Читать книгу: «Ткань города»

Глава 1. Имя в списке

Полотно в мастерской пахло мокрой шерстью и уксусом, и Лея Марр знала этот запах лучше, чем запах собственной кожи.

Она стояла у станка с четырёх часов утра. К восьми на раме лежало полтора локтя основы, ровной, как вода в шлюзе, и Лея уже дважды перевязала третью нить, потому что та лохматилась. Нить была старая, из отцовских запасов, и в ней попадались узелки. Узелки в основе — это как узелки в мыслях: пока их не видно, всё идёт, а потом полотно встаёт косо, и хоть выбрасывай.

— Лея, — сказала Тилла от двери. — Ты слышишь?

— Слышу.

— Ничего ты не слышишь. — Тилла вошла, поставила на стол корзину с хлебом и луком и вытерла руки о передник. — Я третий раз говорю.

— Тогда говори в четвёртый.

Тилла работала кухаркой в Речном квартале, у харчевни «Три весла», и знала новости раньше, чем их успевали вывесить. Она приносила их вместе с хлебом — так у них повелось ещё с тех пор, когда Лея была девчонкой, а Тилла уже умела торговаться.

— Совет объявил отбор, — сказала Тилла.

Уток в руке Леи остановился.

— Когда объявил?

— Вчера к вечеру. Список вывесили на Соборной площади, утром уже читали вслух. Семь имён, семь претенденток. Через неделю первое испытание.

Лея положила челнок на раму и вытерла пальцы о фартук.

— Ну и хорошо, — сказала она.

— Хорошо?

— Хорошо, что объявили. Ткань держится восемь часов после заплаты, Тилла. Восемь. Я это вижу по станку, а станок у меня в Нижнем квартале, где полотно провисает сильнее всего. Мне не нужно ходить к столпам, чтобы понимать: город держится на честном слове и на моей третьей нити.

Тилла села на табурет и посмотрела на неё так, как смотрят на человека, который сказал что-то правильное и очень глупое.

— А теперь послушай, что я скажу, — произнесла она. — Список составлял совет. Семь имён. Все семь — из Верхнего квартала и из Соборного, дочери цеховых старшин, мастерицы с порукой. И восьмое.

— Восьмое?

— Восьмое, — сказала Тилла. — Внизу, отдельной строкой, приписанное другим почерком: «Лея Марр, ткачиха, Нижний квартал, мастерская Марр».

В мастерской стало тихо. За окном кто-то катил бочку по камням; бочка подпрыгивала на стыках, и звук был как счёт.

— Это ошибка, — сказала Лея.

— Я тоже так подумала.

— В списках бывают ошибки. Писарь взял имена из книги долгов: я там на второй странице, четыреста марок, просрочено две недели. Он вписал меня по ошибке.

— Писарь вписал тебя в список претенденток, — сказала Тилла. — Не в список должников. В претендентки, Лея. Отдельной строкой, внизу. Люди уже смеются: мол, до совета дошло, что ткань держат не по родословной.

Лея взяла со стола ножницы и положила обратно. Потом взяла снова.

— Я пойду посмотрю, — сказала она.

— Посмотри, — согласилась Тилла. — Только, Лея, имей в виду: если имя в списке, то выйти из отбора можно, только потеряв место. Это правило совета. Кто вышел — тот больше не держит мастерскую.

— У меня и так её отберут через две недели.

— Тогда, — сказала Тилла, вставая, — у тебя есть две недели, чтобы стать Хранителем и не отдавать никому ничего.

* * *

Соборная площадь была полна.

Лея пришла в полдень, в рабочем фартуке, с синими от индиго пальцами. У столпа с объявлением стояли те, кто пришёл смотреть, и отдельно те, кого привели смотреть на них. Дамы из Верхнего квартала носили платья цвета старого вина и перчатки, у которых каждый палец был отдельным произведением.

Объявление висело на доске под стеклом. Бумага плотная, с восковой печатью совета, буквы ровные:

«Совет города Валентре объявляет отбор Хранителя ткани. Семь недель, семь испытаний. Претендентки: Ясна Корв, дочь цехового старшины; Ольвина Кресс; Мирада Эль; Керта Донн; Ирма Вейс; Вила Сорн; Лея Марр».

Восьмой строкой, внизу, приписано другим почерком — тонким, торопливым: «Исправлено по книге мастерских».

Лея читала эту строку долго.

— Ошибка, — сказала она вслух.

— Боюсь, что нет, — ответил кто-то за её спиной.

Она обернулась.

Мужчина был высокий, в тёмно-сером кафтане без вышивки, с узкой папкой под мышкой. Лицо у него было спокойное и очень усталое, как у человека, который давно не спит и давно привык, что его за это не благодарят. На левой руке, у большого пальца, белел старый шрам — тонкий, ровный, длиной в два сустава.

— Вы кто? — спросила Лея.

— Дариан Вельт, распорядитель отбора, — сказал он. — И мне нужно с вами поговорить до того, как начнётся неделя.

* * *

Кабинет распорядителя был в Соборном доме, на втором этаже, и в нём пахло бумагой и мылом.

Дариан Вельт положил папку на стол и открыл её.

— Восемь претенденток, — сказал он. — В списке семь.

— Значит, вы уже нашли ошибку.

— Я нашёл не ошибку. — Он перевернул лист и повернул к ней. — Смотрите. Список готовили четыре недели. Семь имён, все с поручительством цехов. За день до вывешивания внизу появилась восьмая строка, и подпись под ней — писаря Кеста.

— И что?

— И то, что Кест не имеет права вписывать претенденток. — Дариан сложил руки на папке. — Он вписывает должников, ремёсленников и вызовы в совет. Он может вписать вас в список мастерских, у которых отбирают место. Он не может вписать вас в отбор.

Лея села на стул, потому что ноги у неё вдруг сделались не её.

— Вы хотите сказать, что кто-то сделал это нарочно.

— Я хочу сказать, что кто-то воспользовался молодым писарем и его почерком. — Дариан помолчал. — И я хочу понять, зачем.

— Затем, что я хорошая ткачиха, — сказала Лея.

Он посмотрел на неё, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни удивления.

— Насколько хорошая?

— Достаточно, чтобы мастерская моего отца держалась одиннадцать лет после его отъезда, — сказала она. — И достаточно, чтобы понимать: ткань в Нижнем квартале истончилась на два пальца, а в Верхнем — ни на один. Это значит, что латали не там, где рвётся.

Дариан Вельт закрыл папку, и Лея успела заметить, как коротко, очень коротко у него дёрнулась рука.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь слушайте правила. Их три, и они не обсуждаются.

— Слушаю.

— Первое: распорядитель не помогает никому. Ни советом, ни словом, ни молчанием. Если я подам вам руку, отбор перестанет быть отбором, и город получит Хранителя, которому не верит.

— Разумно.

