Читать книгу: «Птица с окрасом жёлтый Финч»

Посвящается моему брату,

который и не жил вовсе.

«Я был в обиде на Творца, что не имел сапог,

пока не встретил молодца, который был без ног».

Омар Хайям

Часть 1. Как я встретила того, кто изменил в моей жизни всё.

1.

Сейчас уже точно и не вспомню, что привело меня в тот заброшенный, увитый плющом дом. Любопытство? Возможно. Будучи скептиком ко всем проявлениям мистицизма, мне всё же хотелось доказать не только своей самоуверенной подруге Вере, но и самой себе, что незнакомец, которого я с первых же секунд прозвала Гуру, не более чем шарлатан наживающийся на горе других.

А, может, то была обречённость, потому как, я не видела другого выхода, запутавшись окончательно в пещерах своего разума, которые кажется, вырыла сама. На тот момент я была готова внять любому мало-мальски полезному совету, если бы он привёл бы мои спутанные мысли в состояние покоя.

Сны – вот, что терзало меня в те времена более всего. Сны, подобные клубку шипящих змей под моей подушкой. Сны, в которых нереальные твари, порождённые буйным воображением, разрывали моё тело на куски острыми клыками. Сны, где я была свидетелем безжалостных смертей, остановить которые, мне было не под силу. В любом случае, я точно помню лишь одно… – мне было настолько страшно, что я отважилась подойти к незнакомому мне дому – скорее полуразвалившейся лачуге, с покосившейся крышей, даже притом, что меня не покидало ощущение, будто сама Земля пытается поглотить его. Пытается утащить в свои недра. Скрыть от человеческих глаз. И от того я переминалась с ноги на ногу, чувствуя себя полной дурой, в борьбе с иллюзиями, что воплощал в реальность мой взбесившийся мозг, перед калиткой выкрашенной в мутно-зелёный цвет. Я, понимала, что если не наберусь смелости, и не сделаю шаг в неизвестность, то буду корить себя за трусость до конца своих дней. Понимала, что никто кроме меня, этого шага не сделает.

– Ну и удружила же ты мне подруга, – произнесла я вслух, в сердцах проклиная Веру. – И ведь не пошла же со мной для поддержки.

Огромный чёрный лабрадор, безразлично поднял голову и смерил меня взглядом, словно задаваясь вопросом, ни к нему ли я обращаюсь, а после притянул лапой, лежащую в пыли кость. Уложил на неё морду, словно пряча её от меня.

«Если что-то пойдёт не так, просто развернусь и уйду. Как и брат начну ходить на бессмысленные сеансы психотерапии. Психологи – они лишь отнимают деньги, а взамен ничего. Это определённо не понравится мужу. Лишние расходы никому не нравятся, но что с того? Чего я теряю то? В данный момент ничего. Разве что остатки здравомыслия». – Ответила я самой себе и зашла во двор, скрипнув калиткой. В то же мгновение мимо моей головы, стремительно пронеслась какая-то птичка. Просто жёлтое облачко, впорхнувшее в приоткрытое окно дома.

«Сожравшее её? Что за бред? Ну, соберись уже. Никто никого не сожрал. Окно, как окно».

Ну, раз птица не боится, то и мне не должно быть страшно – успокоила я себя и бодро зашагала по заросшей сорняками дорожке.

Помню, как шла тогда и думала, вытирая рукой выступивший на лице пот – Всего несколько минут и станет ясно, выйдет ли из этой авантюры хоть какой-то толк. Всего несколько минут.

Я вытащила из кармана джинс смятую, теперь уже грязную бумажку, сложенную в несколько раз. Ту самую что, вручила мне подруга. Развернула и ещё раз прочла написанное на ней:

«Улица Лесная 26. Чтобы отыскать дом, дойти до конца улицы и свернуть направо, за пихты».

– Вот чёрт! – выругалась я вслух. Скомкала листок и, бросив его куда-то в траву продолжила путь.

Не могу сказать точно, что послужило тому причиной – жара ли то была, страх или несвежий бутерброд, что я съела впопыхах с утра, перед тем как отправится в путь, но чем ближе я подходила к дому, тем тяжелее становилось моё дыхание. Моя одежда, не менее получаса назад не доставлявшая мне какого-либо дискомфорта, теперь сдавливала меня, будто уменьшилась в размерах. Стягивала тело, пытаясь задушить. И потому добравшись до перекошенного крыльца, я попыталась растянуть её, но вместо этого лишь порвала.

«Да что с тобой происходит? Никто тебя не душит! Что за глупые мысли»? – Тяжело вздохнув, я, как смогла, привела себя в порядок, а затем робко постучала в дверь. К моему удивлению она оказалась незапертой и после первого же неуверенного удара кулака, приоткрылась. Плохой знак – подумала я про себя, но внутрь всё равно зашла. Терять то было нечего.

Переступив порог, я ступила во мрак. Так резко отличалась атмосфера дома и его скудный свет, проникающий сквозь маленькое мутное окошко в прихожей, от красок улицы.

– Здесь кто-нибудь есть? – позвала я, медленно заходя внутрь, но ответом мне был странный схлопывающийся звук, словно где-то бурлило что-то вязкое.

Пройдя дальше, я оказалась в пустой, лишённой всяческой мебели комнате. Никаких тебе вешалок для верхней одежды, ни пустых уродских ваз для зонтиков, ни подставок для обуви и тем более шкафов, где люди хранят всякий хлам в надежде, что он когда-нибудь да пригодится для чего-нибудь крайне важного. Вообще ничего. Только подгнивающие стены с отколупывающейся штукатуркой и три запертые двери. Я застыла в нерешительности.

«Часто ли люди дёргают ручки дверей, проверяя, что за ними, впервые приходя к кому-то в дом? Да никогда! – впадая в истерику, ответила я самой себе. – Почему они закрыты?! Возможно потому, что он не ждёт гостей. Ну и что же мне тогда делать? Войти самой без приглашения?»

Даже странно вспоминать сейчас, то состояние потерянности, в котором я оказалась. Что делать дальше? Как быть? Продолжить звать хозяина дома до тех пор, пока он не появится из-за одной из этих дверей. Моё воображение даже успело нарисовать этакого хмурого старикашку высунувшего седую взъерошенную голову в дверной проём с вопросом: Хто здесь?

Или же всё-таки попытаться открыть двери, грубо вламываясь в чужое пространство?

Я шагнула к первой двери, к той, что находилась слева от меня, хотя инстинкт подсказывал мне, что идти нужно прямо. Наступила на ржавые гвозди разбросанные по полу, но конечно не заметила их. Как не заметила и всколыхнувшееся где-то глубоко внутри меня ощущение дежавю. Ощущение, словно я уже бывала здесь.

«Во сне? Возможно».

Эхо пустой комнаты. Едкий запах курительной трубки и чего-то ещё. Может быть, запах хвои, леса. Нет. Болота. Ощущение потери и пустоты, когда-то уже испытанное мною.

Подёргав холодную медную ручку несколько раз, я убедилась, что она заперта на ключ.

– Начало многообещающее – подумала я и направилась к той двери, что находилась справа, вновь проигнорировав инстинкт, подсказывающий мне войти в ту дверь, что находилась прямо напротив входа.

«Прежде я узнаю, кто он, раз уж мне выпал такой шанс – злорадно подумала я и положила ладонь на ручку второй двери. – Кто он и чем живёт».

Дверь оказалась незапертой и за ней оказалась хозяйская спальня.

«Дети? – изумилась я, рассматривая пустую колыбель. Она раскачивалась из стороны в сторону так, будто всего минуту назад оттуда достали младенца и унесли его с собой. – Но ведь отсюда никто не выходил. – Заметила я и подошла к кроватке, правым глазом косясь на родительскую кровать, которая почему-то больше детской вызывала во мне беспокойство. Никого на ней не было, только скомканные простыни, да книга повёрнутая обложкой вверх на подушке.

«Не упускай её из виду – твердило моё подсознание, – Глаза никого не видят, но кто-то там всё-таки есть. Женщина? Женщина с тёмными волнистыми волосами».

В колыбельке лежала игрушка. Серебряная погремушка с бубенчиком внутри. Я не стала отодвигать её в сторону, опасаясь звуков, которые она может произвести при движении. Просто приложила ладонь к матрасику и почувствовала тепло.

– Ещё тёплая. – Объявила я пустой комнате. А может и незнакомке ещё минуту назад возлегающей на мятых простынях, которую не успели зафиксировать мои глаза, но сердце знало, что она была здесь.

«Мне всё это привиделось или она действительно здесь была? Дура! Не забивай свою голову глупыми вопросами. Вспомни, зачем ты здесь?

– Потому что я схожу с ума. И мне нужна помощь. – Ответила я пустой, давно не проветриваемой комнате. Затем уныло подошла к кровати и прочитала название книги: «Великий Гэтсби». Скотт Френсис Фицджеральд. Рядом на тумбочке, как и на тумбочке возле детской кровати стоял букет высохших полевых цветов – ромашки, васильки и цветущий яркими жёлтыми цветочками зверобой. Но цветы давно высохли, возможно, даже ни один год назад и от любого прикосновения или дуновения ветерка могли осыпаться. Я посмотрела на старый граммофон, покрытый толстым слоем пыли, что стоял в углу. И на иглу приподнятую над пластинкой.

«Включи его. Опусти иглу. Узнай, что за музыку выбрал хозяин» – зашептал мой внутренний голос.

– Нет. Я не стану этого делать. – Тихо произнесла я вслух, а сразу после заметила светлые квадраты и прямоугольники на выцветших обоях.

«Что-то висело на этих стенах». – Прошептал голос.

«Не накручивай себя. Он обычный семьянин. Ничего жуткого ты здесь не нашла. Так ведь?»

– Разве? – спросила я саму себя и попятилась из комнаты в прихожую.

2.

«Просто закончи то, что начала. Нет здесь никаких призраков. Это всё твоё буйное воображение, которое ты тренировала годами, а теперь не используешь его как должно. Вот оно и чудит. Зайди в ту дверь и убедись сама, что он вполне адекватный мужик».

Я осторожно прикрыла дверь, подумав: Был бы рядом брат, он ни за что не дал бы мне трусить. Ну почему он всегда чем-то занят, когда так сильно нужен мне?

– Кто-нибудь? Отзовитесь? – вновь попыталась я дозваться хозяев, прежде чем, наконец, толкнула дверь, в которую должна была зайти с самого начала.

Передо мной оказалась гостиная, заставленная наполовину серыми картотечными шкафами. Высокими, как те, что закрывали одно из окон комнаты, блокируя доступ света в помещение, и те, что пониже, на которых лежали вытащенные папки с бумагами.

Посередине комнаты, привлекая внимание, стоял стол, накрытый плотной красной скатертью, от яркости цвета которой, у меня по спине пробежал холодок. На том столе в беспорядке лежали кости каких-то мелких животных.

«Убитых насильственной смертью», – почему-то подумала я, но тут же прогнала от себя эту мысль.

Помню, как представила себя – подкрадывающуюся на цыпочках к тем шкафам молодую девушку, что шла навстречу судьбе, затаив дыхание. Пухленькую, крепкосложенную. С волнистыми красными волосами, и застывшим испугом на лице. Жадно рассматривающую все, что открывалось её взору.

– Зачем ты здесь? – внезапно спросил меня хриплый басистый голос, и я буквально подпрыгнула от неожиданности, почувствовав, как кровь моментально отлила от моего лица. Мой новоявленный Гуру, как оказалось, сидел у дальней стены, молча наблюдая за моими действиями, в освещении тусклой полоски света пробивающейся через грязное стекло.

Он был похож на старый рыхлый гриб. Из тех грибов, что вырастают только в тех местах, куда не ступала нога человека. Странное, конечно сравнение, но это первое, что подумала я, увидев скрюченного старца сидящего на пыльном плотном матрасе в льняной тунике и штанах. В зубах его была зажата курительная трубка. Сизый дым, выходящий из неё, окутывал тело старика подобно туману. Жёсткая седая борода упиралась ему прямо в грудь. Глаза закрыты, а на раскрытой мозолистой ладони скачет та самая жёлтая птичка, что влетела в дом прежде, чем в него зашла я. В другой руке старец сжимал лопатку, которой помешивал нечто чёрное и бурлящее в огромном чугунном котле, что стоял перед ним.

– Почему вы не отзывались? Я несколько раз звала, прежде чем войти.

Старик глубокомысленно молчал, вообще никак не реагируя на звук моего голоса, и продолжал помешивать своё дурнопахнущее варево.

– Мне сказали…

– Тебе сказали, что я помогу? – прервал он меня, и вдруг поднял взгляд на стол, от которого я держалась на расстоянии. Смотрел ли он на вытянутую вверх узкую глиняную вазу с всунутой в неё веткой без листвы или смотрел на кости? Этого я знать не могла. Да и не задумалась об этом, потому как, куда загадочнее выглядели глаза старика – мудрые, глубокие и… жёлтые. Прямо как оперение той птицы, что скакала на его руке. – Загляни в котёл. – Попросил он, так и не удостоив меня взглядом.

«Нет. Какой ещё котёл?! Беги отсюда пока не поздно! – закричал мой разум, но ноги сами понесли меня туда, куда велел старик. А, может, к птице клюющей зернышки с мозолистой ладони, что не подозревала, в какой опасной близости находится от липкой бурлящей жижи.

Удушливый запах топи пронзил мой нос. Ноги подкосились, и на мгновение я даже представила, как падаю в ту чёрную массу головой. А потом… увидела болото. Зловонное и топкое. Маленькая девочка стояла посреди него. В чёрном платьишке в белый горошек.

«Почти в таком же, как у меня, когда-то было в детстве. Или в том же самом?»

Ноги малышки обутые в высокие зелёные резиновые сапоги засосало трясиной по щиколотку, но она вовсе не выглядела испуганной. Наоборот, весело подбрасывала куски торфяной угольно-черной земли в воздух. Она хихикала, играя в одну лишь ей понятную игру.

– Эй – окликнула я малышку. – Иди скорей сюда. Там опасно. – Предупредила её я и вдруг почувствовала в руке её ладонь. Пухленькую, нежную и вспотевшую. А затем увидела возникшую словно бы из ниоткуда заасфальтированную дорогу, по которой, прямиком на девчушку застрявшую в трясине неслась на бешеной скорости красного цвета машина. – Берегись! – изо всех сил крикнула я, понимая, что она ни при каких условиях не сможет выбраться из грязи.

Услышав мои слова, малышка прервав игру, повернула ко мне голову и как-то внезапно постарела. Улыбка стёрлась с её совсем уже не детского лица, на котором, словно прорезая его, проступили глубокие морщины. А затем у ребёнка начала расти борода. Черты её внешности менялись так стремительно, что я даже, и осознать не успела, как передо мной вместо девочки вновь появился старик. От взгляда его, не моргающих жёлтых глаз, внутри у меня всё похолодело.

«Люди так не смотрят». – Подумала я и попыталась отвернуться, но он вдруг присел на болотную кочку, скрестив ноги сначала прямо в жиже из грязи и земли, а уже через мгновение вода ушла из-под него, словно и не было её вовсе.

– Как же много ты на себе носишь. Неудивительно, что тебе тяжело. – Констатировал старик, словно ничего и не произошло.

«Что за машина? Откуда, чёрт побери, на болоте появилась та красная машина? Что это за ребёнок такой?!»

В панике я отшатнулась от котла, но, не сделав и двух шагов, упёрлась руками в стол стоящий позади. Меня словно молнией прошибло, как только я дотронулась ладонями красного полотна.

– От себя не убежишь.

– Что вы только что сделали? Трубка, которую вы курите – это какой-то наркотик, да? Вы одурманили меня? Зачем вам это?

«Да как он смел?! Может, я и похожа на беззащитную, не способную выдержать удар дуру, но вовсе не из тех, кто позволяет так обращаться с собой».

– Я узнал кто ты. Всего лишь. Заглянул к тебе в душу, всего на мгновение и узнал для чего ты здесь.

– Что за странный способ узнавать о цели прихода? Могли бы просто спросить. Незачем одурманивать меня наркотиками, я и так бы вам сказала.

– Никаких наркотиков, – кратко пояснил старик, – Только твоя память и запах способный разбудить её.

«Он серьёзно или насмехается надо мной»?

– Ну, и для чего же? Что вы там увидели? – стараясь не выдавать тревоги в голосе, спросила я.

«Не жди. Убегай. Чего ты застыла? Зачем тебе его ответы? Неужели не видишь, что ты уже в западне?»

Но я не могла сдвинутся с места. Старик буквально пленил меня желтизной своих глаз. Сбил меня с толку. Запутал мысли. Возможно, окурил меня своими дурманящими разум травами, хоть и утверждал, что к наркотическим веществам они не имеют никакого отношения.

– А известно ли тебе, что эти птицы не водятся в здешних краях? – Он протянул ко мне ладонь с сидящей на ней жёлтой птичкой. – Это жёлтый вьюрок. Его ещё называют Финч, из-за цвета окраски, и он прилетел издалека. Да и ты, похоже, родом не отсюда. Откуда ты?

– Издалека, – промямлила я, – Точнее, мои родители издалека. А я выросла здесь.

– Не сомневаюсь. Как тебя зовут?

– Рита… Хвори.

– Хм. Хвори, как хворь? Как болезнь?

– Думаю да.

– Не очень удачным именем наградила тебя судьба. Но, может в том и знак.

– Знак?

– Так зачем ты столько носишь на себе? Зачем терпишь боль? Тебе не хочется достать ту кость, что застряла в твоей ладони? Может, тебе нравится страдать?

– Какую кость? – спросила я, и в то же мгновение ладонь мою пронзила жгучая боль. Видимо я напоролась на эту длинную, похожую на иглу кость, когда ударилась об стол. Но как же я могла не заметить такое?

«Нет, – подумала я, – Мне вовсе не нравится страдать».

Одним резким движением я извлекла кость из-под кожи и кинула на пол, наблюдая, как она скачет по деревянным доскам. Слёзы брызнули из моих глаз внезапно. Я их вовсе не ждала и не понимала с чего вдруг разрыдалась, но противится не стала.

«Хватит. Просто уйди отсюда. Забудь, как страшный сон». – С жалостью к самой себе подумала я.

Но я не ушла. Впервые за долгое время я плакала и чувствовала, как боль уходит из меня. Не только из руки, но и из сердца. Сквозь слёзы я оглядела себя с головы до ног, стараясь понять, чего же такого тяжёлого увидел на мне старик. Майка, расстегнутая рубашка поверх неё, и джинсы.

«Не так уж и много» – подумала я, и тут же ко мне пришло осознание, что он не об одежде говорил.

– Я… ничего не могу с этим поделать. У меня… ничего не выходит. Я много раз пыталась сбросить вес, но тщетно. – Объяснила я, зажимая рану, из которой на пол, капала моя тёмная тёплая кровь.

– Слова слабого человека.

– Но что же мне тогда делать? – Я стояла перед ним, внутренне сжавшись, словно ребенок, отчитывающийся перед отцом за проделку, и чувствовала стыд, какой не испытывала прежде.

– Ты не для этого пришла. А пришла ты, потому, что тебя мучают кошмары. Отголоски прошлого, которое ты не хочешь отпустить. Те воспоминания режут тебя, словно ножами, причиняя боль там, где давно уже не болит. Ты должна отпустить их. Другого варианта нет.

– Это всё какие-то фокусы? Скажите мне правду. Дело в дыме, да? А, может, в этой жиже источающий запах болота? Просто какой-то трюк, да?

– Никаких фокусов. – Прорычал старик, грозно прищурив глаза. Его явно раздражала моя недоверчивость. – Всё на поверхности. В твоей голове. В твоих глазах. Но… – на лице его отразилась гримаса отвращения – ты слабая. Не уверен, что ты способна справиться. Ведь я не лекарь, и не психолог. Не прорицатель, не шаман. И, уж тем более не… Гуру. Но, если ты желаешь, можешь называть меня и так.

– Вы не понимаете, да? Что все, что вы произносите для меня бессмысленно? Что я должна отпустить? Я не понимаю.

Старик тяжело вздохнул. Крепко затянулся из дымящейся трубки и вновь выпустил дым в мою сторону. Уже нарочно видимо, будто вынуждая меня сбежать от едкого запаха. Я энергично помахала рукой, стараясь отогнать дым от своего лица.

– Нужно лишь осознать, что важно не то, что случилось тогда, а то, что ты делаешь сейчас. Каждый прожитый нами день уже в прошлом. Для тебя, и я уже в прошлом. Тот, которого ты увидела десять минут назад. Его больше нет. Теперь я другой. Неужели не видишь? Прошлое – лишь след на воде. Появился и тут же исчез. Важно только насколько чисты были твои ноги. Насколько сильны и активны. И способна ли рябь на водной глади, оставленная той ногой, повлиять на что-либо ещё. На что-то за её пределами.

Не строй из себя глупую. Ведь мы оба знаем, что это вовсе не так. Прошлое необходимо только для того, чтобы мы делали выбор, опираясь на полученный опыт. Ты можешь выбежать сейчас за ту дверь, из которой появилась, так и не узнав ответов на свои вопросы. Но если ты думаешь, что от бегства ничего не изменится, то ты сильно заблуждаешься. То, что разрушает тебя, станет ещё сильнее. Оно, подобно прожорливому ненасытному червю. Оно будет поедать твой мозг и не остановится при этом никогда.

Но если ты решишь остаться, знай – будет ещё тяжелее. Будет страшнее. Ведь борьба – это боль. Но только так, ты изгонишь того червя из себя, раз и навсегда.

Вы – все те, кто появлялся здесь, думаете, что от одного здравого совета всё изменится. Жить станет чуть легче, и только! Но со временем всё вернётся к тому же. Сейчас ты в колесе, и оно катится без твоего ведома. Без указанного направления и скорость развивает такую, какая удобна ему. Чтобы выбраться из колеса, понадобится немало сил, ведь ты катилась в нём всю свою сознательную жизнь, лишь изредка поглядывая на просветы, которые вы – люди называете истинным счастьем. А теперь уходи. И забери с собой птицу. – Закончил он, и я ощутила на себе волну отвращения и мерзости, которую он испытывал ко мне, видимо зная наперёд, как я поступлю.

Я смотрела на него, пытаясь вдуматься в то, что он только что произнёс. Хотела понять и не могла. В горле пересохло, но не от слёз, (хотя, может быть и от них тоже), а от того, что я внимала старику, раскрыв от удивления рот.

– Она не моя. – Наконец сказала я еле слышно, имея ввиду конечно птицу, не зная, что ещё я могла ответить на его монолог.

– Неужели? Но ведь она прилетела за тобой.

– За мной?

– Да. За тобой.

«Да о чём он вообще говорит? Как эта птица могла оказаться моей, если я впервые видела её?»

Мне не хотелось вновь приближаться к старику, но и птицу оставлять с этим безумцем не хотелось. Что-то подсказывало, что здесь ей угрожает опасность, но мне на тот момент и в голову не приходило, что подозрения мои как-то связаны с костями на столе.

– Мне снятся жуткие бесчеловечные вещи, и я никак не могу повлиять на это. Вы можете помочь? – я предприняла последнюю попытку добиться от старика хоть какого-то совета.

Старец смерил меня удивлённым взглядом, будто и впрямь сомневаясь в моих умственных способностях, но на вопрос ответил:

– Страх всегда говорит о борьбе. В любом её проявлении.

– С кем же тогда сражаюсь я?

– Смею предположить, что сама с собой. А, может, и с целым миром. Просто ты не ведаешь об этом, как я уже и сказал. Ты в колесе. Может, скажешь, чего же ты хочешь на самом деле?

– Чего я хочу? – переспросила я. Он кивнул и посмотрел на меня уже куда более спокойно. – Я хочу знать, кто я! – закричала я, не выдержав давления. – В чём моё предназначение?! Хочу знать, где найти мотивацию, чтобы двигаться вперёд? Потому что, я совсем не чувствую сил, чтобы двигаться вообще куда-то. Но точно знаю, что хочу.

Усталость навалилась на мои плечи. Захотелось присесть и перевести дух. Но стула поблизости не наблюдалось, и потому, я облокотилась о картотечный шкаф, запачкав лежащие на нём папки кровью.

– Этого хотят почти все люди. Но лишь немногие стремятся настолько сильно, чтобы в итоге получить ответы на свои вопросы. Если ты одна из них, Финч, то тебе предстоит научиться, в плохом видеть хорошее. Страдания, боль и преграды – они для того, чтобы мы стали сильнее. Чтобы мы узнали, кто мы есть, и на что способны. Сама жизнь подталкивает нас к предназначению. Ведь жизнь, – он улыбнулся, впервые с момента нашей встречи, слегка приподняв уголок губы вверх, но то, определённо была улыбка, – колесо. Просто люди привыкли не замечать этого.

Отрешись от убеждений внешнего мира. Загляни внутрь себя. Все ответы, которых ты так жаждешь – они в тебе. Ни в ком больше и нигде больше. Нет такого места на земле или человека способного помочь тебе разобраться с тем, кто ты есть. Только ты сама. Никто не подскажет тебе путь. Даже я. Ты должна пройти его, изранив ноги в кровь или надев на себя удобные ботинки с толстой подошвой. Но сама.

Выходит, тебе придётся заглянуть в свои кошмары. Только проснувшись, не отталкивай их. Не беги от них. Анализируй. Ведь они и есть то, что кричит тебе подсознание.

К моменту как он закончил, я уже почти не дышала. Одышка и холодный пот, проступивший на моей коже, свидетельствовали о скорой потери сознания, чего я вовсе не хотела в доме незнакомого мне чудака. Всеми оставшимися силами, я попыталась осознать услышанное. Успеть поглотить то, что он пытался донести до меня.

Помню, как подумала тогда, превозмогая тошноту, что видимо, дело всё же в бутерброде. Но старик, словно бы и не замечал моего плачевного состояния, и в следующее же мгновение, жёлтая птичка, что сидела на его смуглой ладони, исчезла из моего поля зрения в его огромном кулаке. Гуру сжал её так крепко, что я подпрыгнула словно ужаленная, забыв о слабости. Всё моё естество заполнил писк той пытающейся освободиться птахи, что так неразумно угодила в ловушку к полоумному старцу.

– Что вы делаете! Отпустите её немедленно – заверещала я, вцепившись в его грубую ладонь, несмотря на то, что не хотела прикасаться к его старческой грубой коже.

– Ты, – он указал на меня скрюченным пальцем, бросив деревянную лопатку в котёл, – как этот жёлтый вьюрок. Разница между вами лишь в том, что ты и не пытаешься жить! – Ещё пару секунд он молчал, пристально вглядываясь в мои глаза, словно в ожидании чего-то, а затем раскрыл ладонь, откуда тут же выпорхнула едва не погибшая птица.

– Да вы просто, псих! – Со злости я пнула ногой по котлу. Чёрная вязкая жижа разлилась по пыльным доскам, источая настолько сильный смрад, что и недели проветриваний не хватило бы, чтобы избавиться от него. В тот же момент из дальнего угла гостиной, оттуда, где стоял какой-то непонятный мне увесистый круглый аппарат, похожий на центрифугу, раздался звук бьющегося стекла.

Старик удивлённо вскинул брови и посмотрел на аппарат, но предпринимать ничего не стал. Всё так же молча, он протянул к моему лицу ладонь, и я увидела маленькие капельки крови, выступившие на его грубой коже.

– Ты не пытаешься жить. – Произнёс он, и закрыл глаза, не обращая внимания ни на вонь, ни на меня.

– Просто сумасшедший, – тихо признала я и выбежала за дверь.

Я не могла видеть того, что обнаружил старик после моего ухода. О случившемся он поведал мне куда позже. О том, как оказавшись в одиночестве, он направился к своей обжигной печи, а откинув крышку, увидел, что все составленные в печь кувшины разбились.

– Ты очень смелый, Финч – произнёс он тогда, рассматривая загубленные кувшины. – Очень смелый.

Я же покидала двор старика, убегая, как если бы бежала от беды. С упавшим сердцем, что гулко билось в моей груди, и всё искала глазами жёлтую птичку, спрятавшуюся в зелёной листве деревьев, которой так хотелось жить. Но она, похоже, улетела далеко и не собиралась возвращаться.

3.

Помню, как вернулась домой в тот серый дождливый вечер и не узнала его. Не узнала себя. Вещи, разбросанные по полу. Толстый слой пыли на полках. Гора невымытой посуды. Жирные пятна то тут, то там. Как я так запустила себя? В какой момент это всё стало для меня не важно? Я смотрела в мутное зеркало и не верила, что вижу себя. Неужели прошло столько лет? Когда появились морщины под глазами? Когда вырос этот отвратительный второй подбородок, а взгляд озорной когда-то девчонки отливавший синевой, потух навсегда?

В тот день я прибрала все, что смогла прибрать, не жалея сил. Я плакала и подметала. Я тёрла и вычищала всё, что когда-то запачкала, абсолютно не понимая, зачем это делаю. Помню лишь, что неустанно ловила себя на мысли, что вокруг меня вершится нечто судьбоносное. Некая незнакомая мне прежде вибрация в теле. В руках, в ногах, в голове. Она неутолима и она имеет голос. Она говорит мне: Садись и пиши. Ты готова. «Нет, – отвечаю ей я. – Не готова». Мне до жути страшно. Настолько, что я не готова в этом признаться даже самой себе.

– Ну как там твой Гуру? – ни без сарказма поинтересовался муж, забираясь под одеяло. Он не заметил перемен. Как не заметила бы и я, но что-то во мне изменилось. Дало трещину или наоборот наконец-то скрепилось воедино.

Я словно пребывала в состоянии транса, в который погрузил меня старик, и всё пыталась разглядеть черты лица той девочки, что играла чёрной торфяной землёй так, словно это были мячики для пинг-понга. Той самой, что не замечала своих ног увязших в болоте. Она обездвижена и она в страшной опасности, ведь к ней на всей скорости мчит красная машина, прорываясь сквозь толщу пространства, иного, чем тот лес. Что станет с девочкой, когда машина достигнет свой цели? И кто это бесстрашная малышка? Неужели я? Или замеченное мной сходство с юной незнакомкой лишь иллюзия?

– Что? – Я не расслышала того, что он мне сказал.

– Я спросил, ты сходила к тому мужику или нет?

– Да сходила.

– Что с тобой? Ты какая-то странная.

– Он чуть не убил на моих глазах птичку. А, может, просто хотел, чтобы я так считала. Хотел, чтобы я думала, что она в опасности.

«Да? Всё было именно так? Ты уверена? Возможно, этот психопат целыми днями заманивает в свой дом живность и мучает? Может он наслаждается страданиями других?»

– Не понял. Какую ещё птичку? – Он скинул с себя одеяло.

– Жёлтого вьюрка. Он залетел за мной следом. Точнее, залетел прежде, чем я вошла.

– Так он убил его или не убил?

– Нет, не убил.

– Тогда что он с ним сделал?

– Я… Не знаю. Думаю, он хотел продемонстрировать мне… желание птицы бороться за свою жизнь.

– А завтра он начнёт душить собаку, чтобы продемонстрировать тебе, как нужно отбиваться?

– Нет. Не думаю, но…

«А вдруг он прав? Что если он действительно причинит кому-то непоправимый вред? Что ты будешь делать тогда? Ты же трусиха. Не стоит забывать о костях на столе с красной скатертью. Они ведь неспроста там».

– Ты не думаешь, но такое возможно, судя по тому, как ты засомневалась. Знаешь, я думаю, тебе не стоит больше ходить к человеку, который мучает птиц…

– Он его не мучил… – Почему-то вступилась за старика я.

– Понятное дело, тебя мало волнует моё мнение, но всё же, чтобы облегчить себе совесть скажу, не ходи к нему больше. Хотя, ты всё равно отправишься к нему вновь, так ведь?

Я предпочла не отвечать на его вопрос.

«Не прикидывайся. Тебя не волнует моя безопасность. Тебя вообще уже очень давно ничего не волнует» – подумала я, осуждающе глядя на него, но вслух не произнесла. Сдержалась. Впервые.

Моё молчание видимо смутило его, потому как он мягко спросил:

– Старик что-то сделал тебе?

– Нет. Не сделал.

– Тогда что с тобой? Ты на себя не похожа. Бледная какая-то. Замученная. Не буду приводить образных сравнений. Обидишься опять. Ты поняла, о чём я.

– Всё хорошо. Не устраивай сцен. – Я закрыла глаза, не желая продолжать разговор.

– Что даже свою долбанную медитацию не включишь? Ту, которая проела мне весь мозг? Как же ты заснёшь тогда?

– Не включу. – Ответила я и отвернулась от него, прислушиваясь к звукам ночного города. К монотонной вибрации холодильника. К свистящему гулу кондиционера над головой. Той ночью я заснула в тишине, но тишина та была иной.

«Он злился на меня? Неужели, правда, злился? Что такого во мне так сильно раздражает его? И когда это началось?» Такими были мои мысли, прежде чем я погрузилась в сон той ночью.

4.

Во сне, я, как правило, ощущаю себя как я. Не как кто-то другой. Не в чужом теле. В том состоянии и возрасте, в котором я нахожусь в реальной жизни. Но в кошмаре, приснившемся мне той ночью, я увидела себя девчонкой лет тринадцати. Несмотря на то, что в реальной жизни мне далеко уже за тридцать.

На мне одежда… Нет, скорее роба, такая, какая бывает у медицинского персонала – рубаха и штаны, но не белые вовсе, а серые от пыли и грязи. А может и от чьих-то биологических выделений. И я знаю, что страшно напугана, не потому что я ребёнок, а потому что читаю тот же страх на лицах людей, сидящих неподвижно рядком напротив меня в открытом кузове трясущегося на колдобинах грузовика.

Машина, похоже, военных лет. Такие, мне доводилось видеть только в старых фильмах о войне. Те люди намного старше меня – несколько женщин и пара мужчин, и на них те же робы, что и на мне. Без каких бы то ни было опознавательных знаков. Никаких имён, никаких нашивок. Все они как один, напряжённо смотрят куда-то вперёд, туда, куда ведёт дорога. Не произносят ни слова. Лица замершие, словно восковые.

Но мне откуда-то известно, что им страшно. Возможно причина того в чуть дрожащих руках или чересчур напряжённых позах? Или в том, о чём думают все эти люди: ОПАСНОСТЬ. Я тоже чувствую её и потому пытаюсь узнать, в чём же причина их настороженного поведения, но не могу произнести ни звука. Горло словно сжато в тиски.

Бросив попытки обратить их внимание на себя, я решаю подняться с привинченной к кузову скамьи, но сделать это оказывается не так-то просто. Машину трясёт на каменистой дороге. А когда мне всё же удается задуманное, мы вдруг останавливаемся, и я вижу перед собой железную высокую ограду из сетки-рабицы. А вдоль всего периметра висят жёлтые таблички, предупреждающие о том, что забор находится под высоким напряжением.

Что всё это значит? – ни без беспокойства думаю я, и наблюдаю за тем, как водитель с грузным телосложением выбирается из машины и медленно покачиваясь, направляется к выгнутым наружу воротам. Кто-то смял их изнутри, пытаясь вырваться на свободу. Что-то жуткое произошло там за воротами – понимаю я, но не хочу знать, что именно, и вновь пытаюсь выбраться из грузовика. Но прежде чем это происходит, одна из медсестер с искажённым от ужаса бледным лицом, хватается за мою руку, пытаясь удержать. Как раз в ту секунду я слышу лязг открывающихся ворот. По каким-то причинам водитель не обратил внимания на предостережения. Открыл ворота и направился обратно к грузовику.

Уже через минуту мы снова продолжаем движение. Я пытаюсь вырваться из цепкой хватки женщины, но она не уступает мне в силе и разжимает руку, лишь, когда машина, наконец, прибывает в пункт назначения.

Вокруг один лишь песок и знойное палящее солнце. Высохшие безжизненные кусты без листьев, словно напоминание что здесь, когда-то была жизнь. Спрыгнув с грузовика, я тут же обращаю внимание на чёрные пятна чего-то впитавшегося в грунт.

Что это? Кровь? – думаю я, и тут же понимаю, что здесь был госпиталь. Оборачиваюсь и вижу неизвестно откуда появившееся блёклое высушенное, словно просящее пить, трёхэтажное строение. Его стены покрыты глубокими трещинами, а чёрные проёмы выбитых окон, будто бы заманивают нежданных гостей внутрь завываниями горячего воздуха и еле различимыми звуками, отдалённо похожими на стоны. Может, это стонет сам дом? Но в ту же секунду понимаю, что не услышу внутри голосов людей, сколько бы ни прислушивалась. Все они давно мертвы. А непрерывное жужжание мух, доносящееся из заброшенного здания, говорит мне только об одном – что им есть чем поживиться внутри.

В полном молчании, группа сопровождающих меня людей проходит мимо, и в руках их зажаты какие-то мешки. Никто из них будто бы не замечает появившуюся из-за угла здания старую больную лошадь с огромной цепью повязанной вокруг её шеи. Цепью настолько тяжёлой, что кобыла не в состоянии оторвать голову от земли. Земли пропитанной кровью. В глазах её копошиться мошкара, а тело настолько худое, что каждый её шаг может стать для неё последним. Я не хочу приближаться к этой замученной твари и выяснять причины её появления здесь, и потому иду вслед за людьми, что пришли со мной. Отпирая неслышно входную дверь, на цыпочках, один за другим они крадутся внутрь.

«Чего же вы все так боитесь? Зачем пришли сюда, если там настолько страшно? Зачем открывать дверь, ведущую вас к опасности? Объясните же мне. Я пойму». Но ведь это сон и я не в силах остановить движение.

Впереди нас оказывается длинный мрачный коридор и шесть обшарпанных, не таких уже и чёрных дверей какими они были прежде: Три справа и три слева. Но мне уже доподлинно известно, куда держат путь мои спутники, ступая на пол занесённый песком и битым стеклом, так мягко, словно бояться разбудить кого-то. Встревожить шумом нечто, что всем нам представляет угрозу.

Мы подходим к дальней левой комнате. Туда, откуда и доносились эти странные, похожие на стоны звуки. Неожиданный скрип двери где-то в начале коридора заставляет всех их окаменеть на минуту, но и десять секунд спустя, так ничего и не происходит. Ветер – думаю я. Всего лишь дуновение ветра. Не лошадь. ЛОШАДЬ УЖЕ МЕРТВА. А потом голову, словно молнией пронзает мысль: Дети! Вовсе не взрослые. Детский госпиталь. Сотни маленьких детей, над которыми проводили эксперименты. Многим из них нет ещё и года. От ужаса и осознания этого, у меня леденеют руки. В этот момент мне кажется, что я кричу, надрывая горло, а на деле, всего лишь беззвучно раскрыла рот.

Вот зачем им мешки! Вот зачем мы пришли сюда. Их бросили здесь. Бросили умирать, словно ненужный бесполезный мусор. Теперь, они не более чем отходы, для тех людей, что творили с ними жуткие, неподдающиеся пониманию вещи.

В переполняющем моё сознание отчаянии, я заглядываю внутрь комнаты и вижу множество миниатюрных железных кроваток-люлек застеленных пожелтевшими от грязи и экскрементов простынями. Кто-то сдвинул их прямо перед входом, загородив проход. И за стеной из этих импровизированных баррикад, теперь не доносится больше не звука. Лишь жадное жужжание жирных мух. Дети знают, что за ними пришли, и потому молчат. Чувствуют наше присутствие. Боятся спугнуть диким пронзительным плачем.

Медленно, насколько возможно тихо, санитары разбирают тот завал. Не могу смотреть, ожидать того что откроется моему взору когда они закончат, и от того закрываю глаза. На мгновение, как будто выпадаю из сна, погружаясь в темноту, но уже через секунду открываю их, надеясь увидеть привычные очертания своей спальни, но вместо тёплой уютной кровати и мужа сопящего рядом со мной, вижу кучу обнажённых детских тел, изуродованных руками мясников. Те дети живы – это точно, но так измучены, что даже не в состоянии пошевелиться или закричать. Никогда в жизни мне не доводилось видеть, что-либо более ужасное.

На их спинах и бесформенных головах сдавленных какими-то железными обручами, свежие, не так давно зашитые раны сочащиеся гноем. У некоторых из них нет глаз, но они смотрят на нас так пронизывающе и отчаянно, что мне снова хочется кричать, уже от безысходности. Смиренно и спокойно. Не могу на это смотреть. Слишком больно осознавать, что кто-то из живущих на земле людей способен на подобные зверства, но мои спутники не мешкают. Уверенным шагом они подходят к ним и вытаскивают детей из кучи по-прежнему дрожащими руками, а затем осторожно укладывают их в мешки. Я же не в силах заставить себя приблизиться к ним. К их израненной плоти измазанной запёкшейся кровью и липким дурно пахнущим гноем, и потому, я лишь наблюдаю за происходящим, решив, что помогу относить их в машину, укутанных в грубую ткань.

Но не проходит и двух минут, как из вороха тряпок сваленных в углу, появляется то самое нечто, то чего все так сильно боялись. Полусгнивший монстр отдалённо похожий на женщину преклонного возраста. В её седых длинных волосах, что болтаются затвердевшими от крови патлами, застряли разбитые очки, которые когда-то видимо, носила та женщина. Теперь же они раскачиваются в такт движениям перед разъярённой мордой твари. Кажется, кто-то пытался отрубить её ноги, но судя по всему, план их провалился, потому как безжизненные куски её прогнившей плоти, которая когда-то была ногами, тянуться теперь за ней по полу, оставляя грязно-коричневые разводы. Несмотря на потерю подвижности, перемещается эта тварь настолько быстро, что я успеваю заметить лишь её острые, словно бы заточенные зубы, и выпотрошенные за доли секунды тела своих, вроде как, коллег, замертво падающих с грохотом на детские железные кроватки.

Не долго думая, я хватаю те несколько подвижных мешков, что стоят у входа в комнату, и устремляюсь к выходу через длинный мрачный коридор, в конце которого я вижу вполне себе живую лошадь, заглядывающую внутрь сквозь дверной проём, в надежде спасти хотя бы их, от безжалостного чудовища.

Живая. Следит за мной – мелькает у меня в голове, а потом, я чувствую как что-то твёрдое и холодное касается моей кожи, за чем незамедлительно следует протяжный душераздирающий вопль твари. Несмело, с сердцем, отдающимся у меня в висках, я оборачиваюсь и вижу перед собой её корчащееся почти безногое тело. Бесконечно сжимающиеся и разжимающиеся острые зубы, жующие собственный язык и щёки, и то, как она держится за объятую странным, но, похоже, болезненным, свечением руку, прижатую к себе.

Ей больно – думаю я. Она не может прикоснутся ко мне. И в подтверждении моих мыслей, монстр кидается на меня ещё несколько раз, но все её попытки безуспешны, и потому, скуля, она ползёт обратно в комнату, после чего раздаётся её громкое чавканье. Я же бегу к машине, отмечая по пути, что кобыла вновь исчезла из поля моего зрения, и укладываю малышей в кузов, стараясь не смотреть на них.

Как же их много – думаю я, раз за разом возвращаясь в ту зловонную комнату, но понимаю, что кроме меня этих малюток больше некому спасти. Наконец, перетаскав их всех, выдохшаяся, я останавливаюсь рядом с грузовиком и пытаюсь опереться о кузов, но грузовик словно отдаляется от меня и мне становится понятно, что я просыпаюсь, вырываясь из захватившего мой мозг кошмара. Я рада тому обстоятельству безгранично, так как не могу больше слышать звука их скулящих в мешках тел. А затем чья-то рука вновь вцепляется в меня, словно бы затягивая в темноту. Та безногая женщина? Но как? Поток моих безудержных мыслей внезапно прерывает голос старика:

– Ребёнок не боится даже боли, потому что никто не внушил ему, что боль, это страшно. Чувствовать боль и боятся её, не одно и тоже.

– Кто они? Те дети, которых я спасла? – спрашиваю я его, почему-то совершенно не задаваясь вопросом, почему слышу его голос во сне.

– Те дети – твои несбывшиеся мечты. Ты издевалась над ними. По твоей вине, у них нет не единого шанса. Ты и только ты изувечила их…

– Нет. Там… женщина. Монстр. Она…

– Женщина – всего лишь судьба. Она даже ходить без тебя не может – объясняет мне старик. А затем я открываю глаза.

5.

– Проснись! Да что с тобой твориться?!

Не сразу я осознала, что передо мной лицо родного мне мужчины. Щёки мои горели от слёз, но голова была такой ясной, словно я вышла из спячки, в которой пребывала много лет.

– Ты кричала во сне, как сумасшедшая. Про каких-то детей и старика. Я сам испугался до жути, когда увидел твоё лицо и то, как ты билась на кровати. Может, ты зря всё же не включила медитацию перед сном?

Он улыбался, хоть и был отчасти напуган, но страх за моё душевное состоянии уже отпускал его. Я видела это по его вновь равнодушным глазам. Я не знала, пытался ли он меня обидеть своими словами или, это всё же был такой извращённый способ подбодрить меня. Не важно. Ничего не ответив ему, я спрыгнула с кровати и понеслась в ванную комнату. Наспех оделась и выбежала из дома, даже не попрощавшись.

– Куда ты, чёрт побери? – услышала я его удивлённый голос в момент, когда входная дверь отсекла его ничего не значащий вопрос от меня.

То было утро прозрения. Я поняла, что старец не желал птице смерти или увечий. Он хотел лишь показать, что даже маленькая беззащитная птичка, не бросит попыток освободиться от пут. Сделает всё возможное, а может и невозможное, но не прекратит бороться. Я же до того момента не боролась вообще. Более того, я и не знала, что не борюсь.

Я помчалась, как оглушённая, игнорируя всё и всех, к старику, в надежде поговорить с ним о сне, приснившемся мне ночью и об озарении, всколыхнувшем моё мировоззрение. Но меня ждало разочарование.

Там, где раньше находился дом мудреца, теперь стоял старый накренившийся сарай. Я огляделась по сторонам. Но нет. Адрес точно был верным. Вот будка с чёрным мохнатым псом, мимо которого я проходила в первый раз. И всё та же огромная высохшая кость, лежащая перед лапами невозмутимого животного, и яблоня с подгнивающими на земле яблоками. Да и забор, выкрашенный в мутно-зелёный цвет, вряд ли с чем-то можно перепутать. Двор тот же. Вот только дома нет. Как и моего Гуру. А собака, до этого мирно дремавшая в лучах восходящего солнца, вдруг приподняла морду и, оскалив зубы, зарычала на меня.

«Она прозрела тоже» – почему-то подумала я и попятилась к сараю. Ничего больше мне не оставалось, хоть я и знала, что сарай тот пуст.

Внутри оказалось на удивление светло и сухо. Свет пробивался внутрь через перекошенные доски и проделанное в задней стене окно. У одной из стен лежало перепревшее сено, запахом которого было наполнено всё внутри, несмотря на естественную вентиляцию. Стены же, сплошь увешаны строительным инструментом. Вполне новым на первый взгляд, чего не скажешь о ржавых косах, серпах и ещё каких-то странных, но острых предметах, назначение которых мне было не известно.

Признаться, я даже не сразу заметила матрас старика, лежащий всё в том же углу, грязный и, судя по всему, набитый тем же сеном. Как не заметила и стол с красной покрытой густым слоем грязи скатертью, с разложенными на нёй костями. Как оказалось впоследствии, вовсе не костями животных, а птиц, преимущественно черепов и костей крыльев. А не заметила, потому как, была невыразимо шокирована присутствием старой дряхлой лошади гнедого окраса, стоящей посреди того сарая. Или, может быть, то был всё же хлев?

Та стояла равнодушно, не обращая на меня внимания, и как-то даже печально, переминаясь с ноги на ногу, просунув морду в прорубленное кем-то окно. Мне подумалось, что причиной тому отсутствие свежего воздуха в помещении, но когда я подошла к кобыле, стало понятно, что предположение моё было не верным. Сначала я лишь услышала лёгкое металлическое позвякивание, и только приблизившись к кобыле, увидела, что на шее её весит тяжёлая металлическая цепь прикреплённая чем-то снаружи, отчего лошадь и не имела возможности вытащить голову из того окна.

– Живая… Ты снилась мне во сне. Но как же? – Произнесла я вслух, на мгновение совсем забыв и про старика и про причину своего прихода. Но мне об этом незамедлительно напомнили, грубо прервав мой монолог.

– Что вам здесь нужно?! – Мужчина, показавшийся в дверном проёме, не выглядел дружелюбным. В руке он держал молоток, большой и блестящий.

Это странно. – Подумала я. – Он хоть и выглядел, как человек, которого оторвали от работы, но стука молотка я не слышала, ни в момент, когда зашла во двор, ни тогда, когда пробралась в сарай.

– Здравствуйте. Не поймите меня неправильно, но вчера я приходила сюда к одному старому человеку, который живёт здесь.

– К старому значит. – Он причмокнул. Переложил молоток из одной руки в другую. – Кроме меня, пса и этой кобылы здесь больше никто не живёт, дамочка. Да, и я здесь бываю крайне редко. Если вы не заметили, это не жилой участок. Так что, шли бы вы… у меня, знаете ли, дел и без вас хватает.

– Но как же. Ведь я…

– Мне это совершенно не интересно. Проследуйте на выход. Никаких стариков здесь не было, и нет. И вряд ли будут. Только если мне, конечно, доведётся дожить до глубокой старости. Но, уверяю вас, это случится не скоро.

– Кто спит на этом матрасе? Хотите сказать что вы?

– А ты не из пугливых, да? Ну ладно, я поясню. На том матрасе спит мой рабочий. Парнишка, что бродяжничал по округе неделями. Я пожалел пацана, предоставив ему кров за работу.

Пожалел? Он то пожалел?!

– И где же он сейчас?

– Не кажется ли вам, что вы задаёте слишком много вопросов для человека незаконно проникшего на чужую территорию. Выметайтесь сейчас же!

Слишком уж агрессивным было его поведение, и потому, я не стала больше расспрашивать грубияна ни о чём. Но выходя за дверь, не спускала глаз с молотка. Он поплёлся вслед за мной, как будто провожая до калитки. На секунду мне показалось, что он просто желал убедиться в том, что я покинула его владения, но причиной тому оказался набросившийся на меня с диким лаем и брызгами слюны пёс, которого тот и оттащил в сторону, открывая мне путь со двора.

– Зачем вы повесили на лошадь цепь? Это как-то жестоко, вы не находите? – Поинтересовалась я напоследок, стоя по другую сторону забора.

– Не твоё дело. – Рявкнул мужик. – Проваливай и не возвращайся больше. И, послушай мой совет – не увлекайся алкоголем. А то, кто его знает, куда он в будущем ещё тебя заведёт. Окажешься где-нибудь посреди густого леса, а там, знаешь ли, не только звери шатаются.

Мне не понравилась его кривая заигрывающая улыбка и потому я предпочла тихо удалиться. Медленно поплелась по дороге, устремив взгляд на пыль под своими ботинками.

6.

– Вера, ты свободна сейчас? – Я позвонила подруге. Не стала звонить брату, потому как знала, он не лучший помощник в подобных вопросах. Его жизнь не менее запутана, чем моя. Я решила узнать у неё, где искать старика и почему, то место, в котором я была ещё вчера, отныне не существует.

– Что-то случилось? У тебя голос какой-то подавленный.

– Нет. Нормально всё. Я расскажу при встрече. Мне необходимо с тобой поговорить. Давай в нашем кафе, через полчаса увидимся?

Она появилась раньше назначенного времени, как я и ожидала. Влетела в закусочную подобно лесной фее. Всегда с высоко поднятой головой. Всегда уверенная в себе и в дорогих одеждах. Присев на красный кожаный диванчик, она презрительно оглядела полупустоё заведение, а затем вытащила телефон и положила его на стол, намекая, что если поступит важный звонок, она тут же умчится.

– Хоть бы рубашку погладил перед выходом на работу. Куда смотрит твоё начальство? Тебя как будто всю ночь топтали. – Заявила, не поздоровавшись ни с кем, Вера, меланхоличному отрешённому пареньку, что работал официантом в «Лагуне» во все утренние смены. Этот парень явно чем-то задевал её самолюбие. – Так что там у тебя? Выкладывай. Выглядишь ужасно. Ты что, опять поправилась что ли, не пойму? Лишние килограммы не красят девушку.

Парень принял у нас заказ, молча и напряженно. Я думала, что он уже так ничего и не скажет, но он сказал:

– Вы ни разу не оставили чаевых, с тех пор, как пользуетесь уютом нашего заведения. Всегда грубы и нахальны. Я не должен этого говорить, но я с радостью принял бы от вас помощь, предложи вы мне, погладить мои рубашки.– Договорив, он почему-то подмигнул мне и скрылся с нашим заказом на кухне.

– Что?! Нет, ты его слышала? Хамьё! Буду уходить напомни написать на него жалобу. Рубашки ему погладить. И я оставляю чаевые! – крикнула она, отчего все без исключения посетители повернули к ней головы. – Разве нет?

– Ты никогда не оставляешь чаевые. Ты для этого слишком занята. Всегда торопишься. Их оставляю я, но не об этом разговор. Я позвала тебя, чтобы расспросить о старике. Расскажи мне, откуда ты о нём узнала? Расскажи вообще всё что знаешь? Он… пропал. Я не могу его найти.

Вера, то и дело открывавшая рот подобно рыбе, в надежде прервать меня и вставить хотя бы одну яростную реплику насчёт чаевых в опровержение моих слов, услышав о старике, вдруг неожиданно замолчала и пристально посмотрела на меня.

– Какой ещё старик? – Медленно спросила она, приподнимая бровь. Её явно озадачил мой вопрос.

– Слушай, если ты решила надо мной подшутить, то не стоит. Он… это что-то невероятное, но тот дом, в котором я была вчера…. сегодня я приходила туда вновь и… Не знаю даже как сказать. Его там больше нет. Только старый сарай. Всё остальное так же вроде, калитка, собака, яблоня, но его нет.

– Рита, детка, скажи честно, ты что-то принимаешь? – Она участливо протянула руку и накрыла ладонью мою ладонь, блеснув золотыми кольцами, но взгляд её, мне совсем не понравился. Едва ли в нём крылась забота. Скорее, она смотрела на меня, как на психичку. – От этого у тебя такие жутко-припухшие глаза? Если так, расскажи мне. Я помогу…

– О чём ты говоришь? – Её нежный наигранный тон вконец выбесил меня, – Ты о таблетках что ли? Не принимаю я никаких таблеток. Что за чушь? Как ты можешь не знать о старике, если сама меня к нему и направила. Сказала, кто-то из твоих знакомых ходил к нему и он помог.

– Помог с чем? – Спросила она, тяжело вздохнув, как раз тогда, когда нам принесли дымящийся кофе и булочки. На официанта, ожидающего от нас каких-либо возможных реплик, ни одна из нас не посмотрела. – Может, ты просто расскажешь всё от начала и до конца, а то я совершенно не понимаю, о чём ты говоришь.

– Мы сидели в субботу здесь же. Я жаловалась тебе на ночные кошмары, от которых я целыми днями хожу, как сомнамбула.

– Кто такая эта сомнамбула?

– Вот! Ты и тогда так спросила. Сомнамбула – это человек, перемещающийся в реальной жизни, но словно бы в полусне. Мы обсуждали с тобой Артёма и то, что наши отношения ухудшаются день ото дня. Что он как будто отдаляется от меня, и я не знаю, что с этим делать. Ты выслушала меня. Залезла в сумочку и, заглянув в телефон, написала на клочке бумаги адрес, сказав, что там живёт какой-то мудрец или гуру. Кажется, так ты его назвала, хотя я точно не припомню. Ты сказала, что он помог кому-то из твоих знакомых. Я сомневалась. Раздумывала, идти или нет? Не меньше трёх дней, а затем всё же пошла. – Я рассказала ей в подробностях всё то, что произошло в доме старика и про сон, приснившийся мне сегодня ночью, но она отнеслась к моему рассказу скептически, явно не поверив во всю эту историю, хоть и не сказала мне этого.

– Знаешь, я думаю тебе и впрямь пора заканчивать бездействовать, если уж на то пошло и сесть уже за работу. Как давно ты не пишешь?

– Вера, но как же старик? Неужели ты ничего не помнишь?

– Ответь на вопрос. – Попросила она, допивая ещё горячий кофе.

– Какая разница? Ну, месяца три, наверное. Может чуть больше.

– Тогда садись и пиши. Думаю самое время. А то ты совсем свихнешься. С кем я тогда буду обсуждать все свои секреты? Учти, навещать тебя в психушке я не стану. Я боюсь людей с перекошенными физиономиями, пустым взглядом и стекающей по подбородку слюной. Фу, мерзость!

Зазвонил телефон, оповестив нас обеих, что разговор закончен. Вера ответила на звонок, и собрала вещи. Я задумчиво молчала, ожидая, что она уйдет, так ничего и, не сказав.

– Мне нет смысла врать тебе. Я никогда не слышала о старике, о котором ты говоришь. Здесь два варианта, либо умом тронулась я, и у меня провалы в памяти, либо тронулась ты и напридумывала себе то, чего не было. Я добра тебе желаю, поэтому послушай мой совет. Выплесни всё это на бумагу. Станет легче. Шикарная история, по-моему… если, конечно, это не реальная жизнь. Чао. – Она махнула мне рукой и скрылась за дверью.

«Ну, зачем я выбросила тот треклятый клочок бумаги, на котором она написала адрес? Что двигало мной? Она признала бы свой почерк. Не смогла бы не признать».

Через пару минут, кинув на стол расчет, не забыв про чаевые, поднялась и я. Я вышла за дверь, не зная тогда, что всё это время за нами наблюдал мужчина лет сорока. Тот, что сидел в тёмно-синем дорогом костюме тройке через два столика от нас у стены, с висящими на ней черно-белыми арт-портретами Чегивары и Черчиля, прислушиваясь к каждому нашему слову. Я бы и не заметила его, увлечённо работающего за ноутбуком, но он заметил нас. И мысли его были заняты совсем не тем, что он видел на экране компьютера.

– Стойте! – закричал он мне вслед.

– Вы мне? Я забыла оплатить счёт? – поинтересовалась я, припоминая, что точно положила деньги на стол.

– Нет. Нет, думаю со счётом всё в порядке. – Рыжий, с ухоженной бородкой, худощавый и подтянутый, он улыбнулся мне, пытаясь вызвать доверие.

– Тогда вероятно, дело в подруге, – предположила я.

– И нет, и да. – Он отрицательно покачал головой, окончательно сбив меня с толку. – Дело в вашей подруге, но не в том, что она симпатична мне. То о чём вы беседовали… Она вам солгала. Вы действительно обсуждали старика в субботу, и она действительно написала на бумажке адрес и протянула вам. Я видел это собственными глазами и слышал. Не знаю, что за мотивы движут ею, но она вам лжёт.

«Как я могла в себе усомниться? Как могла предположить своё помешательство, откинув единственно правильное и очевидное – Вера лгала мне. Но зачем»?

– Вы в этом уверены?

– Уверен, как никогда. Это не моё дело, конечно, но я всё же скажу – она злобный нехороший человек. Расчётливость двигает такими, как она. Подумайте об этом. Я разбираюсь в людях. – Он собрался уходить, но я остановила его.

– Позвольте, я как-то отплачу вам за честность. В наше время это такая редкость. Вы, правда, очень помогли мне. – Попросила я, хоть и видела, что в материальной помощи он вовсе не нуждается.

– Не стоит, – бросил он, и решительным шагом направился обратно в кафе. – Вы не псих. – Добавил он задумчиво, прежде чем скрылся за стеклянной дверью.

– Я не псих. – Повторила я за ним и прислушалась к шелесту листьев над головой, прикрыв глаза.

Бывает, помощь приходит от тех, от кого ты её совсем не ждёшь.

«Нет. Она точно приходит, если ты на правильном пути» – мысленно поправила я себя и заодно отметила, что парень вполне себе симпатичный. Харизматичный.

«Вот ведь подлюка! Зачем она лгала мне? Зачем выставляла меня сумасшедшей? Но, как же мне найти старика? Ведь не могла же Вера повлиять на то, что я не нашла дом, в котором была вчера. Возвращаться туда сейчас, бессмысленно. Вряд ли что-то измениться. Дождусь темноты и прокрадусь в сарай ночью – решила я. – Возможно, мне удастся остаться незамеченной и выяснить, какие секреты покоятся там. Что за кости лежат на столе и почему прикована лошадь? Кто его знает, что ещё я могла обнаружить там, пробыв хотя бы полчаса».

7.

Весь день я провела в тягостных раздумьях, слоняясь по городу бесцельно. В раздумьях о подруге предавшей меня, о муже, который стал мне незнакомым человеком всего-то за пару месяцев, о жизни запущенной настолько, что я уже не узнавала саму себя. А с наступлением темноты отправилась в тот же двор, в котором была утром.

«Что я скажу тому злобному мужику, если он всё же схватит меня? А может, и говорить ничего не придётся. Вполне возможно, что я вынуждена буду убегать или отбиваться от этого хама». – Размышляла я, тем не менее, всё быстрее приближаясь к дому. Ещё один поворот и он окажется прямо перед моими глазами.

«Как миновать собаку, так чтобы та не залаяла и не набросилась на меня? Чем осветить стены сарая, так чтобы свет не был достаточно ярким. И где его взять вообще? Вот дура! У тебя же есть фонарик в телефоне. Нафига тебе ещё чего-то? Насмотрелась всяких детективов. Лучше бы»… – Дом стоял передо мной. Такой же, каким я видела его вчера. Увитый плющом и перекошенный. Он словно подзывал меня к себе. Насмехался надо мной. Почти шептал: Ну как же ты могла меня не заметить? Вот он я. Зайди и посмотри, что внутри.

«Может, зря, я рано обрадовалась? Тут на лицо сумасшествие. Не могут дома появляться и исчезать только потому, что им так приспичило. Только если это не чьё-либо больное воображение. Тогда возможно».

Перед калиткой не шевелясь, сидел всё тот же чёрный пёс, почти невидимый в темноте. Сидел и смотрел на меня прямо в упор, словно ожидая моего появления.

– Ты не укусишь меня? – спросила я шёпотом у собаки, медленно заходя во двор. Пёс никак не отреагировал на мои слова. Даже не поменял положение головы, когда я проходила мимо него. И тогда, я поняла, что не меня он ожидал. Он был на страже.

На этот раз я не стала стучать в дверь. Прошмыгнула внутрь и тут же закрыла ее, будто пряталась от кого-то. Или наоборот, хотела отгородиться от чего-то. Лунное сияние освещало стол, стоящий впереди меня и кости разложенные на нём. Но не только. Длинная, узкая, вытянутая вверх глиняная ваза, привлекла моё внимание. И ветка с опавшей листвой, на вершине которой, я увидела всё ту же жёлтую птичку. Она сидела спокойно и, кажется, даже спала, закрыв свои чёрные похожие на бусинки глазки.

– Как ты обошла собаку? – Старик стоял у окна, приложив руку к стеклу в том месте, где к нему цеплялся плющ и всё так же зажимал зубами трубку, но не курил. Рядом с матрасом больше не было котла, как и следов той мерзкой жижи, что я пролила уходя.

– Пёс пропустил меня.

– Неужели? И ты даже не испугалась?

– Испугалась, но поступить иначе не могла. Я приходила сюда сегодня утром, и… всего этого почему-то не было. Дом как будто исчез, а на его месте появился сарай. Я схожу с ума?

– Возможно. А сама как думаешь?

– Ночью мне приснился сон…

– Я знаю, что снилось тебе.

– Тогда расскажите про лошадь, которую я видела во сне? Я видела её и в реальности, если только и то и другое не плод моего воображения.

– Лошадь пока не подвластна твоему пониманию. Но… тебе известно, что придя сюда, ты поставила свою жизнь на кон?

– Я не могла поступить иначе. – Повторила я ещё раз, будто и сама в это верила с трудом. – Я чувствую, что должна быть здесь.

Старик отвлёкся от пейзажа за окном, и двинулся ко мне, глядя на меня своими жёлтыми глазами, которые в темноте светились ещё ярче, чем днём. В руке его я увидела сверкнувший в лунном свете нож и отшатнулась к двери. Испугалась. Опять.

– Теперь поздно боятся, – сказал он, хватая меня за руку. Одним резким движением он сделал на пальце надрез, а после вытер кровь, выступившую на нём о свой язык. Я отдёрнула руку, не понимая, зачем ему это. То, что он сделал выглядело мерзко, даже вульгарно, но таковым вовсе не являлось. Нечто вытекло из меня с кровью и проникло в его рот – вот что это было.

– Ты сделала выбор. Теперь мы связаны с тобой. Не задавай вопросов и приходи сюда завтра. Отправляйся домой, но знай, что домом он тебе уже не будет. Наблюдай за своими мыслями ежеминутно. Твои мысли и есть ты. Запомни, великая тайна откроется тем, кто ищет внутри себя, а не снаружи. – Сказал он и направился обратно к окну.

Эта картинка в моих воспоминаниях настолько свежа и отчётлива, что я смогла бы по порядку перечислить все те тысячи вопросов, от которых распирало мою голову в тот момент, и которые я так и не задала ему тогда. Саднящая боль в порезанном пальце, волосы заплетённые в тугой хвост. Бледное растерянное лицо толстушки застывшее в дверном проёме и старик, равнодушно повернувшийся ко мне спиной. Я и сейчас не могу понять, что побудило меня промолчать. И что за сумасшедшая непреодолимая сила вывела меня за дверь того дома в ночь, но я покинула его территорию, более не ведомая своими страхами. Более, не будучи собой.

Часть 2.

Повествующая о том, как я заглянула в неизведанное и потеряла всё.

1.

Жизнь в тумане образованном смесью из иллюзий, недомолвок, невысказанных слов, несовершённых действий, уныния и лжи. Откровенной человеческой лжи. Она повсюду, куда способен упасть мой взор. Ею пропитан воздух. Она под моей кожей и пожирает мой дух, как и непроглядная тьма в которую окутан мой внутренний мир.

«Где я теперь? И что не менее важно, зачем я здесь? Кто я? И куда иду?»

Я совершенно точно не знаю, кто я. Я утратила свою целостность, когда начала задавать себе эти вопросы. И я абсолютно не уверена правильно ли то, что я делаю, но всё равно иду вперёд.

Сомненья. Да. Вероятно это и есть ответ. Сомненья порождают страх. Как только начинаешь сомневаться в своих силах, ты открываешь дверь потаённым страхам, а они голодны и они идут туда, куда их позвали. Я впустила их. Открыла дверь нараспашку в тот момент, когда поставила под сомнение своё творчество. Свою жизнь.

«Но откуда мне известно об этом? Разве старик рассказывал мне что-то подобное в том запущенном, словно бы и ненастоящем доме? Нет. Вроде бы нет. Откуда же тогда уверенность в том, что это правда?»

«Ха! – удивилась я самой себе, – А откуда уверенность, что все, что он говорит правда? Кто он, чёрт побери? И что сделал со мной? Я будто опутана вязкой мерзкой паутиной. А может, я и есть паук? Огромный чёрный тарантул, а мысли мои – яд?»

Сейчас когда я делаю эти записи, прошло уже больше года с той сакраментальной ночи, когда я добиралась домой не следя за тем куда поворачиваю. Не замечая и времени. Я просто переставляла ноги, совершенно точно зная, что они приведут меня куда следует.

Поворот, за ним ещё один, триста метров вправо, а затем налево мимо высаженных вдоль дороги клумб с фиалками, которые в свете ночи казались практически чёрными. Потом фонтан, рядом с которым пробежала невысокая незнакомая мне девушка, чьё опущенное вниз лицо скрывала темнота. На её шее туго повязанный шерстяной шарф – аксессуар совершенно не сочетающийся с её лёгким почти прозрачным сарафаном. На улице никак ни меньше плюс двадцати, а она с шарфом. Странно, но не настолько чтобы завладеть моими мыслями надолго. Зачем он ей? – единственное, что подумала я и тут же вспомнила о полудохлой лошади с цепью на шее, вновь переключив свой мысленный взор на произошедшее со мной.

Миновав бурлящий фонтан, я повернула за аптеку с мигающей вывеской и услышала крики какой-то бурно выясняющей свои отношения парочки, что ругались на незнакомом мне языке. От них веяло ненавистью и отчаянием, и потому я решила обойти их стороной.

Жёлтые фары проезжающих мимо машин, словно подглядывающие за мной глаза старика. Шелест ветра в листве деревьев – еле различимый шёпот давно ушедших в небытие воспоминаний. Сказанных когда-то слов. Лужи на дороге оставшиеся после прошедшего непонятно когда дождя и отражение полного диска луны в той неподвижной мутной воде. Такое же угрюмое и бледное, как моё лицо.

«Теперь всё наладится – Думала я. – Точно должно наладится. Чёрная полоса не длится вечно. По-другому просто быть не может. Старик сказал, что отныне жизнь моя не будет прежней. Он высосал из меня нечто. Забрал из меня что-то, будто извлёк гноящуюся занозу» – Думала я, теребя порезанный палец.

Подходя к подъезду нашего многоквартирного дома, я заметила рыжеволосую девушку сидящую на скамейке с серой кошкой на коленях. Она лишь мельком глянула на меня и потупила взгляд. Угрюмая, отчего-то напряжённая, но я кивнула ей приветственно, будто знала её когда-то и прошмыгнула в подъезд.

2.

Я помню, как удушливо захлопнулась за мной входная дверь арендованной нами квартиры, отсекая воздух снаружи.

Прежде чем я осознала, что что-то изменилось внутри, в нос мне ударил запах – стойкий, вязкий запах торфяной земли.

– Тебя где мать твою носило? Ты видела сколько сейчас времени? Почти два часа ночи?

Я не сразу нашлась с ответом, разглядывая еле заметную сигаретную дымку которой было заполнено всё пространство квартиры.

«Старик здесь, – тут же подумала я со страхом. По телу пробежала дрожь и завибрировала в кончиках пальцев. – Нет, это невозможно. Он не мог проследовать за мной. Да и зачем ему это? Преследовать меня? Разве мы об этом договаривались?»

«А о чем ты вообще с ним договаривалась?» – ехидно ответил мне внутренний голос.

«Дым. Здесь всё в дыму». – Только эта мысль и тяжёлый стук моего сердца. Тук…….Тук.

Коснувшись спиной двери, я сползла по ней прямо на чёрный коврик покрытый кошачьей шерстью с надписью «Welcome». Зацепила рукой разноцветный шнурок с узелками, привязанный к дверной ручке, (игрушка нашей кошки – Лилу) и оторвала его, даже не заметив. Затем внимание моё переключилось на испачканные рыжей глиной кроссовки мужа, потом на мерцающий монитор компьютера. Чего я только не видела в те самые мгновения, когда осознала… Почувствовала всем своим естеством, что вот именно сейчас, в эти самые секунды жизнь моя рушится: Шарики кошачьей шерсти, лежащие вдоль плинтуса, грязные разводы чего-то липкого пролитого на ламинат, а сверху глиняные следы, без сомнений оставленные кроссовками Тёмы. Их цепочка вела на кухню. С кухни в комнату, в ванную комнату и снова на кухню.

«Он ходил здесь, – сообразила я, – Что-то собирал, не опасаясь запачкать пол».

А потом я заметила нечто, отчего моё сердце заколотилось как бешенное. То тут, то там, в основании потолка я увидела пробивающиеся вниз ростки вьющегося растения, которого тут точно не было раньше.

«В смысле не было раньше? Как оно вообще там могло появиться? Всё это бред. Галлюцинации, не иначе». – Я поморгала глазами, снова посмотрела. Ничего не изменилось. Потёрла глаза руками. Изменений нет. Пригляделась, пока что не решаясь рассмотреть зелёное новообразование поближе и заметила, что своими зелёными листочками оно цеплялось к обоям, будто было липким или имело коготки.

«Ядовитый плющ» – поняла я и, отбросив мысли о страхе прошла на кухню за табуреткой. Меня более не беспокоили причины, по которым Артём так и не появился передо мной, задав свой вопрос. В тот момент я даже не насторожилась, что ко мне навстречу не вышла наша кошка, та, что ластилась ко мне всякий раз, как только я переступала порог. Не заметила я и того, что прихожая наша выглядела непривычно пустой, потому как на вешалке не висели его демисезонные куртки, которые он как обычно не любил убирать на летний период в шкаф. Оттого больнее я пережила всё то, что произошло в следующие полчаса.

Естественно, теперь уже всё забыто, и о случившемся тогда мне напоминает лишь отражение в зеркале, всякий раз, когда я смотрю в него. Пряди седых волос – бесполезные страдания, которых можно было избежать.

– Эй, ты чего там застряла? – вновь поинтересовался Тёма, но вместо того чтобы полюбопытствовать чем же я здесь занята, он открыл балконную дверь и вышел на свежий воздух.

– Подожди минуту мне нужно кое-что проверить, – крикнула я ему и, не задумываясь о последствиях, ухватилась рукой за росток. С силой оторвала его от стены. В то же мгновение растение будто зашипело, разгневанное тем что его побеспокоили. Обвило рукой ладонь, пытаясь зацепится своими маленькими коготками за мою плоть, а потом вдруг высохло и осыпалось на пол подобно пыли. Если бы я умела кричать, вероятно, в тот момент, я бы закричала от ужаса, но я лишь спрыгнула с табуретки и тяжело дыша прижалась к стене, разглядывая побеги ядовитого плюща торчащего из под потолка, которые в момент гибели их сородича, почувствовав опасность, скрутились и почти исчезли с моих глаз.

«Это вижу только я? Или Тёма тоже видит? Но если видит, почему же тогда молчит? – спросила я себя и тут же сама же себе и ответила. – Ничего он не видит. Если бы видел, встретил бы меня на пороге шокированный или как минимум, удивлённый от столь подозрительной находки».

– Ты ничего странного не заметил? – Всё же поинтересовалась я, решившись, наконец, заглянуть в комнату. Я увидела его стоящим на балконе ко мне спиной с сигаретой в руке. Как я и предполагала, ростки ядовитого плюща были и в гостиной, которая так же была нашей спальней, такие же, как на кухне и в прихожей – скрутившиеся в спираль.

– В каком смысле? – Спросил он, но не обернулся.

«Почему он не оборачивается?»

– Ты и запах не чувствуешь? Сильная вонь, будто где-то поблизости болото. Совсем ничего?

– Да о чём ты вообще? – Возмутился он и нервно затянулся. – Лучше расскажи, где ты так долго была?

Вздохнув, не снимая с ног обуви, я присела на диван и всерьёз задумалась, а стоит ли вообще рассказывать ему, где я была? Что делала и что видела? Поймёт ли он, зачем я вернулась к старику, и что двигало мной, когда я решила довериться своему Гуру? Заботит ли его вообще на самом деле, то, что творится в моей душе? Что происходит с моей катящейся под откос жизнью? Способен ли он принять и поверить моим словам или он посмеётся надо мной, не воспринимая мои сумасбродные мысли всерьёз, как делал это ни раз? Ведь всегда проще бежать от того что не понимаешь, чем попытаться разобраться. Да. Всегда проще.

3.

Странно всё-таки как некоторые фрагменты нашей жизни впечатываются в сознание больше, чем остальные. Те фрагменты прокручиваются раз за разом так, словно где-то что-то перемкнуло. Заело. Таким и был тот момент, когда я увидела, как докурив, Артём вышел с балкона. В одно мгновение, точно по щелчку кого-то яростного судьбоносного пальца, я, наконец, осознала, что кошка ни где-то рядом с ним. Что она не спряталась, свернувшись в клубок где-то в недрах дивана. Её просто нет в доме.

Я осознала что диван, обычно расправленный уже в это время, накрыт пледом. Осознала, что Артём не шастает по квартире, как обычно это бывает, в одних трусах. Он одет. А под столом стоит наш пыльный, от того что никто очень давно не извлекал его на свет божий походный чемодан, запиханный поглубже под скатерть, видимо для того, чтобы я не сразу обнаружила его. Слишком сильно я была поглощена и увлечена событиями прошедшего вечера, чтобы заметить, что жизнь моя и впрямь коренным образом изменилась. Меняется прямо сейчас.

Меня отвлёк запах вони из того котла, что стоял в доме старика. Котла, который никак не мог оказаться здесь, в нашей с Артёмом квартире. Как и те лианоподобные отростки, появление которых осталось для него незамеченным. Как только он вышел, я поняла, что изменился не только наш с ним дом, но и он сам.

– Что за… – непроизвольно вырвалось из моего рта. Я вновь потёрла глаза, в который уже раз за сегодняшний вечер, снова посмотрела на него, но ничего не изменилось.

Помню, как слышала в возникшей тишине тихое бормотание диктора новостей, доносящееся откуда-то с улицы, гул работающего над его головой кондиционера, и … Можете мне не верить, но я убеждена что слышала стук его колотящегося в груди сердца, такой же сильный, как и биение моего.

– Что случилось? – Он опешил ничуть ни меньше чем я, потому как вероятно заметил на моём лице ужас. Маску, которую он видел впервые. – Ты как будто привидение увидела.

Помнится все те мысли, что крутились в моей голове, разом куда-то исчезли, (ядовитый плющ, желтоглазый старик, запах болотной тины, пульсирующий от боли палец), ведь я чётко осознала – он понял, что я догадалась о его намерениях. Более того, я увидела в его взгляде не только интерес из разряда: «Что же она будет делать дальше?», но и замешательство и откровенную неприязнь к тому, на что он смотрел. А видел он меня. Его реакция не была игрой или притворством. По какой-то причине я и сама ощущала себя, словно заражённой какой-то болезнью. Скоплением болезнетворных, смертельно опасных бактерий.

– Рита, почему ты так смотришь на меня? Что не так? Ты ведь знала, что к этому всё идёт.

– Знала о чём? – Притворилась я дурочкой, а в душе уже кляла желтоглазого старика всеми возможными мне проклятиями. Таких совпадений просто не бывает.

Он напряжённо сморщил лоб и попытался приблизится ко мне, отчего я тут же отпрянула от него с криком:

– Нет. Не подходи, пожалуйста. Это… – замялась я, не зная как ему объяснить, – Просто не приближайся ко мне. Я не знаю что это…

– Да что за херня с тобой творится? – Взбесился он и осмотрел себя с ног до головы, – Не понял, ты что-то видишь что ли? Что не так?

Мне, правда, хотелось объяснить ему, что старик каким-то образом проклял его. Проклял его тело и душу, но я выразилась иначе:

– Вокруг тебя, какая-то чёрная искрящаяся дымка, вроде, – Я задумалась на мгновение, решая каким сравнением лучше передать то, что видела, – Вроде грозовой тучи, вот что это. Ты будто находишься внутри маленькой грозовой тучи. Ты, правда, ничего не ощущаешь? Тебе не больно? Вообще никакого дискомфорта?

– По-моему, ты в конец тронулась умом. Вот что я ощущаю. – Поразмыслив немного ответил он, и, несмотря на мои просьбы приблизился ко мне. На этот раз я не отшатнулась, хоть и опасалась, что вещество окружающее его причинит мне вред. Чем бы ни была эта субстанция, она явно служила предупреждением.

Я с любопытством поводила рукой прямо перед ним, пытаясь ухватиться за то эфемерное облако. Несколько раз сомкнула и разомкнула пальцы, но не почувствовала ничего.

– Так вот что он сделал со мной, – произнесла я вслух. – Он научил меня видеть. Этот чудовищный запах трясины, превращающийся в пыль ядовитый плющ, ты окружённый тучей… Теперь я вижу. Эта мерзость буквально прёт из тебя. Понятия не имею, что он со мной сделал, но у него определённо к этому талант. – Я многозначительно замолчала, обдумывая только что произнесённые слова, а потом увидела, как Тёма отстранился от меня. Не просто отошел в сторону, но закрылся, окончательно и бесповоротно. Я ощутила это его решение каждой клеточкой своей кожи. Если что-то ещё и объединяло нас прежде, то теперь… Он закрыл последнюю дверь. Захлопнул с грохотом прямо перед моим лицом. – Думаю, это твоя аура, – зачем-то добавила я, – Я как-то видела такое на картинках. Людей, чьё тело окружала некая энергия. Разноцветная энергия. Все цвета радуги. Некоторые мастера даже как-то могут считывать информацию, изучая эти цвета. С тобой же всё понятно и без учёных.

– Ты в конец рехнулась. – Протянул он. – И что же тебе понятно? Чё ты придумываешь?! Ищешь повод для ссоры? Так он и так есть.

Из его рта вырвался нервный смешок.

– Я серьёзно, – произнесла я почти шёпотом, – Она чёрная и… Я даже не знаю, как тебе это сказать… Она отвратительная. Просто омерзительная. Как будто что-то тухлое, явно испорченное.Не знаю почему так подумала, но это именно то, что я чувствую глядя на неё. Тебя за ней почти не видно. Непонятно только зачем старик сделал это с тобой? Зачем он сделал так, чтобы я её видела?

Он подошёл к зеркалу, только лишь для того чтобы убедится, что я разыгрываю его.

– Не держи меня за дурака. Зря ты к нему повадилась. Очевидно же, что он промыл тебе мозги. Ну и старикан! Просто умелец. А, впрочем, если рассудить, тебе же лучше. Проще будет принять всё то, что я собираюсь тебе сказать. Если это действительно так. Если ты видишь всю эту хрень. – Он повадил руками у своего лица.

Что-то в его голосе укололо меня, и я вспомнила про задвинутый под стол чемодан. А в это время растение, словно бы затаившееся под потолком, вдруг расправилось, словно набрало в грудь воздуха и, шевелясь, цепляясь коготками за рельеф обоев, беззвучно поползло вниз по стене.

– Что ты собираешься мне рассказать? О чём ты? – Внезапно мне стало плевать на его ауру. На то, что она чёрная и отвратительная. Нет. Потерять его я никак не могла. Как бы он не выглядел, чтобы ни чувствовал, мы с этим справимся. Вместе. – Нееет. Ты же не собираешься… – я бросилась к нему, вдруг всей душой осознав, что теряю его, но вместо того чтобы заключить меня в объятья, так как он делал это раньше чтобы успокоить меня, он вдруг оттолкнул меня. Я обомлела.

«Нет. Такого просто не может быть. Он не может так со мной поступить. Человек, который оберегал меня и защищал несколько лет, не мог так просто оттолкнуть меня, будто я обычная надоедливая злопыхательница».

– Ты чё обалдела?! Нет! Даже не вздумай теперь ко мне подходить. Очевидно же, старик сделал это для того, чтобы тебе легче было отпустить меня. Как бы там ни было, если верить твоим словам, я весь теперь у тебя на виду, так ведь?

Я медленно неуверенно кивнула.

– Так вот смотри, это всё и есть моя душа. – Он поводил руками по своему телу, и я смогла прочесть золотистую надпись на его серой футболке, «My life, My rules». – Теперь ты её видишь. Ты прозрела! Господи, Рита, я столько времени провел, отыскивая причины наших недомолвок в себе, а оказалось, что ты просто не видела меня таким, какой я есть. Не представляешь как долго я думал, что это я тебе чего-то недодаю, а выходит видишь как… Видимо я просто не способен дать тебе больше. Ты даже не представляешь, как тяжело это признавать… Своё поражение, но ты тяжёлая. Я характер имею ввиду.

«Почему он так выразился «тяжёлая»? Прямо как старик говорил».

– Ты постоянно что-то ищешь. В себе, в людях, во всём вокруг. И ты постоянно недовольна тем, что найти этого не можешь. Не думаю, что найдётся мужчина, который захочет искать это что-то вместе с тобой, но ты попробуй. Кто его знает, может тебе и повезёт. – Он вздохнул, но не тяжело, а с облегчением, будто выплюнул из себя всю ту гадость, что копил годами. – Теперь всё встало на свои места. Теперь ты видишь, какой я настоящий, и я вижу, не стоит этого скрывать… То, что ты видишь, не нравится тебе, хоть ты и думаешь, что всё так же любишь меня.

– Но я люблю…

– Я не люблю тебя! Я вообще никого никогда не любил и вряд ли любить буду. В такое поверить можешь?! Мне прям стало легче дышать. Такое облегчение понимать, что это не моя вина. Просто камень с души.

– Ты… это не всерьёз. – тихо проговорила я, утирая с лица слёзы.

– Да куда уж серьёзней. Неужели не видишь? Как можно не замечать очевидного? Ты ведь такая умница. Ты всё всегда знаешь наперёд. Что угодно можешь предугадать, а меня даже не прочувствовала. Я ведь ждал тебя сегодня не просто так. Хотел поговорить. Решил всё, как только ты убежала из дома с утра, даже не потрудившись попрощаться со мной.

На самом деле я обдумывал этот разговор уже несколько месяцев и состоит он вот в чём: Я должен проверить, чувствую ли я ещё к тебе хоть что-то. Нам обоим стоит это проверить, прежде чем рубить сгоряча. Нам стоит пожить отдельно какое-то время. Может неделю, а может и две. Так что у тебя как раз будет время разобраться со своим мудрецом, а у меня будет время проверить свои чувства.

– Но ведь ты сказал, что не любишь – заметила я. – Что же тут проверять?

– Да. Сказал. Но нужно проверить. Не хочу ошибиться. То, что ты видишь… Если на самом деле видишь… Я действительно чувствую себя именно так. Мне нужно разобраться в своих мыслях.

– Ты не можешь бросить меня сейчас… Когда всё так плохо. – Произнесла я еле слышно, не желая верить его словам. Не веря своим ушам. В груди моей что-то сильно сдавило. Я буквально почувствовала, как кровь застывает в моих венах, а земля уходит из-под ног.

«Твоя жизнь более не будет прежней» – грохотом прозвучало в моих ушах. Глупая! Я ожидала чуда. Каких-то перемен, но не потерю всего того что имела.

«Всё это из-за пьянок – Я попыталась найти хоть какое-то объяснение произошедшему. – Он всегда любил выпить. Выпить, покушать и повеселится».

«Ты с самого начала знала, что эти отношения недолговечны. Знала, что такой день наступит. Так чему же ты удивляешься?» – вновь услышала я тот же назойливый, всегда правый голос.

«Нет. Ни в этом дело, – возразила я голосу. – Я уподобилась ему. Потеряла саму свою суть. Я пила и гуляла вместе с ним. Не заметила даже, как всё изменилось. Как растолстела от обилия еды, которую умела готовить и пристрастилась к алкоголю, под действием которого я более не была Ритой. Я была довольная собой Рита, ровно до тех пор, пока действие спиртного не прекращалось».

– Я не бросаю тебя. Ты ни в чём не виновата. – Поспешил он прервать ход моих мыслей. – Просто давай на какое-то время расстанемся. Ничего страшного нет в том, что мы отдохнём друг от друга. Многие пары так поступают. Поскучаем немного… – Что-то в выражении моего лица озаботило его. Он напрягся. – Тебе что плохо?

«Мне действительно было плохо. Как это поскучаем? Как это поживём отдельно? Зачем это? Кому это надо»?

«Это надо тебе, – с упорством произнёс голос. – Ты сама до этого довела. Разве нет»?

Мой мозг в прямом смысле слова разрывался от противоречий. Мне казалось, что всё вокруг меня рушится, превращается в прах. Грохот падающих каменных глыб звучал в моей голове. Эти камни – мой дом. Моя крепость. Моё убежище и он нещадно рушил их. Я даже помыслить себе не могла, как это, заснуть не обнимая его? Проснутся, не увидев его поутру? Но главным было то, что он не хотел ни обнимать меня, ни просыпаться рядом со мной. С этим я, к сожалению, ничего поделать не могла. Очень хотела что-то сделать, предпринять, но не знала что.

– Может лучше приляжешь? Ты побледнела.

Их стало слишком много на стене – побегов ядовитого плюща, чтобы я и дальше не обращала на них внимание. Они разрастались достаточно быстро, извиваясь подобно змеям. Всего мгновение я наблюдала, как они добрались до стола, ощупав его поверхность, а потом скрылись под столешницей, привлечённые чем-то куда более интересным, чем канцелярские принадлежности стоящие на столе.

– Ты забрал кошку – тяжело дыша, выдавила я.

Понятия не имею почему, но на тот момент эта проклятая кошка значила для меня больше, чем всё остальное.

«Если он уходит только на время, если не прощается со мной, то зачем он забрал это несчастное животное, которое, кстати, меня любило куда больше чем его?»

– Далась тебе это кошка! Не думал, что тебя это так затронет. У тебя же на неё аллергия. Лучше приляг на диван.

– Да не хочу я ложиться! Я хочу, чтобы ты был рядом, как и прежде! Мы вместе выясним, что не так с твоей аурой. Вместе разберёмся, что так сильно гложет тебя. Старик не просто так показал мне твою сущность. Он хотел чтобы я увидела, как тебе на самом деле плохо, не только мне… Объясни зачем ты забрал Лилу?

– Это моя кошка, Рита, – произнёс он тоном, не допускающим возражений. – Я видела, что он как мог, сдерживал накопленные эмоции. Ощущала, как сильно он жаждет, чтобы этот затянувшийся разговор закончился. – Мне захотелось взять её с собой и только. Не ищи причин для беспокойства. Ты всегда драматизируешь больше, чем нужно. Хочу дать тебе совет… Знаю ты не послушаешь меня, но всё же… Попытайся найти себе работу. Обычную человеческую работу, с окладом, отпуском и выходными. Просто… Так дальше продолжатся не может. Да, спорить не стану когда-то ты писала очень достойные вещи, но какой в них смысл, если сейчас твоё творчество не приносит дохода? Ты всё забросила и сама разобраться не можешь, что же тебе делать дальше. Ты и сама это понимаешь, так ведь? Возможно, поэтому ты и не пишешь, тратя время впустую. Ты придумала себе проблемы, которых нет.

Наверное, в ту секунду меня зашатало, точно не помню. А может то зашатался мир вокруг меня, и я всё-таки плюхнулась на так и не расправленный диван, чтобы не свалится в обморок.

«Как он мог?! Тот человек, что поддерживал меня и верил в мой потенциал, как мог он произнести подобные страшные слова? И даже если всё это правда так волнует его, почему он не сказал мне этого раньше? Да, у меня есть проблемы. В последнее время мне всё труднее связывать слова в предложения. И да, я подолгу могу не жить реальностью вообще, потому я и писательница. Но если всё действительно так плохо, он, зная кто я есть, должен был каждый день пытаться донести до меня эту мысль, а не убегать, поджав хвост».

«Значит, не захотел» – ответил мне голос, посмеявшись надо мной.

«Замолчи! – Мысленно приказала я. – Заткнись и никогда больше не разговаривай со мной. Просто умолкни, проклятый ты голос».

– Почему же ты раньше молчал?

– Я же мужчина. Как я мог сказать тебе, что мне нужна помощь? Как мог признать, что не тяну материально нас обоих? Не тяну твои затяжные депрессивные состояния?

– Ну, вот сейчас же сказал? Что перестал быть мужчиной? – Не скрывая обиды в голосе, спросила я.

Он взялся за ручку чемодана. Всё-таки взялся и вытащил его из-под стола. Спрятанный, укрытый небрежной тенью, он был извлечён на свет, как самое неопровержимое свидетельство его намерений. Я посмотрела на него и увидела оторванные ростки плюща, что обвили чемодан практически полностью, пока мы продолжали разговор.

«Так они подчиняются мне? Действуют согласно моим намерениям? Вполне возможно, если учесть, что всё это время я желала чтобы этот чемодан исчез. Чтобы его не было никогда. Почувствовал ли Тёма, как рвутся от натяжения побеги невидимого его глазу плюща? Ощутил ли напряжение когда рвал их?»

– Рита, тебе нужно на что-то отвлечься. Было бы неплохо, если бы это дело ещё и приносило доход, а то ты сойдёшь с ума в этих стенах. – Он оглядел нашу квартиру так, словно видел склеп, – И меня сведёшь с ума заодно. Займись, наконец, своей жизнью. Разберись со своим шизанутым Гуру, и тогда, возможно всё наладится. А я скоро вернусь.

«Повторюсь, никогда я этого не понимала, не понимаю и сейчас. Причин, по которым мужчины так поступают. Терпят до последнего, ничего не говоря о возникших проблемах своей женщине? Доводят ситуацию до абсолютной крайности, из которой выход найти уже почти невозможно. Почему сразу не сказать правду? К чему давать беспочвенные надежды, за которые человек заинтересованный будет держаться, как за спасительную соломинку»?

Какое-то время он просто стоял передо мной.

«Ждал, что я стану его останавливать? Опасался, что я наброшусь на него с кулаками? Или быть может, ждал от меня каких-то последних слов».

Я не знала чего он ждал, поэтому просто молчала, наблюдая, как вибрирует от напряжения его черная аура. Тогда-то я и заметила жёлтую птичку, что сидела на перилах нашего балкона. Взъерошенную, чем-то напуганную. Похоже, всё это время она наблюдала за происходящим, выжидала чего-то, а когда Артём наконец осмелился направится к выходу, так и не дождавшись от меня ни действий ни слов, стремительно влетела в квартиру и напала на него. Напала на моего мужа так, будто он причинил этой птице боль.

Не прекращая полёта, Финч с размаху врезался в голову Артёма, проткнув маленьким оранжевым клювом кожу на его голове. Тёма ошарашено вскрикнул от неожиданности, и, сначала даже не поверил, что всему виной маленькая жёлтый вьюрок, а не я, но когда птица вновь бросилась в атаку, он выпустил чемодан из рук и попытался сбить надоедливую птицу первым, что попалась ему под руку – моими старыми записями, скреплёнными зажимом – увесистый никчёмный труд, который в свою очередь, мог принести птице немало увечий, если бы та, хоть раз угодила под удар.

– Нет! – вскрикнула я, перепугавшись до смерти за жёлтого Финча. – Не надо. Не трогай его! – Попыталась я остановить Артёма. Я даже задуматься не успела, в чём же причины столь странного, совершено нелогичного поведения пернатого. А дело было в том, что я хотела прогнать Артёма из своей жизни. В ту самую минуту, я мысленно пожелала ему, чтобы он катился ко всем чертям. Того же пожелала и птица, в отличие от меня, избрав иную тактику – не стоять столбом, а действовать, прогонять.

– Угомони её тогда! Прогони.

Я замахала руками, пытаясь успокоить взбесившегося вьюрка, и минутой позже всё-таки смогла отвлечь его от Тёмы. Выгнала обратно на балкон. Птица, явно недовольная моим поведением, важно уселась на перекладине и вроде бы успокоилась.

– Ты видела, что эта тварь сделала? Она проткнула мне кожу на голове. Ты… это вообще возможно, чтобы птицы вот так нападали на людей?! Откуда она взялась здесь вообще?

– Не знаю, откуда он здесь, но эту птицу я уже видела прежде в доме старика. Не знала, что он проследовал за мной. Это… как-то странно. – Я ещё раз взглянула на птицу.

– Да уж, без сомнений странно. Смотри, до крови мне кожу проткнула, тварь. – Он показал мне испачканный кровью палец.

Мне не хотелось его жалеть, осматривать его раны. У меня и своих то было полно, и потому, я просто сказала:

– Ты вроде собирался уходить?

Он посмотрел на птицу, приготовившись, что вьюрок вновь набросится на него, но Финч теперь сидел неподвижно и просто наблюдал за ним.

– Да. Я пошёл, но всё это крайне подозрительно.

– Иди тогда.

Тогда, где-то на интуитивном уровне я понимала, что он уходит навсегда, но сердце моё как могло противилось тому, что подсказывало чутьё. Ведь тогда я ещё не знала, что уходит он не просто так. Не знала, что у него есть другая, с которой он общается уже несколько месяцев. Та самая девушка, что ждала его с кошкой на руках у подъезда нашего с ним дома. Другая… Почти такая же как я, только куда моложе и веселей. Не та, по большей части депрессивная особа, с которой ему приходилось жить.

Тогда я ещё не понимала насколько сильно ему эти наши, никуда не ведущие отношения опротивели, и надеялась… Конечно, надеялась, что он одумается и вернётся. Я верила, что он заскучает, как и обещал. Осознает, что совершил ошибку и вернётся. Ошибочное убеждение, стоившее мне клока седых волос на голове.

4.

Не помню точно, сколько времени прошло после того, как за ним захлопнулась входная дверь, и он ушёл из моей жизни. Я просто лежала на полу и тряслась от ужаса. Час, два или может быть три? Те часы были для меня кульминацией – самым высоким пиком и самой оглушительной тишиной. Пустотой. Я осталась одна, и лишь птица – маленький проворный вьюрок не двигался с места, потому что не двигалась и я.

Его ауры более не чувствовалось в доме, только до тошноты противный запах торфяной земли. Теперь, в возникшей томящей тишине я услышала еле различимое шебуршание ядовитого плюща.

«Они шушукаются, – поведал мне голос. – Обсуждают то, что случилось с тобой. Обсуждают тебя».

Я отмахнулась от назойливого дебильного голоса, который только и делал, что нёс всякую чушь. Оно и понятно, ведь всё моё существование свелось к неконтролируемым содроганиям тела от рыданий, прерываемое лишь изредка полным бессилием и впадением в беспамятство. Минуты складывались в часы, часы в дни. Звонила Вера, но я наотрез отказывалась разговаривать с нею, хотя бы до тех пор, пока не решу сама для себя, что же всё-таки происходит с моей жизнью.

Несколько раз я звонила Артёму. Сначала умоляла его вернутся и заглушить мою боль, но он неустанно просил меня быть терпеливой и дать ему то время наедине с самим собой, которого он так жаждал. И я дала ему его, столько, сколько смогла себе позволить и вновь принялась названивать, с целью выяснить всё раз и навсегда, но он, к моему огромному разочарованию, больше не отвечал на звонки. Видимо что-то для себя он всё-таки решил.

