Читать книгу: «Сквозь века. Лекарь без имени»
Частьпервая. Чужая земля.
Глава 1. Тот, у кого нет имени
Первым вернулся запах.
Андрей ещё не открыл глаза, а нос уже сказал ему: что-то не так. Пахло не так, как должно пахнуть в музейном дворе под Римом, где он минуту назад стоял, отстав от группы. Не было ни разогретого камня, ни кофе из автомата, ни сладковатой пыли туристических тропинок.
Пахло дымом. Горелым жиром. Гнилью, которую несло откуда-то снизу, от воды. И людьми — плотным, кислым запахом множества немытых тел, какой бывает в переполненном автобусе в жару, только гуще, злее.
Он открыл глаза и не понял, что видит.
Толпа. Со всех сторон толпа — но одетая неправильно. Мужчины в чём-то вроде длинных мешковатых рубах до колен, перехваченных верёвкой. Женщины закутаны в ткань, наброшенную поверх головы. Ни одного знакомого силуэта. Ни джинсов, ни кроссовок, ни рюкзаков. Ни телефона в поднятой руке.
«Съёмки, — подумал Андрей, и мысль эта была спасительной и глупой. — Историческая реконструкция. Кино».
Он огляделся, ища камеры, отражатели, человека с планшетом и наушниками. Их не было. Была узкая улица, зажатая между глухими стенами домов из грубого кирпича. Была грязь под ногами — настоящая, чавкающая, в которую он, оказывается, уже влез своим правым ботинком по щиколотку. Была стена вони, от которой к горлу подкатывала тошнота.
И была тишина. Не полная — вокруг гомонили, кричали, где-то ревел осёл, — но в этом шуме не хватало чего-то, к чему привыкло ухо за всю жизнь. Не было гула машин. Не было ни единого механического звука. Мир вокруг звучал так, будто из него вынули весь металл и оставили только живое: голоса, копыта, скрип дерева.
— Эй.
Слово он не понял, но интонацию понял сразу. Так окликают чужого.
Перед ним стояли двое. Не актёры — это Андрей осознал всем телом, каким-то животным чутьём, раньше, чем головой. У актёров не бывает таких глаз. Один был приземистый, с лицом, будто вырубленным из старого дерева, с белым шрамом через бровь. Второй помоложе, повыше, и смотрел с брезгливым любопытством — как на дохлую крысу необычной масти.
На обоих были кожаные куртки с металлическими бляхами, а на поясе — короткие мечи. Не бутафорские. Настоящее железо тускло блестело на солнце, и от одного этого блеска у Андрея пересохло во рту.
Коренастый что-то спросил. Резко, коротко. Андрей не разобрал ни звука — язык был чужой, шершавый, с рычащими нотами.
— Я... — начал Андрей и услышал собственный голос как чужой. — Я не понимаю. Где я? Что это за место?
Он говорил по-русски. Он знал, что это бессмысленно, но других слов у него не было.
Двое переглянулись. Молодой усмехнулся и что-то сказал — с той самой ноткой, с какой во все века и на всех языках говорят: «глянь, дикарь». Коренастый не улыбнулся. Он шагнул ближе, медленно обошёл Андрея кругом, разглядывая его одежду — синюю ветровку, серую футболку, джинсы, ботинки. Протянул руку и пощупал ткань куртки на плече. Что-то буркнул, недоверчиво.
А потом резким, коротким движением ткнул Андрея тупым концом древка в спину.
Не сильно. Но в этом тычке было всё, чего Андрей никогда прежде не знал: полное, спокойное безразличие к тому, человек перед ним или вещь. Так подталкивают ленивую скотину. Так двигают мебель.
— Иди, — сказал коренастый. Слова Андрей не понял, но подчинился телу, а не словам: руке на спине, направлению древка, взгляду, не оставлявшему выбора.
И он пошёл.
Он шёл, а мир вокруг разворачивался и не желал складываться ни во что понятное. Улица вывела на площадь, огромную, вымощенную каменными плитами, стёртыми до блеска тысячами ног. И вот тут Андрей понял, что это не съёмки, не реконструкция и не сон, — понял окончательно, и от этого понимания у него подкосились колени.