— Второе: претендентки не сближаются друг с другом и со мной. Ни ночей, ни разговоров сверх испытаний. — Он сказал это ровно, как читают по бумаге, но на слове «ночей» остановился на полвздоха. — Это правило старое и глупое, но совет держится за него триста лет.

— Почему?

— Потому что Хранитель не должен делить нить, — сказал Дариан. — Нить одна. Если её делят двое, она рвётся у обоих.

Лея хмыкнула.

— А третье?

— Третье: вышедший из отбора теряет место, — сказал он. — Вы можете уйти сейчас, до начала недели. Тогда ваше имя снимут по ошибке писаря, а мастерская останется вашей, и долг будет ваш, и никто не скажет, что вы испугались.

Лея посмотрела на его шрам, на папку, на окно, за которым площадь гудела.

— Господин Вельт, — сказала она. — Сколько вы были распорядителем?

— Девять лет.

— И сколько человек за девять лет ушли до начала?

— Ни один, — сказал он.

— Вот и я не уйду. — Лея встала. — Не потому, что я храбрая. Потому что через две недели у меня отберут мастерскую за долг, а в отборе у меня есть семь недель и есть шанс. Это несложная арифметика, господин Вельт. Даже писарь бы справился.

Впервые за весь разговор он улыбнулся — коротко, будто это движение было ему непривычно.

— Тогда, — сказал он, — до первого испытания семь дней. Приходите в понедельник к семи утра, к северному столпу. И, госпожа Марр, — он открыл дверь, — приходите в своей одежде. В отборе ценится не перчатка, а рука.

* * *

Дома Лея просидела до полуночи на полу мастерской, среди мотков, и считала.

Четыреста марок долга. Две недели до срока. Семь недель отбора. Семь испытаний, семь претенденток, семь столпов, на которых держится ткань.

Она пересчитала ещё раз: если она не станет Хранителем, через две недели станок, рамы и полтора локтя основы уйдут с молотка в Речном квартале, и она пойдёт в подмастерья к чужому мастеру. Честно — и конец.

А если станет — она будет одна держать нить, которую до неё держала Туве двенадцать лет, и которая сейчас истончилась на два пальца.

Лея легла на пол, подложив под голову свёрнутое полотно, и долго смотрела в потолок, где между балками висела старая паутина с дырой посередине.

— Латать надо не там, где красиво, — сказала Лея в потолок. — Латать надо там, где рвётся.

Потолок не ответил. За окном Речной квартал гасил огни, и на Соборной площади, под стеклом, висел список из восьми имён, последнее из которых вписали ночью, чужой рукой, по чужой надобности.

Лея повернулась на бок и закрыла глаза, и перед сном успела подумать одно: кто-то очень хотел, чтобы в этом отборе была ткачиха из Нижнего квартала.

Оставалось понять — зачем.

Глава 2. Семь и одна

Северный столп стоял на краю Речного квартала, у самой воды, и был он не похож на башню, как думают приезжие, а похож на колодец, сложенный из серого камня и накрытый сверху деревянным шатром.

Лея пришла к семи утра, как велено. У столпа уже стояли шестеро.

Она сразу узнала Ясну Корв — дочь цехового старшины, в тёмно-синем платье без единой складки, с косой, уложенной так, что на это ушло, наверное, полтора часа. Ясна держалась прямо и смотрела на всех с вежливым любопытством человека, которому с детства говорили, что он будет первым, и который до сих пор в этом не сомневался.

Рядом стояла Ольвина Кресс, старше всех, лет сорока, с руками, изрезанными, как карта, и с корзиной мотков.

Мирада Эль и Керта Донн держались вместе, как соседки по скамье: без дружбы, но и без вражды. Ирма Вейс то снимала с руки нитяной браслет, то надевала снова.

А в стороне, у воды, стояла девушка в платье, великом ей на размер, и держала руки так, что было видно: она не знает, куда их деть: Вила Сорн, девятнадцать лет.

Дариан Вельт вышел из шатра ровно в семь и встал так, чтобы его видели все.

— Доброе утро, — сказал он. — Я распорядитель отбора, меня зовут Дариан Вельт. Правила вы знаете. Я повторю их один раз, чтобы потом не было разговоров.

Он говорил спокойно, без нажима, и от этого его слушали.

— Отбор длится семь недель. В каждой неделе одно испытание. Кто не проходит испытание — выходит из отбора и теряет место. Кто выходит сам — теряет место и уходит. Распорядитель не помогает никому. Претендентки не сближаются ни между собой, ни со мной. — Он сделал короткую паузу. — Испытания будут проходить при городе. Совет считает, что Хранителя надо выбирать открыто, а не в кабинете.

— А совет не считает, что открыто — это когда все смотрят и никто не помогает? — спросила Ольвина Кресс, и в её голосе не было ни капли почтения.

— Совет считает, что открыто — это когда все смотрят, — ответил Дариан. — Что при этом думают смотрящие, совет не уточнял.

Кто-то фыркнул. Лея не поняла кто, потому что смотрела на столп.

Столп был старый. Камни в нём лежали плотно, но между двумя верхними швами пробивалась трава, и это значило, что шов разошёлся. Лея прикинула: если шов разошёлся на палец, то нить внутри провисла на два, а провисшая нить не держит ветер — она его ловит.

— Первое испытание, — сказал Дариан, — ветер. Сегодня к полудню с реки придёт северный ветер, он будет идти шесть часов. Столп держит нить. Нить держит ветер. Ваша задача — удержать нить так, чтобы к вечеру шов на столпе не разошёлся больше, чем на палец.

— А если разойдётся? — спросила Вила.

— Тогда мы это увидим, — сказал Дариан, — и запишем.

— И всё?

— И всё, — сказал он. — Столп не рассыплется за вечер. Если бы он рассыпался, был бы срочный ремонт и очередь желающих заработать.

По толпе прошёл смех, и Лея поняла, что Дариан Вельт девять лет делает эту работу и умеет снимать страх, не обещая ничего хорошего.

— Внутрь пускают по одной, — продолжил он. — По часу. Порядок — по списку. Первая — Ясна Корв.

* * *

Лея сидела на камне у воды и слушала.

Слышно было плохо: ветер шёл с реки. Но из шатра доносилось, как кто-то двигается — тихо и уверенно, как ходят люди, которым не надо объяснять, где что лежит.

Ясна вышла через час.

Лицо у неё было спокойное, а руки — в пыли, и на левом рукаве темнело пятно.

— Ну? — не удержалась Ирма.

— Шов держится, — сказала Ясна. — Я подтянула верхнюю прядь и закрепила на третьем крюке. — Она отряхнула руки. — Только там нить идёт не по камню. Она идёт по камню и уходит в шов. Если шов разошёлся, значит, её тянули не туда.

Дариан записал что-то в папку и не ответил.

Второй была Ольвина. Она вышла через час и сказала только: «Держится», и села на своё место с видом человека, который сделал работу и не собирается её обсуждать.

Третьей — Мирада Эль. Она вышла раньше срока и с ободранной ладонью.

