Читать книгу: «Народные песни»

Сергей Круглов родился в 1966 году, служит православным священником в г. Минусинске Красноярского края.

Книги стихов: «Снятие змия со креста», «Приношение», «Зеркальце», «Переписчик», «Лазарева весна».

Лауреат премий Андрея Белого, «Московский счет».

Осуществление ожидаемого

К стихам Сергея Круглова приложимо данное некогда другим Сергеем – Трубецким – определение русской иконы как «умозрения в красках». Здесь то же умное зрение, прозревающее райскую первооснову за всеми трагическими реалиями нашего здесь-бытия, то же осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом, которые запечатлевает в линии и цвете – иконопись, церковное пение – в звуке, и в слове – гимнография. Это в подлинном смысле слова церковная поэзия, аналогов чему в русской изящной словесности за три с лишним века ее существования я почти не вижу.

Переложения псалмов и библейских сюжетов, не говоря уже о «приходской лирике» – нечто совсем другое, отличающееся от того, что делает Сергей, как икона – от живописи на религиозную тему (чаще всего – невыносимой академической литературщины). Единственное исключение, пожалуй, ода «Бог», после которой, похоже, сама способность, славословя Творца, в безмерной разности теряться и благодарны слезы лить, если не исчезла совсем, то стушевалась, как бы устыдившись самое себя, и удовольствовалась отведенной ей нишей «религиозной», то есть, по определению, второсортной стихотворной продукции, не допускаемой за барский стол, как не допускали туда попа: последнего вместе с кучером поили чаем лишь на кухне. С появлением Круглова эта порочная практика кончается: священник-поэт, как и в европейской литературе, оказывается в российском «профессиональном сообществе» равным среди равных. И это, безусловно, знамение времени.

Не так давно поющий в патриаршем хоре регент храма, в котором я служу, сказал, что в провинции (речь шла об Омске, Иркутске и других старинных городах Сибири) на их концерты не пробиться, тогда как самые раскрученные из звезд шоу-бизнеса не вызывают там никакого интереса и едва собирают зал. Это представляется закономерным. Как и аншлаг на выступлении Круглова (живущего безвыездно в Минусинске) в Москве и Питере. «Человечеству хочется песен», как сказал вскоре другой сибирский поэт после смерти Сталина – райских песен, добавил бы я, тех, что запечатлели подлинный опыт рая, забытой и полагаемой больше невозможной радости о Боге. Именно Он – «лирический герой» стихотворений Круглова, их субъект точно так же, как и показывает, какой Он субъект нашего спасения, говоря языком богословия. «Народные песни» – это фольклор народа святых, царственного священства, людей, взятых в удел, как именуются все христиане в апостольском послании. К давно и прочно забытому первохристианскому восприятию мира и возвращают эти «песни» с их подчеркнуто сегодняшней (наряду с архаичной, церковнославяской) лексикой, с их сюжетами, где встречаются, пронизывая друг друга, едва ли не все культурно-исторические эпохи, взрывая изнутри сегодняшнюю, постмодернистскую, заново обретенным Кругловым в христианстве смыслом.

«Автор жив», – утверждает Сергей каждым стихотворением (песней) и показывает какой Он, этот Автор, каким открылся Он поэту, предстоящему у Престола, напутствующему умирающих, служащему не только в храме, но и в хосписе, и на зоне. Священнический опыт переплавляется в художественное свидетельство, в миф в лосевском смысле термина, то есть историю встречи с Трансцендентным, в богословие-как-поэзию, в благословение поэта всему живому, включая саму смерть – больную цепную собаку у райских врат, которую

 
                       Господь осторожно берет её на руки
                       – пытается лизнуть и не может —
                       и медленно несёт к ветеринару
 
 
                       «спи дружок
                       отслуживший честно»
 
 
                       магния сульфат отплывает в путь по венам
                       слабеет падает давленье крови
                       райские минуты блистательно шествуют
 
 
                       и смерть делает рывок прыгает
                       в бездну жизни
                       вытянувшись и закостенев в прыжке
 

На моей стене справа от стола висит подаренная Сергеем картинка: Смерть выворачивает с недоумением карманы, переминаясь на босых ногах: нет, нигде нет жала, где оно, где, Смерть, твое жало? А – нету! Где, ад, твоя победа? Все живы, все живо, дети играют в Литургию

 
И в ответ на биение маленького сердечка
Всепоглощающий, неотвратимый
Дух
 
 
– На ны
И на предлежащия дары сия -
 
 
Свивается в огненное кольцо, и покорно, нежно,
Неотвратимо
Обрушивается в маленькую пластмассовую Чашу.
 