Потому что реконструкцию можно оглядеть целиком и увидеть край: где кончаются декорации и начинается парковка. А здесь края не было. Здания уходили вверх, тяжёлые, настоящие, покрытые копотью и подтёками времени. Между колоннами сидели люди — торговали, ели, спали. У ступеней какого-то храма мочился на угол оборванец, и никто не обращал внимания. Пробежала стайка чумазых детей. Проковылял старик с гноящимися глазами, выставив перед собой миску. Прошли, покачиваясь, носилки, которые тащили четверо потных мужчин, а из-за занавески выглянуло на миг накрашенное женское лицо и снова спряталось.
Это был живой город. Он вонял, кричал, дышал, испражнялся и молился — весь сразу. И он был совершенно, безнадёжно чужим.
«Я сошёл с ума, — подумал Андрей почти спокойно. — Инсульт. Я лежу сейчас там, во дворе, и мне всё это снится, пока меня везут в больницу».
Мысль была бы утешительной, если бы не боль. Камень под тонкой подошвой ботинка. Резь голода — он не ел с утра. Тычок древка, снова, когда он замешкался. Сумасшествие так не болит. Так болит только реальность.
Его вели через площадь, мимо колонны — высокой, белой, с вьющимся по ней снизу вверх каменным узором из крохотных фигурок. Андрей скользнул по ней взглядом и не задержался: ему было не до колонн. Он смотрел на лица. Искал хоть одно, которое поняло бы его. Не находил.
Они спустились к реке. Мутная, жёлто-бурая вода несла мусор и щепки. У берега покачивались лодки и что-то большое, широкое, с которого босые люди снимали и таскали на плечах глиняные кувшины размером с человека. И там же, чуть в стороне, стоял помост.
Вокруг помоста была толпа. Плотная, ленивая, будто собравшаяся поглазеть на уличного циркача. А на самом помосте стояли люди.
Их было человек десять. Мужчины и женщины, молодые и не очень. Кто-то стоял понуро, опустив голову. Кто-то тупо смотрел в одну точку. На шеях у некоторых висели деревянные дощечки с надписями. Одна девочка, лет двенадцати, беззвучно плакала, и слёзы прочерчивали чистые дорожки по её грязным щекам.
Ноги у Андрея стали ватными. Он ещё не знал этого слова на их языке. Но тело знало, что это такое. Всякое тело это знает.
Рынок.
Коренастый подтолкнул его к деревянным ступеням. Андрей упёрся — впервые, инстинктивно, всем существом отказываясь идти туда, наверх. Тогда второй, молодой, коротко ударил его под колено, и Андрей споткнулся, взлетел на две ступени, едва не упав лицом, и оказался наверху — на виду у всех.
Сотни глаз повернулись к нему. И в этих глазах не было ни жалости, ни ненависти. Была только оценка. Его разглядывали так, как он сам когда-то, целую жизнь назад, разглядывал в магазине курицу: свежая ли, не подгнил ли бок, стоит ли своих денег.
К нему подошёл толстяк с маслянистым лицом и золотой серьгой в ухе. Ухватил Андрея за подбородок жирными пальцами, повернул его лицо к свету — влево, вправо. Больно сдавил щёки, заставляя открыть рот, и заглянул внутрь, как ветеринар. Потом ощупал плечи, руки, недовольно поцокал языком: мяса маловато. Задрал рукав ветровки, уставился на молнию, дёрнул её вверх-вниз — и что-то забормотал толпе, тыча пальцем в застёжку, будто показывал фокус.
Толпа загудела. Кто-то засмеялся.
Андрей стоял, и внутри у него было пусто и холодно, как в выключенном холодильнике. Он — фельдшер выездной бригады, тридцати одного года, человек, который тысячу раз держал в руках чужую жизнь, качал сердце, останавливал кровь, — стоял голым товаром перед чужой толпой и не мог сделать ничего. Совсем ничего.
Толстяк выкрикивал что-то, воздевая руки. Показывал на диковинную одежду, на молнию, на прочные швы ботинок. Набивал цену на чудо. Но чудо было тощим, немолодым по здешним меркам и явно бесполезным для тяжёлой работы, и покупатели отворачивались.