— Нить ушла вниз, — сказала она глухо. — Я её подхватила, но она ушла вниз и там застряла.

— Это не провал, — сказал Дариан. — Это запись. Идите, Мирада. Вам перевяжут руку.

Четвёртой — Керта Донн: полтора часа и довольное лицо.

Пятой — Ирма Вейс: вышла в слезах, но не сказала ни слова и с площади не ушла.

Шестой — Вила Сорн.

Лея смотрела, как девушка идёт к шатру: спина прямая, шаг мелкий, руки прижаты к бокам, будто она боится что-нибудь задеть. У входа она остановилась.

— Господин Вельт, — сказала она. — А если я не смогу?

— Тогда вы выйдете и скажете об этом, — ответил он. — Это тоже ответ.

Вила вошла.

Потом прошло полчаса, и из шатра донёсся глухой короткий стук: уронили моток. Лея встала.

— Сидите, — сказал Дариан, не поворачивая головы.

— Там что-то упало.

— Внутри столпа падает многое. Старое дерево и старый камень.

— Она там одна.

— Она там претендентка, — сказал Дариан. — И если я войду, я нарушу первое правило. А если вы войдёте, вы нарушите второе.

Лея села обратно.

Ещё двадцать минут внутри что-то скрипело, и Вила говорила сама с собой — тихо и ровно, как уговаривают ребёнка.

Вила вышла через час: платье в пыли, коса растрёпана, глаза сухие.

— Я не удержала, — сказала она. — Нить провисла, и я её подвязала. Плохо. Господин Вельт, я не удержала.

— Вы её подвязали? — переспросил Дариан.

— Я не знала, что делать. — Вила сцепила руки. — Она провисла, и я подумала: если провиснет сильнее, к вечеру её сорвёт, и шов разойдётся на два пальца. Я подвязала. Может, неправильно.

Дариан долго смотрел на неё.

— Идите, Вила, — сказал он наконец. — Посмотрим вечером.

Последней была Лея.

* * *

Внутри было темно и пахло старым деревом, в которое давно не заглядывали: пылью, смолой и чем-то кислым. Лея постояла, давая глазам привыкнуть.

Нить шла от крюка на левой стене к крюку на правой — толстая, в три пальца, свитая из шерсти и конского волоса, натянутая неровно: с одной стороны туго, с другой провис. В провисе лежало узкое место, потёртое до блеска и тоньше на треть.

Лея подошла и тронула её. Нить ответила тем самым чувством, которое её учил ловить старый Орм: как будто под кожей натянули струну и держат, и ты слышишь её ладонью.

Нить была усталая.

Она не собиралась рваться. Она просто устала — как устаёт верёвка на колодце, которую десять лет тянут в одну сторону.

— Тебя тянули в одну сторону, — сказала Лея. — Десять лет, а может, двадцать. И тот, кто тебя тянул, не смотрел, где ты трёшься.

Она обошла столп кругом, осмотрела крюки, потрогала шов. Потом села на пол и стала ждать ветра.

Ветер пришёл в четверть двенадцатого.

Сначала он просто гудел в шатре, и нить чуть качнулась. Потом надавил, и провис выбрал слабину, и в узком месте — Лея слышала это всей ладонью — нить заскрипела.

Тогда она сделала то, что делала всю жизнь со старыми основами: стала отпускать.

Она перехватила нить ниже потёртого места, освободила от одного крюка и перевела на пустой второй, и дала провису уйти вниз, к полу, где нить не тёрлась о камень. Ветер надавил снова — и нить не заскрипела: она выбрала слабину внизу и легла на деревянную подушку, которую кто-то давно вбил в пол.

Лея посмотрела на эту подушку и села обратно.

— Вас тут двое было, — сказала она нити. — Один вбил подушку. Другой про неё забыл.

К вечеру ветер стих. Лея вышла, и Дариан Вельт поднял голову от папки.

— Ну? — спросил он.

— Шов не разошёлся, — сказала Лея. — Провис я перевела на нижнюю подушку. Нить по-прежнему потёрта в одном месте, и если её не перевить к весне, к осени она порвётся там же, где тёрлась.

Вокруг стало тихо.

— Подушка, — повторил Дариан. — Нижняя подушка в северном столпе. Она там есть?

— Есть. — Лея пожала плечами. — Вбита в пол, аршин от стены, под провисом. Я думала, это мусор.

Дариан закрыл папку. Пальцы у него чуть дрожали — так дрожат руки у человека, который много пишет.

— Госпожа Марр, — сказал он, — подушку в северный столп вбил я. Десять лет назад. Я был претендентом и не прошёл, и тогда мне сказали, что провис переводить нельзя, потому что так не делают. — Он помолчал. — Мне сказали это на площади, при людях.

Лея посмотрела на его шрам у большого пальца и не сказала ничего.

— Итог первого испытания, — сказал Дариан громко, чтобы слышали все. — Прошли: Ясна Корв, Ольвина Кресс, Керта Донн, Лея Марр. Вила Сорн — остаётся, потому что подвязала нить и сохранила шов, и это решение распорядителя. Мирада Эль и Ирма Вейс — уходят.

Мирада встала без удивления. Ирма заплакала — тихо, аккуратно, вытирая глаза тыльной стороной руки.

А когда все начали расходиться, к Лее подошла Ясна Корв.

— Госпожа Марр, — сказала она. — Вы сказали про подушку раньше, чем вошли.

— Я не говорила про подушку.

— Вы сказали: латать надо там, где рвётся. Мне это передали: мой отец сидит в совете, а в совете пересказывают всё. — Она чуть наклонила голову. — Я собираюсь выиграть. Но не за вашей спиной.

Лея вытерла руки о фартук.

— Тогда у нас будет честный отбор, — сказала она.

— У нас будет тяжёлый отбор, — поправила Ясна и ушла, и её коса качалась ровно, как маятник.

Глава 3. Восемь часов

На следующее утро Лея пришла к столпу в шесть, за час до назначенного, и обнаружила, что не она одна такая.

Ольвина Кресс сидела на камне у воды и чинила моток. Она посмотрела на Лею, кивнула и подвинулась, освобождая место.

— Рано, — сказала она.

— Привычка.

— Привычка — это когда ты не помнишь, зачем, — сказала Ольвина. — А я помню. У меня мастерская на Речном, восемь подмастерьев, и если я не стану Хранителем, весной они пойдут по домам. — Она подтянула узел. — Четверо из них — мои.

— Дети?

— Подмастерья, — сказала Ольвина. — Дети у меня взрослые, у них свои станки. Подмастерья хуже детей, они верят, что я знаю, что делаю.

Лея села рядом и опустила руки в воду — привычка с детства, вода в Стреже холодная и пахнет тиной.

— Ольвина, — сказала она. — Сколько лет северному столпу?

— Сто тридцать, — ответила та, не задумываясь. — Его ставили после второго потопа, вместе с южным и западным. Восточный поставили раньше, он вообще самый старый, но его переложили.

— А когда на нём нить меняют?