Константин Кравцов

На краю – по ту сторону

Поэта Сергея Круглова не нужно представлять читателю. Он ярко заявил о себе в девяностые годы, а затем вернулся после нескольких лет поэтической аскезы – вернулся преображенным, зрелым и, в то же время, – современным поэтом. Он – автор нескольких книг, лауреат самой, может быть, престижной (и самой «безденежной», аскетической) премии в области современной поэзии в России – премии имени Андрея Белого. О Сергее Круглове много говорят и пишут, и этот отклик, как мне кажется, не будет прекращаться, потому что Круглов-поэт находится в расцвете своего таланта.

Священника о. Сергия Круглова тоже не нужно представлять, но по иной причине. Прихожане знают его как духовника, как человека, совершающего таинства Церкви благодатью Святого Духа. И отношения священника и его паствы слишком личные, чтобы о них говорить. Для людей же внешних священство Сергея – источник притяжения, от простого любопытства («Это надо же! Поп, а туда же, стихи пишет!»), до поиска ответа на главные вопросы бытия и небытия, ибо поэтом-священником должна руководить не язычница Полигимния, но Дух-Параклет. Активным атеистам будут интересны те мысли в поэзии Круглова, которые не слишком укладываются в обыденную догматику: и как его только терпят?..

Елена Фанайлова как-то написала о Сергее-Сергии , что в нем есть бескомпромиссность, с одной стороны – бескомпромиссность христианина, с другой – бескомпромиссность поэта, выражающего свои мысли и чувства современным языком. И здесь нечего возразить – так оно и есть.

Новая книга Сергея Круглова, которую мы берем в руки, имеет название фольклорного песенника. И сразу же вопрос – а не фольклорная ли стилизация перед нами? А не спеть ли и впрямь эти стихи? И в ответ – два «НЕТ». Это не стилизация и не фольклор. И петь эти стихи – нельзя. А если и можно, то что это за народ, который может петь подобные песни? Постсоветский русский народ? Народ Божий, Церковь?

Мне кажется, в названии книги Сергей перекликается с Тимуром Кибировым, с его «Греко-кафолическими потешками». Это может показаться некоторым «снижением», низведением почти сакрального текста к чему-то почти детскому, забавному.

Но – «не будете как дети – не войдете в Царствие Небесное». И в пении всегда есть нечто сакральное : «Тебе подобает хвала, Тебе подобает пение, Тебе слава подобает…»

Первое же стихотворение Круглова, основанное как раз на приведенном высказывании Христа, может повергнуть в смятение. Называется оно «Дрейдл» לדײרד – это еврейское слово. Так называется квадратный волчок, юла, в которую дети традиционно играют во время Хануки, праздника Света. «Дрейдл» не то слово, которое «надлежит» знать русскому человеку и русскому священнику, а вместо Хануки есть у православных праздник в честь мучеников Маккавеев. Но не это самое потрясающее в стихотворении. В нем Христос обращается к людям Своим, говоря, что только нечеловеческие страдания могут вернуть их в детство, сделать пригодными к входу в Царствие:

 
Чтоб заставить играть нас в волчки, непременно надо
Прислать роту оккупантов,
Ражих, белесоглазых , неумолимых,
Ударами прикладов разносящих в щепы двери,
Перебивающих прячущимся позвоночники, дробящих затылочные кости,
Мечущих в огонь свитки, затаптывающих свечи,
Громко, страшно и непонятно
Лающим языком отдающих приказы.
 

Мы-то все не хотим страданий, и, когда вспоминаем о них, думаем о том, как избежать страданий в будущем и как наказать тех (пусть посмертно!), кто был виновен в наших муках. Вопрос о смысле страданий по меньшей степени неполиткорректен. И именно с него и начинает книгу Круглов – резко, бескомпромиссно.