Торг шёл вяло. Кто-то бросил короткое слово — толстяк оскорблённо замахал руками. Другой сказал что-то, и вокруг засмеялись, а толстяк побагровел. Цена, кажется, падала. Андрея продавали всё дешевле, и он понимал это по тому, как менялся голос сирийца — из зазывного в раздражённый, а потом в почти умоляющий. Никому не был нужен варвар в шкуре невиданного зверя, который не годился ни для каменоломни, ни для поля.
И тут случилось то, что перевернуло всё.
В задних рядах кто-то упал.
Андрей услышал сначала вскрик, потом гулкий стук тела о камень. Толпа качнулась, расступилась. На земле бился человек — немолодой, хорошо одетый, в добротной светлой накидке. Лицо его посинело, глаза закатились, тело выгибала судорога. Рядом заголосила женщина. Двое рабов метнулись к упавшему, но замерли, не зная, что делать, — только всплёскивали руками да причитали.
И вот тут случилось то, чего Андрей от себя не ждал.
Он не думал. Тело сработало само, раньше головы, — так, как срабатывало сотни раз на вызовах, когда думать некогда. Он сорвался с места, скатился по ступеням помоста, растолкал плечом опешивших зевак — и упал на колени рядом с бьющимся человеком.
Кто-то схватил его сзади за ворот — коренастый стражник, — но Андрей вывернулся.
— Не держать голову! — крикнул он по-русски, отталкивая руки рабов, которые пытались зажать упавшему рот. — Набок! Поверните его набок, он захлебнётся!
Слов его не понимал никто. Но руки говорили понятнее слов. Он перевернул судорожно бьющееся тело на бок, придержал голову, чтобы человек не разбил её о камень, освободил горло. Быстро, привычно провёл пальцами — проверить, не запал ли язык, свободны ли дыхательные пути. Он делал то, что умел лучше всего на свете, — и в эти секунды впервые с того мгновения, как открыл глаза в чужом мире, он снова был собой.
Судорога пошла на убыль. Тело человека обмякло, дыхание — хриплое, тяжёлое, но ровное — вернулось. Синева сходила с лица.
Вокруг стало очень тихо.
Андрей поднял голову. Толпа смотрела на него теперь по-другому. Уже не как на товар. С чем-то вроде суеверного ужаса. Кто-то торопливо сделал пальцами знак — отвести дурной глаз.
А прямо перед собой Андрей увидел старика.
Тот стоял в двух шагах, опираясь на резную палку. Немолодой, худой, с прямой спиной и лицом, изрезанным морщинами. Одет он был просто, без всяких украшений, но что-то в нём — в осанке, в спокойствии, в том, как расступилась перед ним толпа, — говорило: это человек, которого слушают.
Старик смотрел на Андрея. Долго. Не на его странную одежду — на его руки, ещё лежавшие на груди спасённого. На лицо. В глаза.
Потом медленно перевёл взгляд на толстяка-торговца. И сказал одно короткое слово.
Толстяк засуетился, залебезил, назвал, видимо, цену. Старик едва заметно качнул головой — и назвал свою. Толпа тихо ахнула: должно быть, цена была унизительно мала. Торговец всплеснул руками, запричитал, но старик уже отвернулся, будто вопрос был решён. И торговец, помявшись, махнул рукой.
Так Андрея купили. Дёшево — дешевле, чем стоил здесь хороший мул. Не за силу, которой в нём не было. Не за молодость, которой уже не осталось. А за то короткое, страшное и прекрасное мгновение, когда он на глазах у всех вернул человека с того света.
Старик подошёл ближе. От него пахло чистой шерстью и какими-то травами. Он оглядел Андрея сверху вниз ещё раз, внимательно, и заговорил — негромко, размеренно.
Андрей не понял ни слова.
Он только смотрел в спокойные, глубокие глаза старика и чувствовал, как отпускает наконец ледяной ком в груди. Не потому, что стало безопасно. Безопасно не было. А потому, что впервые в этом чужом мире на него посмотрели не как на вещь.
Старик коротко кивнул — сам себе, будто подтверждая какое-то решение, — повернулся и пошёл. Раб-провожатый мягко, но настойчиво тронул Андрея за локоть: иди следом.
И Андрей пошёл. У него не было имени, которое здесь могли бы произнести. Не было языка. Не было ни единого человека на всём белом свете — на всём этом чужом, огромном, живом свете, — кто знал бы, кто он такой.
Но у него были руки. И, как оказалось, руки здесь стоили дороже, чем он думал.
Он ещё не знал, что этими руками ему предстоит спасать и убивать, что за них его будут благословлять и проклинать, что из-за них он однажды окажется на волосок от гибели — и на волосок от свободы. Не знал, в каком он городе и в каком веке. Не знал даже имени старика, ставшего его хозяином.
Всё это было впереди.
А пока он просто шёл следом за чужим человеком по чужому берегу чужой реки — и старался запомнить дорогу.
Глава 2. Дом на холме
Дорога вверх была долгой.
Они поднимались по узким улицам, которые то и дело превращались в лестницы, вырубленные прямо в склоне. Андрей шёл за стариком, а сзади, не отставая ни на шаг, держался раб-провожатый — молчаливый широкоплечий человек с плоским лицом, которого хозяин один раз коротко назвал по имени. Имя Андрей не разобрал, но понял, зачем этот человек идёт следом. Чтобы он, Андрей, не сбежал.
Бежать было некуда. Это он понимал яснее всего остального. Куда бежать чужаку без языка, без денег, без единого знакомого лица на весь белый свет? Он побежит — и его поймают через квартал, а что делают здесь с беглыми, он не знал, но догадывался, что ничего хорошего.
Поэтому он шёл и запоминал. Это была старая привычка — на вызовах он всегда запоминал дорогу, лестничные клетки, коды подъездов. Мозг сам, без спроса, цеплялся за приметы: вот фонтан, где женщины набирают воду в глиняные кувшины, ставя их на бедро. Вот перекрёсток с маленькой нишей в стене, где горит огонёк перед грубой глиняной фигуркой. Вот пекарня — он узнал её по запаху горячего хлеба раньше, чем увидел, и живот скрутило от голода так, что потемнело в глазах.
Чем выше они поднимались, тем тише и чище становилось вокруг. Вонь реки и толпы осталась внизу. Улицы здесь были шире, дома — выше и глуше, без окон на первом этаже, только тяжёлые двери, обитые железом. Стены богатых.
Наконец старик остановился перед одной из таких дверей. Провожатый постучал — условным стуком, в несколько ударов. За дверью загремел засов, и она отворилась.
Их встретил старик-привратник, сидевший, как оказалось, прямо у входа, в тесной каморке. У его ног на цепи лежала собака — не декоративная, а настоящая, крупная, с тяжёлой башкой. Она подняла морду, посмотрела на Андрея, коротко рыкнула — и снова опустила голову, признав в хозяине хозяина.
Андрей переступил порог и остановился, ослеплённый.
После тёмного, тесного коридора он вдруг оказался в большом светлом зале. Крыша над головой была не сплошной — в середине зиял ровный прямоугольный проём, и через него било солнце, а под проёмом, прямо в полу, был неглубокий бассейн, куда, видимо, стекала дождевая вода. Пол был выложен мелкими цветными камешками, и из этих камешков складывалась картина: какой-то бородатый бог гнал по волнам колесницу, запряжённую конями с рыбьими хвостами. Андрей смотрел на эту мозаику, и внутри у него что-то дрогнуло. Он видел такое. В музее. За стеклом, с табличкой. Только та была выщербленной, с утраченными фрагментами, а эта — целая, новая, блестящая, будто её выложили вчера.
«Я внутри музейной таблички», — подумал он, и от этой мысли снова накатила дурнота. Он ведь всё понимал. С той самой минуты, как открыл глаза, — понимал умом, куда попал: узнал колонну на площади, узнал этот рынок, о каком читал в учебнике, а теперь вот и мозаику, какую видел за музейным стеклом. Умом он знал. Только знание это было как название болезни, услышанное от врача, — вроде и понятно, а что с ним делать и как с этим жить дальше, непонятно совсем.
Старик что-то сказал. Из глубины дома появилась немолодая женщина в тёмном — не то экономка, не то старшая над прислугой. Она выслушала хозяина, кивнула, окинула Андрея быстрым цепким взглядом с ног до головы — оценивающим, но без злобы, — и коротко махнула рукой: иди за мной.