— Раз в год, на весеннем совете. Приходит Хранитель, крюки осматривают, нить перевивают, всё записывают.

— И что записывают?

Ольвина прищурилась.

— А вот это хороший вопрос, — сказала она. — Я его задавала дважды. Мне дважды ответили, что записывают то, что положено.

* * *

Испытание второго дня было поставлено иначе.

Дариан пришёл со свитком, и на этот раз рядом с ним шёл человек в сером — невысокий, с лицом, как у человека, который всю жизнь считает, — и держал перед собой раскрытую книгу.

— Совет направил своего писаря, — сказал Дариан. — Испытания записываются в книгу, книга идёт в архив.

— Меня зовут Кест, — сказал писарь, и голос у него сорвался. — Простите. Меня зовут Кест, я буду записывать.

Лея посмотрела на него внимательно. Тот самый Кест. Тот, чьей рукой вписали её имя в список.

Он выглядел на двадцать три года, у него было круглое лицо и красные, не выспавшиеся глаза, и он очень старался не смотреть на Лею.

— Второе испытание, — сказал Дариан. — Вода.

Все обернулись к реке.

— Сегодня ночью на Стреже открыли шлюзы выше по течению, — продолжал он. — К вечеру вода поднимется на два локтя. В Нижнем квартале три подвала стоят ниже линии, там сухо круглый год, потому что столп держит воду. Ваша задача — удержать воду по ту сторону подвалов и не пустить её на столп.

— Как именно? — спросила Керта Донн.

— Как умеете, — сказал Дариан.

Это был, решила Лея, честный ответ и очень неприятный.

* * *

Первой в подвал шла Ясна.

Она вышла через час и сказала:

— Вода стоит. Я поставила щиты на втором спуске и закрепила нитью.

Второй шла Керта. Она вышла рано и объявила:

— Вода стоит.

Третьей — Ольвина. Она вышла через полтора часа и вытирала руки о передник с таким видом, будто вывернула чужие карманы.

— Вода стоит, — сказала она. — Но она стоит потому, что я заперла спуск, а не потому, что столп держит. Господин Вельт, второй спуск забит старой штукатуркой, там водосток с восьмидесятых годов, и его никто не чистил. Если вода поднимется выше локтя, она не пойдёт мимо, она пойдёт внутрь.

Дариан записал.

— Госпожа Кресс, — сказал он, — вы сейчас рассказали собственное испытание засову и поливщику. Я обязан это записать.

— Записывайте, — сказала Ольвина. — Я не про отбор. Я про город.

Четвёртой шла Вила Сорн, и Лея поняла, что волнуется зря: девушка шла в подвал, как идут в чужой дом, где всё такое же, но расставлено иначе.

Она вышла вовремя, сказала «вода стоит» и села. Руки у неё дрожали.

— Вила, — сказала Лея, не удержавшись. — Ты в порядке?

— Да, — сказала Вила. — Она стояла ровно. Я не трогала её, правда. Я не трогала.

Последней в подвал шла Лея.

* * *

Подвал был длинный и низкий, с кирпичным полом и четырьмя столбами, на которых лежали балки. На втором спуске, где сходились две стены, уже трясло воду — тонкая плёнка шла по кирпичу и впитывалась в шов.

Лея присела и положила ладонь на пол.

Нить проходила под полом. Она была здесь не такая, как в столпе: тоньше, и в ней была натянута третья прядь, жёсткая, как сухая жила. Лея потянула за эту прядь мысленно, и снизу, из-под кирпича, пришёл ответ — далёкий, глухой, будто из-под воды.

— Ты устала, — сказала Лея. — Тебя дёргают за одну прядь, а ты держишь всё.

Она встала и пошла вдоль стены, и на четвёртом столбе нашла то, чего не ожидала: свежий затес. На балке, у самой стены, дерево было снято ножом — небольшая площадка, как сиденье, и на ней лежал кусок мешковины.

Кто-то приходил сюда и что-то здесь делал. Недавно.

Лея села на корточки и потрогала затес. Дерево пахло свежим соком. С неделю, не больше.

А потом вода в подвале начала подниматься.

Она шла из-под пола, через швы между кирпичами, — не с реки, где её ждали, и за четверть часа дошла до щиколотки.

Лея взяла мешковину, свернула её в жгут, обмотала нитью — той самой, что шла под полом, — и подоткнула жгут под шов с обеих сторон, а потом уложила сверху щит, который стоял у стены. Вода надавила, шипела, прошла между кирпичами и встала.

И тогда Лея поняла, что она сейчас держит воду не нитью. Она держит её тряпкой и щитом.

Нить была цела. Нить держала по-прежнему. Но в том месте, где она тёрлась о кирпич, провис лежал в воде, и Лея знала, что бывает с нитью, которая сутки лежит в воде: она разбухает, а потом, когда вода уйдёт, садится и рвётся чуть выше мокрого места.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Значит, он.

Она выбрала щит, подобрала с пола обломок кирпича, подперла шов в двух местах и вышла.

Дариан ждал её у лестницы.

— Вода стоит, — сказала Лея.

— Стоит, — согласился он. — Госпожа Марр, вы просидели на полу двадцать минут.

— Я слушала.

— Что?

— Что вода делает с кирпичом, — сказала Лея. — Господин Вельт, у вас в четвёртом столбе затес. Кто-то неделю назад снимал дерево ножом, сидел на балке и что-то там делал. Мешковина лежит.

Дариан не ответил сразу. Он смотрел на неё очень спокойно, и Лея вдруг поняла, что он сейчас решает, что ей сказать.

— Затес, — произнёс он. — Вы уверены?

— Уверена.

— Тогда мы это запишем, — сказал он. — В книгу.

— В книгу совета?

— В книгу совета, — подтвердил Дариан. — Итоги второго испытания: прошли все пять.

* * *

Вечером Тилла принесла в мастерскую пирог с рыбой и новости.

— В городе говорят, — сказала она, — что из списка двоих убрали по ошибке, а одну добавили по ошибке. И что ошибка эта — не случайность.

— Кто говорит?

— Писарь говорит, — сказала Тилла. — Молодой, Кест. Он вчера сидел в «Трёх веслах» и выпил три кружки, а я его знаю с тех пор, когда он был вот такой. — Она показала рукой. — Он сказал: «Мне велели вписать восьмую, я и вписал». Только он не сказал, кто.

Лея отложила ложку.

— А если его спросить?

— Его уже спрашивали, — сказала Тилла. — Сегодня утром, в Соборном доме. Кто-то из совета. После этого он выпил ещё три.

Лея встала и подошла к окну. Над Нижним кварталом висел туман, ровный, как одеяло, и в тумане где-то далеко, у воды, стоял северный столп с подушкой, которую вбили десять лет назад и про которую забыли.

— Тилла, — сказала она. — А кто в совете ведёт мастерские?

— Гарм, — сказала Тилла. — Мастер цеха. Он же твой долг держит.

