что, возможно, ей никогда уже не суждено будет увидеть свет солнца и небо над головой. Но голос разума, всегда столь сильный и властный в ней, на этот раз отступал, сжимался до едва слышного шёпота перед другим, более властным и более древним голосом — голосом памяти, голосом любви к отцу, голосом жажды узнать правду, какой бы горькой, страшной и разрушительной она ни была. И потому, дождавшись, когда последние звуки дневной суеты стихли, когда город погрузился в тот особый, тревожный, неспокойный сон, каким спят только большие и древние города, полные тайн и несчастий, она облачилась в тёмный, плотный плащ, взяла с собой заранее приготовленные свечи, огниво, крепкую верёвку и небольшой кинжал, который ей с трудом удалось раздобыть на рынке за солидную сумму, и, спрятав всё это под одеждой, бесшумно выскользнула из своей комнаты на ночную улицу.

Ночь в Морвене была не похожа на ночи в её родных краях, где тьма была мягкой, бархатной, успокаивающей, наполненной мерным стрекотанием сверчков и лёгким дыханием ветра. Здесь же тьма, казалось, была не просто отсутствием света, но живой, осязаемой, почти плотной субстанцией, которая, клубясь между домами, словно густой, удушливый дым, поглощала все звуки и искажала все очертания, превращая знакомые силуэты зданий в фантастические, гротескные фигуры, таившие в себе смутную угрозу. Луна, если она и была где-то над городом, не пробивалась сквозь плотную, непроницаемую завесу туч, и потому улицы были погружены в абсолютный, непроглядный мрак, нарушаемый лишь редкими, дрожащими огоньками масляных фонарей, висевших у некоторых домов и бросавших на мостовую мутные, колеблющиеся пятна света. Лиара шла, прижимаясь к холодным, шершавым стенам, стараясь ступать как можно тише, и каждый звук — шорох её собственных шагов по неровной брусчатке, далёкий, тоскливый лай бездомной собаки, скрип плохо закреплённого ставня под порывом ночного ветра — заставлял её сердце сжиматься от страха, а дыхание — прерываться на долгие, мучительные секунды. Она знала, что ночные улицы Морвена небезопасны, что в этот час здесь хозяйничают те, кого принято называть ночным отребьем — воры, грабители, убийцы и существа, о которых предпочитали не говорить вслух, — но она также знала, что другого пути к монастырю в это время суток у неё нет, если она хочет проникнуть внутрь незамеченной и избежать ненужных расспросов со стороны стражи у главных ворот.

Дорога до монастыря показалась ей бесконечно долгой, растянувшейся на целую вечность, хотя на самом деле заняла, вероятно, не более получаса, если судить по тому, как медленно текло время в этом ночном кошмаре. Наконец, перед ней выросла тёмная, тяжёлая громада древнего здания, столь же мрачная, суровая и неприступная, как и всегда при свете дня, но теперь, под покровом ночи, она казалась ещё более зловещей, ещё более угрожающей, словно некий колоссальный спящий зверь, затаившийся в ожидании, готовый в любой момент пробудиться и наброситься на незваного гостя, осмелившегося потревожить его вековой покой. Лиара остановилась у высокой, поросшей мхом стены, переводя дыхание и собираясь с мыслями, ибо от того, что она собиралась сделать, зависело не только её будущее, но, возможно, и сама её жизнь, а затем, достав из-под плаща свиток, полученный от Борво, направилась к боковой двери, о которой упоминал в своих записях брат Кассиан и которая, по его словам, вела в ту часть монастыря, куда обычным посетителям вход был строжайше воспрещён. Дверь эта была скрыта за густым, разросшимся кустарником, и в темноте её трудно было заметить, но Лиара, руководствуясь подробным описанием из дневника, нашла её без особого труда, словно невидимая рука вела её к цели. Она осторожно толкнула дверь, и та, к её удивлению и ужасу одновременно, поддалась, отворившись с тихим, протяжным скрипом, который показался ей оглушительным, невыносимо громким в этой ночной тишине, нарушаемой лишь отдалённым пением ночных птиц.

Внутри монастыря было ещё темнее, чем снаружи, и тьма эта казалась почти осязаемой, её можно было, как ей казалось, черпать руками, как воду, и Лиара, достав свечу и дрожащими пальцами высекая огонь, наконец подняла дрожащий огонёк над головой и огляделась, стараясь запомнить расположение стен и поворотов, чтобы потом, если придётся, найти дорогу обратно. Она находилась в каком-то узком, длинном коридоре, стены которого были сложены из грубо отёсанного, потемневшего от времени камня, а пол покрыт толстым слоем серой, въевшейся во все щели пыли, в которой были видны чьи-то старые, полустёртые, едва различимые следы, ведущие в ту же сторону, куда и она направлялась. Эти следы, как показалось Лиаре, принадлежали человеку, прошедшему здесь много лет назад, и от этого зрелища по её спине пробежал неприятный холодок, а в груди шевельнулось то особое, тоскливое чувство, которое возникает при встрече с чем-то давно забытым и трагическим: похоже, брат Кассиан действительно бывал здесь, и его дух, казалось, всё ещё витал в этом мрачном, сыром месте, взывая к ней из глубин прошлого. Она шла вперёд, следуя указаниям, которые помнила наизусть, стараясь не думать о том, что ждёт её впереди, и постепенно коридор, сужаясь и изгибаясь, вывел её в небольшое помещение, которое, по всей видимости, когда-то служило криптой для захоронения особо почитаемых монахов или даже благородных покровителей монастыря. Здесь, вдоль стен, стояли каменные саркофаги с высеченными на них изображениями усопших — суровых, бородатых мужей в полных боевых доспехах и с мечами, сложенными на груди, чьи каменные лица, казалось, следили за ней пустыми глазницами, исполненными вечного укора и вечной печали.