Страдания этого мира и страдания мира загробного сопрягаются в стихах о. Сергия Круглова, – ад это осуждение без Судии, это не грешник взывает из адских пропастей («Из глубины воззвах Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой!»), но Сам Христос взывает к обитателям ада, умоляя их разорвать круг мучений, в который сами люди поместили себя – нет ограды вокруг преисподней:

 
                      О жители ада, болезные, грешные,
                      Родные Мои чада!
                      Не постигаю – как мы с вами
                      Умещаемся-то на этом гиблом месте…
 

И здесь же аллюзия с «Маленьким принцем» Сент-Экзюпери: мы в ответе за Того, кого приручили. Грешники приручили самого Христа – и никак не меньше…

Христос в книге Круглова является многообразно.

Маленькой девочке Христос представляется белым Бэтменом, спускающимся с неба. Старый римский легионер вспоминает свою службу в Иерусалиме, но он не попросит у Христа помилования – слишком упрям. Для Агасфера он Странник, который придет к его вечному дому, чтобы принять плат со Своим ликом из рук жены Агасфера – Вероники.

Для парня из российской глубинки Воскресший – свой кореш, который не отказался бы от баночки «Клинского»

Тема греха и святости пронизывает все творчество о. Сергия, и в «Народных песнях» она приобретает парадоксальный характер, свойственный богословскому мышлению поэта. Вот небольшой цикл «Новомученики и исповедники российские ХХI». Здесь и заключенные, и инокиня, в прошлом акушер и бухгалтер – ее руки связаны, а рот заклеен скотчем – так поступали бандиты девяностых со своими жертвами. И восьмирукий паучок – приходской священник, каким изображает его антирелигиозный плакат, все восемь рук заняты текущими делами, а до школы, которую хотят защитить от него атеисты, у него просто руки не доходят…

Собственно, о. Сергий – обычный приходской священник, это о нем самом. Но грех для поэта не нечто внешнее, с чем он должен бороться, грех глубоко угнездился внутри самого повествователя:

 
                      скорчился в позе эмбриона
                      весь-то с ладонь
                      тощая сизоватая тушка сплошной лишай
                      кое-где пучки жосткой пепелесой короткой шерсти
                      как бы шевелятся: вши обложили их гнидами
 
 
          (думаю – странно
          чем там они питаются живой крови
          поди нет и двух граммов )
          щелки глаз заросли гроздьями гноя
          рыльце усы в засыхающей слизи
          смрадный язык
          сквозь редкие гнилые клычки сер
 
 
          сипит дышит редко
 
 
          этот маленький нечистый зверек —
          мое сердце
 

Нужно иметь огромное мужество, чтобы написать о себе так. После этого о. Сергий может писать и о нерожденных, абортированных младенцах, и о кошмарном видении сторожа Храма Христа Спасителя: утопленники-купальщики бассейна «Москва», который долгое время находился на месте разрушенного Храма. Такова наша жизнь – Атлантида на Атлантиде.

О. Сергий иногда просто рассказывает истории – из жизни верующих людей, часто обращаясь к кризисным ситуациям, когда вераи воцерковленность вот-вот сломаются и будут отброшены в сторону. Вот маленькая девочка «играет в Литургию», подражает священнику, произносит слова анафоры. Но это детское благочестие считается грехом, и мать всерьез думает, не сводить ли ребенка на отчитку, для изгнания беса…

Читая это стихотворение, я вспомнил читанные когда-то воспоминания православного подвижника, который в детстве, подражая священнику (на что не имел никакого права!) совершал молебен о даровании дождя – и дождь пролился на иссохшую землю…

В своей книге о.Сергий Круглов не щадит ни нас, ни себя. Для того, чтобы, придя к самому краю, мы смогли сказать вместе с Агасфером:

 
          Собственно,
          Жизнь —
          Так и быть – стоила,
          Чтобы жить её вечно.
 

Борис Херсонский

Дрейдл

 
Господь наш Иисус Христос
Собрал нас вместе,
Дождался, пока усядутся и перестанут шипеть и толкаться
Последние из вошедших,
Вздохнул и произнес негромко:
«Ведь Я говорил вам: будьте как дети.
Дети, играющие
Например, в волчки.
А вы чем занимаетесь?»
 
 
В установившейся тишине муха
Прогромыхала, как гром небесный.
Кто смотрел в пол, кто – изучал ногти,
Кто открыл было рот, чтобы что-то
Запальчиво возразить, но раздумал.
 
 
И в самом деле – что тут скажешь.
 
 
Чтоб заставить играть нас в волчки, непременно надо
Прислать роту оккупантов,
Ражих, белесоглазых , неумолимых,
Ударами прикладов разносящих в щепы двери,
Перебивающих прячущимся позвоночники, дробящих затылочные кости,
Мечущих в огонь свитки, затаптывающих свечи,
Громко, страшно и непонятно
Лающим языком отдающих приказы.
 
 
Чтобы вечная весна
Не останавливалась, вращалась
На своем острие.
 

Из глубины воззвах

 
                               Говорит Господь: «Что Мне делать
                               С вами, жители ада!
                               Призываю на вас
                               Очистительную, спасающую жгуче, святую
                               Свою правду —
                               В бок пинаете, в язвы Мои язвите,
                               Давите в лицо окурком,
                               Накидываете на шею скрученное полотенце,
                               Рыдаете: «Пожалей нас, начальник!
                               Где ж Твоя милость!»,
                               Припадочной исходите пеной.
                               Любовью помиловать и простить Вас желаю —
                               Презрительно цедите: «Не нуждаемся!»,
                               В доказательство
                               Скалите чернь чифирных зубов,
                               Что-то надрывно, бессвязно запеваете,
                               Ржавой бритвочкой пишете себе запястья,
                               Демонстрируя низость
                               Своего болевого порога,
                               О белоглазые.
 
 
                               Хочу даровать вам покой —
                               Просите оставить в покое.
 
 
                               Пытаюсь уйти, ведя
                               Вас за собою – вокруг ада
                               Ведь нет и не было вовеки
                               Ни ворот, ни ограды! —
                               Гонитесь, цепляетесь за что попало,
                               Рвете Мне сердце,
                               Тащите, вопите скопом,
                               Умоляете не покидать, вернуться.
 
 
                               О жители ада, болезные, грешные,
                               Родные Мои чада!
                               Не постигаю – как мы с вами
                               Умещаемся-то на этом гиблом месте,
                               Очам ангела почти незримом,
 
 
Малюсеньком, меньше
Среза паутины, тленней пепла,
Площе комариного писка, ничтожней ничто?
Чем мы еще здесь живы, – не ведаю!
Вы ведаете, вы, – ответственные
За Меня, Которого приручили».
 

«Они ему: бачка, куда ты, полночь, и вьюга метёт…»

 
             Они Ему: Бачка, куда Ты, полночь, и вьюга метёт!
             А Он им: Я должен идти, иначе весна не придёт.
 
 
             А Пётр: и я с Тобою! не место мне тут, у огня!
             А Он: какого ты духа, не знаешь, и о! не держи Меня.
 
 
             Они: худы наши нарты, и нет, чтобы впрячь, собак.
             А Он им: не беспокойтесь, Я отправляюсь так.
 
 
             Они: патроны и спички в мох сухой заверни!
             А Он: Мой сугрев и пища – Отцовы глаза-огни.
 
 
             Они: ну куда Ты в урманы, в курумник – ноги ломать?!
             А Он: кто Меня послушает – тот мне братья и мать.
 
 
             И всем напоследок спирта в кружки Он щедро налил,
             И сочною строганиной напоследок всех угостил.
 
 
И самый младший заплакал, за парку Его ухватясь,
             А Он : вытри сопли, бойе! гляди, чтоб костёр не угас.
 
 
             И Он ушел за весною, туда, где вечная мгла
             (А двенадцатого схватились, когда уж весна пришла).
 

Преподобный иоанн дамаскин говорит:

 
Пусть мудрец – только муха, влетевшая в огромное ухо слона,
Но все трое ведают: священна всякая плоть.
Ей престолом поставил четыре угла, яко во́лною дску отбелил
(Реял кистию Дух, аллилуйей гремела великая тишина),
Алым золотом, утлою вохрою, жженою костью любви плоть выводил
Иконописец-Господь.
 

МЫ ОТВЕЧАЕМ:

 
Мы почти до левкаса разрушили весь живописный слой,
До основы растлили священную плоть.
И любовных сплетений Вида и Имени некому ныне постичь:
Нас смывает квасцами ревущей воды живой
И заносит над голой доской новой прориси молниевидный бич
Реставратор-Господь.
 