— Гарму не нужна в отборе ткачиха из Нижнего квартала, — сказала Лея. — Гарму нужна мастерская.

— Ну?

— Ну вот и я думаю: зачем ему было вписывать меня в отбор? Если я выйду из отбора, я потеряю мастерскую. Если я останусь и провалюсь — тоже потеряю. — Она обернулась. — Ему было бы довольно просто выставить меня должницей. Вместо этого он дал мне семь недель.

Тилла смотрела на неё, и в её круглых тёмных глазах было что-то вроде сочувствия.

— Значит, не Гарм, — сказала она.

— Значит, не Гарм, — согласилась Лея. — И я не понимаю, кто.

Она легла спать в мастерской, на полу, и ей снилось, что она снова внутри столпа и что нить у неё в руках очень тёплая, живая, и тянется куда-то вниз, к воде, и кто-то на другом конце этой нити держит её и ждёт, пока Лея догадается спросить, кто он.

Глава 4. Третье испытание

Третье испытание объявили в конце недели, и оно оказалось самым коротким из всех, что Лея видела.

— Слово, — сказал Дариан. — Столп держит нить, нить держит ветер. Но между нитью и городом стоит слово: Хранитель обязан раз в год выходить к совету и говорить, что он сделал и что собирается делать. Совет слушает и решает, давать ли ему дальше держать нить.

— То есть мы будем говорить речи, — сказала Керта Донн.

— Вы будете говорить правду, — сказал Дариан. — Каждой из вас дадут один вопрос от совета, и на этот вопрос надо ответить так, чтобы вас поняли люди, которые держат в руках деньги города.

— А если я не знаю ответа? — спросила Вила.

— Тогда вы скажете, что не знаете, — ответил Дариан, — и это будет ответ. Госпожа Сорн, я говорю это вам третий раз за неделю, и говорю всерьёз.

Лея стояла в стороне и смотрела на площадь.

Совет пришёл в полном составе: канцлер Ирв в тёмном, с цепью на груди; мастер цеха Гарм в кожаном переднике, будто только что из мастерской; ещё четверо — те, кого Лея знала в лицо и не знала по именам. Позади них стоял Кест с книгой и не поднимал глаз.

Вопросы задавали по очереди.

Керте Донн достался вопрос про деньги: «Сколько стоит год держать нить?» Керта ответила бойко, с цифрами, и Лея поняла, что она готовилась именно к этому.

Ольвине достался вопрос про людей: «Что вы сделаете с мастерскими, которые останутся без работы, когда вы станете Хранителем?»

Ольвина помолчала, а потом сказала:

— Ничего. Я не стану их кормить и не стану им мешать. Я буду покупать у них нить по честной цене и говорить вслух, когда она плохая. Мастерская живёт заказом, а не жалостью.

Кто-то в совете хмыкнул.

Ясне достался вопрос про порядок: «Что вы сделаете, если совет постановит одно, а нить покажет другое?»

— Я приду в совет с нитью, — сказала Ясна. — И положу её на стол.

Виле достался вопрос про страх, и он был жестокий: «Чего вы боитесь?»

Вила долго молчала. Лея видела, как у неё дрожат губы.

— Я боюсь, что все увидят, что я здесь случайно, — сказала она наконец. — И что из-за меня кто-то не получит Хранителя, который был бы лучше.

Площадь притихла. Канцлер Ирв переложил бумаги.

— Госпожа Сорн, — сказал он, — вы ответили лучше, чем половина совета ответила бы на этот вопрос.

Дошла очередь до Леи.

Канцлер посмотрел в свои бумаги, потом на неё, и Лея почему-то сразу поняла, что вопрос ей приготовили отдельный.

— Госпожа Марр, — сказал Ирв. — Вы пришли в отбор из списка должников. Восьмой строкой, приписанной ночью. Скажите совету: почему мы должны верить, что вы здесь не по чьей-то протекции?

Площадь замерла.

Лея почувствовала, как у неё холодеют пальцы, и поняла, что это тот самый вопрос, к которому её никто не готовил, и что готовиться к нему было нельзя.

— Господин канцлер, — сказала она. — Я не знаю, кто меня вписал, и вы не знаете. Мы можем сидеть и гадать, а можем посмотреть на вещи.

— На какие вещи?

— На северный столп, — сказала Лея. — Я перевела провис на нижнюю подушку. Подушку вбили десять лет назад, и её никто не замечал, потому что в правилах записано, что провис переводить нельзя. Правило это держалось десять лет, и всё это время нить в северном столпе тёрлась об камень и утоньшилась на треть. К осени она порвётся. Причина простая: в правиле ошибка. Ни ветер, ни вода тут ни при чём.

По площади прошёл шум.

— Вы сейчас, — медленно сказал Гарм, — говорите совету, что совет держит неверное правило.

— Я говорю, что правило старое, — сказала Лея. — А старое правило — это не ошибка. Это правило, которое никто не проверял. Я предлагаю проверять. Раз в год, при совете, на семи столпах: где нить трётся, где провис, где шов разошёлся. И записывать это в книгу так, чтобы любой мастер мог прийти и прочитать.

Канцлер Ирв смотрел на неё долго.

— И вы готовы делать это сама? — спросил он.

— Я делаю это одиннадцать лет, — сказала Лея. — Только до сих пор это никому не было нужно.

* * *

Домой она шла через Речной квартал, и её догнал Дариан.

Он шёл быстро и, поравнявшись, сказал негромко:

— Госпожа Марр. Вы сейчас дали совету то, чего он боялся.

— Я сказала правду про нить.

— Вы сказали правду про правило, — произнёс он. — Это другое.

Они дошли до угла, где начинались склады, и там он остановился.

— Слушайте меня внимательно, потому что я нарушаю первое правило, и мне за это будет неприятно. В совете есть договорённость. Хранителем должна стать Ясна Корв. Её отец — цеховой старшина, у семьи поручительство, совету так спокойнее.

Лея смотрела на него и молчала.

— Восьмую строку вписали, чтобы отбор выглядел открытым, — продолжал Дариан. — Ткачиха из Нижнего квартала в списке — это красиво. Она не должна была пройти первое испытание. Она не должна была пройти второе.

— А я прошла.

— Вы прошли, — сказал он. — И теперь у совета две неприятности: вы портите красивую историю, и вы говорите вслух то, что триста лет писали в книгу мелким почерком.

— Вы предлагаете мне уйти?

Дариан отвернулся и посмотрел на реку.

— Я предлагаю вам подумать, — сказал он. — Если вы уйдёте сейчас, у вас заберут мастерскую по правилу. Но у меня есть право ходатайствовать о переводе долга на цех. Четыреста марок цех заплатит, а вы отработаете их в мастерских совета. Это хуже, чем своя мастерская. Это не конец.

Лея смотрела на его спину.

— Господин Вельт, — сказала она. — А вы, когда не прошли десять лет назад, — вам предлагали ходатайство?

Он не обернулся.

— Нет, — сказал он. — Мне предложили уйти.