Так закончилась первая часть его новой жизни. Хозяин ушёл в глубину дома, и Андрей его больше в тот день не видел. А сам он оказался в руках этой женщины, и она повела его в изнанку дома — туда, где жили те, кто этот дом обслуживал.
Изнанка была совсем не похожа на светлый зал с мозаикой.
Узкий двор, заставленный корзинами и глиняной посудой. Дым от очага. Развешанное сохнуть бельё. Куры. И запах — уже не благородный запах трав, а обычный запах человеческого жилья, где готовят, стирают и живут скученно.
Женщина подвела его к очагу, где хлопотал невысокий, вертлявый человек с обожжённой на левой руке кожей — след многолетней работы у огня. Повар. Он что-то быстро говорил, размахивая ножом, которым только что резал зелень, и говорил так тараторя, что даже другие рабы, кажется, не всегда за ним поспевали. Женщина сказала ему несколько слов — видимо, объяснила, кто такой Андрей и откуда взялся. Повар выслушал, вытер руки о передник, обошёл Андрея кругом — точь-в-точь как давешний толстяк на рынке, только без злобы, а с жадным любопытством, — и вдруг ткнул себя пальцем в грудь:
— Дромон.
Потом ткнул пальцем в Андрея. И вопросительно поднял бровь.
Андрей понял.
— Андрей, — сказал он и тоже показал на себя. — Ан-дрей.
Повар нахмурился, пожевал губами, попробовал повторить — и вышло у него что-то вроде «Андре». Он покачал головой, будто имя ему не нравилось, было слишком неудобным для языка, и, махнув рукой, сказал что-то остальным, кивая на новичка. Другие засмеялись. Кто-то повторил новое, чужое имя, коверкая его на свой лад.
Так Андрей узнал первое: здесь его будут звать не так, как звали всю жизнь. Здесь он станет кем-то другим. И это почему-то испугало его сильнее, чем рынок. На рынке отнимали свободу. А здесь, тихо и буднично, начинали отнимать его самого.
Ему дали поесть.
Это была миска какого-то варева — густая каша из чего-то вроде разваренных бобов, с плавающими в ней кусочками зелени и капелькой масла. И ломоть хлеба — плотного, тяжёлого, с хрустящей коркой и кисловатым мякишем. И кружка воды, разбавленной вином до цвета слабого чая.
Андрей ел так, как не ел никогда в жизни. Он и не подозревал, что голод бывает таким. Каша казалась ему вкуснее всего, что он пробовал за тридцать один год. Он выскреб миску до последней крошки, вымакал хлебом, и когда поднял глаза — увидел, что за ним наблюдают.
На него смотрел мальчик. Лет двенадцати, худой, лопоухий, с большими тёмными глазами. Он сидел на корточках у стены и смотрел на нового раба во все глаза, как смотрят дети на что-то невиданное. Поймав взгляд Андрея, мальчишка не отвёл глаз, а наоборот — придвинулся ближе. Показал на его ветровку. Осторожно потрогал молнию. Дёрнул собачку вверх — и когда куртка со звуком «зззз» разошлась, мальчик отдёрнул руку и засмеялся — не зло, а восторженно, как от фокуса.
Андрей впервые за весь этот страшный день улыбнулся. Он расстегнул молнию до конца и застегнул обратно. Расстегнул и застегнул. Мальчишка смотрел, разинув рот, и хохотал, и хлопал в ладоши.
— Публий! — прикрикнул на него повар, но беззлобно.
Мальчик — значит, его звали Публий — вскочил, отбежал на шаг, но тут же вернулся. Ткнул себя в грудь: «Публий». Ткнул в Андрея и, старательно выговаривая, произнёс исковерканное поварское «Андре».
И Андрей понял, что у него появился первый в этом мире человек. Пусть двенадцати лет от роду. Пусть раб, как и он сам. Но человек, который смотрел на него не как на вещь и не как на диковину — а просто с интересом. По-детски, честно.
Это было немного. Но это было хоть что-то.
Ночь он провёл в крохотной каморке — четыре шага в длину, три в ширину. Деревянный топчан с тощим тюфяком, набитым чем-то жёстким и колючим — соломой, наверное. Глиняный светильник, в котором плавал в масле фитилёк и давал слабый дрожащий огонёк. Окошко — узкая щель под самым потолком, без стекла, затянутое на ночь куском мешковины.
