Читать книгу: «Офисные рассказы»

Таблица

Руководитель отдела маркетинга Вениамин понимал, что шансов наладить отношения с начальником почти не было. Он еще раз взглянул на таблицу в Excel. Столбцы в ней были разного размера, использовалось три разных типа шрифта и форматирования ячеек, но это не смущало Вениамина. Вениамин считал, что самое главное в оформлении проделанной работы – это залить текст в ячейках в красный и желтый цвета. Красный – все плохо, желтый – обратить внимание! Просто и понятно. Его подчиненные, которых он считал бестолковыми, упорно отказывались раскрашивать таблицы. Часто перед сном ему начинало казаться, что они правы, что для начальника – Бориса – важнее что-то другое, что выбранные им цвета не очень удачные, а, может, и вообще лишние. От таких мыслей он долго не мог заснуть и ворочался почти до самого рассвета.

В ночь перед очередной встречей с начальником Вениамин как раз почти не спал и даже пробовал пить виски, чтобы успокоиться. Добравшись утром до офиса, он не стал сразу подниматься на свой этаж, а медленно побрел в кофейню на первом этаже бизнес-центра. Вениамин верил, что латте на миндальном молоке даст ему силы перенести этот день. Бариста посмотрел пристально на Вениамина и, оценив его состояние и внешний вид, пришел к выводу, что такой человек вряд ли заметит, если добавить в латте обычное молоко. Поставщик молока уже два дня не привозил миндальное… Бариста был прав, Вениамин ничего не заметил.

Оказавшись на рабочем месте, Вениамин решил еще раз перед встречей проверить таблицу, над которой он трудился последнюю неделю. Таблица была размещена на общем диске, куда все, по версии Вениамина, никчемные сотрудники вносили данные. Таблица «Продукты для запуска. Версия 22.5.» долго загружалась, Вениамин немного расслабился и стал думать, что задача руководителя состоит в том, чтобы с помощью тщательного контроля каждого действия подчиненных заставить их делать все так, как ему хочется. Он уже представил этот дивный новый мир, где все-все таблицы раскрашены в желто-красные цвета… «Продукты для запуска» наконец-то открылись. Широко открылись и глаза Вениамина. Кто-то за ночь сделал все колонки ровными, использовал шрифт Arial, отформатировал текст по ширине и… у него перехватило дыхание… убрал цветовую заливку. До встречи оставалось 5 минут.

Дрожащими руками Вениамин взял ноутбук, пошел в переговорную комнату и стал ждать своей участи. Зашел Борис, который был нервным лысеющим человеком лет 45, изо всех сил старавшимся казаться дружелюбным.

– Доброе утро, Веня! Ну что, готов?

Вениамин опустил глаза на клавиатуру, сглотнул, пробормотал приветствие и запустил демонстрацию своей таблицы на большой новый телевизор, на котором бы так хорошо смотрелись его любимые оттенки красного и желтого…

– Это что такое, Веня??? – завопил Борис, старания которого казаться дружелюбным на самом деле никогда не приносили плодов.

– Мои подчиненные… Я думаю, я думаю, это Настя! Испортили материал… Не хватает цветов…. С цветами бы все было… – во рту у Вениамина пересохло, он уже не мог продолжать.

– Да причем здесь цвета!!! – совсем взбеленился Борис. – У тебя колонки совершенно не в том порядке!!!

«Вот оно», – подумал Вениамин. Вот что было важно для Бориса – порядок колонок…

Мимо прошел Генеральный директор и заглянул в переговорную через прозрачные стены. И Борис, и Вениамин послушно улыбнулись и закивали.

Воспользовавшись передышкой, Вениамин успел взять себя в руки и спросил, что ему теперь следует сделать. Борис резко ответил, что все уже, что было можно, сделано, что он долго терпел равнодушие Вениамина к порядку колонок. Борис немного помолчал и добавил, что у таблицы «Продукты для запуска. Версия 22.5.» есть хотя бы одно преимущество по сравнению с другими таблицами: нет ненавистных ему желтого и красного цветов.