— И вы ушли.

— Я ушёл, — сказал Дариан. — И девять лет работаю распорядителем, потому что мне надо было где-то быть.

Ветер с реки поднял пыль, и Лея подождала, пока она осядет.

— Я не уйду, — сказала она. — Не потому, что я лучше Ясны. Ясна хорошая, и она честно сказала мне об этом в первый день. Я не уйду потому, что в северном столпе нить порвётся к осени, а в подвале на четвёртом столбе кто-то неделю назад резал дерево ножом. Это не про отбор. Это про то, что кто-то ходит по вашим столпам и делает там что хочет.

Дариан обернулся.

— Ножом, — повторил он. — Вы говорили про затес и мешковину. Я записал это в книгу. Мне ответили, что затес сделали ремонтники.

— А вы им поверили?

Он молчал так долго, что Лея услышала, как на складе за спиной пересчитывают мешки: «…сорок один, сорок два, сорок три…».

— Я не поверил, — сказал он наконец. — Поэтому и предупреждаю вас. Госпожа Марр, я распорядитель и обязан быть честным. Я смотрел, как вы работаете. Вы работаете лучше всех в этом отборе, и это единственное, что я могу вам сказать без нарушения правил.

У Леи пересохло во рту.

— А если это не первое правило вы нарушите? — спросила она.

— Тогда, — сказал Дариан, — я перестану быть распорядителем, и это, пожалуй, будет к лучшему.

Он ушёл, и его шаги долго были слышны на пустой улице.

* * *

Вечером Лея сидела в мастерской и не могла работать.

Полотно стояло, основа была готова, уток ждал на раме. Она брала челнок и клала обратно и в третий раз ловила себя на том, что смотрит на ладонь, которой днём касалась нити в подвале.

Нить была тёплая.

Лея знала, что нить не бывает тёплой: шерсть и волос, проложенные под полом сто лет назад, не теплее кирпича.

Она встала, накинула платок и вышла.

Город был тих. В Нижнем гасили огни, в Речном ещё горели фонари у складов, над Соборным домом висел флаг с гербом — семь столпов на синем поле.

Лея прошла мимо Соборной площади и свернула к воде.

Северный столп стоял в темноте, и шатёр над ним чуть покачивался. У входа никого не было, потому что сторожа ставили только на время испытаний.

Она вошла.

Внутри было темнее, чем днём, и нить светилась — совсем слабо, как светится под кожей вена, если долго смотреть. Лея положила на неё ладонь и почувствовала то, что чувствовала днём в подвале: тепло и натяжение, будто кто-то на другом конце нити держит её и ждёт.

— Кто вы? — спросила Лея шёпотом.

Нить не ответила. Но натяжение сместилось — вниз, к полу, туда, где под камнями уходил старый ход.

Лея опустилась на колени, отвалила два кирпича и увидела, что под полом столпа есть пустота, а в пустоте лежит моток.

Моток был новый. Шерсть светлая, ровная, намотана аккуратно — так мотает тот, кто знает цену нити. И под ним, прижатый камнем, лежал сложенный лист бумаги.

Лея развернула его и при слабом свечении нити прочитала три строки, написанные тонким, торопливым почерком:

«Если найдёте — не несите в совет. Они вам не поверят. Моток пропадёт. Приходите в четвёртую ночь после третьего испытания к восточным воротам. Спросите Туве».

Лея сидела на холодном полу столпа, держала лист и слушала, как над ней в темноте гудит натянутая нить — ровно, глубоко, как гудит вода в шлюзе.

Четвёртая ночь после третьего испытания была ночью перед следующим испытанием.

Глава 5. Туве

Восточные ворота открывались в сады, и в четвёртую ночь после третьего испытания они были заперты.

Лея пришла за час до полуночи и увидела, что калитка в стене слева приоткрыта.

Она вошла и пошла по дорожке между яблонями. Сады в Верхнем квартале были старые: деревья стояли так плотно, что ветки сходились над головой, и под ними было темно и тепло, как в комнате.

На скамье у маленького дома сидела женщина.

Она была очень старая — из тех старых, у которых лицо похоже на сухое яблоко, а глаза живые и острые. На ней был мужской кафтан, перешитый по фигуре, а на коленях лежал моток серой шерсти, и она его разматывала, не глядя.

— Долго, — сказала она. — Я ждала вас позавчера.

— Я нашла записку только вчера.

— Значит, вы медленно ищете, — сказала женщина. — Садитесь, госпожа Марр. Меня зовут Туве, и двенадцать лет назад я держала нить этого города.

Лея села на другой конец скамьи.

— Вы живы, — сказала она.

— Жива, — согласилась Туве. — И это всех удивляет. Люди думают, что Хранитель уходит с должности только тогда, когда нить его отпускает. Нет, госпожа Марр. Хранитель уходит, когда с ним перестают разговаривать.

Она отложила моток.

— Дайте мне вашу руку.

Лея протянула ладонь, и старуха взяла её и подержала, будто взвешивая.

— Ткачиха, — сказала она. — Правая ладонь мягче левой, потому что вы держите уток правой и не жалеете её. — Она отпустила руку. — Хорошо. Теперь слушайте, потому что я не буду повторять.

* * *

— Ткань не ткут, — сказала Туве. — Ткань держат.

Они сидели в доме, в маленькой комнате с печью, и на столе стоял чайник, и старуха налила обеим, не спросив.

— Семь столпов. Семь нитей. Они не соединены между собой, и это первая ошибка всех, кто думает про ткань как про полотно. Каждая нить идёт от столпа к воде. Вода держит камень, камень держит город, город держит людей. Нить — это то, чем вода держится за камень.

— То есть нить закопана в воду, — сказала Лея.

— Нить уходит в воду, — поправила Туве. — И там, внизу, она не кончается. Она уходит в старое русло.

Лея поставила чашку.

— В старое русло?

— Вель шёл иначе двести лет назад, — сказала Туве. — Он поворачивал под Нижним кварталом и уходил к востоку. Потом его отвели, русло засыпали, и на нём построили склады. А нить осталась там, где была закопана, и она до сих пор тянется туда, где была вода.

— И что с ней там делается?

— Она тянется в пустоту, — сказала Туве. — Как верёвка, которой привязали лодку, а лодку убрали. Она натянута и тянет столп. Двенадцать лет назад я пришла в совет и сказала: надо переткать нить по новому руслу. Мне ответили, что перетканье — это расход, и что за двести лет ничего не случилось.

— И вы ушли.

— Я ушла, — сказала Туве. — Мне дали дом, сад и содержание, и двенадцать лет я разматываю мотки и смотрю, как город ведёт.

Она встала и достала из шкафа свёрток.

— Вот. Это живая нить. Её пряли в Нижнем квартале сорок лет назад — три женщины, вручную, из шерсти, которую мыли в Стреже, пока он был чистый. Такой больше не делают: теперь прядут на машинах, и нить выходит ровная и глухая, она держит камень, но не держит воду.