– В каком смысле он от тебя ушёл? – негодовала подруга, когда я в полном отчаянии и душевном опустошении всё-таки решила ответить на её настойчивые дозвоны.

– Да вот так вот просто, взял и ушёл. Ушёл и забрал с собой кошку. – Я не стала говорить ей о своих подозрениях, в которых предполагала, что у него появилась другая. Ведь тогда я не знала этого наверняка. Не стала рассказывать ей, что всё чаще в моём мысленном взоре возникает её силуэт с огненно-рыжими волосами. Вера, без сомнений посчитала бы мои видения признаками психопатии. Кто знает, может она и права.

Какое-то время в трубке стояла тишина, а потом подруга кратко бросила:

– Жди меня. Буду через час.

Ей понадобилось куда больше часа, но она всё равно появилась на моём пороге, распространяя за собой шлейф аромата Шанель №5, с двумя бутылками шампанского в пакете и букетом, сложенным из клубники на шпажках, покрытых шоколадной глазурью. Её покупки, говорили о празднике, неподдельная тревога на лице о негодовании. И я не знаю чего она ожидала от меня, когда принялась утешать заключив в объятия. Слёзы мои пересохли уже очень давно, но я не стала ей препятствовать.

– Так в чём причина? Он хоть объяснил? – принялась выяснять подруга, но только после того, как мастерски откупорила бутылку игристого и вручила мне доверху наполненный бокал.

– Откровенно говоря, я и сама не совсем поняла, в чём причина его ухода. Думается мне дело в этом, – Я продемонстрировала бокал, – Или может быть в недостатке денег.

– Звучит не особо-то правдоподобно. Ты же превосходная писательница. Он знает это. Он так гордился тобой. Всегда. Тем, какая ты умная и талантливая. – Поспешила вставить девушка, – Чёрт, да я думала, он любит тебя больше жизни. Все это видели. Все, кто видел, как он смотрит на тебя. А ты говоришь, ушёл. Просто не верится.

– Я и сама не верила. Если честно, до сих пор не верю. Посоветовал мне найти работу. Сказал иначе сойду с ума, и… Ты знаешь, было ещё кое-что… – Помню, как посмотрела тогда на неё с подозрением, размышляя, стоит ли рассказывать ей об ауре, которую увидела вокруг Артема той злополучной ночью и о запахе… Правильнее сказать вони, которой была пропитана квартира? Вонь болота, посреди которого застряла девочка в черном платье в белый горошек. После того, как он ушёл, я искала тот чан, предположив, что старик каким-то образом поместил его в мой дом, но откровенно говоря, не представляла каким образом он смог бы это сделать. Я заглянула во все шкафы, выворотив их содержимое на пол нашей спальни. Поискала даже на балконе, но безрезультатно. Я проверила и под диваном и под ванной, хотя там он поместится, ну никак не мог. И всё равно ничего не нашла.

Запах исчез сам собой через пару дней после ухода мужа. Просто улетучился, вполне возможно потому, что я перестала обращать на него внимание. Теперь же я терялась в сомнениях стоит ли рассказывать своей единственной подруге достоверно о том, что произошло той ночью, ведь она, если верить участливому парню из кафе и своей собственной памяти обманула меня, сказав, что не вручала мне листочек с адресом старика.

Я не понимала мотивов её обмана. Не понимала почему она не хочет слушать о старике, но всё равно решила рассказать ей всё, как было, хотя бы для того чтобы посмотреть на её реакцию.

«Просто расскажи ей всё как есть и посмотри что будет» – подтвердил внутренний голос, и в ту же секунду я увидела перед собой лицо Артёма. Его томные карие глаза подсвеченные каким-то непривычным люминесцентным свечением. Возможно, потому что он стоял рядом с рекламным стендом, но самой рекламы увидеть мне не удалось. Только надпись за его спиной большими чёрными буквами «Just do it». «Просто сделай это» – перевела я, разглядывая его такое до боли любимое, но отчего-то хмурое лицо.

«Что за фирма? – попыталась вспомнить я. – Чей это слоган?» – Ответ не приходил мне в голову, хотя был где-то на самой поверхности воспоминаний.

«Ты узнал что-то страшное. Что-то очень скверное. Поэтому у тебя такой озабоченный вид. Эта вывеска, она слепит тебя, но тебе это неважно. То, что доставляет тебе дискомфорт, не имеет для тебя сейчас значение, потому что…»

– Что с тобой? Ты как будто мысленно улетела куда-то. Не замечала за тобой такого прежде. Что ты хотела мне сказать?

«Это потому что ты никогда прежде не была заинтересована в моих словах. Что же изменилось сейчас? – Подумала я, и отогнала от себя образ Артёма. – Всё это глупости. Ему сейчас намного лучше, чем мне, где бы он ни был».

Я часто говорила себе, что то, что я вижу нереально, когда случались эти внезапные вспышки. Я видела то, чего видеть не могла. Чьи-то образы. Лица. Я гнала их прочь из своей головы, хоть и понимала, что они не случайны.

– В тот вечер, когда он ушёл, я видела что-то, – напряжённо проговорила я заговорщическим тоном.

– Что? Что ты видела? – Она придвинулась ближе ко мне, словно я вдруг обрела магнетическое притяжение.

– Ну… Если честно, сначала, как только вошла домой я почувствовала запах. Стойкий такой насыщенный запах болотной тины. Такой запах был в доме старика, когда я приходила к нему в первый раз…

– Хочешь сказать, ты была там ещё?! – Я кивнула. – Но зачем? Какого лешего тебя понесло туда ещё раз? Ты же сказала, что не смогла найти его дом. – Выпалила она и сделала большой глоток из бокала. – Или я не права? Я что-то упускаю?

– Я была там ещё раз. Уже ночью. После того как мы с тобой поговорили.

– Но какого чёрта! Я же сказала тебе, что не знаю ни о каком мудреце. Я не давала тебе никакой записки. Это какой-то бред. У тебя, судя по всему галлюцинации, и… Боже! Ты же могла пострадать. Если у тебя галлюцинации, то ты же не отличаешь реальность от выдумки. Кто же может знать, что там было на самом деле?! Может ты стояла на краю какого-нибудь обрыва, а думала, что общаешься с просвещённым…

– Остановись. – Приказала я, сама не веря жесткости, с какой произнесла это слово. Она замолчала. Тут же, и даже поставила бокал на журнальный столик. – Нет у меня никаких галлюцинаций. Всё что я вижу, реально оно или нет, не плод моего воображения. Я действительно ещё раз ходила к старику, потому что почувствовала, что он сможет мне помочь. Не знаю, как это объяснить. Я просто верю, что он поможет. Хочу верить, но… Теперь я его боюсь…

– Вот! Я же говорила…

– Я боюсь того, что это его рук дело… То, что Тёма ушёл. Боюсь того, что ещё ждёт меня на том пути, но я не уверена. Может он и не причём. Он сказал, что теперь в мой жизни всё изменится, перед тем, как я ушла в тот день, и… Всё изменилось. Может он просто знал это?

Я только сейчас, вот в эту самую секунду заметила, что не вижу побегов плюща под потолком.

«Они были там всего-то двадцать минут назад, но сейчас исчезли. Почему? Дело в Вере?»

– Ты бы себя слышала – Вздохнула Вера, – По-моему, ты совершила ужасную глупость. Совершила страшную, жуткую ошибку и ты поплатишься за неё. Не нужно было ходить к нему. – С грустью добавила она.

– Почему? Почему я не должна была этого делать?

– Потому что ты запуталась. Если ты запуталась, просто сядь и поразмысли над тем, что происходит в твоей жизни, а не беги к какому-то там колдуну, чтобы он решал за тебя твои проблемы.

«Может в её словах и есть доля правды. Ну, разве что доля, ведь она лгала мне, а теперь почему-то испугалась, оттого, что я вновь отправилась к нему. Почему? И куда на хрен подевались эти жуткие побеги»

Я поднялась с дивана и подошла вплотную к стене. Пальцами коснулась того места на обоях где совсем недавно видела один из его длинных отростков, но не почувствовала ничего.

«Я схожу с ума?»

– Ладно, забудь. – Поторопилась сказать я, почувствовав, как Вера взглядом сверлит мне спину. – Я была у него, этого уже не исправишь. Но я собиралась рассказать тебе о том, как унюхала запах, когда пришла в тот день, а после того как учуяла запах, увидела ростки ядовитого плюща под потолком, и, они шевелились. – Вера покосилась на потолок и внутренне сжалась, – Ростки тоже исчезли спустя какое-то время, – зачем-то солгала я, – хотя я почему-то не думаю, что навсегда.

– Ты сейчас их рассматривала на стене, да? – спросила подруга, приподняв бровь.

– Нет! Сказала же, они исчезли. Я попыталась сорвать один из них в тот день, когда ушёл Артём, и он обвил мою руку, будто и впрямь был живой, а потом превратился в пыль. Умер прямо на моих глазах. Они были повсюду, но Тёма не видел их, как и не чувствовал запаха болота, но возможно потому что и сам он изменился.

– В каком смысле изменился?

– Когда я увидела его, он был внутри какой-то тёмной плавающей оболочки. Как будто находился внутри чёрной грозовой тучи. Думаю… Я уверена, что это была его аура. – Вера поднесла ладонь к раскрывшемуся от удивления рту и охнула. – Прежде я думала, что мне известны все его мысли. Я сознавала, что что-то с ним не так, но он отказывался идти на контакт. Отказывался поговорить со мной. Но… Если, то что я видела проецируется состоянием его души, то дела плохи. Там одна чернота. Грязь, мерзость. Отвращение.

– Думаешь, с ним это сделал старик? – спросила Вера изменившимся голосом, немного придя в себя.

– Думаю, старик лишь показал мне, кто он есть на самом деле. Открыл мне на него глаза.

– Тогда почему ты не отправилась к нему тут же, на следующий день? Ты ведь не ходила к нему больше, так?

– Нет, не ходила.

– Если он действительно существует, и всё то, что ты мне тут наплела правда, тебе следовало сразу же отправится к нему. Узнать, зачем он сделал это с тобой. Должна же быть причина твоим видениям.

– Говорю же, я испугалась…

«Ты не просто испугалась. Ты чуть не обосралась от ужаса при одной только мысли о том, что может ожидать тебя в доме твоего желтоглазого Гуру, так ведь?» – Пробубнил злорадно голос и тут же заткнулся.

– Тааак, – протянула подруга. Вдруг спрыгнула с дивана и принялась расхаживать по комнате. – Вот блин, – усмехнулась она, – я думала у тебя творческий кризис. Думала, ты выдумала этого своего старца, тебе ведь это не сложно, правда? Мне казалось, ты просто пытаешься обратить на себя внимание. А я признаться, не готова была все эти сопли о несчастной судьбе выслушивать. – Передо мной снова была прежняя Вера – решительная, бойкая, не задумывающаяся о том, что кому-то может причинить боль своей прямотой. – У тебя было всё – любящий муж, любимая работа. Но ты просрала всё, что имела. Так нелепо просрала, что даже смешно. Ты такая умная, такие фееричные книги пишешь.

«Ты не прочла ни одной, гадина».

– … Короче, – она чуть не поперхнулась шампанским, закончив, наконец, свою тираду, – Все, что ты имеешь сейчас, это старец, которого ты по твоим словам боишься. Ты же понимаешь, что поверить твоим словам крайне трудоёмкий процесс, но меня ты, похоже, убедила. Да. Убедила. Ты убедила меня в том, что ты вляпалась во что-то крайне неприятное. Ладно, я верю тебе, но скажи, что же ты будешь делать со всем этим дальше?

«Мне показалось или я только что видела под потолком какое-то шевеление. Заметила краем глаза, а когда повернула голову, ничего там уже не было».

– Я не знаю пока, что буду делать дальше. Но точно знаю лишь одно, прежде чем отправится к Гуру, я должна как-то пережить ту боль, что съедает меня. Думаю, старик ждёт этого тоже. Ждёт, когда я смирюсь с тем, что потеряла Тёму. Пока я не могу этого сделать. – Угрюмо ответила я и осушила бокал до дна, признав, что мне приятно облегчение, которое приносит алкоголь, разливаясь по моему телу.

– Вижу. – Сказала подруга, пальцами потрогав клок седых волос на моей когда-то красной чёлке. Я отодвинула её ладонь. – Чего ты боишься? – спросила вдруг она, и вновь протянула ко мне руку, прикасаясь к седым волосам, – Ответь, чего именно ты боишься? Все мы чего-то боимся, в основном того, чего не знаем. Неизвестности. Но ты паникуешь в моментах где, по моему мнению, и мнению большинства земных тварей, – «Тварей» она произнесла это слово так же, как ещё недавно произносил Артём, когда назвал жёлтого Финча так же, – паниковать не стоит. Вот, почему ты, например, так напряглась от того, что я прикоснулась к тебе? Я помочь тебе пришла, а ты от меня шарахаешься.

– Сама не знаю, Вера. Просто мне сейчас не хочется никаких контактов. Я будто в скорлупе и мне пока не хочется проклёвываться наружу. Просто дай мне время прийти в себя. Это же не сложно? Это же можно понять? Я благодарна тебе за то, что ты пытаешься помочь, но хоть раз в жизни попробуй уважать чьи-то чувства.

Она нахмурилась и отошла от меня. Стала прогуливаться по комнате разглядывая потолок, видимо заметив, что мой взор без конца возвращается к нему.

– А что твой старик говорит о твоих страхах? Об этом вы разговаривали?

– Нет. Об этом мы не говорили, но потому лишь только, что мне это не нужно. О страхах я, пожалуй, знаю всё. Я же писательница в конце то концов.

– И что же ты знаешь?

– Что страх это первоначальная эмоция всего живого на земле. Его можно назвать ещё и силой. Вначале всего есть только страх и ещё любовь, и каждый волен выбирать, по какому пути идти. Боятся или любить. Я прочла об этом в какой-то книге и запомнила. Автора только не помню.

– И что же это значит? – Снова нахмурилась она, но на этот раз сильнее. На лбу её появилась горизонтальная складка.

– Страх и любовь – это то, что двигает людьми – самые сильные в мире и вселенной мотивации. Человек или боится чего-то или любит что-то.

– Так может лучше любить, чем боятся? – Вполне логично заметила Вера, обезоружив меня моими же словами.

– Я и любила… и потеряла. – С грустью признала я, просто потому, что больше нечего было сказать. Она была права.

– Точно. Именно поэтому, мне кажется, всё-таки стоит прислушаться к словам Артёма.

– Что? Бросить писательство?! – Мне как будто отвесили пощёчину.

– Найти дело, которое будет приносить стабильный доход – сказала она, словно отрезала.

«Думала ли я о том, чтобы оставить творчество? Конечно, думала. Да, мне повезло в жизни найти своё призвание, но что если это призвание не приносит былого удовлетворения? Отпугивает от меня моих друзей и близких. Терять родных людей – вот чего я боюсь больше всего на свете. То, чего допускать в свою жизнь не хочу. Огонь внутри меня угас и даже угли стлели, так может и не так уж грустно отпустить от себя то, что давно исчезло, превратилось в пыль?

Постоянное ощущение собственной ущербности, никчёмности – вот что осталось там, где раньше полыхало пламя. Теперь я была лишь человеком, который не знал ровным счётом ничего: Ни кто я теперь, ни где я, ни, главное, зачем я здесь.

Легко им говорить, найди работу. В моём понимании найти работу равнозначно обречь себя на постоянные муки, угрызения совести, ведь я предаю саму себя. Как найти для себя новое дело, если ты на сто процентов уверен, что ни один труд на свете не сможет заменить тебе восторга от писательства. Что вообще способно сравниться с моментом, когда слова изливаются из тебя словно бы сами собой, когда душа ликует от наслаждения и возбуждения, которое сосредоточено в кончиках твоих пальцев и парящем над всем сущим сознании? Рука порхает над бумагой не способная остановиться, и даже ноет от боли и усталости, но как же сладка эта боль в минуты, когда сознание твердит тебе только одно – не останавливайся, не смей останавливать этот поток. Ты не имеешь такого права. Часы пролетают подобно минутам. Именно так дни превращаются в года. Жизнь с одной лишь только мыслью, что ты способна вообще на всё. Какое же дело в состоянии заменить мне всё это? И стоит ли вообще искать его?

– Что за шум? – Внезапно спросила Вера, вырывая меня из потока мыслей.

Я огляделась по сторонам. Прислушалась и поняла, о чём она говорит. Из-за закрытой двери балкона доносился уже привычный мне щебет.

– Это жёлтый вьюрок. Птичка. Он здесь с тех пор, как ушёл Артём. Почему-то не улетает, словно сторожит меня. Я пыталась кормить его. Приносила зернышки пшена, но он почему-то отказывается есть с моих рук.

Вера поднялась с дивана и открыла балконную дверь. С минуту она смотрела на Финча, будто оценивая его, а Финч смотрел на неё. Птица не двинулась с места, двинулась Вера. В следующий миг подруга занесла для удара руку и со всей силы сбила бесстрашно вьюрка с перил. Помню, как я закрыла рот руками, силясь не закричать от ужаса, а потом кинулась на балкон, опрокинув на диван недопитый бокал с шампанским. Запах того пролитого шампанского не выветрился и по сей день, и иногда, засыпая я чувствую его еле уловимый аромат.

Перевалившись через край перил, я попыталась рассмотреть на земле или в воздухе порхающее жёлтое тельце, но обнаружить ничего не смогла. Посмотрев ошалело на Веру, я увидела, как с её руки сорвалось жёлтое пушистое пёрышко, закружилось на ветру и медленно планируя, опустилось на кафельную плитку.

– Зачем ты это сделала?! – Поражённая жестокостью подруги, спросила я.

– Думается мне, эта птица больная. Ты видела, с какой наглостью эта нахалка смотрела на меня?

– Наглостью?! Ты вроде говорила, это я здесь тронулась умом. Теперь очевидно, что это не так. Это же просто птица! О какой такой наглости ты говоришь? Если увидишь её ещё раз, не вздумай, слышишь меня, не смей причинять ей вреда. Поняла меня?

– Эта птица больна. – Только и сказала подруга, а потом равнодушно направилась обратно к дивану, даже не отпустив комментария о напрасно пролитом шампанском и пятне рядом с которым она и уселась горделиво.

«Я напишу об этом книгу, – внезапно решила я. – Обо всём том, что произошло со мной за эти дни. О старике. Об Артёме и Вере, и о вот этой вот птице».

Озарение пришло ко мне спонтанно, мощностью своей, напоминая снежную лавину сорвавшуюся вниз, только лишь потому, что температура воздуха изменилась на один градус. Ещё несколько минут назад, я всерьёз задумывалась, а не бросить ли мне всё это к чертям собачьим, а сейчас я уже молниеносно продумывала сюжет, наполняясь энергией, которую запустил сам процесс создания книги.

Я попыталась проанализировать, что именно способствовало столь ярким переменам в моём восприятии.

«Один градус, – наконец решила я. – Незначительный, никому кроме меня незаметный градус – момент, когда я увидела опавшее с птицы перо».

Ещё несколько мучительных для меня часов я общалась с Верой, но уже, по сути, не слушая её. Как только она ушла, я кинулась за компьютер и подобно человеку умалишенному принялась записывать всё то, что успела придумать. Не стала даже до конца продумывать сюжет. В этом не было никакой надобности, так как мне нужно было лишь оживить свои воспоминания. Дикий стук ударяющих по клавиатуре пальцев заполнил всё моё пространство так, будто и не было этого многомесячного застоя, кода они бездействовали. И… Не знаю точно почему, но где-то на расстоянии от меня, я это буквально чувствовала, всякий раз нажимая на определённую клавишу, чёрная масса окружавшая Артёма вибрировала в те часы и минуты, словно готовая вот-вот взорваться.

«Интересно, чувствовал ли он это тоже? Плохо ли ему было от того, что я набираю о нём текст или наоборот хорошо?»

Ответ на этот вопрос был важен мне тогда, важен и сейчас. Как важно было и то, что мозг мой утомлённый долгим периодом самобичевания, наконец ожил, будто кто-то переключил наконец, тот проклятый рубильник, своей дьявольской рукой с положения «Off» на «On».

5.

Пару дней у меня ушло на то, чтобы записать произошедшее со мной во всех мельчайших подробностях, а когда текст наконец-то прервался, я поняла, что в какой-то определённый момент своей жизни я сделала выбор – свою дальнейшую судьбу этой незаконченной книгой я связала со стариком. Знал ли он, что я поступлю именно так? Думается мне что знал.

Если задуматься об этом по настоящему, то все его слова и действия с самого начала говорили мне о том, что обо мне ему известно больше, чем мне самой.

Более не сомневаясь, я собралась с мыслями и отправилась к своему Гуру привычной дорогой, (отметив, что и не заметила когда успела расцвести магнолия), совершенно не задумываясь, куда эта дорога может меня завести и… Мне это понравилось… Да. Очень понравилось.

– Вижу, ты снова пишешь. Это хорошо. – Проскрежетал старик, пожёвывая курительную трубку, лишь завидев меня на пороге своего дома который на этот раз я нашла без особого труда. – И ты привела с собой Щербета. – Я спешно обернулась тогда, совершенно не понимая о ком, говорит мудрец и увидела позади себя чёрного лабрадора величественно сидящего позади меня. Его взгляд не настороженный, но явно чем-то увлечённый обеспокоил меня.

– Щербет? Как турецкая сладость? – Удивилась я столь необычному выбору клички, совершенно не подходящей огромному чёрному псу.

– Да. Как сладость. – Подтвердил старик, не вдаваясь в подробности.

– Он… Я не знаю, как… Он сам пришёл. Я его не звала. – Наконец произнесла я, попытавшись подобрать правильные слова.

– Знаю. Его привлёк твой страх. Так всегда бывает в начале пути. Сначала вы приходите с вопросами, которые не дают вам покоя, а получив ответы на них, вы пугаетесь их, отказываясь принимать. Тебе ведь страшно, не так ли?

Старик поднялся с соломенного матраса. Я услышала, как хрустнули при этом его коленные суставы, и подошёл к красному столу со стоящей на нём глиняной вазой. Прикоснулся к сухой ветке, вставленной в неё, а когда убрал руку, подобно волшебнику, я увидела желтого Финча, спокойно сидящего на ней.

Не было дня, чтобы я не вспоминала о нём. Не было ни минуты, чтобы я не беспокоилась о его отсутствии.

«Жив ли он? Не повредила ли ему что-нибудь Вера, когда зверски сшибла его с перил? И самое главное, действительно ли он болен чем-то, как заверила меня подруга? Что такого она заметила в его внешности, чего не заметила я? Гноящиеся глаза? Сломанное крыло или лапку? Выпадающие перья? Размышления об этом не давали мне покоя».

Теперь же я смотрела на птицу и понимала, что в словах подруги возможно и была доля правды, потому как в образе птицы немало изменилось. Теперь под Финчем на красной скатерти стола, среди костей его давно погибших сородичей, лежали его опавшие маленькие жёлтые пёрышки. Сама же птица заметно полиняла и при виде её поникшей головы по телу моему пробежала дрожь.

– Он болен? Он потерял столько перьев. Почему? – Спросила я, почувствовав слабость в ногах.

– Тебе виднее, – многозначительно ответил Гуру, обошёл вокруг меня и потрепал пса по голове, – Умный пёс. Верный и очень умный, но ты ведь ни о птице пришла поговорить.

– Что вы сделали с моим мужем?

Старик удивлёно вскинул густые седые брови.

– А что я с ним сделал?

– Вы окружили его аурой. Чёрной мерзкой и… Он ушёл от меня в тот же вечер. Сказал, что нам следует пожить отдельно.

Старик ухмыльнулся, снова потрепал собаку по холке, а потом отправил его на место.

– Так случается иногда. Не всегда люди получают от отношений то, чего ожидают, и тогда начинают искать это что-то на стороне.

– Что вы имеете ввиду? – Его слова разозлили меня. Задели за живое. Всколыхнули мои и без того ни беспочвенные подозрения. – У него кто-то есть? Вы это хотели сказать?

– Тебе известен ответ. – Грубо отрезал старик, залез в карман за спичками и неспешно раскурил свою вонючую трубку, заставляя меня нервничать. – Привычным для себя образом, ты отвергаешь очевидное. То, что тебе известно и без моих слов, или его слов. А зачем? Всё что происходит в нашей жизни не более чем опыт. Иногда отношения заканчиваются просто потому, что им не стоит продолжатся. Как много дал тебе этот человек, и сколь многое ты приняла от него как данность?

Я промолчала, не зная, что ответить на его вопрос. Не зная, ждал ли он вообще от меня какого-либо ответа. Помню, как тряслись в те минуты мои руки, будто перенапряжённые усердным физическим трудом, а в горле образовался ком, подобный комку из шерсти от которого следовало как можно быстрее избавиться, так же, как от него избавляются кошки. Выблевать его.

Да, я понимала то, что пытался донести до меня этот желтоглазый старик, вот только не понимала почему? За что мне выпали эти страдания? Чем я могла их заслужить, ведь я всю себя вложила в отношения, которые всё равно превратились в ничто?

– Разве он не принимал тебя такой, какая ты есть? Даже тогда когда ты растолстела и возненавидела своё тело? Разве он не продолжал любить его?

«Откуда?! Откуда, черт побери, ему известно всё это? Как может знать этот старик то, что происходило только между мной и Артёмом»

Вновь мне захотелось закричать. В последнее время это желание не отпускало меня, даже в моменты, когда всё складывалось удачно. Но я вновь подавила в себе это чувство, позволив себе расплакаться. Слёзы хлынули из моих глаз незамедлительно, словно только и ждали дозволения, но я не замечала их обжигающего щёки солёного потока, предаваясь воспоминаниям.

– Разве он не поддерживал тебя на твоём творческом пути, как только мог, хотя совершенно не понимал что это такое – творить? Разве не он слепо поддерживал все твои безумные затеи и начинания, пока ты металась в догадках о том, кто же ты на самом деле? Видеть тебя счастливой – вот что было важно для него. Ты забрала у него это и потому потеряла его.

Ты стала той, кто ты есть сейчас лишь благодаря ему и его поддержке. Ты принимала его помощь слепо и потому сгубила тоже всё сама, потому как боялась, что всё это не долговечно. Потому что боялась, что настанет день, когда он выдохнется и бросит тебя, и такой день пришёл. Ты сама сделала этот день действительностью. Так чего же ты удивляешься?

– Нет! – взорвалась я, хоть и понимала что старик прав. – Вы что-то сделали с ним. Как-то очернили его душу и потому он ушёл. Это ваших рук дело! Я не просила вас об этом. Не просила, чтобы вы отбирали его у меня.

Да, я действительно так сказала. Мне хотелось найти причину. Увидеть объяснение и я наотрез отказывалась принимать, что причина – это я сама. Мудрец же, никак не отреагировал на мои выкрики, подошёл к спящей на ветке птице и…

В какой-то момент мне показалось, что он вновь сожмёт её в своей могучей ладони, но он лишь ласково погладил её по голове, проговорив:

– Бедный. Бедный, безутешный Финч. Ты сама избрала этот путь. Задолго до того, как пришла ко мне и попросила о помощи. Я же согласился помочь и предупредил тебя, что отныне жизнь твоя не будет прежней.

Перемены – единственный способ что-то изменить. Да, это больно, но далеко не бессмысленно. Я открыл тебе глаза на Артёма, на его душу, на то, что ты сотворила с ним, и ты естественно не приняла это. Ты не смогла увидеть себя через его глаза, ведь в них и правда для тебя не осталось места.

Утрата любимого человека – это тоже опыт. Сейчас твой взор ещё в тумане. Ты только начинаешь пробуждаться, и тебе это уже не нравится, но пути обратно нет. Только вперёд.

– Мы ещё будем вместе? Он ведь вернётся ко мне? – превозмогая нахлынувшее на меня отчаяние, спросила я. Это и правда единственное, что я хотела знать на тот момент.

– Не стоит задумываться о том, что будет. Возможно несколько месяцев спустя, когда он придёт к тебе, ты сама его отвергнешь. Думать нужно только лишь о том, что есть сейчас, в эту самую минуту. Оглянись вокруг, осознай себя в настоящем моменте. Не анализируй то, что привело тебя сюда и не размышляй о будущем, в котором тебя ещё нет. Но задай себе вопрос, чего на самом деле жаждет твоя душа именно сейчас?

Вот он, тот сакраментальный вопрос, с которого действительно началось моё путешествие. Моё преображение. Помню, как попыталась заглянуть внутрь себя и ничего кроме боли и щемящего от страданий сердца там не обнаружила. Затем огляделась по сторонам пытаясь выполнить просьбу старика, имени которого я до сих пор не знала. Втянула ноздрями терпкий запах травяного дыма, (Спасибо Господу ни запах вонючего котла), позволила ему проникнуть внутрь себя. Увидела пыль, медленно летающую в комнате в тусклых солнечных лучах. Заметила, впервые с того момента, как оказалась здесь, что книжные картотечные шкафы которыми было заставлено практически всё пространство гостиной, были подписаны. На каждом из них я увидела даты ничего для меня не значащие: 1969.14.03, 2005.28.09, 1728.01.03. Очень много дат. Все не перечесть. И за каждой из этих дат я распознала человека, когда-то занимавшего моё место здесь.

«Так ли это? И если так, то, сколько же лет этому старику и этому дому?» – задумалась я, и тут же перед моим взором предстала картинка со шкафом, на котором стояла дата моего первого появления здесь: 11.06.2021. Я увидела, что шкаф тот новый, в отличие от остальных, и совершенно точно пустой.

«Он возник здесь в тот день, когда ты пришла, глупая»

Мне захотелось заглянуть внутрь него, коснуться пальцами холодного металла и открыть, но как только я подумала об этом, картинка исчезла из моего мысленного взора.

Я опустила свой взгляд ниже и на этот раз обнаружила-таки, разбросанные вдоль стен ржавые гвозди.

«Зачем они здесь? Кто их разбросал? – задумалась я. Возможно, когда-то здесь висели картины или фотографии заключённые в рамки. Кто-то сорвал их со стен вместе с гвоздями. Так же как и в спальне. – Вспомнила я. – Интересно, что было изображено на тех картинах или фотографиях? Что такого, отчего захотелось бы избавиться?»

Я кинула косой взгляд на старика. Он, кажется, понял, о чём я думаю, но ничего не сказал. Помню ту странную мысль, возникшую в моей голове. Что-то вроде: «Отдаться течению, может даже позволить себе утонуть в бурной воде. Заглянуть внутрь себя в этот самый роковой момент…» Сама не знаю почему, но вот именно тогда представляя себя тонущей с ржавыми гвоздями, зажатыми в кулаке, на которых когда-то висели интригующие меня изображения, не замечая наблюдающего за мной Гуру и подглядывающую словно сквозь дремотное забытье птицу, я вдруг сказала:

– Хочу бросить пить.

6.

– Желание избавится от иллюзий похвально, но ты уверена, что хочешь именно этого? – задумчиво поинтересовался Гуру, поглаживая свою седую жёсткую бороду. – Ты только что сказала, что хочешь вернуть мужа, но изменив себя, ты изменишь и его отношение к себе, ведь он знал тебя только пьющей. Веселящейся и беззаботной.

– Я столько глупостей совершила из-за алкоголя. Столько людей отпугнула от себя. Правильных людей. Целая вереница людей. Алкоголь не привлёк в мою жизнь ничего хорошего. Он лишь тормозит моё становление как личности. А слова «Всё хорошее в меру», вообще ко мне не относятся. У меня всегда с этим перебор. Всегда в омут с головой, а алкоголь только усугубляет это. Думаю, ничего плохого со мной не случится, если я брошу пить. Перемены будут однозначно, но только благоприятные. Я уверена в этом. Если уж начинать что-то менять, то непременно с этого.

– Если веришь в это, значит так и будет.

– Но я не знаю, как этого добиться. Как прекратить желать то, к чему настолько привыкла?

– Хорошо, что это знаю я. Не правда ли? – подмигнул мне старик. – Идём – сказал он легко и непринуждённо, а затем направился куда-то из комнаты. Мне не оставалось ничего кроме как проследовать за ним.

Мы подошли к двери напротив спальни. Той самой, что была заперта на ключ. Старик постоял там секунду, словно размышляя, стоит ли открывать дверь, а затем извлёк откуда-то из-под своей рубахи маленький ржавый ключ. Да, да, такой же ржавый, как и гвозди на полу. Вставив его в замочную скважину, он повернул его, отчего откуда-то из-за двери послышался подозрительный оглушительный треск, будто где-то недалеко свалили невысокое деревце, но когда старик толкнул дверь рукой, никаких поваленных деревьев я не обнаружила. Только узкий       обветшалый коридорчик ведущий куда-то направо. – Идём – повторил он ещё раз и зашёл внутрь.

Полуденное солнце освещало его поникшие плечи проникающее сквозь грязные стёкла острыми лучами – пиками, но я не замечала их, рассматривая с интересом загорелые жилистые ноги старика, что ступали, издавая хруст, на сухие хвойные ветки.

«Откуда здесь ветки? К тому же хвойные? В здешних краях днём с огнём не сыщешь ни елей, ни сосен. Ну, разве что пихты. Если ели, то их завозят только на новый год.

Да, ощущение было именно такое, не зря я про новый год подумала, будто кто-то протащил по коридору высохшую после новогодних праздников ель. Вот только куда утащили это бесполезную ныне ёлку и зачем? А ещё что за дерево трещало, когда старик открывал дверь? Мне ведь это вовсе не показалось. Как ни кажется и то, что я вновь чувствую запах торфяной земли с того болота на котором застряла девочка в чёрном платьице в белый горошек. Почему тот запах преследует меня?» – подумала я, намереваясь расспросить об этом старика, но прежде чем я успела это сделать, мой названый Гуру остановился перед грубосколоченной деревянной дверью чуть в стороне, жестом пропуская меня вперёд, и произнёс:

– То, что случится дальше неподвластно мне. Лишь твоё воображение способно навредить тебе или спасти тебя. Так что контролируй свои мысли и более не допускай сомнения в свою душу. Запомни – ты и есть твоя реальность. А теперь открывай.

Признаюсь, только стоя напортив двери ведущей в место способное навредить мне, до меня дошло, что дом, тот дом, в который я вошла не может быть настолько огромным, а это видимо означает, что сейчас мы оба находились где-то за его пределами. Вот только когда мы миновали эти пределы, я не заметила.

Помимо той двери, рядом с которой я застыла в нерешительности, я теперь видела и другие. Одна страшнее другой, и я даже не смогла бы с точностью ответить, что конкретно в их образе заставило меня испытывать ужас, если бы кто-то задал бы мне такой вопрос, но так оно и было. Помню как содрогнувшись, я посмотрела на чёрную железную дверь в конце несуществующего коридора, кривую и безобразную, а затем отведя от неё взгляд повернула ручку.

7.

В лицо мне ударил солёный морской воздух. Практически сшиб с ног, но я устояла, ухватившись за дверной косяк.

– Не погодится, да? А чего ты ожидала? – усмехнувшись, спросил старик, и бестактно сдвинув меня в сторону, зашёл внутрь «комнаты», которая в действительности ею вовсе не являлась.

Каким-то невообразимым образом я, вместе со своим чудаковатым проводником оказалась на безлюдном берегу моря – шумного и неспокойного. А может то был океан? Я не могла за это поручится.

Прямо за порогом начиналась гряда скользких каменных валунов на которые я и ступила, ошарашено раскрыв рот, но упорно следуя за человеком, что привёл меня сюда. В отличие от меня, он вовсе не боялся поскользнуться на одном из камней и свернуть себе шею или сломать ногу. Напротив, перепрыгивал с камня на камень словно юнец, не думая об опасностях и о грозовом надвигающемся на нас фронте.

– Если продолжишь в том же духе, до понтона никогда не доберешься. – Прикрикнул он, стоя под брызгами разбивающихся о скалы солёных волн.

– Что?! – переспросила я, стараясь перекричать шум разгневавшегося моря.

Помню, как подумала тогда: «Да он же совсем умом тронулся и меня туда же тянет. Мне следовало послушать Веру и обратиться за квалифицированной помощью, а не шастать по всяким там знахарям. Всё это просто галлюцинации. Уловка манипулятора умело играющего человеческим разумом. Не более того»,

– Ты же любишь воду? – Внезапно спросил меня старик, вновь возвращая меня в свою реальность. – Так в чём проблема? Прогони свой страх. Успокой уже эти волны.

«Да о чём же говорит этот свихнувшийся старец?» – подумала я, и тут же огромная неизвестно откуда появившаяся волна окатила меня с головы до ног. Я свалилась, промокшая с головы до ног. Больно ударилась локтем при падении и оцарапала колено. А возможно и приложилась к камню головой, потому как, пока я лежала в полной растерянности от произошедшего, море успокоилось. Сквозь чёрную тучу на небе пробился ослепительный луч света.

Помню как в голове моей, в тот момент промелькнула мысль об ангеле, раздвинувшем чёрную пелену руками. Помню, как подумала: Он смотрит на меня. Смотрит и изучает. Хотя чтобы он там мог изучить? А затем на водной глади вновь стали появляться пенные барашки, впоследствии превратившиеся в метровые волны. Небо затянулось вновь.

– Успокой свой ум. Всё что ты видишь перед собой надуманно не тобой. Кем-то другим. Избавься от посторонних мыслей и загляни вглубь себя. Неужели внутри тебя это?

Он не подал мне руки. Вообще никак не попытался мне помочь, только говорил и говорил. Нёс какую-то бессмыслицу, оставаясь совершенно невозмутимым. Я же никак не могла поверить, что всё это происходит на самом деле, но в это верил старик, и я постаралась сделать так, как он советовал, несмотря на полную абсурдность ситуации.

Я закрыла глаза и постаралась дышать ровно и сдержанно. Попыталась отогнать от себя мысли о боли в локте и коленке. Смогла и почти сразу увидела перед своим мысленным взором Финча одиноко сидящего на сухой ветке, засунутой в вазу где-то там в доме. Во взгляде той маленькой птички я обнаружила столько жалости к себе, что у меня перехватило дыхание.

«Я должна ему помочь. Должна помочь себе».

А потом вокруг меня всё стихло. Чьи-то руки нежно гладили меня по голове перебирая волосы, и я точно знала, что это не крючковатые пальцы старика, а пальцы моего отца, лицо которого я давно уже забыла. Оно стёрлось из памяти за давностью лет. Размылось и покоилось где-то глубоко в моих детских воспоминаниях. Более того, сейчас я даже не знала, жив он до сих пор или нет. Они с матерью расстались, когда я была ещё подростком.

Спустя минуту или две я явственно ощутила, как иду по лесной дороге. Слышу щебет птиц свивших себе гнёзда на верхушках деревьев и лёгкое дуновение ласкового ветра, что нёс с собой перемены. Запах луговых цветов.

Я чувствовала на своих плечах рюкзак и такую ни с чем несоизмеримую свободу, что мне даже захотелось заплакать. Так счастлива я была в своих мыслях на той неизвестной для меня тропе.

– Так – то лучше – Услышала я тихий, но вкрадчивый голос своего Гуру и открыла глаза. – Без него никуда, да? – шутливо поинтересовался он.

Сначала я не поняла, о чём он говорит, настолько удивил меня яркий солнечный свет, ударивший мне прямо в глаза, как только я попыталась их открыть. Несколько секунд спустя, когда глаза мои попривыкли, я заметила что стою теперь на сухих испускающих жар камнях, а прямо передо мной простирается зеркальная отражающая голубые небеса гладь воды. И только после, вновь взглянув на своего неугомонного спутника, заметила на его плече жёлтую птичку сидящую неподвижно.

– Я как-то связана с ним, да? Связана с этой птицей?

Гуру повернул голову к Финчу почти задев его своей жёсткой бородой. Мне показалось между ними произошёл какой-то немой диалог, когда его жёлтые глаза встретились с чёрными бусинками Финча.

– Ты себе даже не представляешь насколько, – вполне серьёзно произнес старик и в то же мгновение вьюрок сорвался с его плеча и устремился обратно в приоткрытую дверь, за которой отчетливо виднелся обшарпанный коридор в доме старика.

– Это всё? Я прошла испытание? – предположила я смело.

– Испытание? – многозначительно повторил старик и уселся на тёплые камни в привычное для себя положение, скрестив ноги в позе лотоса. – Ты всего лишь сумела успокоить свой ум. Выполнила самое важное на пути самопознания. Всего на мгновение ты услышала голос своей души, который игнорировала так долго. Так старательно. Нет. Это не испытание. Это сама жизнь. Впервые ты действительно жила, хоть и длилось это всего лишь несколько секунд.

– Так душа это эмоция? – попыталась уточнить я.

– Душа это то, что грет твоё тело и разум. Жить в согласии с душой – значит быть счастливой. Нет никаких ограничений. Ничто не может запретить тебе выбрать или сделать то или это. Вера в подобное самообман, чтобы оправдать свою трусость и лень. Нет недостатка в возможностях, есть только твоё сознание и шум вокруг, запрещающий тебе испытывать это счастье. – Вытащив из кармана линялых брюк трубку, он забил её табаком, а потом старательно раскурил её, с силой втягивая в себя воздух. – Если ты правда веришь что пристрастие к алкоголю мешает тебе жить, то тебе нужно забраться в эту воду и доплыть вооон до того понтона. – Он указал мозолистым пальцем куда-то на горизонт. – Другого пути нет. Вода проверит твоё намерение. Твои страхи очистят твой ум, а физическая усталость навсегда врежется в память. Если ты действительно этого хочешь, то дерзай. Я подожду тебя здесь, пока тебя не будет. Покурю.

Я всмотрелась вдаль, рыща взглядом по воде в поисках заветного плота, но не смогла обнаружить что-то хоть отдалённо напоминающее его. Мудрец как будто осознал моё негодование и безразлично протянул мне непонятно откуда взявшийся увесистый бинокль.

– Вон там. – Он вновь указал пальцем, присекая мои очевидные расспросы о подозрительном появлении бинокля.

Теперь я увидела. Сумела-таки рассмотреть в нескольких сотнях метров от берега прямоугольник, качающийся на волнах на котором что-то стояло. Даже через бинокль мне не представлялось возможным понять, что же это.

– Что там? Лекарство? Я вижу на плоту что-то стоит, но что, понять не могу. Это поможет мне бросить пить? Навсегда избавиться от тяги к алкоголю.

– Поможет. – Ответил старец, не вдаваясь в подробности.

Если бы я знала тогда, что ждёт меня посреди бескрайнего моря, наверное, ни за что бы не полезла в воду. Но сейчас, оглядываясь назад и записывая эти строки, я понимаю, что другого мой Гуру мне предложить никак не мог. Все мы надеемся, что она существует – эта чудодейственная таблетка, съев которую все вопросы и проблемы решатся в один миг. И да, хотите верьте, хотите нет, она действительно существует, но до чего же она ужасна и болезненна.

Я без вопросов полезла в воду, тёплую и приятную. А когда залезла уже по колено, явственно ощутила на себе чей-то пристальный взгляд, но то не был взгляд старика или птицы. Я поспешно оглянулась и … возможно это только привиделось мне, я этого не исключаю, заметила торчащую из-за горной гряды морду гнедой старой кобылы с цепью на шее.

«Она постоянно наблюдает за мной откуда-то издалека. Всегда с низко опущенной головой из-за тяжести цепи притягивающей её к земле. Всегда печальная. Будто принявшая свою несчастную судьбу». – Мне жутко захотелось спросить у Гуру об этой лошади, но как только я открыла рот, чтобы задать ему этот вопрос, морда её исчезла и мне вспомнились слова моего сумасшедшего наставника, что я ещё не готова познать смысла который несет с собой эта лошадь.

«Пусть так» – подумала я, и целиком погрузилась в воду. Тут же вспомнила себя маленькой девчушкой, что провела своё детство, барахтаясь в «лягушатнике» (специально отгороженной детской зоны в бассейне), а затем достигшая немалых успехов в профессиональном плавании.

«Почему я всё это бросила»? – теперь я не могла припомнить причины. Столько лет прошло с тех пор.

Что-то коснулось моей ноги, и я тут же взвизгнула, похолодев от ужаса. Под водой, вместе со мной находилась нечто живое, сомнений быть не могло. И оно находилось совсем рядом. Сопровождало меня. Выжидало.

«Естественно ты в море не одна»! – крикнула я на себя. – Глупо было бы предполагать, что я здесь единственное живое существо».

Но страх от этого не прошёл. Наоборот усилился. Особенно тогда, когда мне вновь вспомнился бассейн, такой необъятный для ребёнка коим я являлась тогда. Вспомнила, как выглядело его дно под толщей воды, когда после закрытия гасились почти все лампы. В этом сумраке в воде мне виделся огромных размеров аллигатор, прямо как в сериале «Возвращение в Эдем», что крутили по телевизору где-то в начале 90х. Этот аллигатор покорно ждал пока я заберусь в воду, а затем преследовал неустанно, без сомнений собираясь оторвать у меня ногу или руку. Или может быть изуродовать лицо. И от того я плыла всё быстрее.

Аллигатор, как я выяснила потом, на самом деле был, всего лишь скоплением грязи на дне бассейна, но для меня, маленькой девочки та грязь была живой. Именно из-за «него» я гребла быстрее. Из-за «него» когда-то стала чемпионкой.

Я увеличила скорость импульсивно, вспомнив давно забытое чувство преследования. Гребла руками так сильно, что даже не заметила, как сбилось моё дыхание, концентрируясь лишь на точке – понтоне, который казалось, вовсе не приближался ко мне с каждым очередным рывком.

Что-то всплыло на поверхность прямо перед моим лицом. Буквально врезалась в щеку, и я остановилась, забыв как дышать. От пережитого ужаса я набрала в рот морской воды и закашлялась. Это была просто кукла. Старая пластмассовая кукла с перепутанными рыжими клоками искусственных волос, без руки и неподвижными чёрными глазами.

В первые секунды мне дико захотелось отмахнуться от неё, а потом пришло осознание, что она знакома мне. Не просто знакома – она была частью моего детства. Алиса – так я звала её. Это я издевалась над ее волосами. Это я выдернула ей руку, когда она наскучила мне.

«Но как она могла оказаться здесь»?

«Это всё твоё воображение. И только. Ты видишь то, о чём думаешь» – прошептал в моей голове голос старика, и тогда я подняла глаза на плот. На то, что должно было оказаться плотом, но в реальности оказалось здоровенной дохлой рыбой. Китом. Никакой таблетки. Никакого лекарства. Западня.

Я отшвырнула от себя куклу как раз в тот момент, когда поняла, что же касалось меня под водой. Не меньше трёх или может быть четырёх акул, я никак не могла сообразить сколько же их, кружили вокруг меня. Я оцепенела. Мысли лихорадочно забегали в голове, будто пули пронзая мой мозг. На воде снова появились волны, а небо заметно потемнело. До туши мёртвого кита было всего несколько десятков метров, до берега же несколько сотен. Если сейчас я, повинуясь ужасу поверну назад, то точно не выживу, ведь я была истощена морально и физически. Я была чертовски напугана, и всё равно понимала, что единственное моё спасение – это тухлая мертвая туша впереди, которая сможет отвлечь акул.

«А что потом?! Что я буду делать, когда доберусь»?! – почти визжал мой мозг.

«Там и решишь – монотонно ответил голос. – Отдохнешь, наберёшься сил и решишь, что делать дальше».

Изнуренные мышцы в руках и ногах ныли так сильно, что я уже не верила в способность добраться до кита, но когда мне всё же удалось это, я даже не обратила внимание на вонь, которая распространялась от разлагающейся туши. Руками цепляясь за рваную плоть, я взобралась на спину мёртвого животного, покрытая его кровью с головы до ног. Мне более не была интересна ни мнимая таблетка, ни вообще какое-либо лекарство от алкоголизма. Лишь клацанье зубов голодных акул, то слева, то справа от меня. Невообразимый ужас от представления, что эти зубы могут прервать мою жизнь. Вокруг меня кружили хищники, которым будто кто-то отдал команду сожрать как можно быстрее место моего прибежища, и потому они остервенело рвали труп кита.

Я отчётливо слышала своё надрывное дыхание. Вдох-выдох. Вдох – длительный выдох. Дыхание человека готового умереть. Возможно, я даже отключилась на какое-то время, потому что неожиданно пришёл момент, когда наступила тишина.

«Они лишь плод твоего воображения, дурёха. Нет никаких акул. Есть маленькие безобидные мальки, что заинтересовались твоим неожиданным появлением в воде. Ничего больше. – Попыталась убедить я себя. – Безобидные разноцветные мальки. Красные, жёлтые и синие».

Я попыталась нормализовать свое дыхание, а когда сумела, облегчённо вздохнула и открыла глаза. Сначала просто смотрела в ясное небо над головой и плывущие по небу облака также, как делала это когда-то в детстве, лёжа на нагретой солнцем железной перевёрнутой лодке. Подумала, как же редко в принципе люди позволяют себе вот так остановиться, расслабиться и просто улечься на землю, траву или что-то ещё и вот так безмятежно любоваться бескрайними голубыми просторами. Да. Мы постоянно видим небо, рассветы и закаты из окна, сидя на работе или проезжая в транспорте, но, чтобы вот так, да почти никогда.

Странные мысли – подумала я. – При том, что вокруг опасность, но ничего поделать с собой не могла. Вставать совсем не хотелось. Да и двигаться вообще, но мне необходимо было как-то вернуться к берегу. Было необходимо как-то обхитрить хищных тварей, что кружили вокруг меня или уничтожить их.

«Всех?! Но как? А что бы сделал Ваня? – подумала я о младшем брате, который в тот момент, скорее всего, работал, склонившись со стамеской над каким-нибудь деревянным столом, вырезая узор заказанный клиентом. Почувствовала запах древесной стружки, который он вдыхает в этот самый момент, когда вокруг меня кружат акулы. Его лицо покрыто капельками пота, но ему не жарко. Он любит то, что делает. Любит работать с деревом. Любит создавать нечто красивое, нечто необыкновенное. То, чего другие не могут, или не хотят. Так как бы поступил он?»

– Он был бы в панике. Ты и сама это знаешь. Он кричал бы до тех пор, пока не опухло бы его горло. Звал бы на помощь, не жалея голосовых связок. Он никогда не умел справляться с критическими ситуациями. Никогда не знал, что нужно делать. Впадал в ступор. Не лучший пример для того чтобы разобраться в ситуации.

– Ну а что же мне тогда делать?!

«Сбросься в воду. Позволь этим голодным тварям сожрать твоё тело. Послужи природе удобрением. Они переварят твоё мясо, превратив его в энергию. Ты одаришь их силой, подвижностью, скоростью и они…»

– Хватит! – крикнула я, почувствовав, что задыхаюсь. Я глотала ртом воздух и не могла насытиться им.

«Успокой свой ум. Ты не умрёшь здесь сегодня. Ты не для этого рождена и старик это знает тоже. Так ведь? Сегодня ты не станешь пищей, потому что во всём этом кроется какой-то смысл».

«Нет тут никакого смысла. Он отправил тебя умирать. Прямо сейчас он стоит и смотрит через бинокль на последние мгновения твоей жизни. Он ждет, что ты сдашься и упадёшь в воду. Он будет смотреть, как эти злобные убийцы разрывают тебя на куски».

На этот раз я не стала спорить с голосом, убеждающим меня сдаться. Просто заглушила в себе все возможные слова, оставив только три, которые пришли ко мне неожиданно. «Вместе», «Отпусти», «Сейчас». Понятия не имею, откуда они появились в моём сознании, но я вдруг ощутила ни с чем несравнимую лёгкость. Такое оказывается это блаженство, лежать и ни о чём не думать, даже ощущая опасность в непосредственной близости к себе. Где я прочла об этом? О том, что если повторять эти слова, мысли в голове вдруг замолчат. Понятия не имею. Возможно, увидела где-то в интернете. Не важно. Важно только то, что я принялась повторять их в своей голове и паника, наконец, угасла.

«Их нет – подумала я. – Нет там никаких акул. Только маленькие разноцветные мальки. И только».

Я повернула голову к берегу, намереваясь со спокойной теперь головой оценить ситуацию, в которую угодила. Не увидела ни акул, ни дохлого кита, на котором якобы переводила дух. Лишь старика, безмятежно наблюдающего за моей трансформацией, что сидел на высоком камне.

– Неужели ты могла подумать, что он допустил бы твою смерть? Сидел бы и смотрел, как тебя пожирают акулы? Рвут твоё тело на куски? – Произнесла я вслух и, превозмогая усталость, перекатилась с плота в воду. Красные, синие и жёлтые мальки следовали за мной весь обратный путь, до тех самых пор, пока ноги мои не коснулись морского дна. Я инстинктивно старалась плыть подальше от тех мальков, что были красными, опасаясь, что они в любой момент снова превратятся в акул, но те, так и льнули ко мне, будто что-то во мне привлекало их.

– Вдохни воздух полной грудью. Осмотрись глазами, которые не смотрели раньше. Ты создатель того, что тебя окружает. Твои привычки, привязанности – всё внушённое извне. Теперь ты знаешь это.

Помню, как лежала на сухом и теплом камне и никак не могла поверить, что выбралась из этой передряги. Ноги и руки мои дрожали. Сердце стучало так, что даже вибрировала грудь, но сознание было таким ясным, как будто я и впрямь впервые увидела СВЕТ.

Рождение. Свобода. Безмятежность. Чистота ума. Но я всё равно не понимала, как старику удалось добиться подобного эффекта и его ли это заслуга вообще?

Затем я услышала щебетание вьюрка, но не здесь на берегу, а где-то в доме. Его щебетание было таким яростным, таким экспрессивным. Было похоже на то, что птица повествует о чём-то кому-то, не сдерживая эмоций. Но о чём и кому могла птица рассказывать так громко? Немыслимо. – Подумала я и только тогда почувствовала, что ноги мои до сих пор в воде. Они до сих пор были рядом со мной. Красные прилипчивые мальки смотрели на меня из воды, словно ждали чего-то.

«Не смотри на них».

Как только я переключила своё внимание с мальков, заметила, что облака, плывущие надо мной, больше не были облаками. Деревья, растущие вдоль берега, тоже больше не были просто деревьями, как и камни на которых я лежала. Всё вокруг меня теперь словно светилось изнутри. Еле ощутимая вибрация, энергия, сама жизнь была внутри всего вокруг.

«Она есть во всём вокруг. Во мне и во всем, что меня окружает. Всё вокруг меня живое и это всё постоянно обменивается со мной своей энергией, так или иначе. Как же я могла не замечать этого раньше? Как могла так самонадеянно верить, что люди и животные здесь единственные живые существа?»

– Дело в страхе да? – спросила я еле слышно, вновь посмотрев на красных рыбок облепивших мне ноги.

Старик презрительно хмыкнул, словно что-то в моём вопросе разочаровало его. Мне показалось, что он начнёт ругаться, гневаясь на мою бестактность, но он сдержался и ответил вполне спокойно:

– Первое и самое главное, что важно осознать – своё желание что-либо исправить. Не отталкивать его от себя, наоборот прислушиваться, лелеять и оберегать, ведь оно не способно принести тебе вред. Осознать причину, от чего вдруг возникла потребность от чего-то избавиться, а затем действовать без промедления, ибо, если этого не сделать, оно станет пожирать тебя, и ты уже не сможешь так просто избавиться от этой напасти.

Действия – это второе. Ты увидела море, потому что вода тебя успокаивает. Привлекла акул, потому что человек без страхов жить не может. Люди пьют, потому что боятся, что не справиться со страхом. У каждого он свой. Сегодня, вместо того чтобы закрыть на страх глаза так, как ты делала это раньше, ты столкнулась с ним лицом к лицу. У тебя не было другого выхода кроме как победить его, и потому ты больше не подвластна ему. Ты трансформировала хищных тварей, в мальков. Правильнее сказать это сделало твоё сознание, чтобы защитить тебя, ведь от подобной дозы страха твоё сердце могло просто разорваться. Не выдержать.

Реальность, которую ты сумела вообразить, принять и, в конечном счете, увидеть, прекрасна. Ты не захочешь из неё более уходить. Жить в иллюзиях или жить осознанно, выбор каждого. Важно лишь понимать, что вам внушили будто алкоголизм – это болезнь. В любой книге, у любого врача, в любом учреждении, первое, что требуется для «борьбы», заметь, я специально выделил это слово, это признать, что вы больны.

Никотинозависимость, наркомания, ожирение, даже просто старость, всё это вы назвали болезнями. Вы наделили ценностью – телом, то, что не существует в природе. Позволили ему жить и дышать.

– Старость? – от удивления я даже приподняла голову над камнем, на котором лежала.

– Хм. Кто сказал вам, что вы должны умирать, не доживая и до ста лет? Кто сказал вам, что вы обязаны работать не покладая рук, зарабатывая на свою безбедную старость?

Да. Каждому из вас известен ответ. Каждому понятно кому это выгодно. С самого рождения вас программируют, называя это воспитанием, заглушая порывы потенциала, который только и ждет, чтобы его проявили.

Выбирая себе дело, вы только и думаете, сможете ли вы обеспечить себе старость. Вы работаете, чтобы состариться и выйти на пенсию, затем заболеть и умереть. Это же смешно. Смехотворно и нелепо. Но ведь вам дают гарантии, что выбрав этот путь, вы не будете страдать. И потому, вы только и делаете что страдаете. За вас решают, когда вам ложиться спать, когда вставать. Когда принимать пищу и даже когда любить. Такая система удобна для многих, потому, что люди не знают правды.

– И в чём же эта правда заключается?

– Пределов не существует. Нет распорядка. Нет времени. Нет болезней. Нет страданий. Чувствовать, осознавать всё это, дело каждого конкретного человека. Но… мы отклонились от темы. Об этом мы еще поговорим с тобой, но позже.

– Те двери в коридоре? – С ужасом предположила я.

– Да. Твои двери. Но сейчас лучше расскажи мне, что изменилось в тебе, прежде чем мы отправимся дальше. Увидела ли ты то, что вижу я? – Старик привстал, ожидая, что ответ будет кратким, и он немедленно сможет отправиться в путь.

– Всё что я вижу теперь, словно сияет изнутри. Вообще всё. Оно живое да?

– Да. Несомненно, это так. – Подтвердил старик.

– Но, я испытываю теперь какое-то странное чувство. Непривычное мне. Будто из меня выдернули что-то гнилое и теперь на том месте зияет пустота. Но она приятная, даже не знаю, как описать. Похожая на зарождающийся сгусток энергии.

– Так давай заполним её. – Улыбнувшись, произнес Гуру, и я поняла, что мой ответ порадовал его. – Когда сегодня ты пришла ко мне, я заметил, что ты снова пишешь, но ты никак не отреагировала на моё замечание. Почему?

– Потому что мысли мои были заняты другим. Я была зла. Очень сильно зла на вас… И на себя тоже. Но теперь… Теперь я могу ответить. Да. Я снова пишу и это просто удивительно. Невообразимо с какой лёгкостью приходят ко мне слова, которые раньше будто в чём-то застревали.

– Удивительно не то, что ты пишешь. А то, что так долго не писала. Ты ведь знаешь, что без слов твоя жизнь теряет смысл? Знаешь?

Я кивнула и вдруг вспомнила, что собиралась задать своему наставнику ещё один вопрос.

– Когда я вернулась тогда от вас домой, то обнаружила на своих стенах тот же плющ, что овивает весь ваш дом…

–Уверена, что «твой» плющ – это именно «мой» плющ? Ни какой-то другой? – Старика явно забавляли мои вопросы.

– Уверена, что ваш, – ответила я, слегка улыбнувшись. – Скажите, почему он там? И почему он исчез, как только моя подруга появилась на пороге?

– Растения крайне чувствительны к энергии, что их окружает. Чувствительны к добру и ко злу. Думаю, ты сама привлекла его к себе. Не волнуйся насчёт плюща. Наоборот, будь спокойна, он очень хороший защитник. Он приглядит за тобой, пока меня нет рядом. А теперь вставай. Нам нужно выбираться отсюда поскорее. – Он бодро двинулся к выходу.

– Можно прежде я ещё спрошу? Всего один вопрос. – Кряхтя, при попытке подняться на ноги, попросила я.

– Хочешь знать могла ли ты там умереть? – Кинул он не оборачиваясь.

– Да. – Ответила я, почему-то вовсе не удивившись, что ему известны мои мысли.

– Конечно, могла. Только если бы сама позволила себе умереть.

– Но разве вы не управляли теми акулами?

– Конечно, нет! С чего ты взяла, что они подвластны мне? Ведь это твои демоны. Только ты можешь позволить им дышать. – Добавил он, так и не обернувшись. А мгновение спустя его коренастая седовласая фигура скрылась в дверном проёме.

Помню, как я посмотрела тогда на воду. На то самое место посреди моря, где я могла умереть, так и не выбравшись на берег. Поискала глазами гнедую лошадь, что пряталась где-то за теми острыми скалами, а не найдя её проследовала переваливаясь за стариком.

Часть 3. О познании себя – своего тела и своей души.

1.

«Я должна делать то, для чего родилась».

Отчётливо помню тот день, когда эта фраза фактически врезалась в моё восприятие мира. В моей голове она звучала громогласно и по силе своей была сравнима с желанием попить воды после получасовой пробежки. Я хотела… Хотела, наконец, начать жить.

Следующие несколько дней передвижения мои были сведены к минимуму, потому как мышцы от любого незначительного движения сводило судорогой, всякий раз напоминая жгучей болью о произошедшем. В тот момент мне и впрямь казалось, что я скинула с себя оковы и даже не подозревала, что до снятия «оков» мне еще очень далеко.

Подозрительно долго Вера не звонила мне. Подобное затишье в общении у нас случалось крайне редко и потому сильно насторожило меня. Однажды я заняла у неё денег в долг. Незначительную сумму, но тогда эта помощь была мне необходима. Когда же я вернула ей деньги, она вдруг престала со мной общаться. Оборвала вообще все контакты, и я понятия не имела почему. Только месяц спустя мне удалось-таки выяснить, что причиной её отстранения было то, что я не поблагодарила её должным образом. Ей вообще нравилось считать, что без её помощи чья-то жизнь способна оборваться. Она думала, что одолженными деньгами спасает меня и потому была крайне удивлена тому, что я не упала к ней в колени благодаря об оказанной помощи.

Был ещё случай, когда мы долго не общались, с деньгами вообще никак не связанный. Он произошёл на одной из вечеринок, на которых она была частым гостем. Там меня и представили одному симпатичному обеспеченному мужчине, который проявил ко мне немалый интерес, но я на тот момент уже встречалась с Артёмом. Весь тот вечер лицо подруги было напряжённым. Порой она даже краснела когда видела нас вдвоём общающимися. Я же не поняла, с чем связаны её недовольства, ведь и она сама на тот момент уже состояла в прочных семейных отношениях. Оказалось, дело во внимании, которое он, несмотря на все её демонстрации самой себя, обращал лишь на меня. Мы не общались месяца три, ни меньше. И даже после того как помирились, она более не приглашала меня с собой на вечеринки.

Теперь же…Возможно она, как и сказал тот парень из «Лагуны» знала больше, чем знала я. А может она просто не понимала, как реагировать на те перемены, что произошли в моей жизни. Признаться этого не знала и я. Но вероятнее всего она просто не хотела выслушивать нытьё обездоленной судьбой девушки.

Не звонил и Артём. Просто исчез из моей жизни, будто и не было его никогда. Я же напротив, думала о нём довольно часто, и о том, что старик, конечно же, прав относительно того, сколь многое я получила благодаря нашим отношениям. И всё равно, я не могла отпустить его. Также как и с Верой, я чувствовала, что он не до конца сыграл свою роль в моей жизни. Что время всё расставит на свои места, и он вновь появится чтобы, наконец, полюбить.

2.

Два дня шёл дождь. Не просто моросящий заунывный дождик, под который так и тянет поспать, а настоящий ливень с громом и молниями. Это покажется вероятно чересчур самонадеянным, но у меня было ощущение, что природа плачет вместе со мной. Вода это всегда очищение. Обновление. Раньше мне казалось дикостью стоять под дождём, теперь же я к дождю стремилась. Из-за него я, превозмогая боль, спускалась из своей квартиры на улицу и стояла вздёрнув голову к небесам, со стороны действительно напоминая сумасшедшую. Но, теперь мне казались сумасшедшими все те, кто прятался от непогоды, пробегал по улице, прячась от дождя лишь бы не намочить дорогущий пиджак или причёску.

«Дикари» – думала я и была недалека от истины.

– Так ты что, значит, теперь совсем не пьёшь? Ни капли? – Ваня приподнял руку и попытался размять себе плечо. От этого движения огромный жёлтый хищный смайл на его чёрной футболке вдруг начал улыбаться мне, словно ожил. – Чего смеёшься? – Недовольно морщась от боли, спросил он.

Мой младший брат зашёл ко мне после обеда, со следами кетчупа на щеке и здоровенным фингалом под глазом. Радости моей не было предела, хоть и выглядел он неважнецки. Мне бы побеспокоится за него и за его нечастную душу, которая не знала где себя применить, но я не побеспокоилась. Я просто была счастлива, что он нашёл время навестить меня.

Я слышала, состояние присущее его натуре, называется амбивалентностью. Состояние, когда человек решив чего-то, передумывает через час или два, и занимается уже чем-то совсем иным. Вот и сейчас, как оказалось, он забросил работу и записался в секцию бокса. Временно, я полагаю.

– Где ты достал эту футболку?

– Она не моя. На работе валялась. Кто-то оставил её, а мне она приглянулась. Прикольная же морда. Разве нет? Хищная, как акула.

«О! Только не надо про акул» – подумала я, и меня передёрнуло.

– Что? Я что-то не то сказал? Или ты просто замёрзла? – Он с беспокойством выглянул на улицу, отодвинув штору. Увидел цветущие магнолии внизу и людей прогуливающихся в майках и будто бы успокоился. – Там вроде бы тепло.

– Да, тепло. Я не замёрзла. Просто вспомнила об акулах.

– О каких ещё акулах? – он удивлённо приподнял бровь. – Где ты могла видеть акул?

Я рассказала ему все, что приключилось со мной. О том, как плыла в море, или это всё-таки был океан, и акулы кружили вокруг меня намереваясь сожрать. Брат долго молчал после моего рассказа не зная, издеваюсь ли я над ним, как делала это когда-то в детстве, выдумывая жуткие истории, или говорю правду.

– После такого и я бы бросил пить. Жуть какая. Ты смелее, чем я думал. У меня, наверное, разорвалось бы сердце от ужаса. Так он что… учит тебя? Тот старик.

– Да, чему-то он меня определённо учит, – протянула я задумчиво.

– И тебе совсем не хочется… ну… выпить?

– Как таковой жажды почти нет, но я довольно часто вспоминаю об алкоголе. О вине и о вечерах с Артёмом. По ним я действительно скучаю. Но… тут надо понимать, что он не запретил мне ничего, не наложил на меня какое-то заклятие или ещё чего-то. Он показал мне другую реальность, свободную от иллюзий. Я чувствую себя замечательно. Каждый новый вздох будто парение. Да, я птица и передо мной открыты все небесные и земные просторы. Мне больше не нужно защищаться, не нужно прятаться. Я просто делаю, что люблю.

На его лице появилась улыбка, лёгкая, искренняя.

– Я рад за тебя сестрёнка. Рад, что у тебя всё хорошо. А на этого козла просто забей. Поверь, свято место пусто не бывает. Так ведь мама говорила нам когда-то?

«Да, она так говорила… И сейчас говорит. Странно, что он произнёс эту фразу в прошедшем времени. Хотя, с матерью он не особо-то ладит. Они почти не общаются. И довольно давно».

– Кто-то в твоей жизни определённо появится, и он будет ещё лучше, чем был Артём.

Я послюнявила палец и стёрла капельку кетчупа с его щеки. Заботливо, этим незначительным жестом, вероятно, напоминая ему нашу мать.

– У тебя такой огромный синяк. Неужели ты получил его на тренировках? Не в драке?

– Не веришь, мне значит. – Он насупился, как маленький ребёнок. Если честно, он таким и был, даже сейчас, когда ему было уже за тридцать. – В драке конечно, но на ринге. Мне… Мне нужно это. Хочу стать дисциплинированным. Хочу быть сильным.

– Ты и так сильный, Ваня. Для этого не обязательно выходить на ринг. Колошматить соперника. Ходить с синяками.

– Хочу быть сильным духом… Таким как ты. Ты другая. В тебе всегда это было. Упорство, уверенность в себе. Ты никого и никогда не слушаешь, даже если понимаешь, что они правы. Наверное поэтому он и выбрал тебя… Твой Гуру. Потому, что ты другая. Я рад за тебя. Правда, рад. Оставайся собой всегда… А он, я надеюсь он направит тебя куда нужно. Возможно, ты даже сумеешь помочь мне. Подскажешь мне, что я делаю не так.

Я долго думала об этих его словах. Даже после того, как он ушёл, сказав, что решил вернуться к плотницким работам, которые любил. Он сказал, что у него имеется большой заказ, на столы и стулья для открывающегося ресторана в центре города, который он долго откладывал.

– Ты вдохновила меня. – Сказал он и уверил меня, что сумеет совмещать работу и занятия боксом. Заверил, что ни бросит, ни то ни другое. Я поверила ему. Я всегда ему верю.

3.

Спустя два дня я вновь взялась за ручку. Отбросила от себя все сомнения и просто продолжила писать. Слова складывались в предложения, превращаясь в бесконечный поток вдохновения, который не покидал меня, возможно как раз таки потому, что я перестала, наконец, пытаться его потерять. Я поняла, что сила моего вовлечения в текст это детали, которые оживляют сюжет и персонажей. Детали. Маленькие черные бусинки, подсматривающие за процессом моего творчества. Глаза жёлтого вьюрка – птички, которая на свой жалкий размер и никчемность проклевала своим клювом до крови жёсткую мозолистую ладонь старика, когда он сжал её. Я поистине всемогуща, как и любой из живущих на планете Земля людей, но мне стоило бы поучиться отваге у этой птички.

И вновь я писала ровно до тех пор, пока сюжет, наконец, не прервался на событиях, которым еще только предстояло произойти.

В тот день, когда я в очередной раз отправилась к своему наставнику, я шла и видела перед своим мысленным взором, ауру что окружала моего бывшего. Знала, что теперь она была тёмно-серой с мелкими вкраплениями красного, жёлтого и синего. Сама не знаю почему, но я порадовалась этому обстоятельству. Переменам в его душе.

На этот раз Щербет, приветствовал меня, облизав ладони, но когда я зашла внутрь, предпочёл не следовать за мной, а сидеть у входа. Миновав прихожую со скрипучим полом, я застала старика стоящим в задумчивости возле открытого карточного шкафа. Окутанный густым сизым дымом, старик вкрадчиво изучал извлеченную из него папку. 1728.01.03. Значилось на дверце шкафа, из которого он извлёк ту папку. Мой наставник делал вид, будто не замечает меня. Я же не торопилась завязывать беседу и потому принялась неспешно прогуливаться по комнате. Подошла к окну, провела по стеклу кончиками пальцев, внимательно осмотрев грязь, оставшуюся на них, подняла с пола один из составленных там глиняных кувшинов. Провела грязными пальцами по рельефу рисунка, закрыв на мгновение глаза. Я прощупала тот рисунок кожей и поняла, что это непросто витиеватые линии, в них таился скрытый смысл.

«Они замыкают что-то – промелькнуло у меня в голове, – Или охраняют»?

– Положи туда, где взяла, – сухо произнёс старик.

Я не стала с ним спорить. Аккуратно поставила кувшин с загадочным рисунком на то же самое место.

– Они не для тебя предназначены, – зачем-то добавил мудрец, хотя я и не думала выяснять для чего они здесь.

После я попыталась пересилить себя и подошла к красному столу с лежащими на нём птичьими костями. К скатерти прикасаться не стала. Я явно для этого ещё не созрела, но отметила для себя, что это достижение, хоть и незначительное. Затем поприветствовала Финча, одно из крыльев которого теперь было почти без перьев. Меня напугала столь увядающая перемена в его облике, но птица казалась бодрой и даже что-то прочирикала мне на своём птичьем языке, после чего сорвалась с ветки и уселась на вонючий матрас старика, непривычно пустой, будто намеренно покинутый своим владельцем.

«Хочешь, чтобы я присоединилась к тебе»? – спросила я мысленно птицу, отчего-то не сомневаясь, что она сможет понять меня.

Естественно птица ничего мне не ответила, зато старик на мгновение оторвал взгляд от чтива. Его мимолетный взор скользнул по моей фигуре и вновь устремился к бумагам. Я подошла к лежащему на полу матрасу. Присела рядом с ним на корточки и пощупала его ладонью, той самой, что облизал при входе Щербет. Как я и ожидала, лежанка моего наставника оказалось жёсткой, просто спрессованным куском соломы. Жёсткой и колючей. Какие-то несколько секунд я и впрямь обдумывала, а не прилечь ли мне на матрас, но тут же оттолкнула от себя эту идею будто навязанную мне кем-то извне.

«Старик… и маленькая птичка. Вот кто транслирует мне эти мысли. И ещё, что придет день и мне придется прилечь на него» – вдруг подумала я, и от того мне стало настолько дурно, что я стремглав кинулась к спасительному окну, которое как назло оказалось запертым. Несколько тщетно предпринятых мною попыток отворить окно и впустить в комнату столь необходимый мне свежий воздух, были прерваны в итоге словами старика:

– Этот дом куда умнее, чем ты думаешь, – провозгласил он, аккуратно запихивая прочитанную им папку обратно в картотечный шкаф, – Снова пытаешься бежать от себя? – спросил он и тут же продолжил, будто ответ мой был и без того очевиден. – Придёт время, и ты по своей воле ляжешь на этот матрас.

– Что?! Нет. Ни за что. – Запротестовала я, сама не понимая, почему отреагировала столь бурно.

– Ты не матраса боишься, а того что произойдет с тобой. Того, что ты должна будешь сделать.

«Действительно, а чего собственно я так испугалась»?

Я оттолкнула от себя размышления на эту тему почти сразу, так как они были неприятны мне, и попыталась сменить тему разговора.

– Что происходит с птицей? Почему он такой облезлый? Ему плохо?

– Полагаешь, ему плохо? – ухмыляясь, старик извлёк из зубов трубку, подошёл к окну, тому самому, что безуспешно пыталась открыть я, и без особых трудностей и хитростей отворил его. Выбил из трубки на траву за окном сотлевший табак. Затем также спокойно закрыл его и проследовал к своей лежанке. Птичка тут же вспорхнула на его плечо и что-то прощебетала.

– Выглядит он бодрым, несмотря на внешний вид, – заметила я, и вновь подошла к окну заинтригованная его загадкой, но оно в очередной раз не поддалось моим усилиям. Старик делал вид, что не замечает моих нелепых попыток. – Но что-то с ним определенно происходит. Что-то скверное на мой взгляд. Он теряет перья, словно… словно…

– Умирает. – Помог мне закончить фразу мудрец. Я кивнула. – Все мы рано или поздно умрем. Исключения тут нет, ни для кого. Ни для людей, ни для птиц, ни для животных. Но поверь мне, это случится не потому, что тебе показалось, будто птица больна. Это случится, только если она сама решит умереть, выполнив миссию для которой она пришла в этот мир.

– Это как ещё понимать? Хотите сказать, жить или умирать зависит от каждой божьей твари? И что это за миссия такая?

– А ты думала иначе? – недоумевая и, как будто подшучивая надо мной, поинтересовался мой наставник.

– Конечно, думала. Так думают все…

– И заблуждаются. Но, как я и сказал, об этом у нас еще будет время поговорить. Всему свой час. Ты не готова пока принять это знание, хоть рвешься его услышать.

– И про миссию ничего не расскажите?

– Пока что нет.

– Тогда чем же мы займёмся сейчас? Может, расскажете, что в этих шкафах?

– Когда-нибудь ты сама всё поймёшь и без слов. Нет надобности тратить время на пустые объяснения. Могу лишь сказать, чтобы удовлетворить твое любопытство, что там находятся записи, которые необходимо хранить, но ты и так ведь это знала. Разве нет?

Не всегда мне нравилась улыбка на его лице, иногда саркастичная, порой ироничная, а временами старик обнажал свои зубы просто от умиления моей глупостью, но, во всяком случае, она была куда лучше, чем гневный взгляд его жёлтых глаз.

– Вы сейчас просто объяснили очевидное, это даже не ответ на вопрос. Сотрясание воздуха…

– О том и говорю. – Подтвердил старик.

– Тогда скажите, зачем вы их изучали?

Мой Гуру закрыл глаза и молчал минуты три. Всё это время в образовавшейся тишине, я прислушивалась к отдалённым тихим звукам музыки, которых не замечала раньше. Возможно, прислушивался и он и потому молчал. Я пыталась разобрать мелодию, но не могла даже определить слышу ли я звуки фортепиано или скрипки. А, может, то просто женский голос напевает какую-то неизвестную мне мелодию?

«Звук доносится из закрытой спальни старика. Откуда он взялся и звучал ли здесь раньше? Почему я услышала его только сейчас?»

– Я заметил одну незначительную закономерность, которая, впрочем, крайне насторожила меня. Потому я и достал те записи, чтобы подтвердить свои подозрения и сравнить. Чтобы получить ответ.

– Неужели есть что-то такое чего вы не знаете? – удивилась я, при том пристально рассматривая наставника. Я пыталась увидеть на его лице хоть какие-то признаки того, что звучащая в доме мелодия, не плод моего воображения.

– Память не надежная штука. Она устроена так чтобы мы забывали то плохое, что причинило нам боль. С этим фактом даже я ничего поделать не могу, потому и обратился к записям… Чтобы убедиться.

«Что-то причинило ему боль? Что может причинить ему боль?»

– Вы ничего не слышите? Никакой мелодии? Или просто делаете вид, что не слышите?

– Мелодии? – переспросил меня Гуру, явно удивившись тому, что я решила сменить тему разговора. Я увидела как тело его слегка напряглось и выпрямилось. Он прислушался и, кажется, тоже что-то услышал, но правды мне не сказал. – Не стану ставить под сомнение, что ты действительно что-то слышишь. Дом этот хранит немало секретов, но в данный момент лично для меня хранит тишину. Что конкретно ты слышишь? И какие у тебя эти звуки вызывают ощущения?

– Точно сказать не могу, но, кажется это запись женского голоса напевающего что-то печальное. Знаю лишь, что звук доносится из спальни, и если бы вы позволили мне в этом убедиться, я бы…

– Нет. – В ту же секунду и без того еле различимая мелодия прервалась.

«Там точно что-то есть. Что-то личное для него. Знать бы что, и почему это что-то является только мне?»

– Вы спросили, какие чувства вызывает во мне этот напев, – продолжила я, будто ничего и не произошло. – Грусть. Утрату. Желание быть прощённым.

Невольно я дотронулась рукой до того самого шкафа рядом с которым еще совсем недавно обнаружила наставника и ощутила… Холод исходивший от него ледяной нитью пронзивший мои пальцы. Холод и боль. Обреченность. Седые брови старика нахмурились. Злость непостижимая, неудержимая отобразилось на его лице, и захватила все его естество. Содрогнувшись, я испугалась так сильно, что даже начала пятиться к выходу, но он вдруг глубоко вздохнул, а потом с силой выпустил из себя воздух.

– Не уходи, – попросил он, по всей видимости, осознав, как сильно напугал меня. – Но и не делай этого только потому, что я тебя попросил. Тебе решать, как проживать каждый отдельный миг своей жизни. Никому больше.

Мучительно долго он смотрел на меня, а я смотрела на него. Он закрыл тему о призрачной музыке и не собирался более обсуждать это.

– Думаю, я хочу отправиться дальше. – Сказала я, больше не в силах выдерживать напряжения.

– Думаешь или уверена?

– Уверена, что хочу открыть следующую дверь. Откровенно говоря, я хочу открыть их все как можно быстрее. – И я действительно этого хотела. Хотела так сильно, что даже чувствовала зуд где-то внутри своей головы, но и боялась. Да, я боялась и старика, и того, что ждёт меня за теми дверями. Кажется, я собиралась сказать ему что-то ещё. Хотела передать словами трепет растущий внутри меня. Хотела описать энергию, что рвалась наружу, но очередной тяжёлый вздох мудреца прервал поток невысказанных мною слов.

– Снова торопишься жить. Сначала ты не хотела вообще ничего. Хотела избавиться от ночных кошмаров, но не собиралась предпринимать даже попыток. Ты металась в потемках, не понимая, что ты не летучая мышь или сова. Измывалась сама над собой в поисках смысла жизни, не желая прислушиваться ни к себе, ни ко мне. Теперь же рвешься постичь всё и сразу. Но с этим уж я ничего поделать не могу. Такова твоя натура. Либо всё, либо ничего.

Ты быстро учишься. Схватываешь буквально всё на лету. Жадно поглощая то, чем увлечена, и у тебя, несомненно, огромный потенциал. Немногим такое по силам, что по силам тебе. Многие и не рвутся что-либо познавать, но… ты быстро перегораешь. Ты еще не познала даже саму себя, но так много познала о других. Я научу тебя не растрачивать свою энергию попусту. Если ты позволишь мне сделать это.

Я закивала головой.

– Научу брать её там, где ты и не подозревала, но вначале научись хоть немного сдерживать горящий внутри тебя огонь. Позволь себе тлеть, а не полыхать.

– Я горю. – Повторила я, то ли спрашивая, то ли утверждая.

– Да, горишь, – подтвердил старик, поглаживая свои колени.

– Но что это значит? Я должна быть более сдержанной, терпеливой?

– Оставайся голодной. Не перенасыщай себя знаниями, иначе попросту сгоришь. Учись останавливать свой порыв, даже если всё внутри тебя рвётся на куски. Это ко всему относится. К знаниям, к работе, к любви.

– Оставаться голодной. Я поняла.

– Это хорошо. Тогда идём, – произнёс он, хлопнув руками о колени. Затем зачем-то вытащил курительную трубку изо рта и оставил её на своей лежанке. Без неё он словно осиротел. Лицо его всегда такое напряженное и подвижное, коснулась тень тревожности, но старик направился решительно, чуть ли ни бегом, в уводящий налево коридор. Туда где стены, (которых в действительности не существовало), поросли плесенью, а вдоль них на полу валялись всё те же хвойные ветки. – Там, куда мы направляемся, огонь может быть опасен. – Бросил он напоследок, отвечая на вопрос, который я так и не задала ему.

Помню, как стояла посреди гостиной в одиночестве, окруженная предметами, значение которых не понимала и рассматривала прыгающую по матрасу жёлтую полу облезлую птичку, будто охраняющую оставленную стариком трубку, пребывая в какой-то странной приятной самозабвенности.

Я слушала дом. Шёпот человеческих душ, доносящийся из запертых картотечных шкафов, что стояли за моей спиной. Щебетание птиц, запертое в этих неуютных нежилых стенах. От этих птиц остались только кости разбросанные по столу. Гулкие удары бьющихся о фасад раскрытых ставен в грозу. Их некому закрыть в непогоду. Капли дождя на полу, словно самые огромные в мире слёзы.

«Что-то случилось здесь в этом доме. Что-то очень страшное и очень давно, после чего и были сорваны все те фотографии… Да фотографии, теперь я в этом не сомневалась ничуть. Те фотографии вечное напоминание о том, чего больше не вернуть».

На мгновение мне даже почудился детский плач. Еле различимый, протяжный и я снова подумала о море.

«Я хочу увидеть мое» – произнёс какой-то неизвестный мне ребёнок не умеющий выговаривать букву «р». Я резко прервала этот неизвестно откуда доносящийся до меня детский лепет. Прервала сознательно. Настойчиво, не желая знать, что это за ребенок, который хотел увидеть море и почему я слышу его плач.

Я поспешила за своим Гуру, убегая от голосов и видений, не желая выяснять, были ли они отголосками прошлого или только грядущего.

4.

«Великая тайна откроется тем, кто ищет внутри себя, а не снаружи», – сказал мне тогда этот седовласый чудак. Я не поверила. Да и как могла? Мои руки тряслись от предчувствия чего-то ужасного. Мне казалось я иду по песку и тону в нём. Бесконечное множество перемещающихся песчинок, в которых утопали мои ноги. Которые заглушали звук моих нерешительных шагов, будто я и не шла вовсе. И думала я только об одном: Зачем он оставил трубку? Была ли опасность сгореть там, куда мы направлялись или он намеренно нагнетал обстановку? Придавал значимость уловками незначительным на самом деле вещам?

– Ты хочешь знать, как избавиться от лишнего веса? – пробубнил старик, стоя у двери, и я действительно не узнала бы его без трубки, если бы не его шершавый голос, так сильно он преобразился. Я несмело кивнула в ответ. – Тогда входи. Эта дверь и эта комната дадут тебе ответы, если ты и впрямь желаешь их знать. – Повторил он то, что повторял всегда.

Ещё до того, как я коснулась двери, почему-то липкой и словно бы тягучей на ощупь, я почувствовала запах сена, так сильно знакомый мне. Сразу вспомнился первый муж и наш заведомо обречённый на провал роман, что в моём восприятии ассоциировался именно с запахом сена и навоза. С запахом фермы.

Понимаю, звучит странновато, может даже и неприятно, но я была счастлива тогда. Такая сильная страсть упокоилась в тех воспоминаниях. Мне более не доводилось ощущать хоть что-то отдалённо похожее на те чувства.

Этот запах успокоил меня ещё до того, как я ступила на деревянный настил и осмотрелась. Почти сразу до меня дошло, что отворённая мною дверь, вывела меня на второй этаж деревянного амбара, площадью достигавшего никак ни меньше ста или может быть даже ста двадцати квадратных метров. Чердак-сеновал – так называют люди то место, в котором я оказалась.

Впереди себя я увидела крышу и раскрытые огромные ставни, скорее даже ворота, сквозь которые открывался изумительный вид на зелёные поля. Не помню, как они правильно называются, но знаю, что через них наверх закидывают сено для дальнейшего хранения. Сухую, жёлтую, сильно пахнущую траву, что валялась там в изобилии большими скрученными тюками, а прямо за ними и поверх них светило рыже-жёлтое, похожее на апельсин солнце. Светило так нежно и ласково, словно единственной его целью и было наполнить свечением этот деревянный амбар и запертых на нём животных.

– Лошади, – произнесла я тихо, хоть на тот момент и не увидела ни одной кобылы или жеребца. Но я их чувствовала. Фырчание их ноздрей, подёргивание их кожи, слышала стук тяжело переминающихся копыт. – Она ведь здесь, так? Та старая гнедая кобыла, что являлась ко мне всякий раз, когда опасность была где-то поблизости?

Гуру улыбнулся, но не сдвинулся с места, стоя вровень со мной, хоть я и надеялась, что он пройдёт вперёд и расскажет мне, что здесь происходит. Поведёт меня к ожидающим меня испытаниям.

– Но при чём тут лошади? – Я признаться ожидала увидеть чего угодно, только ни это и потому негодовала, правильно ли я действую и как вообще реагировать на происходящее?

Старик засмеялся во весь голос, отчего лошади до этого смирно стоящие в своих стойлах всколыхнулись и беспокойно заржали. Теперь они знали, что они здесь не одни. Знал и кто-то ещё. Я почувствовала его присутствие кожей.

– Отвечу, так же как и в прошлый раз. Я понятия не имею, почему здесь лошади. Ты мне ответь? Всё это нарисовало твоё воображение, ни моё.

Я помотала головой, совершенно не прослеживая связи между моим лишним весом, от которого я безуспешно пыталась избавиться и лошадьми, запертыми в стойлах, дверь каждого из которых была пронумерована. Внушительные корявые красные цифры, будто нарисовали их детской неуклюжей рукой. Номера с одного по восемнадцатый.

– Я должна найти её? Ту гнедую кобылу с цепью на шее, так?

– Не думаю, что её поиски займут у тебя много времени. Ни в этом суть. Но прежде чем ты отправишься, ответь мне на один вопрос.

Я кивнула, не понимая, зачем он спрашивает у меня разрешения.

– Как можно называть борьбой то, что приносит вам пользу? Назначение еды насыщать организм. Она даёт человеку энергию для того, чтобы вы жили и воплощали в жизнь все свои заветные мечты. Она делает тело сильным, а ум ясным. Но вы пытаетесь бороться с тем, что доставляет вам удовольствие. Вы называете это борьбой с лишним весом. Как такое вообще возможно, бороться с тем, без чего жизнь вообще немыслима? Можно ли удивляться, что от подобных убеждений нет никакого результата? Вы поглощаете жирную пищу, солёную пищу, мучное и реально полагаете, что всё это во вред, так чему же тогда удивляться, если еда ничего кроме вреда вам не приносит?

Вновь заржали лошади, а быть может только одна, где-то в конце этого огромного освещённого тёплым солнцем амбара.

Я понятия не имела какую мысль пытался донести до меня наставник, но впервые посмотрела на эту проблему под другим углом. Возможно ли, что мы сами себя губим, загоняя себя в рамки? Человек поглощает пищу всю свою сознательную жизнь. Без еды невозможно его существование. Но что если он прав? Мы превратили еду в культ. Дали ему название – ЗОЖ, а всё что кроме ЗОЖ, то вредно. Но так ли это на самом деле?

– Теперь правильно размышляешь. – Подтвердил мудрец, будто услышал мои мысли, – Спортзалы, чудо-табетки, диеты, всё это внешнее и не имеет никакого отношения к человеку убеждённому, что одна из энергий поддерживающих его жизнь ему во вред. Пока есть это убеждение будет и проблема. Будет борьба человека неудовлетворённого своим телом.

– Но что же тогда делать? Научите меня. – Взмолилась я, испытав самое сильное желание со времени нашего с ним знакомства, прикоснутся к его шершавой, на вид крайне грубой морщинистой коже. Но я этого не сделала. Даже рукой не дёрнула. Понимала, что есть вещи, которых допускать нельзя. Во всяком случае, не сейчас.

– Научить? – рассмеялся он. – Ты и так всё знаешь. Вы все это знаете, но предпочитаете быть толпой – довольным стадом с единым мнением, что жизнь это испытание. Дерьмо, которое каждому из вас выпало пережить. Но… я могу показать, если ты того захочешь.

– Я хочу. Конечно, хочу, – еле слышно проговорила я.

Может он и был в каком-то смысле шарлатаном. Может всё то, что я видела и вижу сейчас всего лишь воздействие каких-то психотропных препаратов содержащихся в той смеси, что он непрерывно курил, но что-то внутри меня подсказывало, что он прав. Так или иначе, прав.

– Тогда найди её. Свою кобылу и освободи её.

У меня задрожали руки. Не знаю почему, но задрожали, как только я представила её – свою гнедую кобылу со склонённой к земле головой. Увидела гноящиеся раны на её шее, запёкшуюся кровь на её холке и боках. Почувствовала исходящий от кобылы запах грязного, жутко грязного немытого тела. Едкий, практически удушающий запах пота и навоза. Запах смерти. Всё это должно было бы отвратить меня, но не отвратило, потому как я явственно, будто и впрямь смотрела на кобылу, увидела гематомы скрытые густой короткой шерстью. Прямо так сквозь шерсть. Словно видела ту кабылу насквозь. Её тело – сплошные синяки. Её кости практически до единой переломаны, но она дышит. Она живет, и она ждёт меня… Она хочет, чтобы я заглянула в её глаза и увидела… Что?

– Она это я, да? – тяжело дыша, спросила я.

– Ты найдёшь её и всё узнаешь. Ступай. Время твоё почти на исходе.

Я сделала шаг, за ним другой. Доски, присыпанные опилками заскрипели подо мной, возможно даже прогнулись.

«Ничего не бойся, – сказала я себе. – Не умерла в первый раз и в этот тоже справишься. Если испугаешься, тут же проиграешь».

Перед моими глазами пестрели красно-алые цифры. Чётные с правой стороны. Нечётные с левой. Я могла бы пройти мимо, не заглядывая внутрь. Не видя всех тех ужасов, что скрывались за теми красными цифрами написанными на дверях, но любопытство не позволило мне этого сделать.

Толкнув дверь с номером один, я сразу остолбенела потому, как увидела скрюченного дугой жеребёнка лежащего в куче собственного дерьма. Он лежал почти неподвижно и даже взглядом не окинул незваного гостя. Видимо догадывался, что я не помогать ему пришла. Лишь временами потряхивал ушами пытаясь прогнать надоедливых мух.

Огромный ржавый капкан жадно стискивал переднюю конечность жеребёнка, вероятнее всего перебив своими острыми зубьями, когда захлопнулся, и плоть и кость на его ноге. Но малыш, несмотря на невыносимую постоянную боль почему-то даже не стонал, лишь изредка причмокивал, стараясь дотянутся языком до своей раны.

«Он родился калекой. С недостатком в своём физическом теле, но этот капкан он нацепил на себя сам. Никогда не слушал тех, кого любит. Кто любит его. Не пытался бороться с течением жизни. Не видел возможностей. Настоящий его капкан – это слабость духа. Нежелание верить в свои силы. Такие как он, живут состраданием к себе. Они насыщаются этим и ненавидят всех тех, кого не обделила судьба. Ты не в состоянии ему помочь, даже если бы и захотела этого». – Поведал мне чей-то голос, но не старика и не мой.

Я медленно закрыла дверь и сразу решила, что пойду только вдоль нечётной стороны.

«Не заглядывай больше никуда. Не надо. Просто смотри прямо и иди вперёд, туда, где светит солнце» – Попросила я саму себя и тут же толкнула следующую дверь.

Я не в каждую из них заглянула, о чём сейчас жалею, ведь они преследуют меня по ночам. Они – те, кому я должна была помочь и не помогла. Они те, кто остались без моего внимания. Отчасти поэтому я сейчас и пишу эти строки, в надежде, что каждый из тех, кто заперт в том или ином стойле услышит меня и освободится. Всё это для того, чтобы все они смогли спокойно дышать.

Толкнув дверь с цифрой три, я увидела сидящую на заднице старую рыжую кобылу. Она сидела так, словно бы чувствовала себя собакой. Да. Собака. Именно так я вначале подумала, пока не увидела стекающую из её приоткрытого рта блестящую слюну. Пока не заметила её пустой, ничего не выражающий взгляд, с которым она смотрела куда-то вдаль. Не на какую-то определённую точку, а куда-то сквозь время и пространство. Взгляд пожилой старухи выжившей из ума. Но не это шокировало меня, а увесистые амбарные замки, продетые сквозь её уши, словно серьги и полное отсутствие её копыт.

– Да как же так то? – не удержалась я, хотя понимала, что ответ я вряд ли услышу, но услышала:

«У каждого свои причины уходить в мир иллюзий. Почти всегда это бегство от реальности, которую многие не способны выносить. Годы жизни потраченные на бессмысленные вещи, приводят душу к опустошению. Эта старуха когда-то решила, что в её судьбе всё будет иначе, если она переродится в собаке. Мысль о реинкарнации поглотила её полностью, и она перестала слушать окружающий мир. В своём забытье она соединилась с космосом, не понимая, что роль её на земле ещё не окончена. Она обездвижила своё тело и ум, ожидая смерти, которая случится ещё очень не скоро».

Рыжая лошадь задумчиво повернула голову, услышав посторонний звук. Попыталась подняться и тут же рухнула на доски издав такой звук, будто что-то лопнуло у неё внутри.

В ту безумно далёкую ошеломившую меня минуту, я выбежала из стойла как ужаленная, не желая знать, что же разорвалось внутри той искалеченной кем-то лошади, и разорвалось ли вообще, и направилась вдоль запертых отсеков, импульсивно прикрыв глаза, более не желая рассматривать то зверство, что творилось здесь. Нежелание видеть происходящее вокруг, чуть было не стоило мне жизни, потому как прямо передо мной, как оказалось, находилась огромных размеров чёрная яма, уходящая своей чернотой, будто бы в самые недра земли.

– Канава. – Выдохнула я, немного отойдя от испуга. Оглянулась на старика, чтобы спросить его, почему он не предупредил меня, но никого не увидела. Там, где я его оставила, теперь сидела птица – мой жёлтый Финч и изучающее мирно смотрел на меня, будто спрашивал: Чего ты испугалась то? Канава, как канава. Ничего особенного.

– Куда делся старик? – Злобно спросила я у птицы, стоя на краю бездонной пропасти, которую я именовала «канава».

Тогда-то я и заметила краем глаза чьё-то движение, а повернув голову увидела мужчину, того самого рабочего, что встретила тогда во дворе старика в сером рабочем комбинезоне и со сверкающим молотком в руке.

– Ты всё-таки потерялась малышка? – Сверкнув глазами, спросил он и перекинул блестящий молоток из одной руки в другую. Затем поправил спавшую с плеча лямку комбинезона и начал обходить канаву, что разделяла нас по периметру, направляясь ко мне.

«Зелёные резиновые сапоги. На нём такие же сапоги, как и на девочке что застряла в трясине. Какого хера на нём эти сапоги и что он здесь делает»? – мысли лихорадочно заметались в моей голове. – Ему здесь ни место»!

Да, именно так подумала я тогда, совершенно опешив от его неожиданного появления.

Я отчётливо помню тот момент, так, как будто это случилось всего десять минут назад. Звук скрипящих кривых зубов того мужика. Какой-то совершено неестественный злобный огонь в его глазах наводящий только на одну мысль: Безумие. Насилие. Его быстрые тяжёлые шаги и блестящий, конечно же, блестящий молоток в его руке. Я точно помню, что прежде чем попятилась от надвигающейся угрозы, подумала:

«Неужели ты думала, что всё будет так просто? Неужели думала, что нужно просто пройти мимо этих несчастных лошадей и всё»?

А затем вновь услышала голос мужчины где-то уже совсем близко:

– Эй, детка, не убегай от меня. Я не сделаю тебе ничего плохого.

«Моя гнедая кобыла где-то совсем близко. Всё что от меня требуется, это добраться до неё и тогда всё исчезнет. Иллюзия надуманная мною же, растворится, как страшный сон».

Я не понимала тогда, ещё не научилась, не прочувствовала, что все, что от меня требовалось, это закрыть глаза, сосредоточится и представить, что по полу ко мне бежит колючий пыхтящий ёжик. В общем, сделать то же самое, что я сотворила тогда с акулами, превратив их в безобидных разноцветных мальков. Но я растерялась, и потому побежала, поддавшись панике вдоль канавы, с каждым шагом рискуя оступится, и сорваться в бездонную пропасть которая поглотит меня, словно и не было меня вовсе.

Одним мощным рывком он остановил меня, швырнув к стене так, будто кинул ребёнка. В этот момент я услышала, как из его дырявого кармана звонко бренча посыпались ржавые гвозди, один в один похожие на те, что лежали на полу вдоль стен в обиталище моего наставника.

– Эй, ты чего?! Совсем дура что ли? Чуть не рухнула в эту грёбаную яму. Я помочь тебе хотел, а ты понеслась, не разбирая дороги, словно привидение увидела. Зачем ты так? Я же не сделал тебе ничего плохого. – Обидчиво добавил он.

С улицы подул ветер, охладив моё лицо, такой, какой бывает перед грозой. Порывистый, прохладный.

– Вы… что? – Я смотрела на его ухмыляющееся, совсем не доброе лицо и совершенно не верила тому, что он говорил.

– Ты думала, я враг тебе? Тогда я не знал кто ты, потому и нагрубил, но даже в той ситуации я проявил по отношению к тебе заботу. Попытался уберечь тебя от необдуманных поступков. Ты выглядела не особо-то благонадёжной. Потерянной, да ещё и впечатление пьянчужки произвела, потому я и… Сейчас вижу… Ты изменилась.

«Это он то ко мне заботу проявил?!» – обомлела я, но недоверия к нему не ослабила. Даже тогда когда услышала, что он не желает мне зла.

– Вы мне помочь хотите?

– Да. Для того я здесь. Чтобы передать тебе это. Так мне велели. – Объяснил он и протянул мне молоток. – Да ну бери же! – Видя, что я не верю ни единому его слову, он просто схватил мою руку и положил в неё инструмент. – Ну что за дура!

– Но… Для чего он мне? – не поняла я, ощущая вес молотка в своей руке.

– Сама узнаешь. Мне вообще пофигу. Сказано сделать, я и сделал.

– Но откуда вы здесь? Как вы тут оказались?

– Да, – протянул он, – Старику ещё немало предстоит над тобой потрудиться, ну а если нет… – он замолчал, что-то обдумывая, – Отвечая на твой вопрос, что я здесь делаю, скажу тебе только то, что я всегда здесь. Этот амбар моё рабочее место.

– В каком смысле? Эти замученные лошади, это ваших рук дело?

– Ты чё спятила?! – спросил он ни на шутку обидевшись. – Я им здесь помогаю. Присматриваю за ними. Помогаю им прийти в себя, но то что с ними происходит… произошло, – поправился он, – Это дело рук их собственных.

– Лошади сами с собой это сделали? Что за бред вы несёте?

– Лошади? Да ну тебя. – Произнёс он и презрительно сплюнул мне под ноги. – Короче, мне пора. Нет времени разбираться с твоими заморочками. В яму только не угоди. Из неё тебя уже никто не вытащит. Поняла?

Я кивнула, невольно снова заглянув в бездну. Мужик, в таких же резиновых зелёных сапогах, что были на девочке, как будто бы удовлетворился моей реакцией и направился обратно той же дорогой которой пришёл – вдоль края канавы.

5.

Какое-то время я пребывала в замешательстве, размышляя о том, был ли он реален или увиденное мною было лишь плодом воображения? Но если действительно был, то зачем и по чьей указке решил помочь мне? Я посмотрела на молоток, покрутила его в своих руках. Ощутила его тяжесть. Неукротимость инструмента, которым с равным успехом можно было бы заколотить гвоздь, используя его по прямому назначению или же раздробить кому-то череп, применяя его, как объект своей ярости.

С этими мыслями я и двинулась дальше. Сама не знаю почему, но ещё до того как я подошла к нужному стойлу, я уже знала что кобыла находится именно там. Об этом сигнализировала и потёкшая красная краска. Свежая, ещё не успевшая подсохнуть. Я запачкала ею пальцы лишь коснувшись красных цифр. Номер «23». Её привели сюда совсем недавно и заперли здесь.

«Он привёл» – вдруг дошло до меня. – Работник фермы. Специально для меня. Завёл её внутрь. Сходил за банкой красной краски и кистью. Вывел на двери номер и стал ждать моего появления, чтобы перепугать меня до смерти, а затем вручить молоток, назначение которого мне было неизвестно».

«Он ведь не для того чтобы убить»? – задумалась я, глядя на стекающую струйку краски. Я как-то слышала, что на больших предприятиях для забоя скотины, неважно коровы это или овцы, используют пневопистолет, приставляя его ко лбу животного. Считается, что это гуманно. Приговорённое к смерти животное даже сообразить не успевает, как падает замертво. Пуля под бешеным давлением пробивает череп, за секунду прерывая связь мозга с телом. Не мозги, а кровавое месиво. Неееет. Я просто не смогу этого сделать, если от меня требуется именно это», – решила я и в какой-то момент захотела выбросить молоток, просто разжать ладонь, отпустить. Я не желала более ощущать холодную сталь в своей руке, но почему-то мышцы в ладони так и не расслабились.

Осторожно толкнув дверь, я выпустила на волю целый рой громко жужжащих мух. Они вырвались оттуда так стремительно, словно кто-то годами насильно держал их взаперти. Некоторые из них покружились надо мной, привлечённые запахом страха, который исходил от меня, другие же даже осмелились сесть на моё лицо, но все они в конечном итоге кучным потоком устремились сквозь настежь раскрытые двери-ворота, в сторону зелёного цветущего луга согретого солнцем.

Гнедая лошадь стояла ровно посреди стойла, беспокойно собирая копытами перепревшее сено, повернувшись ко мне боком. Голова её притянутая к полу весом тяжёлой цепи то и дело трепыхалась, будто кобыла не могла поверить что назойливые мухи, те самые что лезли в её глаза и фырчащие ноздри, наконец покинули её.

– Ну, ну, спокойней. – Прошептала я и приблизилась к своей кобыле, стараясь не смотреть на её кровоточащие раны. Стараясь дышать как можно поверхностней, ибо переносить запах, которым была окружена бедная лошадь, было просто невыносимо. – Они больше не будут мучить тебя. – Я погладила её по морде, опустившись на корточки, нежно, словно прикасалась к самому дорогому в моей жизни человеку. – Как же мне тебе помочь? – спросила я и попыталась ощупать звенья цепи. Почти сразу мне удалось обнаружить с обратной стороны шеи кобылы замок, которым и скреплялась цепь. – А ну, девочка, ты должна мне немного помочь, – попросила я и, притягивая цепь к себе, попыталась повернуть несчастное животное. Лошадь, тяжело переступая ногами, послушно повернулась ко мне, стоя теперь мордой к двери. – Помоги же мне. – Приложив немало усилий, я попыталась поднять цепь, предприняв попытку снять её через голову, но практически сразу же поняла, что из этого ничего не выйдет. Цепь намертво присохла к коже животного, и каждое моё неуклюжее движение причиняло кобыле жуткую боль, отчего та протяжно заржала. Я и не знала, что лошади способны издавать столь жалобные звуки, пока не услышала их собственными ушами.

Понятия не имею чего стоило этой несчастной кобыле поднять-таки морду на уровень моих глаз, но она это сделала. Всего на мгновение взгляды наши пересеклись. Глаза девушки, абсолютно не понимающей что же ей делать и глаза лошади. В отражении огромных чёрных печальных зрачков я увидела сначала солнечные блики, затем своё лицо и даже не поверила, что это действительно я, пока позади себя не разглядела ещё кое-что. Мою подругу Веру с искажённым от гнева лицом и занесёнными вверх руками.

Помню, как в сознании моём пронеслась мысль: Она что собирается огреть меня вот этой вот дубиной? Но прежде чем я осознала ответ, та самая дубина со всей силой обрушилась на мой затылок. В глазах мгновенно всё стемнело. Затем вновь послышалось протяжное ржание кобылы, но уже совсем не жалобное.

– Ты думала, я позволю тебе это сделать?! – Как ненормальная заверещала подруга, но голос её звучал так далеко, что я с трудом могла разобрать её слова.

Помню, как подумала тогда, ещё в полной мере не осознавая, что же произошло: «Боже, в той дубине торчали гвозди. Там торчали гвозди». А потом темнота перед моими глазами исчезла. Глаза ослепил дневной свет и передо мной подобно грибам выросли здания.

Одно из них, с орнаментом на оконных арках показалась мне до жути знакомым. Серое здание, на фасаде которого были изображены обнаженные женщины с опущенными вниз головами. Античные скульптуры, скопированные довольно умело и производящие неизгладимое впечатление на ребёнка, которым я была, когда впервые увидела их. Точно. Они определенно знакомы мне, и даже те люди, что окружают меня не просто прохожие, прогуливающиеся под пушистыми кронами берёз – они отпечаток моих воспоминаний.

Вот женщина склонившаяся над детской коляской в тёмном сером строгом платье. На её шее и ушах нет украшений, в отличие от других девушек и женщин, которых я запомнила рядом, лишь дешёвые наручные часы с потрепанным ремешком. Я вижу мужчину в очках и слишком тёплом деловом костюме спешащего куда-то с чемоданом в руках. На его лице отражено беспокойство, и он тоже, как и эта женщина поглядывает на часы.

«Время» – думаю я и вдруг слышу бой часов, доносящийся откуда-то издалека. Я насчитываю три удара. Этот звук всё ещё звенит в моих ушах, когда я перевожу свой взгляд с толпы на буйный поток машин несущихся передо мной. Красные, жёлтые, чёрные, белые, серые. Их так много, что перед глазами начинает рябить.

«Что я там делаю»? – спрашиваю я сама себя. Маленькая девочка, застывшая на краю тротуара. Я жду светофора? Нет. Как переходить дорогу меня ещё и не научили, но я знаю точно, что мне нужно на другую сторону, туда, где течёт бурная река. Я уже практически вижу её вдалеке, и она манит меня.

«Вы потерялись»? – Вдруг спрашивает обеспокоенный женский голос.

«Нет», – отвечаю я ей и уверенным, насколько это вообще возможно для ребёнка взглядом, смотрю в её голубые глаза.

«Сестла ведёт меня к мою» – вступает в разговор какой-то мальчонка и я понимаю, что держу его пухлую ручонку в своей. Сжимаю крепко, от чего она скользит в моей руке.

«Море? Но здесь нет никакого моря, только река» – произносит женщина и её голос начинает ускользать от меня.

«Сестра? Этот мальчик никак не может быть моим братом. Во всяком случае, я не узнаю его. Но тогда кто же он и почему у меня такое ощущение, что я хочу с ним что-то сделать»?

– Ты должна была меня слушать. Неблагодарная ты тварь! – Кричит Вера и тащит меня за волосы. Мальчик и его потная ручонка растворяются в моих воспоминаниях. Теперь я чувствую только жгучую боль в голове, но не из-за того что меня ударили палкой, а из-за того, что подруга рвёт мне волосы в то время пока тянет меня за собой… Куда? – Я научу тебя, как уважать своих друзей. Научу тебя прислушиваться к их советам.

Еще мгновение и мне в лицо ударяет поток холодного воздуха исходящий из чрева прожорливый канавы, но я всё равно не могу открыть глаза, не могу собраться с силами и противостоять своей обезумевшей подруге. Зато могу подобрать с досок, высыпавшиеся из кармана рабочего ржавые гвозди и подбираю, из вороха сена и опилок. Я хватаюсь за десятисантиметровый гвоздь, как за спасительную тростинку и со всей дури без разбора втыкаю его, в ногу монстра задумавшего лишить меня жизни. Я слышу, как она пищит от боли. Слышу и чувствую, как она спотыкается о мою ногу, а секундой позже летит в канаву, издавая нечто похожее на рык. В следующие несколько минут я пытаюсь прийти в себя. Ползу по полу обратно в стойло гнедой кобылы, попутно запихивая в карман джинс все те гвозди, что попадаются на моём пути. Просто так, на всякий случай. Кто знает, может, они мне ещё пригодятся.

Глаза мои встречаются с глазами кобылы вновь. Теперь мы с ней на одном уровне, на полу.

– Подожди минутку, милая. Уже почти всё. Кажется, я знаю, зачем мне этот молоток, – говорю я лошади и поднимаюсь на колени, подбирая с досок молоток, что уронила когда на меня напали.

Лошадь смотрит на меня, будто спрашивая: А ты уверена?

– Да, – отвечаю я ей, – Да. Думаю, я уверена.

Я отвожу её голову в сторону, подтягивая на себя цепь так, чтобы замок скрепляющий цепь был в поле моего зрения. Рву бедолаге кожу, но она не сопротивляется на этот раз. Вероятно, понимает, что без боли нам не выбраться из этой передряги. В амбаре становится шумно. Не только из-за того, что непогода всё усиливается. Не только из-за ветра, что мотает огромные ставни из стороны в сторону, время от времени погружая амбар во мрак, но и из-за лошадей в соседних стойлах, которые как будто что-то почуяли. Надеюсь, что свободу. Хочу так думать, а иначе, если не убеждать себя в этом, я просто не могу спать по ночам, вспоминая их безудержное ржание, похожее на плач.

– Ничего не бойся, – говорю я кобыле, – Я не причиню тебе боль.

Словами передать невозможно, как сильно дрожала моя рука и моя душа в тот момент. Я боялась что промахнусь, ведь до этого я не имела опыта махания молотками. Я боялась, что в последний момент какая-то высшая сила вновь вмешается и вместо того, что я запланировала, я таки расшибу этой несчастной лошади голову. Примериваясь и занося руку для удара, (практически также, как это сделала до меня Вера), я видела картинку, на которой молоток торчит изо лба несчастного животного. Её потухший взгляд и задранные вверх глаза так, будто в последний момент ей стало жутко интересно, чем же её убили. Всё прошло хорошо. Удар пришелся прямо по замку. Один точный удар, резкий звон металла о металл и замок раскрылся сам с собой. Всё ещё тяжело дыша, я протянула руку и вытащила замок из цепи, от чего тот, за одно мгновение с гулким тяжелым звуком упал на землю.

– Господи боже, – произнесла я вслух, не веря тому, что справилась. – Всё… ты свободна. – Сказала я кобыле, но она почему-то даже не пошевелилась. – Ты можешь бежать туда куда захочешь, слышишь? Больше никто не посмеет над тобой издеваться.

– Ты в этом уверена? – Старик стоял позади меня, держась рукой за дверцу стойла.

– Уверена в чём? – Не поняла я.

– В том, что она свободна?

Помню, как наморщилась тогда, посмотрев на старика, а затем посмотрела на лошадь, которая привычно держала голову у земли не пытаясь вырваться наружу. Всё что она делала – это шумно принюхивалась к лежащей перед ней цепи.

– Но я освободила её. Всё так как вы просили. Почему она не поднимает головы? Почему не рвётся на волю?

– Потому что она привыкла к её тяжести. Потому что она забыла, что такое воля. Считаешь, ты освободила её? Ещё нет. Оправиться от пережитого не просто. Особенно, если так долго терпела что-то, что свыклась с этим. Срослась. Но ты выведи её на зелёный луг, позволь пробежаться и увидишь, как она воспрянет, когда действительно почувствует свободу. Скорость своих застоявшихся ног, ветер, что заиграет в её гриве.

Тогда я даже размышлять не стала. Просто взяла кобылу за гриву и повела за собой. Старик сдвинулся в сторону, пропуская нас, и я заметила, что канава исчезла. Вместо неё теперь были крепкие доски, по которым мы и проследовали к специальному покатому коридору, уводящему нас с ней вниз. Я отчётливо помню, как с каждым шагом кобылы, крепла и я.

 Когда мы вышли наружу, привыкшее к неволе животное ещё долго просто стояло и нюхало траву.

«Ей нужен толчок» – подумала я и не сильно ударила кобылу по заду. Та встрепенулась, привыкшая терпеть боль, но всего через секунду или две помчалась вперед. Я увидела, как от резких движений напряглись её мышцы, отчего тут же вскрылись её давние раны. Как из тех ран засочилась кровь, но она даже не заржала от боли. Капли красной крови падающие с шерсти замученной лошади прямо на зелёную траву.

Где-то в отдалении прямо за зелёным лугом загрохотали часы. Один удар, два, три. Она услышала их тоже, но слышал ли старик? Похоже, нет. Лошадь навострила уши, повернув морду прямо на звук, отсчитавший три удара и в одно мгновение подняла голову. В тот самый миг, когда я затаив дыхание перестала дышать, гнедая кобыла посмотрела прямо на меня, наконец, оторвав голову от земли. И я увидела то же, что увидела и она – торчащий из-за могучих деревьев шпиль башни. Услышала шум проезжающих мимо машин, и она услышала его тоже. Услышала, но не испугалась.

– Беги, – проговорила я ей беззвучно, просто двигая губами. Она фыркнула напоследок, будто и впрямь услышала меня и помчалась к часам. Я заплакала от счастья, непомерного счастья, какого не испытывала прежде, при виде неё, несущейся во весь опор.

– Ей просто нужно было вновь почувствовать себя лошадью, понимаешь? – сказал старик, подтвердив мои подозрения относительно того, что звуки башенных часов слышали только я и лошадь. Как и всегда он стоял чуть в отдалении и наблюдал за нами со стороны.

– Мне так хорошо сейчас – сказала я ему, не переставая дивиться кобылой, которая, наконец, почувствовала вкус свободы. Откровенно говоря, я понятия не имела, что именно привлекло её в тех часах, но убегала она явно движимая какой-то целью.

– Это потому, что ты отпустила заботы, которые навалила на себя. Прямо как эта лошадь. Ты позволила себе дышать сегодня и делать то, для чего ты появилась на этот свет. Освобождать.

– Но как всё это связано с лишним весом?

– Не забывай, всё это…– он обвел амбар и луг руками – твоё воображение. Так ты видишь этот мир, даже сама не отдавая себе в этом отчета. Ты нацепила на эту лошадь цепь, девочка. – Я обомлела от того что он сказал, но прерывать его не стала. – Ты обрекла её на страдания. Ты запретила ей видеть всё вокруг, все те возможности, что окружали её. Запретила даже помыслить о том, что свобода возможна и потому она не предпринимала попыток. Как и ты.

Единственное что ты должна понять, так это то, что человек, наваливший на себя столько всего, не сможет жить так, как должен жить. Только занимаясь тем, что должно, можно прийти в согласие со своим телом и душой. Лишний вес не препятствие, не проклятие, он сигнал, что ты делаешь что-то не так. Важно понять только то, что лишний вес уйдет сам собой, как только ты, наконец, найдёшь своё дело. Как только ты найдёшь спорт, который будет тебе по душе, будь то прогулки или бассейн. Пойми же, наконец, никто не обрекает вас страдать, никто не обрекает жить со всем этим. Вы выбираете страдания и потому страдаете. Вы делаете этот выбор сами.

– Ничего не понимаю. Я только больше запуталась. У меня есть любимое дело – я пишу и точно знаю, что это именно то, чем я должна заниматься.

– Дело любимое ты нашла, не стану спорить, но… как долго ты запрещала себе этим заниматься? Как долго металась в сомнениях, осознавая на уровне интуиции, на уровне своей души, что что-то не так? Тебе никогда не приходило в голову, что возможно ты просто не о том пишешь?

«А ведь он был прав. Опять. Я действительно ощущала потребность выразиться в чём-то другом. Искала способ изменить ситуацию. Посмотреть на своё творчество под другим углом, но никак не могла дотянуться до истины. Бродила и кружилась где-то рядом, понимая, что…»

– Я хочу помогать людям. Не развлекать их. Не писать такие тексты, с которыми можно просто скоротать время, но чтобы они были значимыми, помогали.

– Вот теперь ты говоришь правду. От того ты и набрала вес. От уныния, в которое себя загнала. Ты не слушала свой внутренний голос, а ведь он буквально кричал, молил о пощаде. Теперь ты видишь?

– Теперь вижу. – Согласилась я. – А то, что я пишу сейчас, это то, что нужно? Это хоть как-то поможет людям?

– Тебе известен ответ. Он внутри тебя. – Отмахнулся от меня старик так, словно я ему надоела. – Спрашивай, не молчи, а то уже вечереет. Нам не стоит оставаться здесь ночью. Знаю, у тебя ещё есть вопросы.

– Тот мужик, рабочий… откуда он здесь?

– Он живет здесь.

– Но он принес мне молоток…

– Всё верно. Это я отправил его.

– Но почему ты решил помочь мне? Разве я не должна была справиться со всем сама?

– А ты и справилась со всем сама. Я просто подстраховался. Были опасения…

– Что я не справлюсь?

– Что это причинит тебе больше ущерба, чем следует. – Грубо ответил наставник. Мой вопрос явно чем-то разозлил его.

– А Вера? Почему она напала на меня? Откуда она вообще появилась? Ведь она настоящая.

Старик хмыкнул.

– Всё здесь настоящее и небо и трава и лошади… и Вера. Она проекция твоего сознания, которое защищается от угроз. Знаю, ты не хочешь в это верить, но где-то внутри себя ты всё-таки понимаешь, кто она и что она хочет.

– И что же она хочет?

– Запомни, почти всем кто окружает тебя выгодно, чтобы ты страдала. Особенно таким людям, как Вера. Как только она чувствует, что у тебя намечается успех, она пытается вернуть тебя туда же, где ты была. Никто не хочет, чтобы кто-то превосходил его.

– Так ты считаешь, она мне завидует? – Эта новость повергла меня в шок. Да, Вера ставит свои идеалы превыше идеалов других, но она всегда была так отзывчива к моим проблемам, к тому, что происходило в моей жизни… Или нет?

– Моё мнение ни на что не повлияет. Твоё отношение к людям, это только твоё отношение, но знай… Ты должна понимать, что помощь иногда приходит оттуда, откуда ты её совсем не ждёшь. – Я тут же подумала о рабочем в комбинезоне, которого считала своим врагом. – И наоборот человек, на участие которого ты рассчитываешь больше всего, полагая, что он-то уж ни за что тебя не подведёт, как правило, оказывается тем, кто втыкает тебе нож в спину.

– Не думаю, что Вера… – попыталась оспорить я.

– От того как ты её воспринимаешь, она не изменится. – Резко прервал меня старик. Было видно, что я его утомила. – Уходим отсюда. Я что-то устал. – Сказал он и направился к выходу. Я последовала за ним.

Старик шел по несуществующему коридору, понурив плечи, а когда добрался до матраса, сразу же прилёг на него, вытянув ноги и закрыл глаза. Что-то сильно истощало его, но я не понимала что. Знала только, что на этом матрасе он каким-то образом обретает силу.

Спустя минуту я услышала его ровное сопение и решила, что он заснул, но как только я сделала шаг, более не решаясь его беспокоить, он заговорил:

– Теперь ты должна что-то изменить в своей жизни. Необязательно что-то значительное, но приходи только тогда, когда решишь что изменишь и попробуешь это на себе. До того момента не появляйся здесь.

– Но что… – робко попыталась выяснить я.

– Уходи. – Отрезал старик и раздражённо махнул рукой, указывая на дверь.

6.

По дороге домой – в место, которое для меня домом уже не являлось, я всё размышляла, что же могло так потратить силы старика. Из него как будто высосали всю энергию, но, как, и когда это случилось, я даже не заметила.

«Я просто подстраховался, – сказал мне наставник на лугу, – были опасения».

«Я прервала его в тот момент, но чтобы он сказал мне, если бы я этого не сделала»? – думала я.

Тогда я никак не связала его слова с открытым картотечным шкафом, в котором он что-то подсматривал. Он пытался что-то вспомнить. Что-то настолько плохое, что его память заблокировала доступ к тем мрачным воспоминаниям. Да. Порой мы не настолько умны как о себе думаем. Совершенно очевидные вещи каким-то образом ускользают от нашего восприятия. Я могла бы заглянуть в ту папку тогда, когда старик оставил свою курительную трубку и вышел из комнаты в коридор, которого не существует. Скорее всего, он даже хотел, чтобы я сделала это, пользуясь его отсутствием, но как я и сказала, я не так умна, как мне хотелось бы. И я этого не сделала.

После того, как я вернулась в свою унылую опустошённую квартиру я сразу же села за свою незавершённую рукопись и писала семнадцать часов без передышки, прерываясь разве что, только на то, чтобы налить себе очередную кружку кофе и сходить в туалет.

Я слышала, есть мнение, что человеческий мозг не способен затрачивать на умственную работу более пяти часов. Хочешь, не хочешь, а энергия в какой-то момент просто угасает. Мозг сам затормаживает творческий процесс, отчего мысли начинают путаться, а голова болит так сильно, что кажется, вот-вот лопнет. Но… попробовали бы вы сказать мне это тогда, когда вечер сменился ночью, а после ночи наступил рассвет. Я, пожалуй, не услышала бы ваших слов. И уж тем более не обратила бы внимание на время, отмерявшее положенные пять часов на процесс, в котором я попросту растворилась. На тот момент мне было откровенно пофигу, что там думают учёные на этот счёт. Я просто писала, затем правила и снова писала.

Мир, в который я погрузилась, пока воспоминания ещё были так свежи, переносился моей ноющей от боли рукой на бумагу. Он заворожил меня. Позволил вновь пережить те события, что случились со мной.

«Всё-таки он колдун» – подумала я, когда, наконец, остановилась и посмотрела на кипу исписанных листов. Там же на столе стояла пепельница в виде слона, забитая до верха окурками. Я задержала своё внимание на том глиняном слоне без спины, подарок мужа на какую-то не особо значительную дату и в момент представила себя сидящей на настоящем слоне где-нибудь в Индии или на Бали в белом одеянии. Картинка возникла передо мной и тут же исчезла.

– Что ты хочешь мне сказать? Почему я вижу это? – спросила я вслух ни к кому, по сути не обращаясь. Вопрос был обращен скорее к моему сознанию, которое не имело привычки отвечать.

«Потому что ты знаешь, что придёт время, и ты сядешь на спину могучего слона где-нибудь на другом Континенте. Почувствуешь его мощь и силу. Его мудрость. А он почувствует тебя и медленно покачиваясь, отвезёт в джунгли. Туда, где тебя ждёт встреча».

– Замолчи, прошу тебя. – Умоляя, попросила я голос. – Всё это не реально.

Глаза мои буквально закрывались от усталости, но я знала, что голос прав. Просто не хотела слушать. Знать и слышать – это не одно и то же.

Я бросила ручку на стол и, вытащив плед из комода, рухнула на кровать. Той ночью я впала в забытье, во время которого мне вновь снились кошмары. Мне снилось, что ядовитый плющ вновь вылез из под потолка, но не для того, чтобы разведать обстановку, а для того, чтобы подкрасться ко мне. Он опутал собою и стены и потолок в квартире, и всю мебель, а когда подобрался непосредственно ко мне, то дотронулся своими коготками моей кожи, отчего я вздрогнула и проснулась.

Когда я открыла глаза, солнце уже клонилось к горизонту. Никакого плюща под потолком не наблюдалось и это обстоятельство успокоило меня, хоть я и знала со слов старика, что здесь он только для моей защиты. Ещё не до конца проснувшись, я вспомнила все те часы, что провела вчера, пребывая в потоке творческой энергии, и на мгновение подумала, уж не приснилось ли мне всё это? Но беглый взгляд на стопку исписанных листов, такую большую, такую увесистую, уверил меня, что всё это происходило в реальности.

Я сладостно потянулась с невероятным ощущением блаженства от выполненной работы, какое не испытывала, пожалуй вообще никогда. А после взяла в руку мобильник и увидела на нём 13 пропущенных вызовов от Веры. 13 – мне не понравилась эта цифра, как и настойчивость человека пытающегося дотянуться до меня в момент, когда я была не расположена к разговорам. Она отправила и сообщение, вероятно когда поняла, что так и не сумеет помешать мне в том, чем я так самозабвенно занималась, поставив телефон на беззвучный режим.

«Почему не поднимаешь трубку?!!! Что-то случилось? Я беспокоюсь. Перезвони».

Было и ещё одно сообщение. От моего брата: «Позвони, как будет настроение. Хочу поговорить».

Настроения у меня не было и потому я бросила телефон на диван, прикрыв его пледом. Почти по-детски спрятала то, что меня раздражало.

«А что если старик прав и всё это время подруга завидовала мне? Хотя в чём мне можно было позавидовать, я не понимала. Я жила совершенно обычной жизнью. Крайне мало общалась с людьми и никогда не была душой компании. Всё своё внимание я уделяла текстам, которые писала, и Артёму до тех пор, пока он был в моей жизни. Что из всего этого могло вызвать у Веры зависть, я не понимала, но всё же решила прислушаться к словам своего наставника. К тому же я и сама в какой-то момент утратила потребность изливать свою душу подруге. Ну не хотела я больше этого делать только и всего».

Так как время близилось к закату, я решила встать и перекусить чего-нибудь. Справившись с этой задачей, смолотив остатки какого-то покупного салата в холодильнике, я решила, что не буду сегодня заниматься размышлениями о том, что просил меня сделать мой Гуру. Не буду я, и прикасаться к тексту, хоть и чувствовала, как мысли бегают в моей голове превращаясь строчки. День, даже вечер отдыха – это всё что мне сейчас было нужно, и потому я включила фильм «Гектор в поисках счастья», в надежде приятно провести время, не думая ни о чём важном. Фильм оказался просто чудесным. На самом деле даже душераздирающим и потому по его окончании я позволила своим векам сомкнутся и погрузилась в сон ещё до того как закончились титры.

7.

Моё следующее утро началось с неожиданной для меня мысли. Не припомню, чтобы я задавалась этим вопросом, прежде чем уснуть, но поутру получила ответ: Надо купить абонемент в бассейн. Вот так вот просто, без всяких там прелюдий. Как? Почему? Понятия не имею, но это пришло само.

Решив не откладывать эту затею в долгий ящик, (на тот момент я даже не задумывалась о том, что я жирная корова и весом своим достигла практически центнера), я вспомнила бегущую по зелёному душистому лугу лошадь с поднятой вверх израненный мордой, но такую счастливую, и подумала: «Да пошло оно всё к чёрту, я тоже так хочу».

Единственной проблемой, (которая проблемой вовсе не являлась), оказалось отсутствие купальника, который я без особого труда приобрела в местной «Плазе».

Порывшись в интернете, я выяснила, что поблизости со мной находится целых восемь бассейнов, что удивительно при том, что до моря в нашем городе рукой подать. Я выбрала тот, который был самым длинным по протяженности – 50 м в длину, (такой же, ну почти такой же, какой я посещала в детстве), и отправилась туда.

«Интересно, что же такого со мной должно произойти после того, как я начну плавать»? – думала я по дороге.

Два восхитительных часа пролетели незаметно. Я так наплавалась, что мне даже показалось, будто лёгкие мои стали шире и свободнее что ли. Дышалось мне легко. На дне этого бассейна не оказалось скоплений мусора, наводящих на мысль о затаившейся на дне хищной рыбе или аллигаторе, как было со мной в детстве. Только чистая, прозрачная, прохладная вода и масса положительных эмоций.

«Почему я бросила плавание»? – сейчас я уже не могла припомнить причины моего столь радикального поступка. – Но причина определённо была – подумала я, как раз тогда, когда проходила мимо «Лагуны».

На мгновение меня привычно потянуло зайти внутрь, выпить чашечку ароматного кофе, но внутренний голос остановил меня:

«А что если туда заявится и Вера»?

Видеть её мне откровенно не хотелось. Не хотелось и слышать о причинах её беспокойства, но я сделала над собой усилие, решив, что не стану её избегать, и если придётся, выскажу ей всё в лицо.

За нашим с ней столиком у окна никого не оказалось. Увидев лиловую веточку лаванды, я сразу вспомнила о Финче и огляделась в поисках жёлтого пятнышка следящего за мной с крон деревьев, но его нигде не оказалось.

«Может ему плохо? Может он настолько ослаб, что не может ко мне прилететь»? – подумала я и жестом показала знакомому официанту, что мне тоже, что и всегда. Я настолько сосредоточилась на самой себе, что совершенно позабыла о птице. «Где он сейчас и почему пропал»?

– Увидели что-то интересное? – неожиданно обратился ко мне парень, сидящий за два столика от меня. – Вы так рассматривали эти пихты, что я невольно заинтересовался. Что там? Белка? – спросил он и тоже принялся смотреть на деревья.

Это был тот самый молодой человек, что догнал меня тогда, предупредив о Вере, но я не сразу признала его. В тот день он был похож на обычного работягу, строителя или плотника, которых в здешних местах немало. Сегодня же он производил впечатление человека делового и не только потому, что на нём был костюм, пиджак от которого он повесил на спинку соседнего стула, но… Что-то было в его взгляде властное, и этот взгляд смутил меня.

– Я?… Нет. Там ничего интересного, – я почему-то засмущалась, хоть и не поняла почему. Мне принесли кофе – каппучино как всегда, а когда официант скрылся, я продолжила, – Просто я часто смотрю вверх. Знаю, это звучит странно но, я довольно часто смотрю на небо и на деревья.

– Это не звучит странно, – успокоил он меня. – Другими словами жизнь на уровне глаз вас не особо-то устраивает. Загоняет в рамки? Так? – он улыбнулся мне, и я улыбнулась ему в ответ, пребывая в шоке от того, что он понял, о чём я говорю.

Как правило, мужчины боятся меня, стоит мне лишь открыть рот. Для одних я странная, для других слишком замороченная. Третьи считают меня чересчур умной. А уж так повелось, что мужчины не любят умных женщин. Правильнее сказать, они их боятся. Но этот… этот явно был другой. Он не испугался.

– Всё точно. Простите, я не сразу признала вас. Спасибо, что не остались безучастными тогда. Сейчас мало людей готовых помочь незнакомке.

– Сегодня вы без подруги?

– Надеюсь что да, – ответила я, действительно надеясь, что это так.

– Похоже, вы творческая натура, я не ошибаюсь? – В тот момент я заметила его двух или трехдневную рыжую щетину и подметила для себя, что его лицо при этом выглядит намного эффектнее. – Часто размышляете о чём-то. Редко улыбаетесь.

«Он разглядывал меня? Когда? – пришла я в ужас, но как-то по приятному – Как давно? Не припомню, чтобы он сидел рядом. А может просто не обращала внимания»?

– Всё так. Я писательница. Часто пребываю в иллюзиях, замечаю то чего замечать не должна бы, и порой пропускаю нечто очень важное.

«Он понял, что я говорила о нём. И понял, что я услышала его подтекст, когда говорил он.

– Вы работаете здесь? Или вы просто гость, такой же, как я и просто любите здешний кофе?

Он загадочно улыбнулся.

– Я Дмитрий. Можно просто Дима. – Сказал он и замолчал вместо того чтобы ответить на вопрос.

– А я Рита. – В ответ сказала я и тут же поняла, откуда во мне эта робость. Я впервые познакомилась с кем-то, не будучи под действием алкоголя. Очень странное ощущение, но и волнительное.

– До пятнадцати лет я вообще не читал книг, но потом ко мне в руки попалась книжка Василия Головачёва и… Уж не знаю от безделья или, я тогда серьёзно болел, или от того, что мне понравилась картинка на обложке, я прочёл всё от корки до корки и с тех пор уже не мог остановиться. До сих пор испытываю страсть к чтению фантастических книг. Не всех конечно, но многих. – Похоже, я потеряла дар речи, потому как просто не могла поверить в то, что он говорил. – А ваш творческий путь, с какого писателя начался? – Я продолжала молчать, хлопая как идиотка ресницами. – Кто тот гений, что сумел вдохновить вас на написание книг? – Он, кажется, понимал какое впечатление производит на меня и потому выжидающе молчал.

– Стивен Кинг, – наконец ответила я. – Я прочла «Сияние» и «Салимов Удел» в бумажном переплёте за пару дней и навсегда влюбилась в книги. Он оставил неизгладимое впечатление в моей душе и, несомненно, был тем, из-за кого я решила писать.

– Стивен Кинг, – протянул он. – Мог бы и сам догадаться.

– Почему?

– Потому что он лучший.

С минуту мы смотрели друг на друга, изучая и присматриваясь, а потом я спросила его:

– Почему вы заговорили со мной только сейчас?

– Я ждал этого вопроса. Что-то изменилось в тебе… Ничего что на ты? – Я помахала головой, призывая его продолжать. – Обычно ты была похожа на грозовую тучу. Сравнение не очень лестное, но правдивое. Красивую, но тучу. И ещё ты явно была не свободна. Сейчас же ты как будто посветлела, словно воздух после дождя. Эти румяные щёчки и горящие глаза и… Как будто ты бегала или…

– Плавала, – поправила я его. – Здесь неподалеку есть бассейн. Всегда хотела плавать, но почему-то не делала этого.

– Плавание тебе определённо к лицу.

«Неужели старик был прав? Неужели всё так просто? – недоумевала я. – Поход в бассейн и всё? Такого просто не может быть! Но было. Этот парень живое доказательство, сидящее за два стола от меня, и он заметил эти незначительные перемены. Он заговорил со мной».

– Господи боже! Ты что совсем охренела? Я уже было подумала, что ты померла. Почему на звонки не отвечаешь? – Это была Вера. Она просто проходила мимо, а завидев меня через окно, ринулась в кафе и стала орать как умалишенная. Я увидела, что Дима сразу перестал улыбаться. Взялся за кружку остывшего кофе и принялся что-то изучать в ноутбуке, явно намереваясь не вмешиваться в нашу беседу. Вера же, как будто вообще не заметила его.

– Просто я была занята. – Ответила я равнодушно, стараясь не обращать никакого внимания на её эмоциональные всплески руками.

– Да?! – съязвила она. – И чем же таким важным ты была настолько занята, что даже не смогла перезвонить своей лучшей подруге? У меня тут такое творилось. Ты была нужна мне! – Рявкнула она напоследок, и затем всё-таки присела на кожаный диванчик.

– Я писала.

– Да? Не может быть. Ты снова пишешь? – спросила она так, будто я разочаровала её ожидания.

– Да. Пишу. Артём ушёл от меня, я была раздавлена, но всё тихо-тихо налаживается. Мне уже намного лучше. – Я покосилась на рыжебородого и сделала глоток каппучино.

– Просто не верится, но… Ты перестала ходить к тому старику, так ведь? – Она выжидающе уставилась на меня.

– Нет. Я продолжаю ходить к нему.

Вера сощурила глаза.

– Говорю тебе, это до добра не доведёт. Что он сделал с тобой? Ты как будто похудела и… даже не знаю, выглядишь странно.

– Слишком живая по-твоему? Ни унылая, ни сонная, ни депрессивная?

– Не понимаю к чему ты это? – удивилась подруга. Мои слова явно не понравились ей. – Я ни это имела в виду. Конечно, я рада…

– Что ты хотела мне сказать? – прервала я её сдержанно. – Что у тебя случилось?

Она молчала. Не свойственное для неё состояние, стоит признать. А когда заговорила, голос её стал заговорщицки тихим:

– Вполне возможно, что это проделки твоего ведьмака. Не стоит тебе с ним общаться. Не знаю, как, но мне кажется, он как-то повлиял и на меня.

– О чём ты говоришь? Ты же его даже в глаза не видела.

– О том и говорю. Этот сраный пень снился мне позавчера ночью с горящими жёлтыми глазами похожими на противотуманные фары. Этот козёл стоял рядом с чёрной канавой. Холодной чёрной канавой. А когда я подошла к нему чтобы припугнуть, он скинул меня в эту пропасть, как будто я была обычной ненужной букашкой. Я только хотела сказать ему, чтобы он оставил тебя в покое и не причинял тебе зла. И вот расплата. Обычно после такого люди сразу просыпаются, но я почему-то не проснулась. И всё падала, и падала в эту чёрную дыру и кричала. А когда упала, какая-то нечисть накинулась на меня и стала рвать на части. Так долго, так больно, А я всё не могла проснуться. Мне кажется, я даже поседела от этого сна. Такая это была жуть.

– А меня ты в этом сне видела?

«Странно, что она именно так выразилась – «Канава». Ни яма, ни дыра, ни пропасть, а канава. Каким-то образом она действительно побывала там».

Она задумалась, пытаясь припомнить. Бесцеремонно протянула руку собираясь отхлебнуть глоток моего каппучино, но я не позволила ей. Придвинула чашку ближе к себе.

– Эй, официант! Где тебя там носит? Не видишь что ли, что новые посетители пожаловали. Чашку эспрессо мне, – рявкнула она не смущаясь, а потом добавила. – Лучше двойной. День сегодня тяжёлый. Знаешь, я точно сказать не могу, – вновь она переключилась на меня, – видела я тебя там или нет. Может и видела, но не запомнила, но этого желтоглазого червяка видела точно. Каков сукин сын, скинул меня в канаву. В жизни не забуду этого падения. А что? Какое имеет значение, видела я там тебя или нет?

Официант принёс ей кофе, быстрее, чем обычно и, не сказав ни слова, удалился. Я посмотрела на своего нового знакомого. Он делал вид, что не замечает нас, занимаясь своими делами. Мне не понравилось, (хотя какое мне тогда до этого было дело?), что он не смотрит на меня. Игнорирует намеренно.

«Какого хера ты припёрлась»? – подумала я, глядя на подругу, но сказала другое:

– Если ты не видела во сне меня и никогда прежде не встречалась с моим Гуру, в чём ты заверила меня неоднократно, недвусмысленно намекая на моё сумасшествие, то с чего ты взяла, что видела именно его?

Всё замерло вокруг. Теперь была только я, загнавшая её своим вопросом в тупик, и она – та, что соображала с умением прохвоста не привыкшего попадать в подобные ситуации. И всё это время я слушала лишь шелест увесистых лопастей вентилятора над головой, да мерное стрекотание настенных часов в виде морской звезды. Нет. Они морской звездой и были, только кем-то убитой, высушенной и задекорированной.

– Намекаешь на то, что я солгала тебе?

Я не стала вестись на провокацию. Просто ждала, не отрывая взгляда от ползущей по циферблату секундной стрелки.

– В этом причина того, что ты избегаешь меня? Ты думаешь, я зачем то обманула тебя? Заставила сомневаться в своём психическом состоянии?

«Вот она настоящая Вера. Лучшая защита – нападение».

– Поверь, я никогда не видела этого старика прежде. Никогда не давала тебе адреса всяких там шаманов, и уж тем более не пыталась тебя обмануть. Зачем? Какой мог быть у меня мотив? – Видимо она надеялась, что я всё же отвечу, но когда поняла, что доверие к ней необратимо утрачено, предприняла попытку реабилитироваться. – Не ожидала такого от тебя. – Вздохнула она. – Прямо нож в спину – повторила она слова моего наставника слово в слово, – и от кого? От человека, которому я всегда доверяла свои самые сокровенные тайны, но… Ты послушай, – она участливо коснулась моей ладони. Её рука оказалась холодной и потной, несмотря на то, что на улице было никак не меньше плюс 25 градусов по Цельсию. – Он дурачит тебя, ты не видишь этого, но я вижу. Со стороны всегда виднее. Ты увязла в его паутине и в скором времени этот долбаный паук поглотит тебя. Мне просто жаль, понимаешь? Очень жаль, что ты угодила в его сети и не желаешь ко мне прислушиваться. К своей подруге. Ведь ты совсем одна. Кто поможет тебе, если случится беда? Кто поможет, если ты отталкиваешь своими подозрениями единственного человека, на которого ты могла рассчитывать?

«Она сказала, могла рассчитывать. Именно так. Уже в прошедшем времени. Интересно, насколько давно прошедшем. Вот стерва! Она пыталась надавить на жалость. Пыталась надавить на мою никчемность. Пыталась сказать: Если я уйду, ты останешься в жопе и никто, вообще никто не поможет тебе. Да пошла ты нахер, Вера»!

– Скажи, с чего ты решила, что видела именно его? – надавила я, показывая, что её бурный монолог не произвел на меня должного воздействия.

– Ты что не слышишь меня?! – она вскочила с места, задев при этом стол, разлила кофе. – Проснувшись, я думала, что с тобой случилось что-то непоправимое. Ты хочешь знать, почему я решила, что это был именно он? – Из-за барной стойки донёсся громкий хлопок, а затем из кофемашины повалил густой пар. Дима вскочил со стула и тут же поспешил на помощь официанту, которого похоже ошпарило, но Вера как будто и не заметила этого. – Хочешь убедиться в том, что я говорю тебе правду? – В зале ярче загорели лампы. Все, но я видела только те, что освещали слово на стене при входе, которого я раньше даже не замечала. Сотни раз проходила мимо, но тогда, впервые увидела его: «My life My rules». Те же слова, что были на футболке Темы, когда он уходил от меня. – Мне неведомо, что это за нечисть или мистицизм, которым ты пропиталась сама и пропитала меня. Ведьмовство или какой-то шаманский обряд, но я знаю точно, что тот трухлявый пень был именно твоим Гуру, потому что этот хер прикоснулся ко мне. Прикоснулся и сказал: «Свою роль ты выполнила». А потом этот гад столкнул меня в бездну.

Завибрировало стекло, и я услышала знакомый мне стук. Повернув голову? я увидела своего Финча – истощенного, полу облезлого, с потухшими больными глазами. Жёлтая птичка с заметным трудом махала крылышками, яростно стучала клювом о стекло, пытаясь привлечь моё внимание.

«Что же с тобой стало»? – с грустью подумала я, а потом увидела разгорячённое, раскрасневшийся лицо Веры. Но отображались на нём не только гнев и обида, но и ликование. Да, ликование, скрытое где-то глубоко внутри неё, под всеми этими наносными масками. Она знала, что победила, при любом раскладе, и это испугало меня. Нечто чёрное, алчное лезло из неё наружу, и я поняла, что старик был прав, (Он всегда прав, чёрт побери), она не друг мне.

– Снова эта грёбаная птица. Она преследует тебя что ли?

– Что ты сделала, Вера? Что ты натворила? – спросила я так, будто мне были известны все её секреты.

Кровь отлила от её лица. Глаза широко раскрылись, как и рот из которого должно было политься всё то, что у неё накипело за годы дружбы, но не полилось. Она вовремя взяла себя в руки. Всё-таки самообладание одна из самых сильных её черт и вместо того, чтобы признаться мне, (а на данный момент у меня уже не было сомнений в том, что она сотворила что-то очень пакостное), она сказала:

– Иди ты в жопу Рита. Ты и твой старик.

Вскоре после того, как она ушла, оставив в моей душе тревогу (И неоплаченный чек за кофе, кстати), вместо долгожданного облегчения, улетел и Финч, так же внезапно, как и появился. Он выполнил свою миссию – отвлёк внимание Веры на себя.

«А то бы она что? Что могла сделать моя подруга, если бы её не отвлекли»?

Если бы я только могла знать птичий язык, я бы поняла, от какой угрозы пытался уберечь меня этот вездесущий жёлтый вьюрок, но ведь я не знала. Я бы несомненно прислушивалась к его птичьему щебету. Я помогла бы и ему и себе, но как говорится, прошлого не воротишь. Что было, то было. Жизнь ведь тем и прекрасна, что мы не знаем ничего наперёд. Мы можем только прислушиваться к своим чувствам и осязать энергию вокруг, создателями которой являемся мы же сами.

– Уже уходишь? – раздосадовано спросил меня Дмитрий, заметив, что я собираюсь уходить. – Я кивнула. – Жаль, что так и не удалось поговорить. Твоя подруга… Извини, конечно, но она сущий дьявол на каблуках и в юбке. Если ты не против, я хотел бы поговорить о том, что невольно подслушал… Как-нибудь. – Он вновь попытался улыбнуться, но улыбка это вышла печальной, отражающей сожаление, что он чего-то безвозвратно упустил. – Ты же ещё вернёшься?

– Как тот парень? – поинтересовалась я, закидывая сумку на плечо. – Ему, похоже, нужна медицинская помощь?

– Что? А! Нет, нет. Всё нормально. Он обжёгся, но не сильно. Мы уже приняли меры. Так ты зайдёшь ещё? – А он настойчивый подумала я и сделала то, что считала немыслимым в подобной ситуации – улыбнулась.

– Да. Думаю да. Я здесь частый гость.

Подозрительно, но он не спросил моего номера телефона, не назначил времени нашей следующей встречи. Сказал только:

– Я буду ждать твоего появления.