В дальнем конце крипты, за старым, потрескавшимся и покрытым паутиной алтарём, Лиара заметила то, что искала, то, ради чего она пришла сюда в этот ночной час: массивную каменную плиту, вделанную в пол и, судя по всему, не сдвигавшуюся с места на протяжении многих столетий, на которой, едва различимый под слоем пыли и вековой грязи, был вырезан древний символ змеи, кусающей собственный хвост. Сердце её забилось так сильно, так неистово, что, казалось, стук его был слышен во всём подземелье, и она на мгновение замерла, боясь, что этот звук выдаст её присутствие тем неведомым силам, что, возможно, обитали здесь. Она подошла ближе, опустилась на колени и, смахнув пыль рукой, провела дрожащими пальцами по вырезанному изображению, ощущая, как холод камня проникает в самое её существо. Камень был холоден, как лёд, как сама смерть, и от него, казалось, исходила какая-то странная, необъяснимая энергия, заставлявшая волосы на затылке шевелиться, а воздух вокруг — сгущаться до такой степени, что дышать становилось трудно. Лиара попыталась сдвинуть плиту в сторону, но она не поддалась, словно держалась на месте какой-то невидимой силой, и тогда она, вспомнив слова брата Кассиана, нажала на центр символа — на то самое место, где змея кусала свой хвост, замыкая круг вечности. Раздался негромкий, глухой щелчок, прозвучавший в тишине крипты подобно выстрелу, и плита, словно по волшебству, медленно, с протяжным скрежетом сдвинулась в сторону, открывая перед ней тёмный, зловещий провал, из которого пахнуло холодом, сыростью и чем-то ещё, неуловимым, древним и отвратительным, что заставило Лиару невольно отшатнуться и прижать ладонь ко рту, чтобы не закричать.

Она долго стояла над этим провалом, вглядываясь в непроглядную, манящую и пугающую одновременно тьму, и в голове её проносились десятки мыслей, одна страшнее другой, о том, что ждёт её там, внизу, какие кошмары скрываются в этих древних катакомбах, куда, возможно, не ступала нога человека на протяжении многих столетий, и какие ужасы ей, возможно, придётся увидеть и пережить, прежде чем она найдёт то, что ищет. Но, как и прежде, как всегда в её жизни, любопытство и жажда истины оказались сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее всех доводов рассудка, и она, закрепив верёвку за массивное, надёжное основание алтаря, сбросила её свободный конец в провал и, перекрестившись мелкой, судорожной рукой, начала свой медленный, осторожный спуск в бездну, не зная, суждено ли ей когда-нибудь вернуться назад.

Спуск этот показался ей вечностью, бесконечным падением в чёрную, безмолвную пропасть, ибо верёвка раскачивалась из стороны в сторону, свеча, которую она держала в зубах, едва освещала окружающее пространство, выхватывая из тьмы лишь смутные очертания каменных стен, и Лиаре казалось, что она погружается не в каменный колодец, а в самое сердце тьмы, в ту первозданную, изначальную бездну, из которой нет и не может быть возврата. Наконец, когда руки её уже начали дрожать от напряжения, а плечи — ныть от усталости, ноги её коснулись твёрдой, неровной поверхности, и она, отпустив верёвку, огляделась, пытаясь понять, куда попала. Она находилась в узком, низком туннеле, стены которого были сложены из древнего, почерневшего от времени кирпича, а пол покрыт каким-то слоем, который подозрительно хрустел под ногами, издавая звук, от которого у неё всё внутри переворачивалось. Лиара опустила свечу вниз и содрогнулась всем телом, едва удержавшись от крика ужаса: пол был устлан костями, человеческими костями, которые, судя по их количеству и хаотичному расположению, принадлежали не одному десятку людей, а возможно, и не одной сотне. Черепа с пустыми, тёмными глазницами, рёбра, позвоночники, берцовые кости, фаланги пальцев — всё это было перемешано в чудовищном, неописуемом беспорядке, словно здесь произошла какая-то ужасная, невообразимая бойня, последствия которой никто не потрудился убрать, и эти останки, казалось, взывали к ней, требуя отмщения или хотя бы памяти.