Лея развернула свёрток. Внутри лежал моток светлой шерсти — того самого цвета, что она видела в подземелье северного столпа.

— Погодите, — сказала она. — Такой моток лежит под северным столпом. Я нашла его вчера. Он новый.

Туве замерла.

— Новый? — переспросила она. — Госпожа Марр, я последний моток отдала девять лет назад. Мальчику. Он пришёл ко мне с разбитой рукой и сказал, что хочет поставить заплату, потому что его не взяли в Хранители.

— Дариан Вельт, — сказала Лея.

— Дариан Вельт, — подтвердила Туве. — Я дала ему нить и сказала: поставь заплату в северном столпе, но не говори совету, потому что совет запретит. — Она помолчала. — Он поставил. И его за это вывели из отбора, потому что совет узнал.

Лея сидела очень тихо.

— Заплата держала восемь часов, — сказала она. — Он мне говорил. Восемь часов, а потом всё пошло как было.

— Восемь часов, — согласилась Туве. — Заплата не держит. Заплата показывает. Она показывает, где рвётся. — Старуха наклонилась к ней. — Госпожа Марр, я двенадцать лет ждала человека, который поймёт разницу между «починить» и «переткать». В отборе сейчас четверо, кто умеет починить. И одна, кто, кажется, умеет думать.

— Почему вы мне помогаете? — спросила Лея. — Вы даже не знаете, пройду ли я.

Туве усмехнулась.

— Потому что меня двенадцать лет никто не спрашивал про старое русло, — сказала она. — А вы спросили в первую же ночь.

* * *

Она вернулась в Нижний квартал к трём часам.

У своей мастерской Лея обнаружила Дариана.

Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и в темноте был похож на человека, который очень устал и не знает, куда идти.

— Господин Вельт.

— Госпожа Марр. — Он выпрямился. — Я пришёл сказать, что завтра четвёртое испытание, и на нём будет сложнее.

— Я знаю.

— Вы ходили в сады, — сказал он. — Я вас видел. Я живу на углу Верхней улицы, и мой дом стоит так, что из окна видны восточные ворота.

Лея помолчала.

— И что вы будете делать с этим знанием?

— Ничего, — сказал Дариан. — Я распорядитель. Я обязан записывать испытания, а не прогулки. — Он посмотрел на неё. — Но если совет узнает, что вы ходите к Туве, вас снимут с отбора за сношения с бывшей Хранительницей. Это правило из тех, которых никто не помнит, зато все помнят, когда надо.

— Откуда вы знаете, что я ходила к Туве?

— Потому что вы вернулись через восточные ворота и у вас в волосах яблоневый лист, — сказал он. — А яблони в городе растут только в садах, и в садах живёт только один человек, к которому ходят ночью.

Лея вынула из волос лист. Он был мокрый.

— Господин Вельт, — сказала она. — Вы когда-нибудь жалели, что поставили ту заплату?

Дариан долго молчал.

— Каждый день, — сказал он. — Девять лет. Потому что заплата была верной, а вышло так, будто я испортил нить.

— Она не испортила нить, — сказала Лея. — Она показала, где рвётся. Туве так и говорит.

Он поднял голову, и Лея увидела, как у него изменилось лицо.

— Туве так говорит?

— Туве так говорит.

Дариан закрыл глаза на секунду — всего на секунду, — и когда открыл, в них было что-то, чего Лея не видела прежде.

— Госпожа Марр, — сказал он. — Я не должен вам этого говорить. Завтра на испытании вам будет тяжело, и не потому, что вы плохо работаете. Совет решил, что в этот раз проверят смирение, а не умение.

— Что это значит?

— Это значит, — сказал он, — что вам дадут задание, которое нельзя выполнить правильно. И посмотрят, станете ли вы спорить.

Лея стояла в темноте, и рука у неё была холодная, а ладонь — тёплая, и она всё ещё чувствовала на ней тепло живой нити.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодарите, — сказал Дариан. — Это третье правило, которое я нарушил за неделю. Четвёртого не будет.

Дариан ушёл, и Лея вошла в мастерскую, зажгла лампу и села у станка, и всю ночь просидела, не притрагиваясь к работе.

Она думала о том, что бывает нить, которую тянут в пустоту, и о том, что за двенадцать лет об этом никто не спросил, хотя все видели, как город ведёт.

Глава 6. Предписание

Южный столп стоял на площади перед собором, и возле него с утра толпился народ.

Четвёртое испытание объявили как «работу по предписанию». Дариан прочитал вслух:

— В книге предписаний, утверждённой советом двадцать лет назад, записано: при провисе нити в южном столпе надлежит подтянуть верхнюю прядь и закрепить её на третьем крюке, а ослабшую часть обрезать и связать узлом «двойная петля». Сегодня каждая из вас выполнит эту работу. Оценка — по точности исполнения.

Ольвина Кресс, стоявшая рядом с Леей, тихо сказала:

— Обрезать и связать.

— Да, — сказала Лея.

— Они с ума сошли.

Лея ничего не ответила. Она смотрела на нить в южном столпе — её было видно через открытые двери: та же толстая прядь, что и везде, и на ней, в середине, лежал провис, а под провисом — узкое потёртое место, светлое, как лысина.

Если обрезать и связать узлом, нить станет короче на две ладони. Узел не пройдёт через крюк. А если узел не пройдёт через крюк, нить придётся привязать ниже, и тогда вся её тяжесть ляжет на шов — и шов разойдётся.

Лея знала это не хуже, чем два и два — четыре.

Первой шла Керта Донн.

Она вошла, отмерила, подтянула верхнюю прядь на третьем крюке, обрезала ослабшую часть и связала двойной петлёй. Работала быстро и без единой ошибки, и Лея, глядя на неё, подумала, что Керта заслуживает лучшего задания.

Керта вышла и доложила:

— По предписанию исполнено.

— Записано, — сказал Дариан.

Второй шла Вила. Она вошла и через десять минут вышла бледная.

— Я не смогла, — сказала она. — Я подтянула, а обрезать не смогла. Узел не пройдёт.

В толпе зашептались.

— Вы отказались выполнять предписание? — уточнил канцлер Ирв.

— Я… — Вила сцепила руки. — Я не отказалась. Я не смогла. У меня руки не поднялись.

Третьей шла Ольвина. Она вошла, постояла внутри, вышла и сказала:

— Исполнено по предписанию. С оговоркой: узел не пройдёт через крюк, и я записала это в книгу.

Канцлер Ирв посмотрел на неё.

— Госпожа Кресс, вы записали оговорку в книгу совета?

— Записала, — сказала Ольвина. — Она там, на последней странице, моим почерком. Если кто-то через год будет искать, почему шов разошёлся, он найдёт.

Четвёртой шла Ясна Корв.

Она вошла и вышла через четверть часа, и лицо у неё было такое, что Лея сразу поняла: Ясна сейчас сделает то, чего от неё не ждут.