И, знаете, это мне понравилось тоже. Он не стал на меня давить или принуждать к чему-то. Произойдёт ли это встреча вечером? Завтра или на следующей неделе? Никто из нас не знал, в какой момент судьба сведёт нас снова… Мне определённо это понравилось.

«Перст судьбы». (Фраза из фильма Пираты Карибского моря). – Пророчески проговорил внутри меня голос и замолчал.

Часть 4. Воспоминания, от которых я всю жизнь бежала.

1.

Кривая безобразная дверь в конце несуществующего коридора. Безобразная. Интересно сказала. Ведь дело не в том, что она похожа на скомканный листок бумаги, а в том, что за ней кроется какое-то уродство. Уродство, словно шрамы на лице, которые ничем не замаскируешь. Железная и чёрная. Самая жуткая дверь и самая притягательная, потому что последняя, завершающая. Зайти в неё, для меня словно разом сорвать присохшие к ране бинты. Жгучая яростная боль, от которой мутится сознание, но необходимая.

«Какое зло я обнаружу за ней? Каких монстров должна победить на этот раз и смогу ли»? – думала я, возвращаясь с гулкостучащим сердцем в обитель старика.

Приветственно потрепав Щербета по голове, который замерев, сидел у входа в спальню хозяина, будто охраняя вход от непрошенных гостей, (или он наоборот не выпускал кого-то?), я прислушалась к звукам, ожидая вновь услышать чьё-то пение, но вместо этого услышала монотонные звуки вращающегося гончарного круга.

«Старик что-то задумал» – сразу подумала я, хоть у меня и не было оснований для беспокойства. Пока ещё не было.

– Эй, ты чего здесь приятель? – поинтересовалась я у пса. Тот посмотрел на меня, и я увидела в его глазах печаль. – У тебя тоже есть свои тайны, так? – спросила я и, оставив Щербета в одиночестве на посту, заглянула в гостиную. Я увидела старика за работой. Сосредоточенного, чуть сгорбленного, с руками по локоть заляпанными белой глиной и неизменно дымящейся трубкой во рту.

– Что вы делаете? Ещё одну вазу, или правильнее называть их кувшинами? – осторожно спросила я, не поприветствовав его. Вообще-то, если честно, я не припомню, чтобы мы хоть раз начинали диалог с приветствий. Разве что в первый раз. Нет. Даже в день нашего знакомства он начал разговор с вопроса. Просто в этом никогда не было необходимости. Он всегда знал, когда я приду, а я точно знала, что ему это известно. Приветствие отпадало как-то само собой. Мы просто продолжали неоконченную беседу, будто бы и не прощались вовсе.

– Нет, – ответил он сразу. – Сегодня не вазу.

– А куда вы их, кстати, дели? Я их не вижу.

Сама не знаю, почему меня так сильно озаботило отсутствие глиняных изделий мудреца, но… у моего наставника всё имело значение, а значит и их пропажа была неспроста.

– Я составил их туда. – Он указал кивком головы куда-то в угол за картотечные шкафы.

Повинуясь инстинкту исследователя, я прошла вдоль шкафов, обратив особое внимание на то место, где раньше стояли вазы. Увидела светлые круглые отпечатки на полу и невольно задумалась о времени в течение которого их никто не передвигал. Месяц? Год? Может и больше. Но зачем сейчас возникла такая необходимость?

Завернув в узкое пространство за шкафы, освещённое лишь наполовину из грязного окна, я с трудом смогла различить привычные очертания ваз составленных в кучу за полоской света. Он поставил их друг на дружку в тень, потому что эта самая тень принудила его сложить их стопками.

«Он их спрятал. Спрятал в тень. Потому что тени больше нигде не было. Но зачем»?

– Зачем вы убрали их? – Начиная нервничать, поинтересовалась я. По коже пробежали мурашки.

– Они для жизни. Для всего хорошего. То, что я делаю сейчас, для плохого. – Невозмутимо ответил наставник, не отрываясь от работы. – В твоей жизни появился мужчина? – Неожиданно спросил он прежде, чем я смогла развить тему о спрятанных вазах.

– Ну, я бы так не сказала. Мы просто пообщались. – Смущённо проговорила я, не отрывая взгляда от кувшинов.

– Неужели? – переспросил он, давая понять, что ему известно о той искре, что проскочила между нами.

Сейчас, вспоминая тот эпизод, я понимаю, почему не сразу заметила Финча. Прежде, каждый мой приход в этот обтянутый плющом дом, он встречал меня сидя на ветке. Но той самой единственной торчащей из глиняной вазы ветке. Но в тот день его не было на ней. Возможно, мне подумалось, что он просто где-то летает. Занят какими-то своими птичьими делами. Сейчас я уже точно и не скажу, что на самом деле подумала, не заметив его жёлтых перьев на ветке, настолько сильным был шок от того что я обнаружила его лежащим на столе среди костей его сородичей.

Нет, он не был мёртв или ранен. Его чёрные глазки были широко раскрыты и выжидающе, почти умоляюще смотрели на меня дожидаясь момента, когда я отойду от шкафов и подойду к красному столу, рядом с которым я всегда чувствовала себя неспокойно, своему привычному месту в этой заваленной всяким хламом комнате, и обнаружила его.

– Нет, нет, нет, – затараторила я и подбежала к птице, совершенно не понимая, чем я могла бы скрасить его участь. Участь? Да. Похоже, птица медленно, но верно умирала. Мне захотелось взять его в ладони, но я остановила свой порыв, опасаясь нанести Финчу ещё больший вред. Потому я просто погладила его пальцем. Его ритмично подергивающееся от частых вздохов тельце. Я смотрела на него и на все эти кости, что лежали на столе. Хрупкие, белесые птичьи кости, которые когда-то принадлежали живым реальным птицам.

«Почему я не догадалась об этом раньше? Как так случилось, что я этого не поняла? Возможно, если бы я сообразила вовремя, то смогла бы его уберечь» – подумала я тогда. Сейчас-то мне известно, что у бедной птички не было ни единого шанса.

– Что… что с ним происходит? – Завопила я, схватившись за голову.

– Ответ тебе известен, – спокойно заметил старик, а потом зачем-то добавил, как бы между прочим, – Подожди, я почти закончил.

Ещё раз взглянув на косточки, а затем на умирающего Финча я просто рассвирепела.

– Вы монстр! Он же просто птица! Они все когда-то были птицами, а вы убили их. Зачем?! – прокричала я, брызжа слюной.

Мне захотелось наброситься на этого жуткого бездушного старика, что сидел преспокойно сосредоточившись на куске глины, вместо того чтобы помочь птице. Ведь он мог бы это сделать точно. Точно мог. Применить какую-нибудь из своих шаманских практик или напоить его из пипетки отваром из целебных трав. Мог что-нибудь прошептать Финчу на ухо, зарядить его энергией в конце концов, но он не делал этого.

– Считаешь меня виноватым в его скорой гибели?

На меня словно вылили ведро холодной воды.

– А он умрёт?

– Несомненно. Но, не потому что я замучил его, или делаю с ним что-то, а потому что это его выбор. Что поделать, такова жизнь.

– Да как же это может быть его выбор?! Он же всего лишь птица.

Старик поднял на меня глаза. Задержал свой тяжёлый взгляд.

– Полагаешь, у птицы нет души?

– Нет, конечно, я так не полагаю, но… он ведь просто птица.

– Это не означает, что он не обладает свободой воли и, если я тебе говорю, что умереть во имя чего-то его выбор, то так оно и есть.

– Но ради чего, Святый Господи эта птица решила умереть?

– Ради тебя конечно, – всё также невозмутимо произнес старик и остановил гончарный круг, судя по всему довольный своей работой. То, что у него получилось, напоминало круглый цветочный горшок и он полюбовавшись им с минуту, снял его с круга срезав с поверхности тонкой проволокой и поставил сушиться чтобы вскоре продолжить над ним работать, убирая всё лишние. Я же просто окаменела, услышав подобный ответ и потому тупо стояла раскрыв рот, наблюдая за его движениями.

– Предназначение этой птицы пожертвовать жизнью ради тебя и твоего пути, в определённый момент. Этот момент практически настал. Ничто не бывает просто так, и ничья жизнь ни бесценна. Даже жизнь этой птицы. Ты удивлена… поражена, ошарашена? – Старик подошёл к столу и начал кружить вокруг меня, потирая свои жилистые руки покрытые жидкой глиной. – Не ожидала такого поворота? Спрашиваешь себя, что такого значительного есть в твоей никчёмной жизни, из-за чего это птица могла бы пожертвовать собой? Она выбрала тебя, а ты выбрала её, в тот самый день, когда переступила порог этого дома чтобы учиться. Чтобы познавать. Вся её недолгая жизнь, – он коснулся своим пальцем Финча и тот, словно бы успокоился, стал дышать ровнее, – стремительно приближалась к дню, когда и его жизнь сможет стать бесценной. Ты уже не забудешь его, как бы ни старалась. Разве это не то к чему стремятся почти все живые твари – оставить свой след в чьей-то душе? Разве это не то, к чему стремишься ты?

– Но как? Зачем это всё? Какой смысл в его смерти? Я не понимаю.

– Придёт время, и ты поймёшь. А если не поймёшь, я расскажу тебе. А пока побудь с ним недолго, прежде чем мы отправимся в путь. Нас ждут тяжёлые преграды. И мне нужно помыть руки.

Он оставил меня наедине с птицей, которая умирала. Как выяснилось, не потому, что старый ведьмак проводил над ней какой-то ритуал, как мне подумалось вначале. Но потому, что мы выбрали друг друга в тот самый день, когда этот жёлтый вьюрок завидел меня на подходе к дому и прошмыгнул внутрь еще до того, как зашла в него я. Просто невероятная птица, но, похоже, очень глупая, раз решила прервать свою жизнь из-за меня.

«Кто я есть? И стану ли кем-то? Похоже, Финч верил, что стану и это вселило в меня уверенность. Надежду, что повернув ручку той железной корявой двери, за которой скрывается зло, я обрету нечто большее, чем могла бы подумать».

– Надеюсь, ты готова? – спросил старик скорее риторически, чем действительно ожидая от меня ответа.

– Не умирай, пока я не вернусь. – Попросила я птицу, при взгляде на которую, ком вставал в горле мешая дышать.

2.

Странно, но в этот раз я шла как-то невольно, как бы сама по себе, шаг за шагом приближаясь к двери которой так сильно боялась. Теперь я не испытывала страха. Откровенно сказать мне было уже всё равно. Холодная сталь в ладони, протяжный скрип двери, похожий на предсмертные вздохи каторжника.

«Я должна дописать эту книгу. Должна узнать, чем всё закончится ради обречённой на смерть птички. Ради самой себя».

За дверью нас встречает темнота такая кромешная, что не видно ни пола, ни стен, и в этот момент я вспоминаю о Диме. Увидимся ли мы ещё?

«Да. Пожалуй, увидимся». – Отвечаю я. На смену улыбчивого лица рыжебородого приходит лицо брата в день, когда болезнь – пневмония свалила его с ног и приковала к кровати. Холодный пот на его лбу. Глазные яблоки, бегающие под закрытыми веками. Какие кошмары обуревали его тогда, думала я, прикладывая к его раскалённому лбу холодное полотенце. А ведь всё из-за меня. Он пострадал в очередной раз из-за меня, когда я пьяная решила побегать по тонкому льду, веселясь и распевая какую-то песню, слова которой давно уже забыла. Но он спас меня тогда. Всегда спасал свою чудаковатую сестру. Правильнее сказать, долбанутую сестру.

– Ступай вперёд. Не мешкай, – поторопил меня старик.

– Но я не вижу, куда мне ступать. – Запротестовала я, и лицо брата исчезло.

– Ступай и всё увидишь. – Настаивал он.

Как только я нырнула в эту неосязаемую черноту произошли две вещи. Во-первых, старик стремительно закрыл за нами дверь, отсекая единственный источник света из коридора так, будто свет мог навредить нам обоим. А во-вторых, как только мир наш погрузился во мрак, перед нами возникло некое подобие пузыря, внутри которого стоял один единственный совершенно обычный письменный стол с тусклой, мерцающей жёлтым светом лампой посередине. Два человека сидели за тем столом одетые в черные невзрачные костюмы, но с осанкой достойной разве что учеников балетной школы. Но не от их внешнего вида у меня перехватило дыхание, и не от того, как внезапно появились эти две похожие на кукол фигуры, а от того, что ни у первого ни второго не было лица. Ощущение словно кто-то обладающий божественной волей намеренно стёр с их лиц бесконечную кривую ухмылку ластиком. Ни глаз, ни носа, ни рта.

– Кто они? – Еле слышно спросила я, опасаясь, что от звука моего голоса эти двое вдруг пошевелятся.

– Это писцы. – Ответил Гуру и тут же закашлялся, чего никогда не случалось прежде. Это был не просто кашель, но приступ, который заставил его согнуться пополам, чтобы выхаркать всё то, что застряло в его лёгких. Когда же старик откашлялся, я увидела на его морщинистом лбу капли пота и не на шутку забеспокоилась.

– С вами всё в порядке?

Он махнул на меня рукой как бы говоря: О чём ты? Всё предельно нормально. Но я ему не поверила.

– Зачем мы здесь?

– Чтобы вспомнить. – Ответил старик машинально и тут же эти двое без лиц пришли в движение, напугав меня до смерти. Каждый из них, абсолютно синхронно, чуть подались от стола и выдвинули ящики, достав оттуда по пачке бумаги.

– Что они собираются делать? – Спросила я, когда немного отошла от шока. Не скажу, что вид листов бумаги вызвал во мне ужас, но только как это произошло, определённо не понравилась мне.

– Записывать, конечно. – Удивляясь, что я не поняла этого сразу, ответил старик.

– Записывать что? – Он словно бы и не услышал моего вопроса.

– Сейчас ты должна сделать над собой усилие и довериться мне…

– Я и так доверяю вам. – Попыталась вставить я.

– Ты должна довериться и вспомнить всё то, что было в твоей жизни. Что причиняло боль, что радовало. Понимаю, сделать это непросто в подобной ситуации, но необходимо. Они здесь чтобы записывать то, что ты вспомнишь. Один из них будет записывать, второй – рисовать. – Уточнил он.

– Рисовать? Зачем?

– Затем, что так надо. – Ответил старик грубо.

– Так вы хотите услышать мою историю? И только-то? Никто не будет мне угрожать, никто не будет нападать? Мне не придётся ни от кого отбиваться? – Уточнила я, облегченно улыбаясь.

– Нет. Это ты хочешь мне её рассказать. Так рассказывай. – Приказным тоном добавил мой наставник, никак не отреагировав на мою улыбку.

«Мне всего лишь нужно рассказать ему историю своей жизни». – Подумала я и вспомнила картотечный шкаф.

– И с чего же мне начать? Своего рождения я естественно не помню…

– Мы будем двигаться в обратном направлении, – прервал меня мудрец. – И начнём с самого жестокого события в твоей жизни, самого болезненного, самого душераздирающего. С какого, решай сама, но думаю, ответ тебе также известен.

Ооо… конечно же ответ был известен мне. Скажите мне слово «боль» и я сразу вспомню ожоговое отделение больницы. Скажите мне слово «мерзость» и я сразу учую запах пропитавшихся гноем бинтов. Скажите мне «страдание» и я увижу маленькую девочку с белыми кудрями, что попала ко мне в палату на второй или третий день моего пребывания там. Её наивные детские слёзы и мольбы о помощи.

– Рассказывай. – Попросил старик, как-то совсем уж тихо для его обычной манеры разговора и писцы схватились за ручки.

3.

– Произошедшее со мной осенью 1998 года можно было бы назвать случайностью. Это только если допустить, что они в принципе возможны. «Случайности не случайны» – говорила черепаха в мультике «Кунг-фу панда». Где-то я согласна с ней, где-то нет. – Начала я свой рассказ и увидела как комната, прежде чёрная комната, не имеющая ни стен, ни потолка, вдруг ожила. Она не была квадратной или прямоугольной, как это обычно бывает, но круглой и оказалось, что и мы двое со стариком и те двое без лиц в пузыре находились ровно по центру её. И как только я подумала о черепахе из мультика, вокруг нас появилось её изображение, именно в тот момент, когда она произнесла эти слова, опираясь на свою трость под цветущим персиковым деревом на холме. – О Господи! – Воскликнула я. – Что это?

– Не отвлекайся на это. Рассказывай. – Вновь попросил старик и, если бы я была бы чуть внимательнее, то заметила бы, как сильно были зажаты его зубы в тот момент, когда он поторопил меня.

– Ладно, ладно. Мне было тринадцать тогда. Почти уже девушка, но ещё ребёнок. Подросток с уже появившимися мыслями о сексуальной жизни. Я была красива тогда и осознавала себя именно такой. Красивой. Потому мне и не показалось случайным то, что произошло со мной. – На стенах комнаты я увидела своё лицо в возрасте тринадцати лет, но постаралась не отвлекаться на это.

– Когда ребёнок испытывает подобную боль, да ещё и в такой период своей жизни, когда ещё кажется, что зла вообще не существует, это сбивает с толку. К тому же, если я, на тот момент, совладав со своими эмоциями и положением, никого ни в чём не обвиняла, то это делали за меня другие. И отец и мать взяли на себя эту вину. Отец конечно в большей степени, навсегда отгородив меня от своего общества. Ведь я для них с тех пор была вечным напоминанием об ошибке которую они, в общем-то и не совершали. – На стенах комнаты я увидела рыдающее лицо своей матери, и отца, как всегда в задумчивости.

– Те события начинаются со дня нашего с братом первого запоя. Не знаю точно, где тогда была мать, но точно не с нами, и потому некому было за нами уследить. Бутылка пива, две. Дальше в ход пошла водка и вот я уже стою на тонком льду посередине нашей местной речки и ору какие-то песни, размахивая бутылкой. В следующее мгновение слышу, как лёд хрустит под моими ногами и напряжённо замираю. А секундой позже, мой брат отталкивает меня в сторону, спасая тем самым мою жизнь и сам проваливается в образовавшуюся полынью. Нет, он не исчезает под коркой льда, но я кидаюсь ему на помощь и тоже промокаю насквозь в ледяной воде.

 Следующая неделя для каждого из нас была пыткой, и практически все это время мой брат спал, борясь с болезнью, только изредка приходя в себя. Мне же повезло чуть больше. Я тоже испытала последствия переохлаждения на себе, но меня не терзала лихорадка, только кашель, который с каждым днём становился все сильнее. – На стенах комнаты появилось лицо моего брата. Но изображение было почему то смазано настолько, что я и не поняла бы что это мой брат если бы наверняка не знала этого. В то самое мгновение, когда я озадачилась размытой картинкой на стене комнаты, я услышала, как старик закашлялся, а потом попытался подавить приступ, приложив ладонь ко рту. Именно тогда, я думаю, он и понял что дело плохо. Когда увидел свою мозолистую ладонь и трещину, проходящую через линию жизни сквозь которую струился яркий золотой свет. Краем глаза я заметила, как старик сдвинулся в сторону, к столу. Проник через оболочку пузыря без особых сложностей и оперся ладонью о стол писцов, которые, кстати, даже не отреагировали на его присутствие.

Помню мысль, которая посетила меня тогда: «Зачем ему понадобилось заходить в пузырь»? Но воспоминания на тот момент слишком сильно захватили меня, и потому я отдалась потоку.

– На выздоровление ему потребовалось всего семь дней. За это время в нашей жизни вновь откуда-то появилась мама. Видимо, обеспокоенный нашим состоянием отец, позвонил ей и попросил вернуться, где бы она ни была. Я же чувствовала себя хуже с каждым днём. Понятия не имею, почему мои родители не отправили меня в больницу. Вероятно, виной тому была девушка-интерн, которая пришла к нам домой по вызову врача. Помню, как она послушала мои лёгкие и сказала, что ничего страшного со мной не происходит. Обычная простуда – сказала она. Выписала какие-то лекарства и исчезла из моей жизни так же быстро, как и появилась.

Даже сейчас, столько лет спустя, я помню её лицо, длинные русые волосы, карие глаза, нежные тёплые руки, но взгляд потерянный, словно она и сама сознавала, что не знает что делает. Да, случайности не случайны. Это сейчас я понимаю, спустя годы и могу отследить каждое событие, каждый поворот. Увидеть цепочку целостной. Именно эта цепь привела меня к тому, кем я стала сейчас. К тому, как складываются мои мысли. К тому, как я принимаю решения. Столько вопросов и нет на них ответа.

Что было бы, если бы я не полезла вытаскивать брата из воды? Что было бы, если бы наша мать была дома и не допустила бы нашего с ним загула? Что было бы, если бы вместо девушки-интерна к нам домой пришёл опытный врач? Могла ли я избежать всего того, что случилось со мной дальше или все, что со мной произошло, должно было произойти?

Прошло ещё какое-то время, сколько точно сказать не могу, но за этот промежуток, моё дыхание превратилась в бесконечный свист, который раз за разом заканчивался удушающим кашлем, прекратить который я могла лишь, попив горячего молока с мёдом. Я умирала, но, оказалось, никто не обращал на это никакого внимания. Вероятно, (почти точно, что так), причина крылась в убеждённости доброй девушки недодоктора, что это обычная простуда.

Как бы там ни было, хуже всего я чувствовала себя по утрам, потому как просыпалась я от удушающего кашля, справиться с которым не было никакой возможности. Носить мне грелки ещё до того, как этот приступ начнётся, ещё до того, как я проснусь, придумал мой отец. Он то и принёс мне ту грелку, наполненную кипятком в утро 14 сентября, когда она по не понятной ни для кого причине порвалась, окатив меня жаром.

Спала я в кофте, и потому, даже не сразу поняла что произошло. Но когда я снимала её с себя пытаясь избавиться от источника боли, даже не заметила, как вместе с кофтой сняла и кожу со своей руки и пальцев, обнажая сочащееся сукровицей мясо.

Все что помню дальше – это свой крик. По-моему, так я не кричала вообще никогда в жизни. Ни до, ни после того дня, когда жизнь моя превратилась в ад. Дальше мои воспоминания смещаются на родительскую кровать. Я могу видеть бегающего по гостиной отца, который не знает, что ему делать, ведь моя мать по какой-то причине сказала ему не звонить в скорую помощь.

– Я помогу ей сама – доносится до меня её голос. Поворачиваю голову, приходя в сознание, и вижу её лицо над собой, такое уверенное, такое непоколебимое. И испуганное лицо брата, наблюдающего за происходящим через дверной проем.

Здесь отдельно стоит рассказать о талантах моей матери. То было время, когда по телевизору показывали сеансы Кашпировского. Экстрасенса, если кто не знает. Нужно было лишь прикоснуться к экрану телевизора, и все ваши болезни или материальные неурядицы уходили прочь. Люди верили ему. Массово. Верила и моя мать. Потому и придётся немного рассказать о своей родословной. Очень странной родословной. Если верить словам моей матери.

Мой дед был цыганом. Я видела его однажды, но совсем не помню, как он выглядит. Чёрный, и волосы как смоль, так говорила о нём моя мама. Но важен в этой истории не он, а его отец, который, к слову, был потомственным колдуном. О нем и его ритуалах ходили целые легенды, но я не стану рассказывать об этом сейчас, потому как моя история станет слишком уж длинной. Важно и то, что мать моя знала об особенностях своих генов и потому решила развивать в себе этот дар. На тот момент, когда со мной произошёл несчастный случай, она уже несколько лет как практиковала свои экстрасенсорные навыки. Ходила по людям, изгоняла из них болезни, нашёптывала молитвы. Потому и со мной решила поступить так же. Она хотела залечить мои раны силой мысли, принебрегая известным всем выражением: «Сапожник без сапог». В результате ценное время было утрачено, и где-то только через час моих неимоверных стенаний она смилостивилась надо мной, признав своё поражение, и позволила отцу вызвать скорую помощь.

Когда я попала в больницу, выяснилось сразу несколько вещей. Во-первых, мне и моим родителям сообщили, что если бы они приняли меры незамедлительно, хотя бы просто сунув обожженную руку под холодную воду, можно было бы избежать моих мучений. Во-вторых, оказалось, что я больна и больна серьёзно. У меня обнаружили двустороннюю пневмонию в крайне запущенной форме.

«Ещё пара недель и она бы просто задохнулась» – поведала нам тётенька врач, что невозмутимо ножницами разрезала пузыри заполненные сукровицей, (на тех участках, где ещё осталась кожа), на моей опухшей левой руке и груди. Она же в последствии станет первым врачом в череде врачей, что причинили мне жуткую боль. Настолько жуткую, что я в тот же день узнала, что такое терять от этой боли сознание, когда она вылила на мою рану ярко-малиновую марганцовку.

И в третьих: я поняла, что загремела туда не на пару дней или недель. Здесь, в месте, где от одного только запаха, тебя выворачивает, мне предстояло провести два долгих месяца. Два месяца ежедневных пыток, трижды в день. Утром, днём и вечером.

Изображения сменяли друг друга, превратившись практически в фильм, от которого по спине моей то и дело пробегал холод, заставляя волосы в прямом смысле слова шевелиться на моей голове.

– Может быть, этого достаточно? – попыталась увернуться я от болезненных воспоминаний.

– Нет! – старик ударил ладонью по столу, и мне показалось, что я заметила какое-то свечение. Но он не позволил мне зациклиться на этом. – Ты должна высказать это все до конца. Должна избавиться от яда этих воспоминаний. Просто делай, что я говорю, и все. Продолжай.

Помню, как запротестовал мой мозг не желающий погружаться глубже, но я заглушила его вопли и продолжила свой рассказ, хоть и знала, к чему это может привести.

– Первые несколько дней я практически не могла передвигаться, потому, как руку мою подвесили на штатив так, чтобы она была на возвышенности. Она отекла и разбухла до таких размеров, что мне казалось, кожа на ней, точнее её ошмётки, (ха-ха) вот-вот лопнет. Ко всему прочему меня накачали лошадиной дозой антибиотиков. Сказали, что в первую очередь им нужно вылечить мою пневмонию, так как ожоги не представляли угрозы для моей жизни, а пневмония, да.

Здесь нужно уточнить ещё кое-что. На момент моего поступления в ожоговое отделение мне было тринадцать лет. А это значило, что я попадаю в детское ожоговое, а не во взрослое, куда поступали больные в возрасте от четырнадцати лет. Вот он, ещё один «Перст судьбы». Их в моей жизни было не мало. Даже не знаю, что было бы со мной, поступи я во взрослое отделение. Будь я всего лишь годом старше. Вполне возможно, что психика моя не пошатнулась бы столь сильно, ведь взрослые воспринимаются совсем по-другому. Это как взрослые собаки и щенки. Щенков мы все любим куда больше и сострадаем им куда значительнее, как и детям. Так устроена жизнь. – Произнесла я с сарказмом, желая, чтобы старик услышал его в моём голосе. Но он даже виду не подал, что обратил на это внимание. – Так молодняк, вызывая сострадание у взрослых, имеет возможность дожить до взрослой самостоятельной жизни и окрепнуть. И так уж случилось, что именно среди этих щенков оказалась и я, в возрасте, когда некоторые девушки уже теряют невинность.

Рядом со мной в палате лежал семимесячный малыш, имени которого я не запомнила. Зато помню имя его тучной, заполошной матери, которая не отходила от него ни на шаг. Звали её Леной. Мальчику отрезали правую кисть, потому как она сгорела в огне. Как это случилось мне неизвестно. Я никогда не спрашивала её о том, как такое возможно допустить. Все и так читалось на её опухшем от слез лице. Ближе к выходу из палаты, (я, кстати, лежала у окна, накрытая больничным верблюжьим одеялом, потому как меня всю трясло от холода), лежал ещё один мальчик. В возрасте трёх с половиной лет он, когда возвращался ночью из туалета, умудрился наступить ногой в кастрюлю только что приготовленного супа, который мать поставила остужаться. Как сейчас помню её слова. «Это были щи». – Говорила она и плакала. Там вообще все плакали, причем неустанно.

Пару дней одна из коек в четырёх местной палате пустовала, а потом, как я уже говорила, появилась она – та самая девочка, о которой я уже говорила. Милая малышка пяти лет с белоснежными кудряшками и ожогами практически по всему телу. На ней загорелось платье во время какого-то праздника. Возможно даже, что это был её день рождения. Точно не помню, но именно эта девочка разбудила во мне что-то чёрное внутри. То, что жило там всегда, но только тогда явило мне свою личину.

Целыми днями и ночами этот бедный ребёнок молил о пощаде.

«Помоги мне, мама. Мне бооооольно. Помоги мне». И так бесконечно. Мы не могли ни есть, ни спать от её воплей, и только когда врачи накачивали её какими-то препаратами, погружая это безутешное дитя в сон, мы получали хоть какую-то передышку от её стенаний. Никогда прежде я не видела, как седеют люди, до того дня, когда мать этой девчушки, ещё совсем молодая девушка, поседела за одну ночь.

Несколько дней я плакала вместе с этой маленькой белокурой девочкой. Ведь я знала, что она ощущает. Всю ту боль, которая мучила и меня, ни одна из этих матерей понять не могла. Я же понимала. Но, надо также понимать, что если ты угодил в ожоговое отделение, это боль нескончаемая. Она не затихает никогда, ведь трижды в день с тебя резким движением сдирают бинты. Сдирают вместе с кожей, затем обливают дезинфицирующим раствором и забинтовывают вновь, с тем, чтобы уже через несколько часов повторить экзекуцию.

Именно там я узнала, насколько безжалостными могут быть люди. Это я о врачах и вообще медперсонале того отделения. Именно в стенах этого учреждения я научилась материться так, как не матерится и опытный взрослый. И именно там я поняла, что, если не научусь быть безжалостной, такой же как они, то свихнусь. Сойду с ума ещё до того, как поправлюсь и выпишусь из больницы. И потому, спустя ещё несколько дней я желала только одного: чтобы эта девочка, наконец, заткнулась.

Я искренне и от души возненавидела это орущее дитя. Возненавидела свою мать, которая в первый же день посещения, явилась ко мне, напялив чёрный платок так, как будто я уже сдохла. Я возненавидела отца за то, что он хоть и навещал меня изредка, но предпочитал стоять в сторонке. И возненавидела своего младшего брата, который приходил ко мне только для того, чтобы забрать девять банок яблочного пюре, которое мне полагалось употреблять постоянно, так как это способствовало заживлению ран. Я ненавидела это пюре. Брат же поглощал его с неистовой жадностью. Я не могу его в том винить, то были голодные 90-е годы. Я ненавидела свою старшую сестру (старше меня на 7 лет), за то, что она предпочла вообще меня не навещать. Я ненавидела всех и вся, но больше всего я ненавидела девочку, с которой делила палату, и эта ненависть росла во мне день ото дня.

Через какое-то время мне назначили операцию под общим наркозом, во время которой врачи убрали образовавшиеся на заживающей ткани коросты. Рука моя вновь горела огнём. После той операции были ещё две – пластические. Оба раза с моего бедра снимали слой кожи и пересаживали его на мою изуродованную руку. Оба раза кожа не прижилась. Но боль уже не была настолько всепоглощающей. Со временем я к ней даже привыкла. Я ко многому там привыкла к моменту своей выписки.

За эти два месяца произошло ещё одно событие, которое оставило в моей жизни неизгладимый след.

Его привезли в пятницу, (я точно запомнила день, потому как, в тот день меня навещал ещё и отец, а он навещал меня только по пятницам), на каталке, укрытого кучей одеял. Помню, как врачи пробежали мимо нас с такой скоростью, как будто кто-то умирал. Тогда я ещё не знала, что это действительно так.

Мужчина 46 лет, рабочий на каком-то заводе. Его ошпарила паром. 90% ожогов тела. Не пострадала только нижняя часть ног, и то, потому, что на нем были кирзовые сапоги. Как оказалось, то отделение, в котором я находилась, было единственным на 700 квадратных километров, где находилась одна единственная специальная кровать, предназначавшаяся именно для таких случаев. Не знаю, как она была устроена, но человек, которого укладывали на неё, не чувствовал, что он на чем-то лежит. Эта кровать находилась в 6ой палате. Я лежала в 5ой. И как выяснилось, до того дня я не знала, что такое настоящие мольбы, потому как этот 46 летний мужик на протяжении всего своего недолгого пребывания звал маму. Тихий заунывный голос за стенкой просил, чтобы к нему привели маму, но она так и не пришла.

Он скончался на третий день ночью, и похоже, я была единственной свидетельницей того, как он покинул этот мир, потому как все остальные спали, и потому, что я в отличие ото всех остальных слушала его. Его тихое бормотание: «Мама, мамочка. Позовите маму». Со временем оно становилось все тише. Последнее, что он произнёс было: «Прости меня», а затем голос его стих навсегда. Я поняла это сразу. Буквально почувствовала, как он ушёл, и все задавалась вопросом, где же его мать и почему она так и не пришла к нему. Ему было 46, но мне казалось что за стеной ребёнок, так сильно искажало его голос то ли от боли, то ли от того, что он понимал, что это конец.

Я увидела на стенах кровать. Ту самую кровать, именно такой, какой я её представляла, хоть никогда и не видела воочию. Видела мужчину с красной опухшей кожей и слезами на глазах. Видела его взгляд, такой детский, такой невинный, будто ему и впрямь было только 6 или 8. И эти глаза смотрели прямо на меня. Смотрели сквозь стену между палатами. А потом картинка вдруг задрожала. По ней пошла рябь кругов. Как на воде, если коснуться её пальцем. Может быть, она водой и являлась. Одновременно с этим я услышала, как мой Гуру – наставник захрипел, а посмотрев на него, я увидела, золотистое свечение, льющиеся из трещины на его груди. Он заметил мой заинтересованный испуганный взгляд, и прежде чем я успела сделать хоть шаг по направлению к пузырю, рявкнул:

– Остановись! В пузырь зайти ты все равно не сможешь. Не сможешь ты и помочь мне. Так что делай то, для чего пришла сюда, да побыстрее.

Я задумчиво посмотрела на него и на изображение на стенах. Здесь была какая-то связь, это очевидно. Но почему? И что это за свет? Что за трещины?

«Мои воспоминания причиняют ему боль. Этот свет – его жизненная сила. Я его убиваю».

Мозг мой буквально распирало от вопросов. Инстинктивно мне хотелось броситься на выручку наставнику, но разум мой не переставал нашёптывать одно и то же, как только я порывалась это сделать:

«Какое тебе дело до старика, даже если он погибнет прямо здесь и сейчас? Какое тебе дело»?

Действительно, какое мне было дело до этого старого пердуна? Он не был мне родственником или даже просто другом. Он никогда не проявлял ко мне каких-нибудь тёплых чувств. И все равно, несмотря ни на что, я готова была пожертвовать своей безопасностью ради его спасения. Ради того, чтобы облегчить его боль. Похоже, я привязалась к нему.

– Продолжай, – прорычал старик.

– Да что продолжать – то? Я практически все рассказала о больнице.

– Что было дальше?

– Потом я выписалась и… даже не знаю, как сказать, я навсегда утратила ту, которой была когда-то. Я была той же Ритой, но совсем другой. Замкнутая, жёсткая. Полное отсутствие страха перед родителями, перед людьми. Я не слушала никого. Никто для меня более не являлся авторитетом. Начала пить, начала курить. Никто мне и не запрещал этого делать. Они боялись. Боялись говорить со мной. Боялись смотреть на мои шрамы, как будто я была чем-то заражена. И, да, вероятно я была заражена. Что-то внутри меня такое было. Нечто бесконтрольное, нечто тёмное. Оно породилось страданиями, но не только моими. Той девочки, того мужчины.

Сама не знаю, почему он произвёл на меня такое неизгладимое впечатление. Порой мне кажется, он до сих пор стонет и стонет. Тихо стонет за стенкой и все зовёт свою мать. Куда бы я не уехала. Где бы я не была. Его душа, возможно её часть, всегда где-то рядом.

Когда мне стукнуло пятнадцать, родители, судя по всему, измотанные моим депрессивно-агрессивным состоянием, решили отправить меня в деревню. Я не думала, просто сказала, что поеду и уехала. Одна. За триста с лишним километров от дома. До сих пор не понимаю, как они не испугались за то, что могло произойти со мной в дороге, но ведь не боялась и я. Понимаете? В любом случае это было моё первое путешествие в одиночку.

Помню, как водитель газели спросил у меня тогда, у какой из трёх стоянок ведущих к парому меня высадить. Паром приставал всегда в разных местах, в зависимости от времени года и полноводности реки. Я ответила ему, что понятия не имею, и он высадил меня там, где сам решил. Оказавшись на пустой трассе среди леса, с тяжёлой сумкой и коробкой с рассадой помидор, я повернула на ухабистую песчаную глинистую дорогу, ведущую к реке, и так прошла три километра, ни встретив, ни души. А когда добралась, оказалось, что водитель ошибся, высадив меня у этого подхода к реке. Ни людей, ни парома, который приставал к этому берегу всего два раза в день там не было. Я села на поваленное бревно, погрузившись в раздумья. Одна посреди дикого леса.

Думаете, я хотела заплакать от того, что не знала, что мне делать дальше? Нет, я точно знала, что не пропаду и даже если бы на тот момент из леса вышел бы медведь, я и с ним нашла бы способ справиться.

«Сколько мне осталось жить», – произнесла я вслух в дикой лесной тишине – задавая этот вопрос кукушке. И она начала отсчитывать отмеренные мне года.

– Как насчёт более ранних воспоминаний? – Прервал меня старик, в момент, когда я собиралась поведать ему о цифре, которую накукукала мне кукушка. Я сощурила глаза, пытаясь понять, чего же он все-таки хочет услышать. К чему он все это ведёт?

– Первая любовь. Расскажи мне о своей первой любви.

Ещё до того, как я начала рассказ, на стенах комнаты появилось лицо Саши. Мальчика, который ухаживал за мной в шестом классе. Насколько мне было известно, сейчас этот мальчик отбывал наказание в тюрьме за убийство своего старшего брата, но тогда он был… Он был дерзким и заботливым. Именно этим он меня и зацепил. Для него не существовало преград, и это нравилось мне. Мы познакомились в первый день учёбы в новом учебном году. Он был новичком, опоздавшим на занятия, я была длинноволосой красавицей, которая уронила ручку. Он поднял её, и следующие несколько месяцев мы не расставались.

Темноволосый, кареглазый. Он носил одежду никак у всех, и говорил он тоже ни как все. С ним было очень интересно, но я не понимала, что происходит и к чему это ведёт. А ещё он дарил мне шоколад, польский шоколад, каждый день разный: белый, тёмный, молочный, со всевозможными начинками. Понятия не имею, откуда он брал его, возможно, его мать была как-то связана с его поставками. Точно сказать не могу. Мне было очень вкусно дружить с ним. Это без сомнений.

Я влюбилась в него без памяти, и он, судя по всему, тоже испытывал ко мне тёплые чувства, но все закончилось так же неожиданно, как и началось. Он вдруг стал общаться с другой девочкой из нашего класса и все реже видится со мной. Однажды он просто больше не пришёл, но я и по сей день помню его и свою первую любовь. Помню те чувства, которые испытывала к нему. Я до сих пор их испытываю, хоть после него любила и не раз. Но… именно он показал, что такое предательство. Именно он заставил меня впервые испытать душевную боль от потери любимого человека. Он научил меня тому, что все заканчивается, и этот страх… Он тоже до сих пор со мной. В какие бы отношения я не вступала, я точно убеждена ещё с самого начала, что придёт день, и я или мой мужчина захотим расстаться друг с другом.

– Все это ложь. – Неожиданно грубо произнёс старик. – Ты думаешь найти пару на всю жизнь просто? Даже ботинки выбрать такие, которые тебе на 100% подошли бы непросто, но это не значит, что их не существует. Всё, что происходит с тобой сейчас и происходило в прошлом, это опыт, необходимый для чего-то большего. Поверь, придёт день, и ты встретишь нужного человека, но только если не перестанешь верить, что он есть. На самом деле ты не боишься кого-то потерять. Просто ты веришь, что это временно, потому что чувствуешь это на уровне инстинктов, а они… Инстинкты, у тебя очень сильные.

Он согрел мне душу своими словами. Хоть я и не верила в них безотчётно.

– О чем вы говорите? Что ещё за инстинкты?

– Придёт время, и ты узнаешь. Но что, если вспомнить что-то ещё пораньше. Ты помнишь, чем любила заниматься в детстве?

– Вы знаете ответ! – Теперь уже я вспылила. «Чего он добивается от меня? Что хотел, чтобы я вспомнила»? – Я любила плавать. Все своё детство я провела в бассейне.

– Вспоминай! – Крикнул он, и тут писцы посмотрели на меня. Да, у них не было глаз. Не было даже лиц, но именно это они и сделали, повернули головы все так же синхронно и посмотрели прямо мне в глаза. Вновь холод пронзил моё тело, заставив тысячу мурашек пробежаться по коже волной.

– Что они делают? – Не узнавая свой голос, прошептала я.

– Они всего лишь ждут. Я тоже жду. Ты закрылась от этих воспоминаний, как и от многих других. Сломай эту стену.

– Но я не… – И тут я вспомнила. Сама ошалела от того, что могла все это забыть, но почему-то забыла.

– Шли 90-е годы, как я уже говорила, голодные годы. В те времена макароны с кетчупом были самым вкусным блюдом. Я знала, что во многих семьях это было не так, но в нашей семье «Путассу» считалась королевской рыбой, а макароны с кетчупом – просто блаженством. Наверное, потому, мне и попалась на глаза та перепачканная жиром тоненькая книжечка, где текст был отпечатан на печатной машинке. Не помню название. Вполне возможно, что его и не было вовсе, ведь книжку эту собрала моя мать. В прямом смысле слова собрала. Отпечатала на станке и скрепила скобами.

В той книге я и нашла первые в своей жизни рецепты, в годы, когда только научилась читать. Значит, мне было, где-то около шести или семи. Эта книга стала для меня сокровищем, потому как теперь я имела возможность приготовить всякие вкусности – то, чего мне, как ребёнку, очень не доставало. Торт «Прага», торт «Наполеон», «Сметанник». И все это было не только вкусно, но ещё и интересно. Всего-то и надо было: мука, яйца, масло, сахар. Смешиваешь и получаешь нечто невероятное. Нечто божественное.

Вскоре после моей находки, мой младший брат подключился к процессу, и теперь мы готовили вместе, стремясь превзойти друг друга, но… У меня всегда получалось лучше.

«Я вдруг вспомнила себя по шею в муке. Руки перемазаны кремом, но я такая довольная, такая счастливая. И от запаха выпечки который распространялся по кухне и от вкуса крема на своих пальцах. Но больше всего мне доставляло удовольствие похвала родителей измотанных после долгого рабочего дня».

– Но… Как я могла это забыть? Ведь я столько дней провела на кухне. Счастливых дней. Как можно забыть о времени, когда был счастлив?

Старик нахмурился почти так же, как совсем недавно хмурилась я.

– Наш мозг – очень странная штука. Он способен проделывать невероятные фокусы, чтобы защитить самого себя.

– Защитить? – Не поняла я его слов.

– Ты должна глубже заглянуть в свои воспоминания. Что случилось с тобой ещё раньше? Ну же, вспоминай. – Струйка крови потекла из его носа, но взгляд был настолько жёстким, что я не решилась спрашивать его об этом.

По всему было видно, я наконец-то это поняла, что ему будет все хуже и хуже. Вероятно, до тех пор, пока я не вспомню нечто, что позволит ему покинуть эту комнату.

«Она высасывает из него все соки. Высасывает из него энергию». – Подумала я и изо всех сил напрягла свой мозг, закрыв при этом глаза.

Не знаю, сколько времени прошло, но вскоре я вдруг учуяла запах жженых виноградных листьев и кукурузы. Почувствовала на своей коже солёный запах моря, а когда открыла глаза, увидела перед собой черешневое дерево, такое огромное для малютки, которой я тогда являлась. Услышала голос брата:

– Сто это?

– Это черешня. – Ответил голос моего дядьки, – И она вся ваша.

– Помню, как мы ездили на юг всей семьёй. Это был единственный раз, когда я летала на самолёте. Помню жаркое солнце и отца, загорающего, лёжа на раскладушке под той самой черешней. Помню пыхтящих ёжиков, разгуливающих по дому по ночам и слова своей бабки: «Пока есть ёжики, змеи не посмеют залезать в дом».

В дом то они залезать не смели, а вот забираться на деревья или в кукурузу – это как за здрасьте. Их вид очень сильно напугал меня – девочку, приехавшую с севера, с города, где змей можно посмотреть только в серпентарии.

Я помню огромный аквариум, в котором наш дядька разводил ондатр – больших таких крыс, которые водятся в водоёмах. Помню, как он показывал нам – мне и моему младшему брату, как снять шкурку с нутрии не повредив меха.

Помню двух свинок – чёрную и белую, которых мы назвали Ваней и Ритой, соответственно, и которых забили прямо перед нашим отъездом. То, как они верещали, когда в них всаживали кол. Такой пронзительный крик, почти человеческий, и мы плакали тогда оба. О, как же мы плакали.

Помню то, как бабушка принесла дымящиеся кишки тех потрошенных свинок и кинула их собакам, а мы двое сидели на бетонных ступеньках и наблюдали за тем, как дворовые псы, смакуя, поедали внутренности тех, что мы кормили каждый день.

На лбу старика с ужасающим треском образовалась трещина. Он застонал, упав на колени, и попытался сдавить череп руками, но свет, яркий, золотой, пылающий огненными искрами, не стал от этого слабее. Засвеченные тем светом изображения на стенах комнаты завибрировали и потускнели, но не исчезли совсем, а как бы деформировались, искажая лица ребят рыдающих на ступеньках. Я взвизгнула ошеломлённая криком старика, рвущемуся из самой его груди, оттуда, откуда тяжело гоняя кровь, стучало умирающее сердце.

Секундой позже я кинулась к нему, но, как и предупреждал старик прозрачные стены пузыря, внутри которого он находился, сначала натянулись подобно латексу, а потом с силой отбросили меня на пол.

– Почему это происходит с вами? Что это за свет?

– Единственный способ помочь мне, – прохрипел мой наставник, на бледном лбу которого выступили огромные капли пота, – это вспомнить то, что ты забыла.

– Но как я могу вспомнить это, если я его забыла?! – Завопила я, вскакивая на ноги. – Как вспомнить то, чего не помнишь? – Теперь я колотила руками о стены пузыря, а двое невозмутимых безлицых наблюдающих, тупо смотрели на меня, словно задавая мне немой вопрос: «Что за нахер»?

– Что было дальше… Там, на юге? Что ещё ты помнишь?

– Вы что, шутите? – Изумилась я, но старикан только лишь покачал головой.

– Так. Ладно, ладно. Что ещё.... Что там было ещё? Неужели там было что-то такое, что-то настолько важное, что вы готовы умереть за это?

Старик снова медленно кивнул, вытер пот со лба, проведя рукой прямо по трещине, светящийся будто александрийский маяк.

– Ммм… Вечером того дня свиней поджарили и съели. Я не помню, ели ли мы с братом их плоть или нет, но вполне возможно, что да. Нас вполне могли обмануть родители, ведь мы были всего лишь детьми. Но… В тех воспоминаниях были не только свинки и нутрии. Была ещё и утка. Одна из тех, что до последнего своего дня жила и кормилась на заднем дворе за домом прямо под окнами, где я просыпалась каждое утро под их неугомонный гогот.

Не знаю точно, где был мой брат. В воспоминаниях об утке его нет. Но есть бабуля, которая тащит утку за шею, затем укладывает птицу на покрытый засохшей кровью пень, и одним махом топора отрубает ей голову. Меня никто не подготавливал к тому, что мне предстояло увидеть. Это произошло случайно. Никто не планировал показывать подобное шестилетней девочке. Просто бабуля не заметила меня. Я только проснулась и вышла во двор, чтобы умыться, а потом увидела бабушку, наблюдающую как тело утки без головы набирает скорость и несётся прямо на её внучку. Помню как, вереща попыталась убежать от нашего ужина, но утка как будто знала где я нахожусь и на каждый мой поворот она реагировала мгновенно, изменяя направление. Не знаю, сколько длилась эта гонка, но когда птица, наконец, испустила дух, прекратив заливать все вокруг пульсирующей из разрубленной шеи кровью, я упала на землю, тяжело дыша, и увидела бабушку, катающуюся по земле от смеха. Видимо, зрелище действительно было ещё то, но мне точно было не до смеха. Удивительно, как я после этого не начала заикаться. – Я остановилась, безмолвно спрашивая старика, то ли это, что ему нужно, но он так же жестом руки показал мне продолжать, и я продолжила.

– Я помню, как дядька возил нас на море. Мы по очереди с моим братом цеплялись за его шею, и он уплывал, как нам тогда казалось, очень далеко от берега, пугая нас акулами которые вот-вот схватят нас за ноги. Он делал это для того, чтобы мы крепче держались за него, сжимаясь от страха, и вероятно, не понимал, как сильно травмирует нашу психику.

Помню, как видела бегающего по песчаному берегу брата и то, как он кричал без устали: «Мое, мое». То есть – море, море. – Что-то щёлкнуло в моей голове. В один момент я увидела белобрысого мальчика бегающего по пляжу в одних шортах и перепачканной чем-то майке, а затем взгляд мой переместился на свою ладонь, в которой была зажата ещё более маленькая ладошка, чем была тогда моя. Всего на мгновение я увидела несущиеся перед нами машины и женщину, что спрашивала нас, не потерялись ли мы.

«Моя сестла ведёт меня на мое». Слышу я в своей голове, а секундой позже оборачиваюсь, потому что слышу, как кто-то зовёт меня по имени. В этот момент все вокруг заливает красным, и я теряю связь с той девочкой, что стоит на тротуаре и держит братишку за руку. Стоя посреди комнаты, на стенах которой застыло изображение моего братишки, махающего мне руками с пляжа, я трясу головой, не понимая, что происходит.

– Скажите, что именно я должна вспомнить? – спрашиваю я, с тревогой глядя на старика, тело которого теперь сплошь покрыто светящимися трещинами.

Сама не знаю, почему я начинаю плакать. Возможно, от обессиленности, которой пропитана каждая клеточка моего тела. А возможно, от того, что начинаю вспоминать. Сама ещё не понимаю, что именно, но что-то точно начинаю вспоминать.

– Ты ненавидела платье в горошек, – медленно говорит старик. – Чёрное платье в белый горошек, которое вы привезли с юга.

– Мама купила его мне перед самым отбытием, попросила примерить. Я сказала, что оно очень сильно колется, но она все равно оставила его, и потом от его ткани у меня даже появилось раздражение на коже в виде красной сыпи, которая жутко чесалась и нервировала меня.

Я стояла там, в странном оцепенении от этого воспоминания. Не было ни мурашек, ни холода, ни бурного притока адреналина. Одно лишь оцепенение, от которого не хотелось ни думать, ни двигаться.

– Вспоминай. – Попросил старик так тихо, что я даже не поверила, что тот надломанный голос действительно принадлежит ему.

– Отведи меня на мое, – просит меня младший брат и плачет. Он ходит в среднюю группу в садике, я – в старшую. Мы всегда вместе, и дома и на улице и в детском саду, словно двое неразлучных близняшек и теперь он плачет, настаивает, чтобы я отвела его на море, и я веду, крепко сжимая его ладонь в своей руке, хоть и понимаю, что мы давно уже не на юге.

Мы вернулись домой, и единственное, что может сойти за море это наша грязная вонючая река, а до неё путь не близкий, но я знаю дорогу и потому иду. Мы смело минуем воспитательницу занятую каким-то орущим во все горло малышом. Проходим прямо рядом с ней, и я слышу, как она пытается успокоить докучающего ей ребёнка игрушками. Проходим через кухню, где никто из кухарок не обращает на нас внимания. Они же даже не догадываются, что эти двое, то есть мы, решили устроить побег.

Когда мы подходим к входной двери, следы от слёз на щеках брата уже высохли. Я толкаю дверь и натыкаюсь на воспитательницу из другой группы. У неё удивлённый вид, при виде нас, без присмотра выходящих на улицу, но не настолько, чтобы объявить тревогу.

«Куда это вы двое собрались? – Спрашивает она, но не улыбается.

«За нами приехала сестра». – Отвечаю я без промедления. Вижу, как воспитательница начинает осматривать улицу в поисках нашей старшей сестры, но никого не видит. – «Она ждёт нас у задних ворот». – Вру я так самозабвенно, словно ложь – это моё второе имя.

«Неужели? А почему так рано»? – Она смотрит на часы, но я вижу, что ей все равно, хоть она и пытается произвести другое впечатление.

«Спросите у неё сами, если хотите». – Говорю я, насупившись, и… Она не делает ничего. Не пытается завести нас обратно в помещение. Не пытается проверить правдивость наших слов, поговорив с нашей старшей сестрой. Ей даже не интересно, каким образом мы двое узнали, что за нами приехала сестра. Ведь то были времена без мобильных телефонов и интернета. Хотя, если бы она спросила, я уже знала, что ей ответить. Но, она просто отходит в сторону, пропуская нас со словами:

«Ну что же, тогда идите».

«Мы увидим мое». – Зачем-то говорит мой братик, рискуя разрушить нашу легенду, но воспитательница никак не реагирует на его заявление, ведь в нашем городе нет морей. Она просто уходит, оставляя нас двоих в дверном проёме, в шаге от неминуемой опасности, и мы оба делаем этот шаг. Брат, чтобы посмотреть на волны, я, чтобы порадовать братишку.

Путь до речки занимает не меньше получаса, и за это время мы насквозь проходим двор в котором живём, окружённый четырьмя домами по периметру. Проходим его наискосок так, будто просто гуляем. Кто-то из наших знакомых замечает нас двоих, удаляющихся по тропинке. Кто-то, кто впоследствии сообщит нашей бедной сестре, что видел нас проходящими через двор без присмотра. И этот кто-то так же не попытался нас остановить, ведь у всех свои дела и заботы. А солнце светит так ярко, так жарко, что не хочется ничего, кроме как просто сидеть на качелях и раскачиваться взад-вперед, взад-вперёд. Ощущать хоть какое-то движение ветра.

И вот мы уже стоим у четырехполосной дороги, а единственная женщина, заинтересовавшиеся нами, также не пытается отвести нас в сторону. Она просто спрашивает, что мы делаем, и мой маленький брат отвечает ей, картавя, что мы идём на «мое». На мне то самое платье – чёрное в белый горошек, что так сильно раздражает меня, чуть ли не доводя до слез. Я сжимаю руку брата, который не знает, что в нашем городе нет морей.

Мне всего шесть и я понятия не имею что мы пытаемся перейти дорогу в неположенном месте, там, где нет светофоров, а проезжающие мимо водители, вероятно, думают, что заинтересовавшиеся нами незнакомка наша мать о чем-то беседующая со своими детьми на обочине.

Сначала мне просто кажется, что я слышу знакомый голос, ведь моё сознание сосредоточенно на странных барельефах и скульптурах изображённых на здании напротив, но когда голос становится отчётливее, я понимаю, что кричит моя сестра, и поворачиваю голову, глядя, как она мчится к нам на велосипеде, пригнувшись к рулю.

«Стойте»! – Кричит она, надрывая лёгкие, и та женщина в синей юбке тоже оборачивается на неё заинтересовано.

Как раз в этот момент потная скользкая ладошка моего брата выскальзывает из моей ладони, ведь ему нет дела до остановившей нас женщины. Нет дела до старшей сестры. Где-то там, вдалеке, за дорогой, он уже может увидеть сверкающую воду. Он даже может услышать крики детей, резвящихся в этой мутной грязной воде, чьи родители не побоялись, что их чада подхватят какую-нибудь заразу.

Всего секунда и я даже ещё не верю, что он действительно оставил мою руку, отправившись на дорогую сторону один, а потом я вижу маску ужаса на лице своей не успевший вовремя сестры. Я поворачиваю голову и слышу хруст ломающихся костей. Вижу, как брата моего от удара подкидывает в воздух, и он летит… Летит, как будто это не человек вовсе, а какая-то дорогая игрушка и даже не кричит от боли.

Откуда-то с площади доносится бой часов. Первый удар, второй, третий. Гулким эхом этот звук разносится по окружающему меня пространству. Этот звук… Этот звук, как приговор.

Несколько раз моего братишку переворачивает в воздухе, прежде чем я слышу протяжный звонкий скрежет тормозов, а потом его безвольное, бездушное тело приземляется на кусты сирени, что растут вдоль дороги. Те кусты естественным образом смягчили его падение, но смысла в этом уже никакого не было, ведь он умер ещё до того, как приземлился на них.

Последнее что я помню, это тело брата лежащего на тех кустах. Череп сломан и исказился так, что его и не узнать, а из открытого глаза течёт кровавая слеза.

«Нет. Это не он» – спокойно думает маленькая девочка, глядя на бесформенную кучу мяса ещё минуту назад бывшую её братом, а потом смотрит на машину, водитель которой даже не пытается вылезти наружу, потому что видит тоже что и девочка на тротуаре – ребёнка погибшего мгновенно.

– Та машина была красная. – Произношу я в задумчивости, и мир мой заполняет красный цвет. – Нет. Он не умер. – Говорю я старику, который уже не в состоянии стоять на ногах и потому лежит теперь на полу. Он ничего не отвечает мне, просто смотрит на меня своим привычным взглядом мудреца. – Нет. Это всё какой-то розыгрыш. Этого не было на самом деле. – Говорю, я и начинаю смеяться, но в смехе том нет радости. В нём столько боли, что стены комнаты уже не вибрируют, они трещат по швам, разрывая на куски изображение трупа застывшего навсегда на кусте сирени в памяти маленькой девочки. – Я не могу в это поверить. Просто не могу. Ведь я разговаривала с братом всего несколько часов назад. Он не мог умереть в детстве, потому как я видела его. Я видела его! – Кричу я, прерывая свой истерический смех, и от крика этого лопаются стены пузыря. Того самого, что мешали мне добраться до старика. Писцы тут же замирают, словно их застукали за чем-то очень скверным, а я, наконец, кидаюсь к старику, в моменте, даже не соображая, что именно собираюсь с ним сделать. Избить его до полусмерти за то, что он заставил меня увидеть подобное или помочь ему.

На самом деле я вообще не думала тогда. Схватившись за его руку, резким движением я поставила его на ноги и позволила ему облокотиться на себя, а потом вполне серьёзно обратилась к нему, не обращая внимания на слепящий глаза свет:

– Я видела его совсем недавно.

– Знаю, что видела. – Ответил старик из последних сил, а потом добавил, рывком хватаясь записи лежащие на столе перед писцом, который сидел справа. – Возьми рисунки. – Прохрипел он. – Забери… и выведи нас… отсюда.

Я в недоумении уставилась на него.

– Зачем они вам?

– Ни мне… Тебе… Забери, это важно. – Попросил он, вытирая бегущую по подбородку кровь.

Я не стала спорить с ним. Потянулась за рисунками лежащими перед тем писцом, что сидел слева и ухватившись за них пошла на выход вместе со стариком, который как я полагала, несомненно, объяснит мне к чему были все эти фокусы.

«Вероятно, все это что-то значит», – думала я, пока брели по коридору в гостиную.

– Ну же, помогите мне. – Попросила я старика, который то и дело отключался по дороге. – Помогите мне довести вас до кровати.

– Нет, нет. – Он тут же очухался. – Не на кровать. Веди меня на матрас и… Птица. Птицу тоже положи рядом.

–Но, на кровати вам будет удобнее, – запротестовала я.

Старик хоть и был щуплым, но до гостиной тащить его было дальше, чем до спальни. К тому же я не была уверена, что мне это по силам.

– На матрас, – попросил он. – Матрас придаст сил. Кровать убьёт меня. – Предупредил он, и я не стала спорить, ведь я во что бы то ни стало должна была узнать, к чему он все это мне показал. Я непременно должна была узнать этот секрет.

– Вы же… Это же все неправда, так ведь? Для чего вы все это мне показали? Зачем вам нужно было, чтобы я думала, что он умер? – Под весом его тела захрустела солома.

«Она свежая. – Сразу подумала я, хотя матрас меня волновал в самую последнюю очередь. И запах. Тот тухлый перепрелый запах тоже исчез».

Когда я укладывала старика на его лежанку, продумывая вопросы, которые ему задам, он вдруг вновь закашлялся. Кашель заставил его повернуться на бок, а потом изрыгнуть из себя нечто чёрное. То, что в начале я приняла за сгусток крови на самом деле куда больше был похож на смолу.

– Да что же с вами происходит? – В ярости вскрикнула я, вырывая из рук своего Гуру листы с записями, что тот отодвинул заботливо в сторону, стараясь не запачкать чёрными брызгами, которыми окропил пол. – И зачем вам все это?

– Оставь, – Хрипя произнёс старик и протянул руку к записям, намереваясь забрать их у меня. – И принеси мне вьюрка. Делай, как говорю. Потом отвечу на все твои вопросы.

Без сомнений старик говорил вполне серьёзно, но я была настроена решительно, и потому, для начала ознакомилась с отобранными листками сама, прежде чем вернуть их владельцу, чтобы показать ему кто в этой ситуации главный. Пробежав глазами по строчкам, я убедилась в том, чего и так знала. Тот писец, что сидела справа, записывал каждое произнесённое мной слово ровно до того момента, пока не лопнула тонкая оболочка пузыря. Второй зарисовывал всё, что проявлялось на стенах комнаты.

«Так вот что хранится в картотечных шкафах. Все это чьи-то жизни». Оглянувшись на шкафы, я вдруг почувствовала чье-то незримое присутствие. Это было чем-то… Чем-то… Как будто некто почувствовал, что я почувствовала их, и их было много. Люди. Сколько же здесь шкафов? Как много отсеков отведено каждому человеку. Только один или некоторым из них отведены целые шкафы, в каждом из которых было от двух до восьми выдвижных ящиков».

«Даты. – Дошло вдруг до меня. Их было столько же, сколько обозначено дат. Но некоторым из них, судя по надписям, больше двухсот лет. Как же такое возможно»?

– Принеси сюда птицу. – Рявкнул старик, прервав мои мысли, и я кинула записи ему на грудь. Затем повернулась к столу на красной скатерти которого, закрыв свои глазки-бусинки лежал Финч. Аккуратно переложив его на ладонь, я перенесла его на матрас и уложила рядом с этим бездушным демоном, которому, судя по внешнему виду, действительно становилось все лучше. Цвет его лица приобретал обычный смуглый оттенок. Капли пота, покоившиеся в складках его морщинистой кожи на лбу, тоже практически высохли.

Как только я уложила птицу, старик облегчённо вздохнул. Настолько облегчённо, будто я только что предупредила беду.

– Вот так, давай, – попросил старик птицу, будто разговаривал с младенцем. – Уже все. Все закончилось. Теперь можешь открывать глазки. – Своим мозолистым пальцем он нежно погладил птичку по брюшку и продолжал гладить до тех пор, пока Финч не открыл свои чёрные глазки. – О! Спасибо небесам. Ты напугал меня. – Произнёс он, обращаясь к птице. Мы справились. Всё. Теперь можешь отдыхать.

– Объясните же мне, что здесь происходит? – Не сдержавшись, прокричала я, и незримые сущности, те, что наблюдали за мной откуда-то из-за шкафов, тут же исчезли, словно я прогнала их своим криком.

Старик убрал палец от птицы, даже не посмотрев на меня. Сгрёб разбросанные записи в стопку и положил их у стены, подальше от меня.

– Спрашивай. – Сухо произнёс он и вытянулся на матрасе, закрыв глаза.

– Что вы имели в виду, когда сказали птице, что все уже закончилось? Птица тут причём?

– Мы растратили слишком много энергии. Энергию, которую копили в себе долгие годы именно для этого дня.

– На что вы её растратили? – Не поняла я.

– Как это на что? – изумился старик, но глаза не открыл. – Писцы – очень тяжело оплачиваемая рабочая сила, и я не о деньгах сейчас говорю. Их плата – энергия. Творческая энергия нужна им, чтобы воплотить забытое в изображениях на стенах. Энергия нужна, чтобы сделать их реальными. -Механически оттарабанил старик.

– Но для чего? Я могла бы вам и так рассказать то, что помню, без писцов и той комнаты, в которой вы чуть не умерли. И причём тут птица? Вы мне так и не ответили.

– Без писцов я не смог бы забрать этого, он похлопал ладонью по записям. А ты не смогла бы забрать вон то. Нечто настолько важное для тебя, что ты и сама не представляешь. – Он указал на рисунки, что я небрежно кинула на стол, когда зашла, даже не заметив, что чуть не зашибла ими Финча. – Ты поймёшь и это тоже, но не сегодня, потому что сейчас нас ждут темы поважнее этой. Про птицу могу лишь сказать, что она – связь между тобой и… Он задумался, вероятно, пытаясь найти правильное слово. – И тем, кем ты на самом деле являешься. Он тоже отдал не мало своих жизненных сил ради того, чтобы ты вспомнила наконец-то, что вспомнить было нужно.

– Вспомнить? – Не понимая, повторила я. – Вы о том, что мне показали? О том, что мой брат… Что я якобы убила своего брата в далёком детстве. Но я не понимаю, зачем вам это нужно?

– Ты не виновата в его смерти. Никогда не была виновата…

– Но он не умер…

– Он погиб, потому что его душа пожелала окончить свой жизненный путь в том теле…

– Он не погиб…

– И смерть его, и жизнь его, не была напрасной. Ты увидишь это сама чуть позже.

– То, что вы говорите, ложь, – твёрдо сказала я, поднимаясь на ноги, а потом почему-то посмотрела на красную скатерть стола и отошла чуть в сторону. Этот жест не остался без внимания старика, потому как, когда я вновь посмотрела на него, оказалось, что он пристально на меня смотрит.

– Ты ведь не знаешь, почему боишься красного цвета. – Спросил старик, пронзая меня взглядом своих мудрых жёлтых глаз, и, не дожидаясь ответа, продолжил. – В момент ужаса, который ты испытала в детстве, когда погиб твой младший брат… – Я замотала головой, собираясь возразить, но старик не дал мне такой возможности, повысив голос. – Твой мозг, твоё подсознание зафиксировало красную машину, унёсшую жизнь твоего братишки. Ты же защищая своё сознание от неминуемого сумасшествия предпочла просто забыть произошедшее с тобой но, не смотря на все твои попытки красный цвет ты забыть не смогла. Каждый раз, увидев нечто красное, ты, повинуясь инстинктам, убегала от этого, потому что красный цвет – это маркер, с которого начались воспоминания. Которые ты не желаешь вспоминать.

– Как же вы не поймёте, я разговаривала с Ваней всего несколько часов назад. Ничего с ним не произошло. Ни тогда, ни сейчас.

– Ты разговаривала с ним потому, что ты единственная, кто может его видеть. Потому что для тебя, он до сих пор жив.

Помню, как почувствовала тогда, что кишки мои стянуло в тугой узел. Живот свело судорогой и в какой-то момент мне показалось, что я наложу кучу прямо здесь в гостиной этого психа, но вместо этого меня согнуло пополам и стошнило прямо под свои ноги. Мысли лихорадочно крутились в голове, пытаясь хоть как-то опровергнуть бездушные слова моего наставника, но… Я никак не могла за них уцепится. Мне хотелось известить этого подонка, что я знакомила брата со своим бывшим мужем, но… Знакомила ли я его? Рассказывала ему о нем много, это так, но виделись ли они? Выпивали ли вместе? Где-то встречались? Я этого не помнила.

А как же Вера? Я точно помню, как собиралась познакомить их, но познакомила ли? Не помню.

– Ты сейчас, вероятно, хочешь сказать мне о своей сестре, связи с которой у тебя нет уже многие годы, как и у твоих родителей. Хочешь сказать, что она то точно знает правду. Так ведь? Хочешь сказать, что совсем недавно вы собирались все вместе на семейный праздник, и он был там взрослый, совсем не тот мальчик, что погиб под колёсами красной машины. Возможно, он был там и для них тоже, вот только они не видели его так, как видела ты. Вот зачем было затрачено столько сил. Ты должна была узнать, ты должна была осознать, что его не существует. Твой брат погиб 19 марта 1991 года, так и не дойдя до речки, к которой ты вела его. Его больше нет.

Вокруг меня сгустились тени. Злобные, шаловливые, но я этого даже не заметила. Я не заметила как те тени, отбрасываемые растущим за окном деревом в лучах закатного солнца вдруг ожили и подтянули свои щупальца к единственному объекту, который был для них интересен – к еле живому жёлтому Финчу. Старик заметил их и прикрыл рукой жёлтую птичку, стараясь уберечь её от беды. Стены дома задрожали, будто недовольные реакцией старика. Заскрипели и затрещали. Я видела, как темнота вокруг нас сгущается. Слышала тот оглушительный грохот, который издавали деревянные стены, трансформируюсь во что-то… Во что? Мне было все равно.

– Нет. Он не умер. – Настойчиво, тихо проговорила я.

– Ты должна сжечь рисунки, что принесла из комнаты. Сжечь как можно скорее. Открой же глаза! Посмотри, что происходит. – Попросил старик и на удивление живо вскочил с матраса. Схватив рисунки, он подошёл к теперь уже живой стене и отодвинул от неё горшок, который смастерил перед тем, как мы отправились в комнату. Необожжённый, ещё не совсем высохший горшок деформировался в его руках, но старика это совсем не смутило. Он закинул в него рисунки, а затем протянул мне коробок спичек. – Ты должна избавиться от них, понимаешь? Иначе они погубят тебя и нас вместе с тобой.

Его слова доносились до меня, как будто издалека. Такие бессмысленные, такие противоречивые, но я все равно забрала у него коробок спичек которым он подкуривал свою курительную трубку, но не для того чтобы поджечь бумагу, а для того чтобы забрать у него хоть что-то.

– Все это ложь. Вы все это придумали. Не знаю, зачем, но это жестоко.

– Сожги рисунки, черт побери. – Прокричал мне в лицо старик, и тут словно вспомнил что-то, кинулся обратно к лежащему на его матрасе вьюрку. Его сердце еле билось. А глаза были безумно широко открыты, будто эта птица никогда прежде не видела того, что ей пришлось увидеть.

– Нет, нет. Ещё рано. – Закричал Гуру, глядя то на меня, то на Финча. – Ещё слишком рано. Так не должно быть.

– Я не стану их жечь. – Сказала я, убирая спички в карман. – Мои воспоминания принадлежат только мне. И мой брат… – Мне хотелось сказать старику, что мой брат сейчас сидит у себя дома, играет в какую-нибудь дебильную игрушку и попивает пивко, но я замешкалась, просто потому, что впервые задумалась, а где его дом? – Он жив, чтобы вы не говорили. Я докажу вам это. – Твёрдо добавила я, глядя в глаза старика, в которых было столько отчаяния и грусти. Но я предпочла не заметить их.

– Я ухожу. – Лишь сказала я и направилась к выходу, вновь не замечая, как тени на стенах зашевелились и заерзали.

– Будь осторожна. – Прокричал мне вслед старик. – Они последуют за тобой и попытаются навредить. Слышишь? Возвращайся на следующий день, как только смеркается. Надеюсь, к тому времени ты ещё будешь жива. А иначе все было напрасно.

– Я не вернусь. – Крикнула я ему в ответ, проигнорировав его замечания.

Я этого не знала, но в ту же секунду как я захлопнула за собой дверь и прошла мимо сидящего рядом со спальней поскуливающим Щербетом, дом старика словно выдохнул от облегчения. Непрекращающийся треск дерева, наконец, стих. А гостиная озарилась оранжево – розовый сиянием заката. Тени покинули его дом.

– Вот черт. – Проговорил он в образовавшейся тишине и нежно погладил птицу. – Но я его слов уже не услышала.

4.

Мир погас для меня. Утратил привычные краски. Будто кто-то разбил стекло, сдерживающее темноту. Темнота. Да. Она всегда была где-то рядом. Затаившись, она поджидала своего часа, и он настал. В те минуты я чувствовала себя ребенком, склонившимся над осколками, тщетно пытаясь собрать их воедино, восстановить барьер, но вместо этого резала руки и смотрела на кровь, сочащуюся из моих пальцев. Красную кровь.

«Боже, какая же она красная».

Сбежав из дома наставника, я тут же достала из сумки телефон.

«Позвони ему – твердил мне голос. – Позвони, и развей все эти домыслы, что зародил в тебе этот паршивый старикашка. Докажи ему, что он не прав».

Но, я медлила. Не верила ни единому слову наставника, и все равно медлила, и потому, прежде чем разблокировать телефон, упала на колени, рядом с пустой будкой Щербета, под яблоней без яблок, и расплакалась. Я позволила себе это сделать. Позволила отчаянию проникнуть вглубь себя, чтобы, наревевшись, осознать, что все не так уж и плохо.

«Он сделал это для чего-то». – Сказала я сама себе. – Это какой-то урок, смысл которого я пока не понимаю. Но, обязательно пойму».

Зарычал Щербет, неизвестно откуда появившийся рядом с будкой. Зарычал насторожено, пригнув морду к земле. Он увидел что-то позади меня, и это не понравилось ему. Я не стала даже оглядываться. Для меня на сегодня приключений было предостаточно, и потому, я стремглав выбежала за мутно-зелёную калитку, покинув место, в котором моя реальность потеряла всякий смысл.

«Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

В очередной раз повторил мне женский голос, и я в сердцах бросила мобильник на подушку.

– Проклятье. Почему он недоступен?

Придя домой, я тут же принялась названивать своему младшему брату. Я пыталась припомнить, как он выглядел, когда я видела его в последний раз, пару дней назад. Хотела припомнить хоть что-то необычное в его поведении, нечто странное, еле уловимое. Что хоть как-то оправдывало бы его выключенный телефон, и не могла.

Он был обычным. Тот же задумчивый взгляд серых глаз, всегда угрюмый, будто чем-то недовольный. Он из тех людей, что не замечает жизнь вокруг, но считает звезды на небе, такие недостижимые. И он тот, кто хватается за все и сразу, и потому не получает ничего. Он чудак, но он мой брат. Я всегда поддерживала даже самые бредовые его начинания. Ведь я тоже отчасти была такой. Нестабильной.

«Ты забыла про фингал под его глазом» – пробормотал голос, и я тут же почувствовала, как некий безвольный до этого момента червяк сомнений зашевелился внутри меня. Заерзал, напоминая о своём присутствии.

«Почему ты не расспросила его о фингале»?

– Я спросила! – резко возразила я. – Я спросила, и он ответил, что схлопотал по лицу в поединке, на занятиях по боксу.

«И ты поверила ему»?

– Да, чёрт побери. Поверила. Он же мой брат. Если бы было что-то плохое, он бы…

«Он не рассказал бы тебе ни за что. И ты знаешь это. Знаешь, что он скрытный».

– С ним ничего не случилось! Ни тогда, ни сейчас. Он просто занят. Уйди из моей головы и… Ну где же он может быть? – Крикнула я в пустой квартире, с удивлением отметив, что началась гроза. Небо на улице помрачнело. Воздух как будто застыл, но только на время. Я чувствовала, ещё несколько минут и он придёт в движение, станет порывистым, возможно даже ураганным, но я все равно не закрою ни окна, ни дверь, ведущую на балкон. Буду сидеть и смотреть на то, как колышутся на ветру мои прозрачно-молочного цвета шторы. Буду наблюдать за еле заметными передвижениями буйно разросшегося на моих стенах ядовитого плюща, будто пытающегося дотянуться до чего-то чего не вижу я. И ждать сообщение о том, что его телефон появился в сети.

«Позвони маме, не жди. Спроси у неё, не знает ли она, где он». – Проговорил голос заговорщическим шёпотом.

– Они давно не общались. – Сказала я в пустоту, заметив, как один из отростков плюща несколько раз дёрнулся, будто ему понравился ход моих мыслей. – Вряд ли она знает, где он может быть.

Голос промолчал, ничего не ответив на моё заявление. Я повертела телефон в руках, а потом, не позволив себе слишком долго раздумывать, набрала номер Артёма, своего бывшего, в глубине души искренне надеясь, что он не ответит на звонок, но он поднял трубку.

– Алло. – Произнёс он, будто даже не удивившись.

На мгновение мне показалось, что я вижу его сидящим за нашим компьютером. Темно-синяя рубашка, серые шорты. Таким, каким я привыкла его видеть. Таким, каким я запомнила его.

– Не думала, что ты ответишь на звонок. – После недолгого молчания сказала я.

– Мне прервать вызов? – Спросил он равнодушно. Так равнодушно, что у меня защемило сердце. Это был не Артём. Не тот человек, с которым я делилась самым сокровенным последние два года. Уже не он. Кто-то другой разговаривал со мной, и я для него была безразлична.

«Может он просто хочет, только хочет показать свою безразличность». Промелькнуло у меня в голове, но я тут же отбросила эту мысль.

– Нет. Не надо отключаться. Я только хотела спросить, не знаешь ли ты, где мой брат.

Теперь замолчал он, и довольно-таки надолго. Может, размышлял над тем, не ищу ли я повода для встречи? Кто его знает.

– О чем ты говоришь? – Наконец спросил он.

– О своём брате. Вы же вроде общаетесь. Не знаешь, почему у него отключён телефон? Я волнуюсь. Не могу до него дозвониться.

– Так ты серьёзно? – Спросил, он уже мягче.

– Да.

– Я никогда не видел твоего брата. Как-то в самом начале наших отношений ты хотела нас познакомить, но почему-то не сделала этого. Припоминаю, ты сказала, что он уехал куда-то на заработки, и с тех пор больше не поднимала тему о знакомстве. Знаешь, Рита, у тебя всегда водились тараканы в голове. Разговоры о твоей семье всегда были для тебя запретной темой. Ты из тех, кто запечатывает свой шкаф со скелетами на тысячу замков, а потом заливает его бетоном. Я не лез куда не надо, только и всего. – Закончил он, и я, наконец, осознала, что все это время не смела даже дышать.

– Так ты… – Я сглотнула. – Никогда не видел его? Никогда?

– Даже на фотографиях и это странно, если учесть, как много места в твоей жизни занимает этот человек.

– И ты никогда не разговаривал с ним по телефону? Даже по телефону?

– Нет. Да с чего ты вообще взяла, что мы общались?

– Не знаю, – призналась я.

«Может, он говорил мне об этом». – Попыталась припомнить я, но с точностью утверждать этого не могла. Не вижу причин, по которым он стал бы говорить это.

– У тебя все нормально? – Неожиданно поинтересовался он, как бы невзначай. – Как там твой Гуру? Ещё общаетесь?

– Я… Да у меня все нормально. Брата только найти не могу. Почему ты спрашиваешь?

– Просто так. – Ответил он и замолчал, ожидая, что я сама продолжу разговор.

– Почему? – Тихо спросила я, хоть и не была уверена, что готова услышать ответ на этот вопрос.

– Что почему? – Переспросил он, вполне понимая, о чем я спрашиваю.

– Почему мы расстались?

Вопрос вновь повис в тишине, и я уже думала, что он так и не ответит, когда вдруг произнёс:

– Потому что ты сама этого хотела.

«Да как ты мог так подумать? – Мысленно прокричала я, но понимала, что моя истерика уже ничего не изменит. Я жила тобой, жила только для тебя. Ради совместных разговоров по ночам. Ради той близости, что была между нами».

– Насчёт брата позвони лучше маме, а мне пора бежать. Дела. – Добавил он и, не дожидаясь ответа, разъединился.

«Неужели это правда? Неужели я сама подвела наши отношения к разрыву? Как я могла этого не заметить? Теперь у меня на душе ко всему прочему появился ещё и отвратительный осадок. Нечто желчное и горькое. Как я могла всего этого не замечать»?!

«Позвони маме, послушай Артёма. Он всегда был хорошим советчиком». – Вернулся голос, и теперь я не нашлась, что ему возразить.

Я сама не помню уже, как давно и из-за чего я потеряла связь с матерью. Да, мы с ней продолжали общаться, но никогда по душам. Уже очень много лет, хотя когда-то она знала все мои мысли.

Первые капли дождя застучали по стёклам. Крупные, редкие. Я посмотрела на шторы, на то, как они надуваются от порывов ветра, почти как облака, и набрала маму. Та ответила не сразу. Только после седьмого гудка.

– У нас тут такая гроза. – Начала она возбуждённо, даже не поприветствовав меня. – Льёт как из ведра, молнии сверкают. Жуть. Гром грохочет, аж земля трясётся. Я бегала закрывать ставни, а то того и гляди, ветром стекла повыбивает. Подожди, я сниму дождевик. – Сказала она, бросив телефон, и в трубке что-то затрещало. – Вот зараза! Еле стянула с себя эту дрянь. Что там у тебя? Тоже молнии сверкают?

Тяжело вздохнув, я посмотрела на хмурое небо, но молний пока что не увидела. Моя мать жила на тридцать километров южнее меня и потому вполне возможно гроза вообще не заденет наших мест.

– Нет. Молний пока нет.

– А. Понятно. Плохо, когда твоего отца нет дома. Приходится самой выбегать под дождь, то и дело вздрагивая, и перекрещиваясь чтобы молния не угодила тебе прямо в задницу.

– Мама, папы давно уже нет рядом с тобой. Он ушёл от тебя и от нас. Надеюсь, ты помнишь это? – Я понимала, что причиняю матери боль, напоминая ей о тех временах, когда все мы наблюдали, как наш кормилец и защитник угасает на глазах. Как он теряет себя и всё, что связывало его с домом. С людьми которых он любил.

– Конечно, помню, но…

Там, в одиночестве, в вибрирующем от грохота грома доме, у моей матери задёргался правый глаз. Так всегда бывало, когда я напоминала ей об отце. Конечно, я не видела этого, но точно знала, что вот прямо сейчас она поднесла руку к лицу и, прижав пальцем нижнее веко пытается унять нервный тик.

– Тот мужчина, что живёт с тобой, не приходится нам отцом. Не надо его так называть.

– Ладно, ладно. Поняла я. – произнесла она жалобно.

– Ну и где же он? – Спросила я, пытаясь снизить напряжение. Желая убедить свою мать, что мне не все равно, чем занята моя мать и тот мужчина, что живёт с ней последние пятнадцать лет.

– Он то? – внезапно ожила она. – Так на рыбалке же. Делает вид, что проблем не существует. Негодяй. Выпросил. Несколько дней ходил вокруг меня. Вился как уж на сковородке. А у нас тут дел столько, да ещё эта гроза. Чтоб его деревом пришибло, где бы он там ни был!

– Мама, не надо так говорить. Он мне не отец, но он заботится о тебе. – Мне откровенно не хотелось выслушивать о том, что там у них происходит, но выбора не было.

– С чего это ты вдруг его защищаешь? – Удивлённо спросила мать, и я даже представила, как она прямо сейчас упёрла одну руку в бок. Она всегда так делала, когда ей что-то не нравилось.

– Не знаю. Просто не надо ему зла желать.

«А действительно, что это я кинулась его защищать? Да просто не знала, что сказать».

– Да не желаю я ему зла! Просто я только что чуть руку себе не вывихнула, когда ставни запирала. Там ветер такой, словами не описать. Того и гляди, сейчас электричество отрубят. А ты чего хотела-то? То не звонишь неделями, а то вдруг появляешься и общаешься, как ни в чем не бывало.

– А что-то случилось? – Осторожно поинтересовалась я.

– Это тебя нужно спросить. У меня всегда что-то происходит. А у тебя?

– Ладно, не злись. Я просто занята была. На самом деле я звоню тебе, чтобы узнать, не общалась ли ты в последнее время с Ваней? Знаю, вы не особо ладите, но, может быть, он звонил тебе или появлялся?

Во второй раз за сегодня в трубке повисло молчание.

– Я никак не могу до него дозвониться. Телефон постоянно отключён. – Попыталась объяснить я ей. – Может быть, он звонил тебе?

Что-то разбилось в гостиной моей матери. Что-то стеклянное и большое.

– Вот черт! – Глухо проговорила женщина, как раз после чего прогрохотал гром.

– Что там у тебя разбилось?

– Нет, нет. Ничего страшного. – Совершенно другим голосом спешно проговорила мать. – Зацепила рукой вазу, вот она и… Нет, он не звонил мне и не появлялся. А почему ты решила позвонить мне и спросить?

– Странный вопрос. Ты же наша мать. Мама, скажи мне… Ты ничего от меня не скрываешь?

– Скрываю? Я?! Да о чем ты?

– У меня ощущение, что ты мне что-то не договариваешь. Когда ты видела его в последний раз?

Женщина сделала паузу, но совсем ненадолго, а затем ответила:

– Тебе лучше всех известно, дорогая, что он бывает здесь только раз в году, на мой день рождения.

– Почему мне это должно быть больше всех известно?

– Ну… Потому что… Что за глупости ты спрашиваешь? Что там у тебя происходит?

– Расскажи мне, мама, что он подарил тебе на этот день рождения?

Я в точности могла сказать, что именно мой брат подарил на пятидесяти девятилетие моей матери – красный дорогущий кошелёк из крокодиловой кожи. А вот могла ли она похвастаться тем же?

– О, детка. – Тяжело вздохнула она.

– Ну, говори же! Что ты собиралась сказать? Продолжай.

– Знаешь, я, похоже, неплотно закрыла ставень. Он так грохает. Надо пойти поправить его. – Быстро сказала она.

– Да какой нахер ставень?! – Взбесилась я, но поздно, она уже повесила трубку.

– Что она скрывает? – Прокричала я и швырнула телефон о стену.

«Неужели все эти годы она что-то скрывала от меня? Нет. Я ни за что в это не поверю».

Я посмотрела на балкон в надежде обнаружить на перилах жёлтую птичку, но Финча там не было. Появилось желание напиться. Жгучее, почти непереносимое, а потом в глазах замелькали цвета. Жёлтый, синий, красный. Следом за ними пришёл страх».

– Таблетки не существует, – произнесла я в тишине и улеглась на расправленный диван, так и не закрыв балконную дверь.

Я лежала и слушала звуки доносящиеся с улицы. Где-то недалеко залаяла собака, отчаянно, напористо, но как только небо прорезала молния, она замолчала, а после того, как раздался гром, от которого задребезжали стекла, собака заскулила и, вероятнее всего, отправилась на поиски укрытия, потому что я больше не слышала её. Прижав к груди телефон, на дисплее которого появилась трещина, я закрыла глаза и погрузилась в молитвы к Богу. Я умоляла его, чтобы брат мой вышел со мной на связь. Умоляла, чтобы слова старика оказались ложью. С этими мыслями я и погрузилась в сон – тревожный и чересчур реалистичный. И да, в ту ночь гроза все-таки добралась до здешних мест.

5.

 Странно, но я отчётливо точно могу описать детали приснившегося мне той ночью кошмара. Он начался с момента, когда рука моя легла на железную ручку стеклянной двери, ведущей в «Лагуну». Ту дверь я толкнула не сразу. На мгновение задумалась, вполне серьёзно сознавая, что сплю. Посмотрела на высокую размашистую пихту, в тени которой я находилась в то мгновение. Затем увидела пробегающую по проводам белку. Обратила внимание на грязные разводы на стёклах заведения и тут же подумала, что возможно, это я сама предпочла увидеть их грязными, не желая видеть того, что находится внутри. Ведь это же был мой сон.

«Толкни её. – Сказала я самой себе, понимая, что меня никто не слышит. – Толкни и посмотри, что внутри».

Я толкнула дверь, и запах хвои сменился запахом ванильного мороженого. Посмотрев на настенные часы в виде морской звезды, я увидела, что время остановилось на 11.47, но секундная стрелка продолжала подрагивать, словно непрестанно боролась с застывшим моментом.

Внутри сидел только один человек. Сидел и не обращал на меня никакого внимания. Все в том же синем жилете, в котором он был в последний раз. Дмитрий выглядел в точности так, как я его запомнила, вот только на этот раз он не двигался.

– Такой приятный запах мороженого. – Сказала я ему, надеясь, что мой голос взбудоражит его, но он и глазом не моргнул.

Я поискала глазами источник столь восхитительного аромата, но не нашла его. Ничего, кроме стоящей перед Димой тарелки, накрытой железной блестящей крышкой.

«Подойди к нему. Подойди и узнай, что здесь происходит». – Настойчиво прошептал голос.

Так я и сделала. Я решительно приблизилась к человеку, которого почти не знала и, не мешкая, дотронулась до него. Парень тут же посмотрел на меня.

– Ты пришла. Я ждал тебя так долго. – Проговорил он так, если бы слова ему давались с трудом.

– Мы виделись всего два дня назад. – Удивлённая его упрёком пояснила я.

– Я так проголодался. – Произнёс он и почавкал ртом. Затем медленно потянулся к крышке и снял её с тарелки. Как только мне открылось блюдо, лежащее перед ним, я громко охнула и тут же приложила руку к губам, чтобы не закричать. – Он такой аппетитный. – Протянул рыжебородый и взял в руки до блеска натёртые вилку и нож.

– Нет. – Крикнула я и отодвинула от него тарелку как можно дальше, потому что на ней лежал не кусок мяса и даже не ванильное мороженое. Там лежала маленькая жёлтая птичка – мой Финч и легонько подрагивал лапками.

– Но он мой. – Внезапно прорычал Дима, и от этого крика задрожали стены. – Ты сама принесла мне его. Сказала, что ничего вкуснее в своей жизни я не пробовал. Так зачем отбираешь?

– Я?! – Я уставилась на него исступлённо, лихорадочно пытаясь понять, что все это может означать.

«Когда я приносила ему Финча? И зачем? Полный абсурд. Я просто не способна на подобные действия. И тут до меня дошло. Я бросила его, когда убегала от Гуру, болезненного, полудохлого, и это мучило меня так же сильно, как и не способность дозвониться до брата.

Хррр. Услышала я какой-то странный звук.

– Что это? – Спросила я Диму, напрягая слух.

– Где? – Отозвался он и потянулся руками к птице.

Звук послышался вновь, уже более отчётливо, и звук этот был не из сна. Хррр.

«Жалюзи. Кто-то сидит на моей кухне и трогает пальцами жалюзи. А может, это просто ветер. Вспомни, ведь ты не закрыла окна».

Я переложила Финча к себе на ладонь. Человек в деловом костюме оскалил зубы, но мне было все равно. Передо мной был не Дима. Это всего лишь сон. Раздался оглушительный раскат грома, от которого задрожали и стены, и стекла, и тарелки со стаканами, лежащие на барной стойке.

«Так вот в чем дело. На улице бушует гроза. Я сплю, и в это время снаружи грохочет гром, сверкает молния, а на моей кухне кто-то сидит, потому что кухонное окно я так и не открывала. Не было нужды».

Я открыла глаза и увидела свою гостиную, погруженную во мрак ночи. На кухне горел свет, и этого света было достаточно, чтобы разглядеть, что моя молочно-белая штора намокла от дождя. Сырость ощущалось и в воздухе. Её же я ощутила, когда спустила ноги на пол.

«Я зажигала на кухне свет или нет»? – Думала я, пока шарила ногами в поисках тапочек.

Хррр. Вновь послышался шум но, уже вполне реальный. На кухне определённо кто-то был. Я знала это не только потому, что слышала звуки, но и потому, что чувствовала чьё-то незримое присутствие кожей. Кто бы это ни был, выдавать он себя не спешил.

– Кто здесь? – Осмелилась спросить я, а не услышав ответа, направилась на кухню, зажав в руке мобильный телефон.

Он сидел на маленьком бежевом диванчике, расставив руки в стороны. Одна лежит на спинке дивана, второй, как я и догадывалась, он игрался с пластинками жалюзи. Сидел так непринуждённо и неприхотливо, что я даже забыла обо всех терзающих меня вопросах.

«Как он попал ко мне домой посреди ночи? Почему не разбудил меня? Почему его телефон был недоступен? Почему синяков на его лице стало куда больше, чем в прошлый раз? И почему на нем те же шорты – бермуды и та же футболка с ужасным хищным жёлтым смайлом, но и то и другое теперь огненно – красного цвета»?

Всего секунду, я была ошарашена его появлением, а потом кинулась к нему. С такой радостью, что даже чуть не прослезилась. Меня не испугал даже красный цвет его одежды. Но он остановил меня прежде, чем я успела обнять его.

– Подожди. – Скомандовал он, и я остановилась, как вкопанная.

Мне хотелось спросить его, почему? Но, вместо этого я все же заплакала и спросила:

– Где ты был?

– Где? Когда? В каком возрасте или пространстве? Не имеет значения. – Сухо ответил он и я тут же поняла что ему больно, ещё до того как он выставил свою левую руку вперёд, и я увидела, как нечто чёрное обвило его подобно змее и пожирает. Тени. О них предупреждал меня старик но…

– Тебе известно, что человек умирает дважды. – Спросил он, и я легонько кивнула головой, опасаясь того, что сейчас услышу.

Конечно, я знала ответ на его вопрос, и он знал, что мне известно это тоже, но все равно продолжил:

– Первый раз, когда его сердце прекращает биться. Второй, когда его забывают. Почему ты не хочешь забыть меня, Рита?

– Я… – Я не знала, что ему ответить.

Вдруг разом вспомнились все те года, на протяжении которых мы общались так, будто ничего не произошло. Он взрослел, и я взрослела тоже, но был ли он на самом деле рядом? Что-то от его сущности всегда находилось рядом со мной. Оберегало меня. Защищало.

– Они все подыгрывали мне?

– Ни все. В основном мать. Они видели, что ты не можешь с этим справиться, и возможно, тоже отчасти хотели верить тебе. Хотели думать, что я жив, хоть и был для них недосягаем. – Ответил он спокойно и посмотрел на тени, которые добрались уже до его плеча. Одна из них перескочила на его ноги и жадно поглощала их, пока он говорил со мной.

– Тебе больно? – Слезы текли по моим щекам, не переставая.

– Не так больно, как если бы они навредили тебе, сестрёнка. Я пришёл сюда сегодня, потому что почувствовал их в твоём пространстве. Когда я появился, ты ещё мирно спала, отчего-то подрагивая во сне. И тогда я увидел их. Услышал, как зашипел ядовитый плющ на твоих стенах, чувствуя угрозу. Старик не зря отправил его присматривать за тобой, но он не справился бы один. Он бессилен против теней, посланников тёмных измерений. Те чёрные тени спустились к твоей голове. Они хотели проникнуть внутрь, понимаешь? Разрушить все, что свято для тебя и для меня. Я не мог позволить им этого сделать, сестрёнка. Не мог позволить им поглотить твоё сознание. – Он говорил, а я безмолвно наблюдала за тем, как одна из теней, словно сообразив, что её заметили, принялась поглощать его плоть усерднее, яростнее. – Ты притащила их за собой. Не следовало этого делать. Но, все к лучшему. Я всегда хотел что-то значить для тебя.

– Но, ты всегда значил…

– Теперь вместо тебя они поглотят меня. Так и должно быть. К тому же я хотел с тобой попрощаться.

Как же мне хотелось удавить этих змей, но как это сделать, я не знала.

«Прикоснись к ним. К этой осязаемой уничтожающей твоего брата черноте. Дотронься. Помоги ему».

– Не пытайся остановить момент. Не пытайся обернуть время вспять. Не нужно бороться за меня. Отпусти. Отпусти и живи дальше. Я счастлив, что ты, наконец, встретила правильного человека. Теперь я спокоен за твою судьбу.

Он был прав. Я хотела остановить момент. Хотела найти способ исправить то, что натворила, но сделать ничего не могла. Тени с изрядным усердием поглощали его тело, чавкая и кружась вокруг него, и прежде чем его голова исчезла насовсем, он произнёс, как мне показалось изначально, совершенно бессмысленные слова:

– Я умер не потому, что ты отпустила мою руку, но потому что настал мой час. Купи себе красное облегающее платье. Это всё о чём я прошу тебя.

Эта реплика была его прощанием со мной. Мой мир не рухнул в ту секунду, когда его исчезающее лицо слегка улыбнулось мне напоследок, так же, как улыбался до этого хищный жёлтый смайл на его футболке. Хотя я хотела этого. Мне хотелось, чтобы в то же мгновение произошёл какой-нибудь природный катаклизм и стёр меня с лица земли. Чтобы молния, разряды которой сверкали на улице, ударила прямо мне в сердце и остановила его биение. Но ничего из этого, конечно же, не произошло. За исключением того, что за один короткий миг, его не стало. Насытившиеся тени закружились в пространстве и сплелись в клубок. Какое-то время этот чёрный шар ещё висел перед моими глазами, а потом сузился до обычной чёрной точки и, в конце концов, исчез совсем.

Только что он сидел здесь, вот на этом вот бежевом диванчике и вдруг его не стало. Шок, не то слово чтобы выразить моё состояние, когда я поняла, что потеряла его навсегда. Потеряла опору, потеряла друга, собеседника… Родственную душу. Я потеряла брата во второй раз за свою жизнь. Медленно подошла к дивану, где ещё несколько мгновений назад сидел он, и уселась на то же место в надежде слиться с его энергией, но не почувствовала ничего.

«Красное платье?! Почему он сделал это? Почему заговорил о платье? Вместо тёплых слов, невысказанных слов, о всех тех годах что мы были вместе, о той любви что соединяла нас, даже несмотря на то, что смерть унесла одного из нас уже давно, он попросил меня купить какое-то там платье».

– И что значит, настал твой час? Как он может настать для маленького ничего ещё не совершившего в своей жизни ребёнка?!

В бешенстве я вскочила, исступлённо схватилась за волосы, но не выдернула ни пряди. Открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Схватила нож, что лежал на кухонном столе, и тут же положила его обратно, ужасаясь порыву своей души.