Преодолевая подступающую к горлу тошноту и дрожь, сотрясавшую всё её тело, Лиара двинулась вперёд, осторожно ступая по костям, которые то и дело хрустели под её сапогами, издавая тот самый звук, от которого кровь в буквальном смысле стыла в жилах, а сердце, казалось, вот-вот разорвётся от страха и отвращения. Туннель, извиваясь и разветвляясь, вёл её всё глубже и глубже в недра земли, и по мере её продвижения воздух вокруг становился всё холоднее и всё тяжелее, а запах тления и сырости усиливался до такой степени, что она уже не могла дышать иначе, как через полу плаща, прижимая её к лицу и стараясь не вдыхать слишком глубоко. Стены туннеля местами обрушились, и ей приходилось карабкаться через груды камней, цепляясь за острые выступы и рискуя в любой момент сорваться вниз, а местами туннель расширялся, образуя небольшие пещеры, в которых, как в страшных, мрачных залах, были расставлены каменные саркофаги и надгробия с полустёртыми надписями на языках, которых она не знала, но которые, судя по их виду, были древнее самой истории этого города.

Она шла, казалось, целую вечность, и время в этом подземном царстве, где не было ни солнца, ни луны, ни малейшего намёка на смену дня и ночи, текло совершенно иначе, чем наверху, подчиняясь каким-то своим, неведомым законам. Её свеча догорала, пламя её становилось всё более слабым и неверным, и она, достав запасную свечу, зажгла её от умирающего огонька первой, стараясь не думать о том, сколько ещё их у неё осталось и что будет, если они закончатся раньше, чем она найдёт выход из этого подземного лабиринта. Наконец, когда она уже начала отчаиваться, когда надежда начала покидать её, а мысли о возвращении назад стали казаться всё более и более разумными, туннель внезапно вывел её в небольшое круглое помещение, которое, судя по его форме и убранству, когда-то было усыпальницей, предназначенной для захоронения какого-то очень важного, очень знатного и, возможно, очень могущественного человека. Посреди этого помещения, на невысоком каменном постаменте, стоял каменный же саркофаг, отличавшийся от всех прочих, виденных ею ранее, своей необычной, даже изысканной работой: на его крышке было вырезано изображение рыцаря в полном боевом облачении, с мечом в одной руке и щитом в другой, а вокруг него — причудливые орнаменты, значение которых было ей неизвестно, но которые, казалось, дышали древней, тёмной магией. Лицо рыцаря было скрыто опущенным забралом, но, несмотря на это, от всего его облика веяло какой-то необъяснимой силой, величием и одновременно угрозой, заставлявшей её сердце биться с утроенной силой.

Лиара подошла ближе, и тут её внимание привлекло нечто, заставившее её сердце забиться с утроенной силой, а дыхание — перехватить в груди. В руках каменного рыцаря, сложенных на груди в вечном жесте молитвы или покоя, лежала маска. Это была не каменная деталь скульптуры, не часть изваяния, а самый настоящий предмет, выделявшийся на фоне серого, тусклого камня своей идеально гладкой, отполированной до зеркального блеска поверхностью, которая, казалось, не была тронута ни временем, ни пылью, ни тлением, царящим вокруг. Маска была чёрной, настолько чёрной, настолько глубоко и абсолютно чёрной, что, казалось, поглощала сам свет, не отражая ни единого лучика, не давая ни малейшего блика, словно это была дыра в самой ткани реальности, ведущая в ничто. Она была сделана из какого-то неизвестного материала, который не был ни камнем, ни металлом, ни деревом, ни костью, но в то же время каким-то непостижимым образом напоминал все эти материалы одновременно, и Лиара, затаив дыхание, протянула руку и осторожно коснулась маски кончиками пальцев. На ощупь она была холодной, как лёд, как замёрзшая сталь, и в то же время каким-то удивительно притягательной, словно бы живой, словно бы в ней самой билось какое-то древнее, неведомое сердце. От неё, казалось, исходила невидимая сила, которая одновременно отталкивала и манила, пугала и завораживала, предостерегала и звала, и Лиара чувствовала, как воля её постепенно ослабевает, как разум её погружается в какой-то странный, тягучий туман.

Внезапно Лиара ощутила, как воздух вокруг неё наполнился каким-то странным, почти неуловимым, но оттого не менее отчётливым запахом. Это был запах фиалок — нежный, сладковатый, дурманящий, совершенно неуместный в этом подземном склепе, пропитанном запахом тления, сырости и древней смерти. Запах этот усиливался, становился всё более отчётливым, всё более навязчивым, и Лиара, вдохнув его полной грудью, почувствовала, как в голове её на мгновение помутилось, а перед глазами замелькали какие-то неясные образы, похожие на обрывки давно забытых снов, на воспоминания о жизнях, которых она никогда не жила. Ей показалось, что она слышит чей-то далёкий, едва различимый шёпот, доносящийся как будто из самых недр земли, из самой сердцевины тьмы, и этот шёпот звал её по имени, произнося его с такой лаской, с такой тоской и с такой невыразимой печалью, что у неё на глаза навернулись слёзы, горячие и неожиданные в этой ледяной тьме.