Он лежал на спине и смотрел, как по низкому потолку ходят тени от догорающего фитилька. За тонкой стенкой всхрапывал во сне повар. Где-то дальше тихо, во сне, всхлипывал ребёнок — Публий, наверное.
И вот тут, в темноте, когда день кончился и делать больше было нечего, на Андрея навалилось всё сразу.
Мама. Она ждала его к воскресному обеду. Он обещал позвонить. Сестра с её вечными смс. Ребята с подстанции — сменщик Витёк, который остался работать за него, пока он в отпуске мотался в этот чёртов Рим по горящей путёвке. Квартира. Его старая куртка, которая сейчас была на нём. Телефон в кармане джинсов — он вспомнил про телефон и вытащил его дрожащими руками.
Экран засветился в темноте — синим, невозможным, потусторонним светом. 8% зарядки. Ни одной палочки сети. Время на экране показывало 14:20 — то самое время, когда он оступился у колонны. Фотографии в галерее: вот площадь перед вылетом, вот самолёт, вот он сам, дурак, улыбается на фоне Колизея.
Другой мир. Целый другой мир помещался в этой стекляшке, и этот мир был так же недостижим, как если бы его никогда не существовало.
Андрей смотрел на экран, пока не защипало в глазах. Потом погасил его — надо беречь заряд, беречь этот последний огонёк родного мира, — сунул телефон обратно, поглубже, и отвернулся к стене.
Он не заплакал. Он думал, что заплачет, но слёз не было — было что-то хуже, суше, тяжелее. Он лежал и заставлял себя дышать ровно, вдох-выдох, как учил когда-то паникующих родственников на вызовах: «Дышите со мной, вдох на четыре счёта, выдох на четыре».
И постепенно из хаоса в голове начала складываться одна-единственная мысль. Не план ещё — так, зацепка. Спасательный трос в темноте.
«Меня купили за руки, — думал Андрей. — Старик видел, что я сделал на рынке. Он взял меня не пахать землю и не таскать камни. Значит, ему нужно то, что я умею. А то, что я умею, — здесь дороже золота. Здесь нет ни антибиотиков, ни капельниц, ни аппарата ИВЛ, ни даже чистого бинта. Здесь человек умирает от загноившейся царапины. А я знаю, отчего она гноится и что с этим делать».
Мысль была страшной и утешительной одновременно. Страшной — потому что он вспомнил, как расступилась толпа, как кто-то сделал пальцами знак от дурного глаза. Здесь тонкая грань между «лекарь» и «колдун», и он эту грань пока не видел. Один неверный шаг — и спасителя объявят отравителем, наводящим порчу. А что делают здесь с рабом, которого сочли колдуном, Андрей мог только догадываться — но он видел сегодня по дороге, у обочины, тёмные кресты на холме и то, что на них висело. Видел и поскорее отвёл глаза.
Но это был шанс. Единственный. Не бежать сломя голову в никуда. А стать нужным. Незаменимым. Тем, кого берегут.
«Сначала — язык, — решил он, и от того, что появилось хоть какое-то решение, стало чуть легче. — Без языка я никто. Глухонемая скотина. Публий. Начну с Публия — он ребёнок, он не побрезгует со мной возиться. Буду показывать на предметы и спрашивать. Как маленький. Заново, с нуля».
Он повторил про себя два слова, которые уже знал: «Дромон». «Публий».
Потом, помедлив, добавил третье — своё новое, чужое имя, которым его окрестил повар.
— Андре, — прошептал он в темноту, пробуя это имя на вкус, как пробуют горькое лекарство.
И сам не заметил, как за этой мыслью — учить язык, стать нужным, выжить — уснул. Впервые в жизни уснул рабом.
А за стеной, в глубине большого молчаливого дома, старик, купивший его, ещё не спал. Гней — Андрей пока не знал его имени — сидел в своём кабинете при свете лампы и думал о том, что он сегодня видел на рынке. О чужаке в невиданной одежде, который бросился к упавшему не за наградой — награды не за что было ждать, — а будто по-другому не мог. О его руках, которые двигались уверенно и точно, как руки человека, делавшего это тысячу раз.
«Кто же ты такой, — думал старик, глядя на огонёк лампы. — И откуда взялся на мою голову».