Вениамин воскликнул: «А!», схватился за голову и выбежал из переговорки.

Больше его никто не видел, а руководителем отдела маркетинга стала Настя.

Юрочка

В просторном кабинете раздался уверенный стук в дверь, но несмотря на громкое: «Входите!», стучавший как будто застеснялся своего стука и крайне нерешительно вошел в дверь.

За большим деревянным столом восседал директор Завода хлебобулочных изделий имени В.А. Батонова Юрий Валерьевич Иезуитов. Юрий Валерьевич извел не один десяток своих подчиненных, заставляя их искать известную личность с «хлебной» фамилией для наименования завода. Он никому не объяснял, почему это было нужно, а если кто-то решался спрашивать, он гремел: «Так надо!». Сотрудники, которым удалось пережить этот рык, объяснили коллегам, что больше задавать этот вопрос не стоит, особенно людям со слабой сердечно-сосудистой системой. Батонов был никому не известный пекарь, которого стажер Петька откопал в архиве, да так по этому поводу разволновался, что даже не стал обедать.

Вошедший в кабинет при виде фигуры Юрия Валерьевича, вжал голову в плечи, но его маленькие глаза продолжали бегать и хитро поблескивать. Иезуитов поднял глаза на посетителя:

– А, Товарищ Шляпников! Нужно разместить на проходной объявление. Садитесь. Пишите.

– Простите, Юрий Валерьевич, что вы сказали? – Шляпников, прищурившись, посмотрел на Иезуитова.

– Записывайте, говорю, диктовать буду. Что непонятного? – Юрий Валерьевич начал заметно раздражаться. Шляпников сощурился еще сильнее:

– Вы бы повежливее. Я все-таки Заместитель Генерального директора по производству, и стенографировать не входит в мои прямые обязанности. А ваше прошлое может всегда отразиться в докладе … Я слышал, что когда работали в…

Иезуитов совершенно не растерялся и широко улыбнулся:

– Удивительный вы человек, товарищ Шляпников! Когда вам диктуешь, вы не слышите, а как сплетни, так вы и в первых рядах! Нехорошо!

Шляпников хмыкнул и стал писать. Уверенно поставив точку, он затараторил:

– Записал. «С 1 июня всем работникам сокращается заработная плата, потому что на соседнем предприятии „Калининское молоко“ зафиксирована сложная ситуация. Руководством нашего завода принято решение поддержать „Калининское молоко“ путем выравнивания доходов сотрудников на наших предприятиях. Товарищ Иезуитов». Ваша подпись, пожалуйста.

Юрий Валерьевич рамашисто расписался, снова широко улыбнулся, отметил достоинства Шляпникова и добавил:

– Приходите на следующей неделе, обсудим вашу премию. И пригласите, пожалуйста, бригадира цеха ржаных изделий, товарища Куропаткина.

Куропаткин, узнав о вызове к Иезуитову, выпучил глаза и не шевелился не менее минуты. Технолог, который был послан к нему с этой пугающей новостью, успел обдумать не менее десяти сценариев того, чем для него лично может закончиться сегодняшний день, если бригадир в ближайшее время не окажется в кабинете директора.

Куропаткин, на радость технолога, все-таки очнулся, тяжело вздохнул и вышел из цеха.

Юрий Валерьевич так обезоруживающе улыбнулся, увидев бригадира, что тот даже немного расслабился и смог членораздельно произнести приветствие.

– Здравствуйте-здравствуйте! – улыбка быстро сошла с лица Иезуитова, он, не отрываясь, смотрел Куропаткина. – Мне доложили, что вы противитесь предложенной специалистом с целлюлозно-бумажного комбината, товарищем Пустобреховым, схеме производства буханок хлеба. Кроме того! – Юрий Валерьевич повысил голос и поднял вверх указательный палец. – Мне доложили, что вы категорически не согласны убавить количество муки и добавить воды в тесто. Так или не так?