— Господин Вельт, — сказала Ясна. — Я не выполнила предписание.

Площадь замерла.

— Поясните, — сказал Дариан.

— Я подтянула верхнюю прядь на третьем крюке, — сказала Ясна. — А обрезать не стала. Потому что, если обрезать, узел не пройдёт через крюк, и вся тяжесть ляжет на шов, и шов разойдётся к осени. Я не знаю, как правильно. Но я знаю, что так — неправильно.

Канцлер Ирв переложил бумаги.

— Госпожа Корв, — сказал он. — Ваш отец сидит в этом совете.

— Сидит, — согласилась Ясна.

— И вы при нём говорите, что совет утвердил неверное предписание.

— Я говорю, что совет утвердил предписание двадцать лет назад, — сказала Ясна. — За двадцать лет изменились столпы, вода и нить. Может быть, оно было верным тогда.

В толпе кто-то засмеялся — коротко и не зло.

— Госпожа Корв, — сказал Ирв сухо. — Мы это учтём.

Последней шла Лея.

* * *

Она вошла в южный столп и закрыла за собой дверь.

Внутри пахло не так, как в северном: здесь было суше и пахло мелом — на полу лежала побелка, кто-то недавно белил стены.

Лея подошла к провису и положила на нить ладонь.

Нить отозвалась — и Лея поняла, что она не просто устала. Она была натянута вбок, к западу, будто её кто-то тянул оттуда.

Лея приложила ладонь к каменной стене и почувствовала, как стена гудит.

— Тебя тянут, — сказала она. — Не ветер. Кто-то тянет.

Она обошла столп, осмотрела крюки — и на западной стене, внизу, у самого пола, нашла то, что искала: свежую замазку. Кусок штукатурки был заложен заново и ещё не высох. Под ним, если убрать штукатурку, должен был быть ход.

Лея не стала убирать штукатурку. Она села на пол, скрестив ноги, и стала думать.

Предписание велело ей обрезать и связать. Совет смотрел. Распорядитель записывал. И где-то за стеной кто-то тянул нить вбок, а в полу была свежая замазка, и кто-то очень хотел, чтобы сегодня, при всех, в этом столпе сделали работу по книге.

Если она исполнит предписание, нить ляжет на шов, а шов уже разошёлся.

Если она откажется, её снимут за неподчинение.

Лея сидела и слушала, как гудит стена, и в какой-то момент поняла, что гул идёт не от стены.

Гул шёл снизу.

Она приложила ладонь к полу и почувствовала, как под кирпичом, глубоко, тянется нить — и на ней, там, внизу, лежит груз. Кто-то положил на нить груз, и нить тянула столп вбок.

Лея подняла голову.

— Хорошо, — сказала она вслух. — Тогда так.

Она вышла и остановилась в дверях, и площадь повернулась к ней.

— Господин Вельт, — сказала Лея. — Я не выполню предписание. И я скажу совету, почему.

— Говорите, — сказал Дариан.

— В южном столпе нить тянут вбок, — сказала Лея. — Не ветер. Не вода. Под полом лежит груз, и он тянет нить к западу, и от этого провис ушёл в сторону и лёг на шов. Если я обрежу и свяжу, как велит книга, нить станет короче и сядет на шов совсем. Шов разойдётся к осени. А осенью по шву пойдёт вода, и столп придётся перекладывать — это два месяца работ и расход, который совет нынче не заложил.

Площадь молчала.

— Вы утверждаете, что под полом груз? — спросил канцлер Ирв.

— Утверждаю.

— Вы его видели?

— Я его почувствовала, — сказала Лея. — И я вижу свежую замазку на западной стене, на высоте колена. Кто-то заложил ход и не досушил штукатурку. Пойдите и посмотрите сами, господин канцлер. Это две минуты.

Канцлер не двинулся.

И тогда из толпы вышел мастер цеха Гарм, в кожаном переднике, и сказал:

— Я посмотрю.

Он вошёл в столп. Лея слышала, как он там ходит, как скребёт по стене ногтем, как стучит по полу носком сапога.

Он вышел через три минуты и сказал:

— Замазка свежая. Я бы сказал, дней пять.

Площадь загудела.

* * *

Испытание закончилось странно.

Дариан записал в книгу всё, что было сказано, слово в слово, и в конце объявил:

— Четвёртое испытание пройдено пятью претендентками. Задание выполнено по предписанию одной — Кертой Донн. Не выполнено с оговоркой — Ольвиной Кресс. Не выполнено с объяснением — Ясной Корв и Леей Марр. Не выполнено по неумению — Вилой Сорн. Отмечаю: три претендентки, не исполнившие предписание, объяснили причину, и причина подтверждена осмотром.

— Господин Вельт, — сказал канцлер Ирв. — Вы записываете в книгу оценку, которой нет в правилах.

— Я записываю в книгу то, что видел, — сказал Дариан. — Правила отбора не запрещают записывать.

Толпа начала расходиться, и Лея заметила, как Керта Донн стоит в стороне и смотрит в землю.

Она подошла.

— Керта, — сказала Лея. — Ты сделала работу чисто.

— Я сделала работу по книге, — сказала Керта. — Книга плохая.

— Книга старая.

— Книга плохая, — повторила Керта. — И я знала это, когда резала. — Она подняла глаза. — Госпожа Марр, я не стану вам мешать. Но и помогать не стану. Я хочу пройти сама, и я не понимаю, как это сделать, если правила такие.

Она ушла.

А к Лее подошёл Кест — писарь, с книгой под мышкой, — и сказал очень тихо:

— Госпожа Марр. Можно вас на два слова?

Они отошли за угол собора, и там, в тени, молодой писарь вдруг стал совсем мальчишкой: у него дрожали руки, и он говорил быстро, будто боялся, что его перебьют.

— Мне не давали выбора, — сказал он. — Мне сказали вписать восьмую строку, и я вписал.

— Кто сказал?

— Я не могу сказать имя, — произнёс Кест. — Но я могу сказать, как он это сказал. Он сказал: «Восьмая не нужна. Восьмая нужна для вида. Она провалит первое испытание, и её снимут, и тогда никто не скажет, что список был закрытый».

Лея смотрела на него.

— Он не думал, что я пройду.

— Он не думал, — подтвердил Кест. — И теперь он очень недоволен.

— Он из совета?

Кест молчал.

— Кест, — сказала Лея. — Я не стану тебя выдавать. Я даже не стану тебя просить. Но если ты однажды решишь сказать, — скажи сначала распорядителю, а не совету. Распорядитель записывает в книгу.

Писарь посмотрел на неё так, будто она предложила ему прыгнуть с моста.

— Господин Вельт тоже в совете, — сказал он.

— Господин Вельт — распорядитель, — сказала Лея. — Это разные вещи. Иногда.

Кест отошёл, прижимая книгу к груди, и Лея осталась стоять в тени, и впервые за всё время ей стало по-настоящему страшно — за то, что она начала понимать, как устроен этот город, и понимать ей это не нравилось.