«Что я хотела с ним сделать»? – Этот вопрос я оставила без ответа и направилась обратно в гостиную, где стены облепленные растением буквально шевелились. Шевелились и тихо, но грозно шипели, оплакивая таким образом потерю того, кто был здесь только гостем. Призраком, идущим со мной нога в ногу по жизненному пути. Я вышла на балкон, под струи дождя и стояла там не меньше часа, ощущая себя сырой, обманутой, но… Возрождённой. Я отпустила его.

6.

То утро было эпохальным. По-другому выразиться сложно. И дело было не только в том, что я вспомнила все. Вспомнила и отпустила. Но, ещё и в том, что я впервые за долгие годы встречала рассвет. Застыв на балконе, я увидела свечение показавшееся на горизонте. Тот ослепительно-жёлтый свет отпугнул собой тьму, нависшую над моим миром, а когда показался жёлтый диск солнца, я уже точно знала, что нужно делать дальше.

То, что случилось тогда, перевернуло мою жизнь с ног на голову. Я воспарила.

Для дел задуманных мной было ещё слишком рано, и потому я, не долго думая, кинула в сумку купальник и направилась в бассейн. Место, для которого шесть часов утра – самое подходящее время. Я чувствовала лёгкость во всем. В движениях рук прорезающих воду, в ногах и в своей голове. Никогда ещё вода не приносила мне столько удовольствия.

Два часа спустя я смотрела на себя в зеркало, отражающее меня в полный рост, и не узнавала ту незнакомку, что смотрела на меня с отражения. Я сделала все так, как он просил, и не пожалела денег, заскочив в один из самых дорогих бутиков в нашем городе.

Необычное ощущение тесноты вдруг понравилось мне. Это красное платье обтягивало меня, обжимало, словно хотело защитить меня, и это нравилось мне. Открытые руки, открытые ноги, открытая непривычно приподнятая грудь. Тем утром я стала новым человеком, для которого более не было преград.

– Для тебя, братишка. Всё как попросил. – Сказала я, обращаясь к своему отражению.

– Что? Вы что-то сказали? – Тут же отреагировала, не расслышав моих слов, участливая продавщица.

– Я сказала, покупаю. – Улыбнулась я ей. – Пробивайте. Упаковывать не надо. Пойду прямо так.

– Очень удачный выбор, на мой взгляд. – Залебезила девушка. – Красный вам так к лицу.

«Да. Красный мне к лицу».

Не могу сказать точно почему, (некоторые моменты довольно быстро стираются из памяти), но я не стала заходить в «Лагуну». Возможно, где-то чувствуя, что его нет внутри. Проходя мимо, отметила только, что стекла действительно грязные, и дело тут было вовсе не во сне, но откуда я могла знать это наперёд, не понятно.

Я встретила Диму на скамейке. Он сидел и смотрел на море, думая о чем-то своём, ровно до тех пор, пока боковым зрением не заметил моё красное платье. Когда я подошла чуть ближе, он демонстративно присвистнул и улыбнулся мне.

– Как же долго ты собиралась. – Сказал он шутливо и тут же напомнил у мне о сне.

«Почему он так сказал? С той же фразы начался и тот наш разговор».

Я помрачнела и осмотрела скамью в поисках Финча. Затравленного, придушенного или ощипанного, но не нашла его.

– Что? Я что-то не то сказал?

– Нет. Все нормально. Я просто…

– Ты просто не в себе. – Он вновь улыбнулся мне. – Я это вижу.

– Да. Решила кое-что изменить в своём образе.

– Тебе это удалось. Красный тебе очень к лицу. Может, прогуляемся? У меня сегодня подозрительно меланхоличное настроение. Хочу бродить по набережной, слушать крики чаек и твой голос, рассказывающий мне историю.

– Историю? – Удивилась я, но тут же встала со скамьи и медленно пошла по брусчатке, стуча каблучками.

– Историю. – Подтвердил он, – Ведь ты для этого пришла. Чтобы облегчить себе душу, а я отличный для этого кандидат. Я умею слушать.

– С чего ты взял?

– Всё на твоём лице.

Я задумалась, правда ли он видел в моих глазах потребность выговориться или это просто дурацкое совпадение, и он каждой своей спутнице произносит одну и ту же заготовленную речь. Да какая разница? Мне действительно нужен был кто-то сторонний для моего рассказа.

– Ты сочтёшь меня сумасшедшей, наверное…

– По-моему, мы это уже проходили. – Подметил он, напоминая о дне нашего знакомства, когда он догнал меня на улице после беседы с Верой и сказал мне, что я не сумасшедшая.

– Точно. – Теперь улыбнулась я. – Но всё же.

– Речь пойдёт о несуществующем старце, в несуществующем доме? Все верно?

– Верно. Я расскажу тебе все с самого начала, и это займёт немало времени. Так что если…

– Все нормально. Рассказывай.

Я поведала ему всю историю с самого начала и до самого конца. Если честно могла бы просто дать прочесть ему мою незаконченную книгу, но мне нравилось его общество, и нравилось разговаривать с ним.

– Все началось, конечно, с Веры. Из-за того, что ко мне в руки попала бумажка с адресом какого-то там Гуру. Кстати, Вера до сих пор не признаёт того, что именно она дала мне его адрес, но это уже не важно. Важно то, что я отправилась к нему, и это изменило мою жизнь.

Я рассказала ему все, как было, не упуская даже самых мельчайших подробностей. Дима, как и обещал, напряжённо вслушивался, а когда я закончила, долго молчал, прежде чем произнёс:

– Так теперь ты боишься его?

– Его не боюсь. – Быстро ответила я. – Но не уверена, что у меня хватит сил узнать ещё что-то о себе. Боюсь, это сломает меня. Я словно иду по самой кромке обрыва, а земля под ногами такая рыхлая. Нужно лишь давление и она обвалится в пропасть вместе со мной.

– Ты действительно писательница. – К чему-то сказал он, не то чтобы удивившись, но я думаю, это восхитило его. – Мне понятно, твоё состояние. Не многие из людей осмеливаются подойти к такому «обрыву», но практически все жалуются на свою жизнь, не имея того, чего они желают. Им неизвестно, а может быть они просто трусят, что к обрыву подойти нужно. Обрыв – это риск. Ментальный или физический, значения не имеет. Но, это так… Знаешь, я уверен, что ты не сломаешься, и думаю, твой Гуру уверен в этом ни чуть не меньше меня. Девушка, которая зашла так далеко, явно не из слабых духом. Ты могла отступить столько раз, но не сделала этого.

«А ведь действительно могла. – Подумала я. – Но даже никогда не рассматривала подобные варианты. Я могла бы и дальше жить, как все. Никогда не узнала бы о смерти своего брата. Всю жизнь провела бы в клетке. Ну и что?! Так живут миллионы. Выпивала бы, думая, что алкоголь излечивает мои душевные раны. Жирела бы, так и не выпустив себя на волю. И страдала бы так же, как и все.

– Не хочу, чтобы птица умирала. Есть ли способ её спасти?

– Если все так, как ты рассказала, это ни тебе решать, жить ей или умереть. – Я с печалью посмотрела в его глаза, а он вместо слов взял мою руку в свою. – Так что ты будешь делать дальше?

– Вернусь в дом старика. После того как сядет солнце, как он и просил, и… Знаешь что.

– Что?

– Думаю, это будет последний мой к нему визит. Думаю, я больше не увижу его.

– Ты не можешь знать этого наверняка.

– Не могу, но знаю.

Он помолчал, обдумывая мои слова.

– Выходит, у нас уйма времени до заката. Чем займёмся?

Время, проведённое рядом с Димой, пролетело незаметно. Мы ещё долго разговаривали о старике и о том, что произошло со мной. Он то и дело уточнял какие-то моменты, подмечая что-то из сказанного мной и для себя. Не кривя душой, он восхищался необычной историей и мной, а после мы вместе встретили закат.

– Я жду тебя завтра с подробным отчётом. – Сказал он мне на прощание, и я отправилась домой, чувствуя, что у меня за один только день выросли крылья.

Я сменила не сильно подходящее красное платье для встречи с моим наставником на более удобные джинсы, футболку и шлёпанцы и отправилась в путь.

7.

– Вы же не умрёте? – Спросила я сразу, как только увидела своего наставника. Он дышал натужно, с присвистом. Кожа его побледнела и сморщилась. Помню, как подумала в тот момент:

«Вот так выглядит человек, одной ногой стоящий в могиле».

– Все, что происходит, происходит не зря. – Выдавил он и рукой подвинул горшок, который сделал перед моим прошлым приходом. – Я не обжог его тогда. Если подумать, то это даже иронично. Сам заставил себя страдать. Моя оплошность. Никогда подобного прежде не допускал, а сейчас вот.... Даже не сразу понял, как ты вообще могла уйти и не сжечь рисунки. Это… Ты вряд ли поймёшь, но это просто не предусмотрено. Ты должна была их сжечь, но не сожгла, и я все думал, в чем же дело. Мысли даже не допустил, что сам же и нарушил ход событий но… Я волновался. Тени. Они отправились вслед за тобой. Опасался, что больше не увижу тебя. Он тоже. – Он махнул головой в сторону стола, посреди которого, как и прежде стояла глиняная ваза. На ней сидел Финч, совершенно измученный, если вообще возможно так сказать о птице. Такой истощённый и… Старый. Там же лежали и рисунки.

– Он что… Постарел?

– В нем ещё теплится жизнь. Совсем немного энергии для последнего испытания. Скажи мне, как же ты справилась с тенями?

– Мой брат. Он помог мне. Всегда помогал. Они сожрали его. – Произнесла я с горечью.

– Ему давно следовало уйти, но ты не отпускала его. Рад, что ты все же справилась. Даже не знаю, что было бы с тобой, если бы он не отвлёк внимание теней. Плющ очень сильная защита от недоброжелателей, но тени… Думаю, мы не увиделись бы больше. А сейчас прошу тебя, сожги те рисунки, и покончи со своим прошлым, раз и навсегда.

«Моё прошлое – тонкая нить, которая связывает меня с настоящим. Нить с узелками. Одни из них побольше, другие поменьше, но каждый такой узелок – контрольная точка, воспоминание о том, как я стала такой, кто я есть. Так ли важно избавиться от них? Разорвать эту нить»?

«Не попробуешь, не узнаешь» – сказал голос мягко.

Я подошла к столу. Взяла в руки рисунки и тут же согнула их пополам, увидев лишь верхний, на котором была изображена маленькая испуганная девочка – Я, разглядывающая свою ладонь, такую жгучую, почти горящую ладонь, выпустившую из себя ладошку брата.

Старик подтолкнул ногой горшок, ставший красным после обжига, и я положила в него рисунки. Затем достала из кармана зажигалку, ни его спички, и подожгла листы. Они полыхнули мгновенно, непривычным синим пламенем.

«Так горит газ», – подумала я, и ещё через несколько секунд они исчезли.

– Так-то лучше. – Удовлетворённо произнёс старик и вдруг задышал нормально, но бледность все равно не сошла с его лица.

– Это наша последняя встреча? – Спросила я, и так зная ответ.

Мне хотелось, чтобы он подтвердил моё предположение и он, не выбиваясь из рамок своего поведения, задумчиво проследовал к столу, рядом с которым стояла я. Не торопясь с ответом, нежным движением он поднял своей мозолистой ладонью птичку, а потом посадил её себе на плечо. Вместе они двинулись к окну, к тому самому, которое я так и не смогла открыть, пытаясь вдохнуть свежего воздуха. Сейчас же мой Гуру с лёгкостью отворил его, и я услышала пение птиц где-то на деревьях, совсем недалеко от дома.

«Неужели он выпустит его»? – Успела подумать я, прежде чем наставник произнёс:

– Довольно долго я откладывал этот разговор на потом. Раз за разом заглядывал в тот ящик. – Он указал согнутым пальцем на ящик с надписью 01.03.1728., перед которым я его однажды застала, сверявшегося с записями. – Надеялся, что есть способ избежать… Не выкладывать тебе историю моей жизни. И раз за разом убеждался, что сделать это придётся.

«Это что-то новое».

– Никто не любит бередить свои раны, даже я, но ты должна знать правду, прежде чем мы отправимся дальше, – он прервался и посмотрел на птицу, словно спрашивая её одобрения. – Я был как ты когда-то. Та же истерзанная, раздробленная на части душа. Никогда не думал о самоубийстве и даже не знаю, что это такое – «думать о нем» до сих пор, но в те времена… Он замешкался, видимо, решая, стоит ли рассказывать мне об этом. – Одним словом, то были очень тяжёлые для меня времена, и я нашёл её – женщину, которая жила здесь до меня. Она спасла меня. Этот дом помог мне спасти себя, – поправил он сам себя. – И она, конечно, тоже.

Знаю, ты не отдаёшь себе в этом отчёта. Полагаешь, что все случилось по воле случая, но это не так. Этот дом является только избранным, таким, как ты, или как я, и это право остаётся только за ним, за домом – впускать кого-то или нет.

– Так, выходит, я не случайно оказалась здесь? Вера действительно не передавала мне той записки?

– Она передавала, но предпочла не говорить тебе об этом.

– Почему? Что с ней не так?

– Зависть. – Только и ответил старик и причмокнул губами так, словно выплюнул это слово из себя.

– Зависть? – Не поверила я, даже при том, что сама уже догадалась об этом. – Да не может этого быть. У неё все есть. Деньги, власть, мужчина, семья. Чему она могла позавидовать? Тем более мне.

– Твоему упорству, твоему успеху. Твоей беззаботности, ведь ты зарабатывала деньги на жизнь тем, что любила, не смотря на то, как сильно твоё стремление критиковали люди.

– Неужели кто-то может позавидовать этому? Вместо того чтобы последовать моему примеру и тоже заняться тем, что доставляет удовольствие?

– С полной уверенностью могу сказать, что не все люди на это способны. Большинство живёт так, чтобы выглядеть достойно в глазах общества. Остальные же живут и работают, уверовав, что должны это делать. Для них эта вера, спасительный якорь, хоть он и тянет их на дно.

– Что она сделала? Она что-то сделала, так ведь?

Осознание этого пришло ко мне так внезапно и так ярко, что я даже удивилась, как не додумалась до этого раньше. Старик медленно кивнул головой. Его седая колючая борода дотронулась груди, а Финч вдруг встрепенулся и расправил крылья, как будто его что-то испугало.

– За два месяца до того, как вы с Артёмом расстались, она познакомила его со своей знакомой. Она хотела, чтобы он увлёкся ею. Сделала для этого все, что могла, и он увлёкся. Ты же на тот момент слишком запуталась в самой себе, чтобы заметить очевидное. Твой мужчина потерял к тебе интерес. Вера хотела разрушить твою жизнь и разрушила, но… Это лишь привело тебя в этот дом. По правде говоря, она сослужила тебе добрую службу. Подтолкнула тебя к пропасти. Ты должна понимать, что все, что происходит с тобой, происходит не с тобой, а для тебя.

Картинки пронеслись перед моими глазами стремительно – сочные, красочные. Вот моя единственная подруга, ехидно улыбаясь, знакомит моего мужа с какой-то девахой, та касается его, будто бы не намеренно. Я вижу, что он не хочет на неё даже смотреть, но все равно реагирует. Он же мужчина, самец.

Вот он звонит мне и говорит, что задерживается на работе. На самом же деле идёт к ней, ведь она в отличие от меня такая женственная, такая ранимая, и она нуждается в помощи. А ещё она смеётся. Все время смеётся. То, чего не делаю я, ведь я несчастна. Я не могу понять, чего же хочу от жизни.

На следующей картинке я вижу себя проходящей мимо рыженькой девушки, что сидит на скамье возле нашего подъезда. На руках её сидит серая кошка, но я даже отчёт себе не отдаю, что это наша с Тёмой кошка. На вид ей лет двадцать с хвостиком и она в сером утонченном платье, каких я никогда не одевала. На улице ночь и я возвращаюсь домой от своего наставника, а поднявшись на лифте нахожу в нашей квартире Артёма с чемоданом.

– Он счастлив с ней? – спрашиваю я, и старик, задумывается ненадолго.

– Счастье для него субъективно. Он знает, что хочет иметь семью. Очень хочет иметь то, чего не имел в детстве. Думает, что в этом его предназначение, но ошибается. У него всегда была семья. Да, не полная, но была. Его девушка беременна сейчас и он думает, что это именно то, для чего он живёт, но как только она родит ребенка, он поймет, что все это уже было в его жизни, а через год или два снова посмотрит на другую. Он не из тех, кто хочет открывать глаза, но… Ты опять отвлекла меня от главного. От того, что я должен рассказать тебе.

Мне казалось, я буду плакать. Буду рыдать в три ручья, если услышу нечто подобное о своём бывшем но, кажется, я и так уже все это знала и потому новость эта не была для меня новостью.

– Позвольте, я спрошу ещё только одно. – Старик кивнул, не выказывая неодобрения. – Она сказала мне, что видела вас во сне. Сказала что это вы, а не я скинули её в канаву. Как такое может быть, что ей вообще приснилось это? И почему она увидела в том сне вас?

– Весь мир, всё то, что окружает нас – энергия. Люди на многое способны закрывать глаза и закрывают. Они не желают верить, что всё вокруг живёт и дышит. Даже горы. Просто в некоторых предметах эта энергия распространяется медленнее, чем в остальных. Но вселенная, самый необъятный поток энергии. Вы можете верить в это или не верить, но она от этого не исчезнет и не утратит своей силы. Вера увидела меня во сне, потому что я передал ей часть своей энергии. Той, что видела происходящее там в амбаре.

– Но зачем?

– Я действовал так, потому что ощутил её поток через тебя и этот самый поток энергии, тот, что вибрирует в ней, попросил меня скорректировать её судьбу. Что я и сделал.

– Теперь она изменится, так?

– На энергетическом уровне, да. Она уже не сделает того, что планировала совершить.

– А что она планировала? Хоть это скажите?

– Некоторые вещи не стоит знать, просто потому что, это не нужно тебе. Но, как я и сказал, ты отвлекла меня уже достаточно. Я должен поведать тебе совсем о другом. Просто знай, что она более не значима для твоей жизни, и она никак не способна повлиять на неё.

– Продолжайте. Что вы хотели рассказать мне? – Попросила я и сделала нечто такое, чего и не верила, что сделаю когда-нибудь.

«Нет больше боли, нет страха», – подумала я, и прежде чем старик продолжил свой рассказ, плюхнулась на его матрас. Увидела, как из него вылезла жирная зелёная гусеница, потревоженная мною, и посмотрела на меня. Клянусь, посмотрела! А затем полезла по своим делам.

– Не сразу, но ты обратила внимание на гвозди, лежащие повсюду на полу. На светлые квадраты и прямоугольники на стенах. Ты задумалась, что же весело на тех гвоздях, фотографии или картины? Задумалась ты и о том, почему же я снял их. Так? – Я кивнула. – Снял, потому что привык их снимать. – Я задумчиво приподняла бровь. – Этот дом подарил мне не только долгую жизнь, но и страдания. Я не знал всей правды тогда, когда заселился. Но и не жалею о том, что сделал это. Кто же в здравом уме откажется от дома, если дома нет?

Моя первая жена тоже была писательницей, как ты. Была не из тех, кто любит частые прогулки или путешествия и поэтому я даже не сразу заметил, что что-то не так, ведь сам я был фермером и также изредка покидал свои владения, но наша дочь, – он всхлипнул носом, но не повернулся ко мне. – Она захотела уехать, когда ей было девятнадцать. Мы отпустили её, не осознавая, что обрекаем её на погибель. Тогда я ещё не знал, на что способен этот дом. Марта. Так её звали.

Она говорила нам, что все у неё хорошо. Что устроилась она отлично и нет никаких проблем. Но проблемы были. Через две недели после того, как она покинула отчий дом, она серьёзно заболела, а через месяц мы уже хоронили её. Жена, убитая горем, покинула меня и дом спустя две недели, и я больше никогда не видел её, потому как, покинув дом, она умерла тоже.

Я подумала, что это конец его печальной истории, но он продолжил:

– После нескольких лет я снова влюбился. Она была танцовщицей, и я сразу предупредил её о существующей опасности, но сначала снял старые фото, на которых была заснята моя прежняя семья, развешенные по дому. Она отмахнулась, сказав, что все это чушь и небылицы, и переехала ко мне.

Её концерты всегда проходили в местном театре, но после того, как у нас появился ребёнок, она не просто восстановилась, как танцовщица, она превзошла все возможные ожидания своих наставников. Все восхищались её молодостью и красотой. Дом помог ей в этом.

Когда же начались гастроли, я, как мог, отговаривал её, просил не уезжать надолго, но она все равно уехала, а когда вернулась спустя три недели, я с трудом признал её. Щеки впали, кожа пожелтела, она поседела и увяла за такой ничтожный срок. Тогда был скандал, она кричала, что это моя вина. Что я отравил её или проклял. Что это я не пожелал её отпустить. Что меня гложет ревность. Она говорила, что я чудовище и сумасшедший.

Я не смог её остановить, хоть и умолял, как мог. Она была похожа на фурию, когда схватила нашу малышку и выбежала из дома. Я преследовал их и умолял вернуться. Жена крикнула каким-то мужикам, что я преследую её, что я незнакомец и пытаюсь отобрать у неё ребёнка. Они избили меня до полусмерти, а когда я очнулся ни ее, ни нашей дочки уже не было. Я искал их очень долго, но понимал, что не могу последовать за ними туда, куда они уехали. Дом не позволил бы мне этого.

Думаю, это её пение ты слышишь иногда. Порой и мне кажется, что она до сих пор здесь, хоть я и не слышу её голоса, так как слышишь его ты. До сих пор она убаюкивает нашу малышку. Я любил её очень сильно. Их фото я тоже снял со стен спустя пару месяцев, ведь они стали болезненным напоминанием. Постоянным напоминанием о том, что я снова проиграл эту битву.

Мне казалось, что я больше не допущу в свою жизнь никого из близких мне людей. Долгие годы я вообще не покидал границы своих владений, только исполнял своё прямое предназначение – учить таких, как ты. Исцелять вас, наделять вас силой, а затем отпускать мир, где жизнь калечит людей. Слабых людей, не ведающих о своём предназначении. О своей душе. Но потом была третья жена, затем четвёртая, пятая, шестая. Их было много, и каждый раз я весил на стены дома фотографии, запечатлевшие счастливые моменты нашей не долгой совместной жизни, а потом снимал их.

– Это ужасно. – Не сдержавшись, проговорила я.

– Все эти фото и другие предметы сложены на чердаке. Ты можешь подняться и проверить. Можешь заглянуть в каждую поставленную там коробку и увидеть их всех, если того пожелаешь.

– Так, значит, вы из тех, кто от воспоминаний не избавляется, но учит других отпускать прошлое. Как такое возможно? Зачем вам помнить всех их?

– Я не помню. В этом-то все и дело. – Тихо ответил старик и больше ничего не добавил.

– Как так? Что значит, не помните?

– Я заглядывал в эти ящики с единственной целью. Чтобы рассказать тебе эту историю, чтобы вспомнить, потому, как дом излечивает всегда. Он питается страданиями, трансформирует их в стремления, в стимул. Многое из того, что происходило в этих стенах, стёрто из моей памяти, иначе я бы сошёл с ума.

– Но зачем мне знать все это, если даже вы об этом забыли?

– Потому что это нужно для того, чтобы отправиться дальше. Закрой глаза. – Попросил он, и я повиновалась.

С минуту или больше он молчал и я слышала только звуки доносящиеся с улицы. А потом почувствовала запах. Запах болота, трясины и услышала хлюпающий звук лопающихся пузырей, источающий поистине невыносимый смрад.

– Что вы… – Открыв глаза, я увидела стоящий рядом с матрасом чан. Тот самый, что видела в первый день своего посещения. – Но ведь я разлила его, – изумилась я.

– Его невозможно разлить. – Ответил старик вполне спокойно. – Не отвлекайся. Закрой глаза. Сделай, как я прошу. Вдыхай запах. Он перенесёт тебя куда нужно.

«Когда он успел приволочь этот вонючий чан? И почему я не слышала ни намёка на его передвижение»?

«Он всегда здесь стоял». – Ответил мне голос, и я увидела, что стою посреди болота, окружённого густым лесом.

Я снова была маленькой девочкой, застрявшей в трясине в высоких резиновых зелёных сапогах и милом платьице – чёрном в белый горошек. Но только на этот раз я была здесь не одна. Старик – мой желтоглазый наставник стоял напротив меня, и ноги его не тонули в болотной жиже.

– Почему мы здесь? – снова спросила я.

– Это ты мне ответь, почему ты застряла здесь? Что особенного на этом болоте?

– В детстве я ненавидела это платье, – проигнорировав вопрос наставника, сказала я.

– Ты уже говорила мне об этом.

– И эти сапоги. – Я посмотрела на сапоги, словно не верила, что действительно вижу их. – Эти сапоги я тоже ненавидела. Я одевала их, когда родители водили нас с братом и сестрой в лес.

– Тогда почему же они на тебе?

– Наверное, в этом все дело, я ненавижу все это. – Я огляделась. – Чащу леса. Сапоги и это платье.

– Верно. Мы притягиваем то, о чём думаем. То, что доставляет нам дискомфорт или боль. Эти вещи всегда в нашей жизни. Пока мы с чем-то боремся, мы будем иметь это в своей жизни. Это верно и в отношении тех, кто борется против тирании, устраивая войны. Это как кричать, желая добиться тишины. И мы не можем иметь то, чего хотим. Желая, что-либо мы посылаем во вселенную сигнал, что мы не имеем этого и потому иметь никогда не будем.

– Я ненавижу всё это. – Повторила я.

– Так почему же ты застряла здесь, если все это тебе настолько ненавистно?

– Из-за брата, да? Когда его не стало, все для меня остановилось, наверное, поэтому здесь, я до сих пор та малютка, которой была когда-то.

– Ты здесь застряла. – Утвердительно сказал старик. Это твой якорь. Отсюда, именно с этого придуманного тобой места, началась твоя трансформация. То, что мы не любим, обычно вызывает у нас самые сильные эмоции, поэтому ты в этом платье, в этих сапогах и посреди леса. Чтобы забыть.

– Забыть чего?

– Смерть твоего брата, конечно. Здесь, в этих воспоминаниях, он продолжил свою жизнь. Продолжил взрослеть, продолжил общаться с тобой. И здесь ты открыла портал. Он мог и не открыться никогда, но открылся из-за трагедии, которую ты пережила. Так должно было случиться.

– Портал? Что ещё за портал?

– Это проход, который связал тебя с миром после. Этот же проход усилил твою интуицию. Он был нужен тебе, чтобы чувствовать брата, где бы он ни был. Именно из-за него ты так чутко ощущаешь людей.

– Ощущаю? – Недоумевала я.

– Да, ты их чувствуешь. Особенно тех, к которым испытываешь сильные эмоции. Ты знаешь, что случилось беда, ещё до того, как тебе о ней сообщили. Так ведь? Или что кто-то ждёт твоего звонка. Или просто чьи-то мысли. Знаешь их, не потому что обладаешь талантом мыслить логически. Но, потому что видишь их. Слышишь их. Твой дар чувствовать людей, помогать им. Ты даже не представляешь, насколько сильным может быть этот дар, если его развить. Прежде ты не знала о нем, хоть и догадывалась. Сейчас же, когда тебе известно о твоих способностях, ты можешь управлять ими. Ты способна подключаться к душам людей. Знать, чего они хотят, прежде, чем они задумаются об этом сами. Не использовать этот дар – значит, всю жизнь проходить мимо тех, кому можешь помочь. И ты должна писать. Слова – это то, что ты умеешь. Твоя суперсила.

«Так вот откуда во мне эта тяга к философии, к психологии». – Подумала я тогда.

– Я всегда хотела быть психологом, но почему-то не сложилось. Теперь уже слишком поздно. – С грустью заметила я.

– Не бывает «поздно». Его в принципе не существует. Это лишь отговорка, защита твоего ума от нереализованного потенциала. Но, если бы ранее ты обратилась к психологии, а не к литературе, ты бы не стала тем, кто ты есть сейчас. Запомни раз и навсегда: Ничего не происходит напрасно. Помогать людям можно и иными способами. Для этого не обязательно сидеть в кресле психолога. – Произнёс он, а затем добавил то, что лично мне не понравилось вовсе. Думаю, не понравится и вам, но я должна быть предельно откровенной и передать всё так, как было на самом деле. – Вы люди, мучайтесь, страдаете, бесконечно спрашиваете, почему все сложилось так, а не иначе. Почему ужасные вещи происходят в вашей жизни? За что бог убивает младенца, а его матери оставляет жизнь? Почему умирает брат или сестра, если они, по вашему мнению, куда более достойны жить, чем вы? Я отвечу, хоть я и не бог. Все, что свершилось с вами, совершается для того, чтобы вы стали теми, кто вы есть.

Страдания – они для того, чтобы смотреть на мир иначе. Чтобы замечать то, чего вы бы не заметили в другой ситуации никогда. Да, вероятность того, что мать, потерявшая дитя, свихнётся от горя, существует. Но, куда вероятнее, что впоследствии она станет спасать жизни детей. Отправиться куда-нибудь в Африку, ведь ей более нечего терять, и спасёт сотни, а может, и тысячи жизней вместо той одной.

Понимаю, звучит жестоко, но так устроен мир. И только так происходят чудеса. Так что, если вы страдали или кого-то потеряли, не просрите все эти жертвы зря. – Старик тяжело дышал. Настолько сильно вымотала его эта речь, а когда отдышался, добавил:

– Кто-то, даже большинство, не примет истины, что я открыл для тебя сейчас. Они не услышат моих слов, потому что горе захлестнуло их умы, но ты… Ты совсем другая. Ты способна увидеть связь, проследить цепочку событий и когда встретишь парня, что придёт к тебе после того, как из его жизни скоропостижно ушли один за другим его отец и мать, ты сможешь помочь ему. Сможешь открыть ему глаза на то, сколь важна его душа в этой жизни. Ты покажешь ему цепь, что привела его к тебе. Объяснишь, зачем нужны были эти жертвы, и что ничья жизнь или смерть не бывает напрасной. И он возродится из пепла. Пелена из горя, что застилала его глаза, растворится, ибо этот человек пришёл в эту жизнь, чтобы вершить великие дела.

– В каком смысле, он придёт ко мне?

– А сейчас, когда я открыл для тебя все, что мог, ты должна сделать последнее, – произнёс он, проигнорировав мои слова. – Ты должна почувствовать меня. – Он протянул ко мне свою мозолистую руку, и… Она дрожала в тот момент.

Помню, как посмотрела на него своими детскими, но совсем уже не наивными глазами и подумала, что не хочу прикасаться к нему. Не хочу я знать, что творится в его душе. В душе человека, который потерял столько любимых для себя людей. Всю ту боль, что он в себе запечатал. Но, выбора у меня, конечно, не было, ведь я должна была ему помочь, а иначе, зачем я тогда, здесь, сейчас?

Старик прикрыл свои необыкновенно жёлтые глаза, будто понимая, что так мне будет легче решиться, и как только он это сделал, я дотронулась до него. В то же мгновение прямо из болотной тины появились картотечные шкафы. Выросли словно грибы в дождливый летний день, а когда я захотела разорвать связь, они внезапно открылись, и я увидела их всех – тех, кого обучал старик на протяжении долгих лет. Я увидела доктора с покрытыми кровью руками, и девочку танцовщицу, по всей видимости, со сломанной ногой. Их было так много, ни меньше сотни, но всех объединяло одно – пронзительный взгляд жёлтых глаз. Все они смотрели на нас с такой добротой, что у меня от эмоций защемило сердце.

Я заметила её сразу, а она заметила меня. Женщину с тёмными длинными вьющимися волосами, стоящую позади всех. Она не была высокой, но возвышалась над всеми остальными. И на щеке её был огромный резанный шрам, но она от этого не становилось менее красивой.

– Она та, кто обучила меня, – пояснил старик, и я только тогда заметила, что он смотрит на нас обеих. – Ты очень на неё похожа, не только внешне, и это вовсе не удивительно, ведь она – это ты.

Я одёрнула руку так резко, будто он обжёг меня своими словами.

– В каком смысле она – это я?

– Прежде ответь мне, что ты почувствовала, прикоснувшись ко мне? Когда все они смотрели на тебя, так пристально? Когда ты увидела, на что я потратил свою жизнь, что ты почувствовала?

– Что вы хотите умереть. – Ответила я, даже не подумав, как следует.

– Точно. – Подтвердил старик.

Я поняла это сразу, как только коснулась его. Он желал завершить свой жизненный путь, но не потому, что устал, а потому, что пришло время, и он был готов к этому.

– Я в тебе не ошибся.

– Но почему? Обладая такими могущественными знаниями, почему?

– Потому что жизнь ценна только тогда, когда конечна. Ты мой последний шкаф на очень долгом пути. Я понял это сразу, как только тебя увидел.

– Что вы поняли? – Спросила я, хотя уже знала ответ. Поняла это, как только увидела, как та дама со шрамом на меня смотрит. Но, я всегда задаю вопросы, даже если знаю ответ.

– Что ты пришла занять моё место. Ты – это она много лет назад, ты её реинкарнация. Переродившаяся через много лет душа. Именно ты обучила меня когда-то. Именно ты предложила мне этот дом. Ты та кто дал, и ты та кто забирает. И я поистине рад нашей встрече.

– Но… Почему я не помню этого? Почему не помню, что все это уже знала?

– Ты помнишь, – улыбнулся старик. – Жизнь – это вспоминание. Я прежде не встречал, чтобы кто-то без особых травм и с такой лёгкостью проходил те испытания, что прошла ты. Для обычных людей это тяжкий труд.

– Но куда вы отправитесь? Вы же сами говорили, что далеко вам не уйти.

– Нет. Далеко не уйти. – Признал, старик. – Но я уйду намного дальше, чем ты думаешь.

– Почему же вы не сделали этого раньше? Почему не покинули дом? Наверняка же вы нашли способ за столько-то лет, как справиться с ним.

– Способ то я нашёл, воспользоваться им не захотел. Так всегда бывает, как только мы получаем то, что нам нужно. Оказывается, что не так уж и нужно оно нам было. Я не гневаюсь на судьбу. Жизнь была благосклонна ко мне. Больше, чем ты можешь себе представить. Естественно, она забирала не мало, но и давала многое. Ты поймёшь это со временем. А сейчас, если ты примешь этот дом, я отправлюсь путешествовать. Не беспокойся за меня, девочка, я не умру мгновенно. Сколько мне отмерено, столько и проживу. Я больше не буду привязан к дому, поэтому даже я не знаю, как скоро смерть настигнет меня. Так ты принимаешь моё предложение?

– Я смогу оставить в живых птицу, если соглашусь на ваше предложение?

– Нет. – Сухо ответил старик. – Люди, птицы, звери, все живое будет погибать постоянно. Ни я, ни ты не можем на это повлиять. Но, ты будешь жить долго и много жизней сумеешь спасти. Разве это не то, к чему ты стремилась всю свою жизнь?

Не скажу, что я долго раздумывала над его словами. Бывают такие моменты, когда впереди тебя сотни дорог, но ты точно чувствуешь, на какую из них следует свернуть, потому что знаешь – это именно твой путь.

– Если все так, как вы описываете, то мой ответ вам известен, не правда ли?

Гуру усмехнулся, а потом сказал:

– Разрушь здесь всё. Всё это тебе больше не нужно. А потом представь себе дом, в котором ты всегда мечтала жить. Ты можешь поставить его, где захочешь, в поле или в горах, или у озера. Ты вольна поступать с ним, как тебе вздумается. Ты можешь исполнить все свои желания, не отказывай себе в этом. Дом учтёт все твои потребности и будет именно таким, как ты хочешь. Он будет именно там, где ты захочешь. Приступай, ни мешкай. Сегодня твоя жизнь преобразится до неузнаваемости. Но помни, ты не сможешь надолго покидать его. Не смогут и твои близкие.

Помню, как закрыла тогда глаза, дослушав старика, а потом мысленно повалила все деревья в лесу, посреди которого стояла. Трясина превратилась в водоём, населённый красными, синими и жёлтыми рыбками. Я же оказалась над ним, стоящей на деревянном мостике, одетая в красное облегающее платье, а когда почувствовала запах цветущей вишни, открыла глаза и тут же перенеслась обратно в дом, но не на матрас, а на просторный плюшевый диванчик молочно – кофейного цвета.

Все вокруг меня преобразилась, как и говорил старик. Исчезли картотечные шкафы и стол, стоящий посреди комнаты. Исчез вонючий чан с болотной жижей и глиняные горшки. Исчезло вообще все, что было привычно старику. Его дома больше не было. Теперь это был мой дом с высокими панорамными окнами. Двухэтажный, с просторной мансардой наверху, той на которой я планировала творить своё волшебство. Я знала, хоть и не видела пока, что перед входом в дом находится длинная веранда с гамаком, в котором я буду лежать, читая книги. Знала, что прямо от неё к морю ведут мостки, которые заканчиваются причалом, покачивающимся на волнах.

В этом доме крайне ясно ощущается время. Оно сосредоточено в бревенчатых стенах, в постоянно меняющемся пейзаже за окнами, в древних предметах, что расставлены здесь повсюду. В предметах силы. И в книгах конечно. В огромном множестве книг.

– Я же не умею играть на рояле. Откуда он здесь? – поинтересовалась я, обратив внимание на стоящий посреди гостиной рояль.

– Видимо, ты хочешь научиться.

Осторожно, словно опасаясь увидеть за стёклами окон столпившихся желтоглазых наблюдателей, некогда посещавших скромное имение старика, я подошла к окну и тут же разинула от восхищения рот. Оказалось, что дом и вправду стоит теперь на берегу моря, всего в каких-то двадцати метрах от воды. Все именно так, как я себе и представляла. Пустынный песчаный пляж, на котором не было ни одного человека, хотя обычно на протяжении всего побережья снуют туристы с красными, обожженными беспощадным солнцем спинами и жирными животами. На моем же новоприобретенным куске земли не было никого. Только ритмично накатывающие на берег волны, да небольшой деревянный причал с пришвартованным к нему катером. Увидела я и Щербета гоняющего крикливых чаек.

– Не опасайся насчёт людей. Сюда им путь закрыт. Это только твоё море со всеми восходами и закатами, штормами и штилем, когда водная гладь превращается в зеркало, отражающее плывущие по небу облака.

– Пёс останется со мной? – Проигнорировав его высказывания, поинтересовалась я.

– Как и птица, – кивнув, ответил старик. – Он здешний хранитель. Он всегда здесь.

– Финч? – Переспросила я и поискала глазами стол, которого в доме больше не было. Зато была клетка, красивая, почти воздушная деревянная клетка, собранная из резных реек. Довольно большая и подвешена к потолку в углу гостиной, но внутри неё на специальной жёрдочке никого не было.

Посмотрев на старика, который кивком головы почти приказал мне проследовать к клетке, я медленно, шоркая ногами, направилась туда, где меня ожидала новая утрата. Финч лежал на дне птичьей клетки, среди белёсых косточек своих сородичей, спокойно прикрыв глаза, и не дышал.

Сняв с миниатюрной дверцы крючок, я собиралась открыть её и просунуть внутрь руку, чтобы погладить птицу, героически и безвозмездно отдавшую за меня жизнь, но мой Гуру остановил меня.

– Не стоит этого делать. – Сказал он и подошёл ко мне, положив руку на моё плечо. – Он должен оставаться нетронутым. Этих птиц нельзя подвергать захоронению, потому как их души навсегда останутся в этом доме. Пройдут дни, и тело его начнёт разлагаться. Просто накинь на клетку плотную ткань, не пропускающую запах. А когда отважишься, наконец, снять её, увидишь только косточки и все. Не спорь, так должно быть. Это его выбор.

И ещё одно – контролируй свои мысли. Здесь они могут стать реальностью, и никогда не забывай, что ты это не то, о чем ты думаешь, но во что веришь. – Старик тяжело вздохнул. Я видела, ему не терпелось вырваться на волю. – Ты можешь, конечно, не внимать моим советам, но я все же скажу, расскажи Диме всю правду. Всю до самых мельчайших подробностей, прежде чем он войдёт в этот дом. Чаще разговаривайте обо всем, но главным образом о том, что тревожит. Тогда все будет хорошо. – Договорил он, улыбнулся, и я вдруг заметила, что глаза его будто потухли. Они больше не были столь ослепительно жёлтыми, скорее карими.

Старик направился к выходу и, похоже, не собирался даже попрощаться со мной.

– Постойте. – Крикнула я. – А что по поводу долголетия? Вы так ничего и не сказали мне.

– Разве? – Удивился старик, но скорее всего понял, что я просто оттягиваю момент. Пытаюсь задержать его ещё ненадолго. – Всё проще, чем ты думаешь. Мы живы до тех пор, пока выполняем своё предназначение. Нет здесь секретов. Потому одни и умирают в двадцать, а другие живут до ста двадцати. У каждого оно своё. – Старик замолчал, о чем-то раздумывая, а потом все же добавил. – Но есть места на этой планете, такие, как этот дом. Они питают нас, а мы питаем их. Это равновесие. Баланс, который соблюдается всегда и во всем. Потому есть и места, куда человеку лучше не соваться… Ты должна отпустить меня, Финч. Я прожил долгую жизнь и ни о чем не жалею. Ни об одном дне, ведь ни один из них не был потрачен впустую. Я многим душам помог обрести покой. Заставил вспомнить, кто они есть на самом деле. Теперь пришёл мой черёд, и мой путь ведёт за порог этого дома.

– Сколько вам лет? – Крикнула я напоследок, не унимаясь, хоть и понимала, что старика мне не удержать.

– Двести девяносто шесть.

– Рассчитывайте дожить до трёхсот?

– Конечно, рассчитываю. – Улыбнулся он. – В людской натуре верить, что смерть не настигнет тебя завтра на диване с бутылкой пива в руке. Мне тоже хочется верить, что я смогу уйти достаточно далеко туда, где ночи ещё темнее здешних, а солнце не настолько жаркое.

Я не стала спрашивать, какое место он имеет ввиду, но он все равно чуть помедлил, ожидая дальнейших расспросов. Секунд десять, не больше, а затем просто кивнул головой на прощание, даже не глядя на меня, и скрылся с моих глаз. Ушёл так бесшумно, что я даже не слышала, как хлопнула входная дверь.

Мне до сих пор кажется, что он так никуда и не уходил. Но, я хочу верить, что мечты его сбылись, и там, где он прогуливается сейчас, солнце жарит не настолько сильно, как в здешних краях.

Продолжив осматриваться, я поднялась на мансарду и увидела свой кабинет. Таким, каким я себе его представляла, когда-то мечтая о доме, в котором хотела бы жить. Мой рабочий стол, за которым, я не сомневалась в этом ни сколько, будут написаны десятки книг, одну из которых я дописываю прямо сейчас, стоял у окна. Раскрытого окна, из которого открывался божественный вид на море. Эта комната была не обжитой, как будто недодуманной, но я знала, что в скором времени помимо медвежьей шкуры на полу, здесь появятся ещё и другие атрибуты мебели. Такие как картотечные шкафы. А может быть для хранения файлов, я изберу что-нибудь иное. Кто знает.

Было на мансарде и кое-что ещё. То, что не вписывалось в обстановку. Три ветхих картонных коробки стояли посреди неё. Коробки, в которые я только собиралась заглянуть. Воспоминания моего Гуру, что я не пожелала удалить, когда рушила дом, прежде чем увижу, что в них спрятано сама.

Все они были там, на покрытых пылью портретах. Его жены и его дети. Не меньше сотни, а может, и двухсот фотографий, сложенных в аккуратные стопочки.

Однажды, где-то недели две спустя после того, как старик покинул дом, я поднялась наверх и больше не увидела тех коробок. Они просто пропали, как и всё, что остаётся в прошлом, раз и навсегда. Означало ли это, что старик умер или нет, я не знала, но сердце подсказывало мне, что он обрёл долгожданный покой.

О предназначении.

Было в этой истории и ещё кое-что. То, что я предпочла вырезать из основного текста и подать вам как отдельный материал.

Когда старик ушёл, покинув дом в котором прожил столько лет, я обнаружила послание – свёрнутый вдвое листочек, подписанный «для Финча». Старик оставил его на крышке того самого рояля, появлению которого, я так сильно удивилась и конечно же подошла к нему сразу же как только мой наставник покинул дом. Я намеревалась провести рукой по клавишам, звучания которых не понимала, а нашла тот листок, в котором старик оставил для меня руководство по управлению своей судьбой.

Да, даже покинув меня, он продолжал меня учить. Откровенно говоря, до сих пор учит. Я не противлюсь этому.

«Люди склонны придавать значение незначительным вещам. Я уже говорил тебе об этом, Финч, но не уверен, что ты осознала ту мысль, которую я пытался передать этой фразой. Потому скажу прямо и иначе: ВСЁ ПРОСТО. Только так надо жить. Только так надо любить и работать. Растить детей и умирать. Не стоит бороться с окружением и не стоит бороться с тем, кто ты есть на самом деле. Со своей природой. Быть расслабленным в любой ситуации, отдавать и любить – единственное, что нужно знать, чтобы быть счастливым. Чтобы ни происходило в твоей жизни – успокой свой ум и спроси, для чего это происходит с тобой? Потому что происходит это только для тебя.

И последнее что ты должна узнать, это то, как найти свой путь в жизни. Я расскажу тебе об этом простым языком, зная, что ты считаешь, будто уже нашла себе любимое дело. Возможно, итог удивит тебя. Возможно, заставит сомневаться или вызовет в тебе страх, но знай, любимое дело и предназначение, абсолютно разные вещи. Тот посыл, та миссия, с которой ты пришла в эту жизнь, вот что важно.

Итак, тебе лишь стоит взять один из прожитых тобою дней, (Помнишь, что я говорил тебе о прошлом? Прошлое – это опыт, нужный для того чтобы жить дальше), или можешь взять даже несколько, если пожелаешь, и сделать срезы в моментах, где ты была поистине счастлива. Нужно выписать эти моменты твоего счастья на листочек, а после задать себе вопрос: Чего я хочу от этой жизни? Что меня влечёт? И главное тут не врать самой себе и выписывать даже самые незначительные на твой взгляд вещи, для того чтобы картина получилась цельной.

Когда сделаешь это, последнее что тебе останется, это отправить запрос во вселенную. Кому-то показать этот листок или спросить у кого-нибудь совета. Это необязательно должен быть хорошо знакомый тебе человек, главное чтобы материя, что окружает каждого из нас, та, что несёт нам, как изобилие, так и несчастья, осознала, что ответ тебе жизненно необходим. Этот ответ, на вопрос для чего же ты здесь на самом деле, придёт к тебе неожиданно. Может в тот же день, а может через неделю. И он, как я уже говорил тебе, удивит тебя. Возможно, покажется тебе даже бессмысленным или незначительным, но не противься своей душе и ты встанешь на путь, который приведёт тебя к непостижимому».

Он никак не подписался. Так и не назвал мне своего имени, но я тут же выполнила то, о чём он меня просил. Поднялась к себе в кабинет, вдохнула полной грудью запах моря и составила список.

Моменты, когда я счастлива:

– Когда гуляю пешком.

– Когда смотрю сильные добрые фильмы.

– Когда готовлю еду.

– Когда помогаю людям.

– Когда читаю книги по эзотерике. Исследую всё мистическое и загадочное.

– Когда плаваю.

– Когда пишу.

– Когда анализирую поступки людей.

– Когда мои психологические советы помогают людям разобраться в ситуации.

Чего я хочу от этой жизни? Что меня влечёт?

– Реализоваться как писатель.

– Путешествовать. Объехать всю планету. Изучать культуры и людей.

– Помогать людям. Мотивировать их.

– Иметь доход достаточный для содержания дома, который я описала в этой книге и достаточный для осуществления всех моих путешествий.

Составив список, я поехала к матери. Могла бы конечно отправится к Диме, но посчитала, что мать более достойный для данной миссии кандидат. Я пробыла у неё около трёх дней, донимая её вопросами о мыслях которые приходят ей в голову при виде этого листка. Она была сбита с толку, но не отказалась от участия и помогала мне всем, чем только могла. Но это всё равно не принесло должного результата. Я решила сменить тактику и задавать вопрос о своём предназначении перед сном. Мысленно я вспоминала всё то, что написала, и, повторяя один и тот же вопрос, отходила ко сну.

Что же сможет удовлетворить все пункты из моего списка? Какое такое дело способно удовлетворить их всех?

Ответ пришёл неожиданно, как и говорил мой Гуру. Настолько неожиданно, что я даже ни сразу осознала его. Что это именно он и был. И… Да. Меня он очень сильно удивил.

И последнее что я хотела бы сказать: Эта книга изменила мою жизнь до неузнаваемости, в прямом смысле этого слова и ничуть не преувеличивая. Я верю, что изменится и ваша.

Самара Мо 2021г. Адлер. (Где-то на границе с Абхазией).