Куропаткин понял, что дела его плохи, опустил глаза и молчал, так как никогда не мог понять, зачем приговоренному дают возможность сказать последнее слово перед казнью.

– Я вам вопрос задаю, товарищ Куропаткин. – Иезуитов слегка приподнялся в своем директорском кресле. – Что с вами? Вы вопрос не поняли? Или вы заболели?

Несчастный бригадир был в этот момент занят: ярко представлял, как летит в пропасть. Он прохрипел:

– Я… пеку… хлеб.

Иезуитов почуял страх подчиненного, и его уже было не оставить:

– Товарищ Куропаткин, вы как будто лишись возможности понимать, что вам говорят! Как вы при этом хлеб печь умудряетесь? Я вас спрашиваю: противитесь убавить муку или нет? Отвечайте сейчас же! Пока я вас отсюда, как собаку паршивую, не выкинул!

Куропаткин пытался себя убедить, что угрозы для жизни нет, что вечером жена накормит его котлетами и пожалеет. Картина домашнего уюта подбодрила его, и он честно ответил:

– Я не хотел хлеб портить.

Для Иезуитова подобные высказывания всегда становились пропуском в мир бескрайнего гнева, куда он тут же с удовольствием отправился:

– Это неслыханно! Ему умные люди! Умнейшие люди, говорят, как лучше делать, а он не хотел портить хлеб! Вон из моего кабинета!!! В-о-о-н! Теперь вы будете работать у печи в цехе по производству сухарей из испорченного хлеба! И чтоб я вас больше никогда в жизни не видел! В-о-о-н!

Куропаткин был реалистом. Именно такой конец он и ожидал, именно к нему готовился, пока брел из цеха в кабинет директора, но совладать с эмоциями не смог. Он снова выпучил глаза и замер. Секретарь Светлана, имевшая привычку контролировать происходящее, впорхнула в кабинет и увела страдальца.

Оставшись в одиночестве, Юрий Валерьевич походил по кабинету и начал рассуждать вслух:

– Набрали каких-то бездельников. Огромный город, этих выгоним, новых найдем! Лучше и дешевле! Чтоб вас всех разорвало!

Помолчав, он добавил:

– Я очень разнервничался.

Он помотал головой, выразив неудовольствие собой. Затем крикнул Светлане, чтобы никого не пускала (он пренебрегал телефоном, наслаждаясь звуком своего голоса), открыл сейф, искусно скрытый за картинойи достал бронзовый шлем. Шлем достался Иезуитову в наследство от матери, в нем ощущение власти над хлебобулочным комбинатом становилось абсолютным. Хотя обычно ношение шлема успокаивало его обладателя, в этот раз он задумался, как бы отнеслась его матушка к сцене с Куропаткиным. Он услышал ее голос, который, когда он был маленьким, часто повторял: «Какой же ты у меня добрый мальчик!»

Иезуитов резко сорвал шлем, но аккуратно вернул его в сейф, захлопнул дверцу и крикнул:

– Светлана, принесите коньяку!

Юрий Валерьевич как раз успел взять себя в руки, используя доставленный преданным секретарем напиток, когда в точно назначенное время в кабинете появился товарищ Твердов, Заместитель директора, отвечавший за реализацию товара.

– Чем порадуете? – доброжелательно уточнил Иезуитов.

– По вашему поручению в прошлом квартале было запущено пять новых продуктов для решения проблемы снижения продаж в сегменте булок.

Твердов не был честен с окружающими, но был честен с собой, поэтому тут же подумал:

– Пять новых никому не нужных продуктов с непонятными целями в сегменте уже давно совершенно не сладких булок. – Он продолжал уже вслух:

– Таким образом, план по запуску новых продуктов перевыполнен в три раза. Ожидается увеличение доходов предприятия в пять раз.