Бегство

Некто из народа сказал Ему: Учитель! Скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство.

Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить или делить вас?

(Лк. 12:13,14)

Олегу Усенкову

1

 
                           Эй, вставай! уйдём из дома до утра порану!
                           Алой рожью колосится степь за Иорданом.
 
 
                           Гадаринской ночи очи уж посизовели, —
                           Убежим, покуда хлопы господарство делят.
 
 
                           Ворошат клуни, коморы, с крыш рвут солому, —
                           Пока нас не увидали, дети, геть из дому.
 
 
                           Ну-ка тише, словно мыши, босыми ногами,
                           Голову пригни пониже, проскочим задами.
 
 
                           Не возьмем с собой в дорогу ни сумы, ни хлеба, —
                           Подсади-ка, эй, небого! залезай на небо.
 
 
                           Да скорее, в чистом поле нас бы не застали!
                           Правсомольцы не напрасно вороных седлали:
 
 
                           Чуют соколы погоню, стелятся верхами,
                           Впереди их – комиссар с белыми глазами.
 
 
                           Шашки вытянут, настигнут, с гиком порубают,
                           Порубают да рудою коней напувают.
 
 
                           Как не добежим до неба – ой, будет лихо!
                           Успокой дитя, Мария, чтобы плакал тихо.
 

2

 
Кружит в поле эскадрон, удила бряцают,
В чистом небе следы ветер заметает.
 
 
Где искать беглецов – думайте-гадайте.
«Так, братва, – в Ерусалим! Эх, уйти не дайте!»
 
 
Вороному – шенкелей, гнев ярит утробу, —
Комиссар поскакал ко святому гробу.
 
 
На мощеной мостовой искры высекает,
Чёрной пеной конь хрипит, боками западает.
 
 
Сжал наган – казанки аж побелели:
«Святогробцы-сторожа, отворяйте двери!
 
 
Если тут беглецы – всех вас расстреляю!»
Шаркает ногами сторож, в замках ковыряет.
 
 
Гулким эхом шаги вторят ярой злобе…
Да две тысячи уж лет никого нет в гробе.
 
 
Мутным светом осветил день подслеповато
Паутину, пелены, каменное злато.
 
 
Стоит, плачет комиссар бессильной слезою,
А вокруг – тишина, как перед грозою,
 
 
Только ветер шевелит пыль неживую,
Запевает, начинает песню громовую.
 

Пассия, вечер воскресенья

 
                            жены иерусалима
                            чётко послушно усвоили назиданье:
                            в который раз не плачут
                            ни о ком кроме себя
                            и детей своих
 
 
                            храм вздохи
                            макраме лучей пыли
                            фальцет акафист
                            деревянная голгофа
                            покрыта свежим кузбасслаком
                            поверх распятия – чёрные
                            тюлевые рушники
 
 
                            слезит хор
                            последнее цалованье
                            скоро по домам
 
 
                            и только Ты на кресте забытый
 
 
                            крест – и есть сама
                            забытость
                            то и дело назойливо
                            всплывающая в мир как рекламный баннер в сайт
                            постовое делание спасающегося :
                            не дать раздражению прорваться
                            смирить в себе этого зверя
                            не кликнуть курсором в перекрестье:
                            «закрыть»
 

На реках вавилонских

 
Како воспоем песнь Господню
на земли чуждей?
 
 
Покаяния двери
отверзи нам, Боже Сил! —
окаяния двери
давным-давно взломали мы сами.
Мы всё, всё понимаем, Боже
(не столько смиренно, сколько вымотанно).
Все суды Твои правы.
Мы ничего не можем, – разве вот только петь.
 
 
Многосмысленные экзегеты
давным-давно истолковали нам простецам,
что младенцы о камень – не более чем эвфемизм
борьбы с прилогами,
словожест пиетизма. Тем не менее, —
бойтесь, сыны Едомские!
И вы, дщери Вавилона, – по-за поскотиной,
на каблуках в грязи по колено,
за версту обойти старайтесь
мощи наших деревень прокаженных,
когда глухо, с ошибками, нестройно
 по-церковнославянски
звучит в сирых церквушках
оккупированный псалом.