– Постойте-постойте. – Иезуитов болел за дело и всегда внимательно относился к докладам. – Если запущено пять продуктов, а план перевыполнен в три раза… Сколько же продуктов планировалось запустить?

Твердов почесал в ухе и, не раздумывая, ответил:

– Простите, Юрий Валерьевич. Шесть. Шесть новых продуктов запустили. Шесть. По плану два. Да-да, два.

Опытный заместитель осознал, что здорово оплошал, но тут же сообразил, как можно изготовляемые сухари незаметно разделить на два сорта. «Все равно леший их разберет, эти сухари», – приободрился он про себя.

– Другое дело. – отозвался Иезуитов, который доверял Твердову, так как, чтобы не сойти с ума, человеку необходимо хоть кому-нибудь доверять.

Докладом Юрий Валерьевич остался полностью доволен, отпустил Твердова, правда, похвалив его только тогда, когда дверь за ним уже захлопнулась. До обеда у него оставалось еще одно важное дело: прочесть новый журнал. Иностранный журнал про управление хлебобулочными предприятиями достала Иезуитову жена, находчивостью которой он очень гордился, хотя и планировал в будущем году развод.

Содержание журнала никоим образом не удовлетворило потребность директора в знаниях, и он с силой швырнул журнал об стену, выкрикнул что-то не совсем цензурное. В кабинете тут же появилась чуткая Светлана, и провинившаяся литература моментально исчезла из поля зрения Юрия Валерьевича. Секретарь была уверена, что перед собранием, намеченным на вторую половину дня, руководителя лучше не злить.

Мало кто из приглашенных на собрание в этот день обедал с аппетитом. Большой зал еще за полчаса до начала совещания наполнился людьми, которые до прихода Иезуитова позволяли себе не только дышать, но и достаточно громко разговаривать. Приближалось назначенное время, а Юрий Валерьевич не появлялся. Он считал, что появиться вовремя – значит продемонстрировать подчиненным слабость и отсутствие дел, поэтому с удовольствием кормил из окна воробушков взятой в столовой на права директора дополнительной горбушкой хлеба.

Наконец Иезуитов быстро зашел в зал и сел на свое место во главе длинного стола.

– Итак. Начнем. Какая у нас повестка? – начал было Юрий Валерьевич, но вдруг протяжно заскрипела дверь и появилась взлохмаченная голова бухгалтера Иванова.

Иезуитов обернулся и, повышая голос с каждой новой буквой, уточнил:

– Это что это такое?!

Иванов откашлялся и кратко, как только мог, изложил историю своего застревания в лифте.

– По какому праву вы не воспользовались доступной для всех сотрудников лестницей?! – начал терять самообладание Юрий Валерьевич. Слишком громко для воцарившейся тишины вздохнула Светлана: ей было жаль Иванова.

Бухгалтер попытался объяснить, что торопился и никак не мог знать, что лифт сломан, но его аргументация не убедила Иезуитова, и несчастный был выгнан быстро и почти безболезненно для его чувства собственного достоинства.

– Да он сам себя закопал. – Прошептал кадровик своему молодому и, казалось, неискушенному в заводских делах инженеру Успехову. Инженер начал подробно излагать кадровику свой взгляд на ситуацию, когда Юрий Валерьевич отвлекся от повестки, усердно озвучиваемой лишь смутно знакомым ему сотрудником, и направил грозный взгляд на инженера:

– Товарищ Успехов, если я не ошибаюсь?

– Я… – поторопился ответить Успехов, но был резко прерван директором:

– Вас, как я вижу, наше совещание не интересует? Вы отказываетесь вовлекаться в дела предприятия и хотите, чтобы мы тащились в хвосте по показателям где-то между производством цветных карандашей и гамаков?

После этого пассажа у кадровика сложилось впечатление, что так легко, как Иванов, Успехов уже не отделается. Вины своей он не чувствовал: каждый сам за себя.

Успехов тем не менее уверенно вступил в диалог: