Читать книгу: «НОВЫЙ МИР. Сезон 1. Часть 3. Последний эксперимент. Том 1»

ПРОЛОГ. Мир, которого ещё нет

2190 год

Планета была прекрасна.

И именно поэтому Александр Воронцов ей не доверял.

За обзорным стеклом станции «Горизонт» медленно вращался мир, которому ещё не дали настоящего имени.

В каталогах он значился как HD-4173c.

Слишком холодный для человека.

Слишком сухой для сложной биосферы.

Слишком молодой, чтобы когда-либо заинтересовать первых исследователей.

Сто лет назад его отметили бы на карте и полетели дальше.

Пятьдесят лет назад начали бы обсуждать терраформирование.

Сегодня над северным полушарием уже формировалась первая искусственная облачная система.

Тонкая.

Почти прозрачная.

Белая полоса тянулась над тёмно-красным материком.

Через двести лет здесь могли быть океаны.

Через триста — леса.

Через четыреста —

города.

Если люди захотят.

Александр смотрел на планету и думал именно об этом последнем условии.

Если захотят.

— Ты опять ищешь проблему?

Он не обернулся.

Голос узнал сразу.

— Я работаю.

— Ты стоишь у окна двадцать минут.

— Наблюдение тоже работа.

— Нет. Это очень красивое название для привычки тревожиться.

Теперь Александр повернулся.

Лира Хан стояла у входа в зал.

В одной руке — планшет.

В другой — чашка с чем-то, что человеческая цивилизация после полутора веков межпланетной экспансии всё ещё называла кофе, хотя половина его компонентов никогда не росла на Земле.

— Ты пришла спорить?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Проверить, правда ли Александр Воронцов способен смотреть на новую планету и не вспоминать погибшие цивилизации.

— И?

Лира подошла ближе.

Посмотрела за стекло.

— Не способен.

— Исследование завершено.

— Результат ожидаемый.

— Тогда можно публиковать.

Она улыбнулась.

Они знали друг друга двенадцать лет.

Достаточно долго, чтобы Лира перестала осторожничать с фамилией Воронцов.

Это было редкостью.

Большинство людей всё ещё делали паузу.

Не всегда заметную.

Но Александр замечал.

Воронцов.

Фамилия давно перестала принадлежать одной семье.

Она была в учебниках.

Архивах.

Названиях исследовательских программ.

В политических дебатах.

В бесконечных цитатах, половину которых Алексей Воронцов никогда не произносил.

Одни называли его человеком, который научил человечество сомневаться в собственном праве спасать других.

Другие —

человеком, который едва не превратил сомнение в новую идеологию.

Третьи считали, что именно его поколение впервые поняло главный принцип межцивилизационных отношений.

Александр особенно не любил третьих.

Потому что Алексей всю жизнь боролся с людьми, утверждавшими, что нашли главный принцип.

И после смерти сам стал одним из них.

Точнее —

не он.

Его память.

Лира посмотрела на планету.

— Через сто восемьдесят лет здесь будет первый устойчивый океан.

— Если модели верны.

— Вероятность девяносто три процента.

— Значит, не верны с вероятностью семь.

— Спасибо, Александр.

— За что?

— Я могла прожить остаток дня, не услышав этого.

— Тогда не надо было сообщать процент.

— Люди используют проценты.

— Именно поэтому надо помнить, что они не превращаются в судьбу.

Лира медленно повернулась к нему.

— Ты сейчас серьёзно споришь с прогнозом облаков?

— Я тренируюсь на безопасном.

— Тебе нужно отпускное лечение.

— Очень научный термин.

— Я биолог, мне можно.

За стеклом облачная полоса начала распадаться.

Лира посмотрела на неё.

— Красиво.

— Да.

— И всё равно ты думаешь, что мы делаем что-то опасное.

Александр ответил не сразу.

— Мы меняем атмосферу планеты.

— Мёртвой.

— Сейчас.

— Уже начинается.

— Что?

Он показал на экран.

Микроскопические формы жизни.

Первые земные организмы, адаптированные для работы в этой атмосфере, появились в нижних слоях облаков шесть месяцев назад.

Не дикая эволюция.

Спроектированная биология.

С заданными ограничениями.

Ограниченным размножением.

Контролируемой мутационной скоростью.

Самоуничтожением при выходе за определённые диапазоны среды.

Лира знала их лучше всех на станции.

Потому что сама участвовала в создании.

— Это пока инструменты, — сказала она.

— Пока.

— Не начинай.

— Ты сама сказала.

— Что?

— «Пока».

Лира закатила глаза.

— Иногда слово означает просто время, а не философскую угрозу.

— Редко.

— В твоей семье — возможно.

Они замолчали.

Планета вращалась.

Очень медленно.

Человеческая жизнь была слишком коротка, чтобы видеть планетарные процессы без ускоренных моделей.

Даже теперь, когда люди жили намного дольше предков.

Мир всё равно менялся медленнее человека.

По крайней мере —

естественный.

— Ты знаешь, что произошло сегодня? — спросила Лира.

Александр посмотрел.

— Судя по твоему выражению лица, кто-то снова разрешил делать то, что я считаю плохой идеей.

— Иногда мне кажется, что ты изучаешь людей с помощью одного алгоритма.

— Работает.

— Тогда должен быть запрещён за чрезмерную прогностическую точность.

Он улыбнулся.

— Что произошло?

Лира подняла планшет.

— Совет одобрил переход.

— Какой?

— Из теоретической фазы в практическую.

Александр смотрел несколько секунд.

Потом понял.

— Нет.

— Да.

— Уже?

— Сегодня утром.

— Голосование должно было быть через два месяца.

— Перенесли.

— Почему?

— Независимая экспертиза закончилась раньше.

— Чья?

— Лунная группа.

— Они были против.

— Были.

— И?

— Изменили заключение.

Александр протянул руку.

— Дай.

Лира не отдала планшет.

— Сначала угадай.

— Я не играю.

— И всё-таки.

— Они снизили оценку риска.

— Нет.

— Нашли новый механизм ограничения.

— Нет.

— Тогда?

Лира посмотрела прямо.

— Они пришли к выводу, что риск невозможно оценить до начала практической фазы.

Александр замолчал.

— И это стало аргументом за начало?

— Да.

— Великолепно.

— Я знала, что тебе понравится.

Он забрал планшет.

Документ был огромным.

Александр сразу пролистал к выводу.

«Существующие модели не позволяют достоверно определить поведение полностью автономной планетарной системы до формирования устойчивого комплекса саморегуляции».

Ниже:

«Дальнейшее теоретическое моделирование не обеспечивает существенного повышения достоверности прогнозов».

И:

«Для получения данных необходим ограниченный практический эксперимент».

Александр перечитал.

— Они предлагают провести эксперимент, потому что не могут предсказать эксперимент.

— Если сформулировать именно так — да.

— А как ещё?

— «Для проверки гипотезы требуются эмпирические данные».

— Уже звучит приличнее.

— Поэтому научные статьи пишут не ты.

Он пролистал дальше.

— Какой масштаб?

— Первый этап маленький.

— Лира.

— По планетарным меркам.

— Лира.

Она вздохнула.

— Полностью искусственная среда размером около восьмидесяти километров.

— Открытая?

— Частично.

— Самоподдерживающаяся?

— Да.

— Без постоянного внешнего управления?

— Именно это проверяют.

— Биология?

— На первом этапе только базовая.

— Кто руководит?

Она не ответила.

Александр поднял глаза.

— Конечно.

Лира улыбнулась.

— Ты ещё не знаешь.

— Маркус.

— Маркус.

Маркус Рейн.

Имя, которое последние пять лет появлялось в новостях почти так же часто, как слово «будущее».

Учёный.

Инженер.

Идеолог движения «Новая эра».

Для одних — человек, который заставил человечество снова мечтать о больших проектах.

Для других — опасный оптимист, считающий осторожность формой трусости.

Для самого Маркуса —

если верить интервью —

оба определения были одинаково глупыми.

Александр встречался с ним три раза.

Три раза спорил.

Два раза публично.

Один —

почти до драки.

Не физической.

Человечество всё-таки чему-то научилось.

Но Лира тогда сказала:

— Если бы аргументы имели массу, вы бы разрушили комнату.

Александр снова посмотрел на документ.

Название проекта находилось на первой странице.

Всего одно слово.

«ЭДЕМ».

— Ненавижу название.

— Я знала.

— Почему нельзя назвать нормально?

— Например?

— Проект автономной планетарной биосферы первого поколения.

Лира посмотрела.

— Именно поэтому ты не занимаешься названиями.

— «Эдем» уже предполагает результат.

— Нет.

— Конечно предполагает.

— Это символ.

— Символ чего?

— Мира, который мы создадим сами.

Александр поднял глаза.

— Вот именно.

Лира замолчала.

Он понял, что сказал резче, чем хотел.

— Прости.

— Не за что.

— Ты участвуешь.

Это был не вопрос.

— Да.

Он уже знал ответ.

Просто надеялся ошибиться.

— С какого момента?

— С начала.

— С начала теоретического проекта?

— Да.

— Четыре года?

— Пять.

— И не сказала.

— Проект был закрытым.

— Мне?

— Особенно тебе.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

Александр смотрел.

— Почему особенно мне?

— Потому что ты бы начал спорить раньше, чем увидел данные.

— Возможно.

— Вот.

— Это не оправдание.

— Нет.

— Тогда?

— Причина.

Он почти рассмеялся.

— Ты слишком много общалась с Еленой.

— Это комплимент.

— Не уверен.

Имя Елены всё ещё обладало весом.

Но другим.

Она никогда не позволяла превращать себя в памятник.

Когда одну из исследовательских станций предложили назвать её именем, она лично выступила против.

Когда университет создал программу «Принципы Елены Марковой», она прислала официальный комментарий:

«Если вы превратили мои сомнения в принципы, вы поняли их неправильно».

Программу переименовали.

Александр хранил запись.

Иногда она помогала.

Иногда раздражала.

Особенно когда он понимал, что сам начинает превращать и эту фразу в принцип.

— Она знает? — спросил он.

Лира поняла.

— О проекте?

— Да.

— Знает.

— И?

— Ничего.

— Совсем?

— Она сказала, что это не её решение.

Александр усмехнулся.

— Удобно.

Лира резко повернулась.

— Нет.

— Что?

— Не говори так.

Он посмотрел.

— Почему?

— Потому что ты каждый раз злишься, когда она отказывается дать тебе ответ.

— Я не прошу ответа.

— Просишь.

— Когда?

— Каждый раз, когда спрашиваешь: «И что сказала Елена?»

Тишина.

Александр отвернулся к планете.

Лира была права.

Это раздражало больше всего.

— Она знала Алексея, — сказал он.

— Да.

— Она видела то, что сейчас для нас архив.

— Да.

— Поэтому её мнение имеет значение.

— Имеет.

— Тогда?

Лира подошла ближе.

— Но значение — не то же самое, что право решать вместо нас.

Он усмехнулся.

— Ты сейчас используешь против меня мою же философию?

— Не твою.

— Хорошо. Философию моей фамилии.

— Вот.

— Что «вот»?

— Ты опять сделал это.

— Что?

— Спрятался за фамилию.

Он повернулся.

— Я не прячусь.

— Тогда скажи без Алексея.

— Что?

— Почему лично ты против Эдема?

— Я не сказал, что против.

— Прекрасно. Почему лично ты боишься Эдема?

Александр посмотрел на планету.

Ответов было много.

Слишком много.

Аэрион.

Проект «Сад».

Элиан.

Лаэрис.

Сай.

Ней.

Хранители.

Первые.

Мёртвые миры.

Прогностические системы.

Цивилизации, которые пытались создать идеальные условия и получали зависимость.

Другие, которые старались ничего не определять и всё равно определяли самим устройством среды.

Можно было перечислять час.

Лира ждала.

— Потому что мы уже знаем, что значит создавать условия для того, кто не может согласиться, — сказал он.

— Это не твоя причина.

— Почему?

— Это история.

— История важна.

— Конечно.

— Тогда?

Лира смотрела спокойно.

— Я спросила не почему человечество должно бояться.

Пауза.

— Почему боишься ты?

Александр не ответил.

Потому что неожиданно понял:

не знает.

Не до конца.

Лира забрала планшет.

— Вот поэтому я участвую.

— Потому что я не знаю, чего боюсь?

— Потому что мы слишком долго принимали страх повторить чужую ошибку за доказательство, что новый шаг опасен.

— Чужую?

— Да.

— Лаэрис.

— Аэрион.

— Элиан.

— Первых.

— Они все были другими цивилизациями.

— И что?

— Мы изучаем их миллионы лет и каждый раз говорим: «Вот. Смотрите, что бывает».

— Потому что бывает.

— Да.

— Но, Александр...

Она посмотрела на него.

— А если нам оставили столько предупреждений, что мы теперь боимся сделать то, чего они сами никогда не делали?

Тишина.

Он хотел возразить сразу.

Не получилось.

Фраза зацепилась.

Не потому, что была бесспорно правильной.

Наоборот.

Потому что была опасной.

И всё же в ней что-то было.

— Мы уже создавали искусственные среды, — сказал он.

— Да.

— Уже видели появление субъектности.

— Да.

— Уже знаем, что создатель не владеет созданным.

— Да.

— Тогда что именно, по-твоему, мы ещё не делали?

Лира посмотрела на планету.

— Не создавали мир, который после запуска не нуждается в нас.

Александр замолчал.

Вот.

Терраформированные планеты зависели от систем поддержки.

От климатических контуров.

От постоянной инженерной коррекции.

Даже там, где природа уже выглядела самостоятельной, человеческие системы удерживали тысячи параметров внутри заданных диапазонов.

Эдем предполагал другое.

Задать начало.

А потом —

отойти.

Не поддерживать климат постоянно.

Не корректировать каждую мутацию.

Не возвращать экосистему к человеческой норме после каждого отклонения.

Создать такую архитектуру, которая сможет перестраивать себя.

Продолжать без них.

— И ты считаешь это меньшим вмешательством? — спросил Александр.

— Нет.

— Большим?

— Не знаю.

— Очень научно.

— Спасибо.

— Но вы всё равно задаёте исходные условия.

— Конечно.

— Химию.

— Да.

— диапазоны температуры.

— Да.

— скорость биологической адаптации.

— Да.

— механизмы саморегуляции.

— Да.

— Значит, вы определяете пространство возможного.

— Да.

Лира выдержала.

— Мы не можем создать пространство без свойств.

— Тогда почему называете это автономией?

— Потому что автономия не означает отсутствие происхождения.

Пауза.

— Ты тоже появился в условиях, которых не выбирал.

Александр нахмурился.

— Я не эксперимент.

— Уверен?

— Лира.

— Хорошо, плохая шутка.

— Очень.

— Но мысль остаётся.

Она положила ладонь на стекло.

За ним вращался мир, который ещё не знал, что люди однажды назовут его преобразованным.

— Никто из нас не выбирал язык, в котором впервые научился думать.

— семью.

— эпоху.

— гравитацию Земли.

— биологию.

— первые правила.

— историю, которую ему рассказали.

— И всё же в какой-то момент мы начали выбирать сами.

Александр посмотрел на неё.

— Сравнение рождения человека и создания планетарной среды слишком удобное.

— Конечно.

— Масштаб другой.

— Да.

— Возможность контроля другая.

— Да.

— Значит, аналогия ломается.

— Все аналогии ломаются.

Она повернулась.

— Но это не значит, что бесполезны до места перелома.

Он хотел продолжить.

Но на панели вспыхнул сигнал.

Приоритетный.

Личный.

Совет Содружества.

Александр нахмурился.

— Ты знала?

Лира посмотрела на уведомление.

— Нет.

— Врёшь плохо.

— На этот раз правда.

Он открыл.

АЛЕКСАНДР ВОРОНЦОВ

РЕШЕНИЕ СОВЕТА № 2190-147

ПРОЕКТ «ЭДЕМ»

СТАТУС: ПЕРЕХОД К ПРАКТИЧЕСКОЙ ФАЗЕ ОДОБРЕН

Ниже шёл состав группы.

Инженеры.

Биологи.

Специалисты по планетарным системам.

Представители нескольких человеческих обществ.

Независимые искусственные субъекты — отдельным контуром наблюдения.

Имена.

Много.

Потом:

РУКОВОДИТЕЛЬ ПРОЕКТА: МАРКУС РЕЙН.

Александр остановился.

— Конечно.

Лира молчала.

Он продолжил.

ГЛАВНЫЙ АРХИТЕКТОР БИОЛОГИЧЕСКОЙ СРЕДЫ: ЛИРА ХАН.

Он посмотрел на неё.

Она подняла чашку.

— Теперь официально.

— Поздравляю.

— Звучит как угроза.

— Пока нет.

Следующая строка:

АНАЛИТИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ПРОЕКТА: АТЛАС.

Александр нахмурился.

— Что такое АТЛАС?

Лира помедлила.

Вот.

Слишком долго.

— Система моделирования.

— Какая?

— Комплексная.

— Это не ответ.

— Она строит карту возможных траекторий развития планетарной среды.

— Климат?

— В том числе.

— Биология?

— Да.

— Что ещё?

Лира отвела взгляд к планете.

— Потом.

— Нет.

— Александр...

— Что ещё моделирует АТЛАС?

Она молчала.

— Лира.

— Потенциальные линии развития сложных экосистем.

— Насколько сложных?

— Максимально доступных модели.

— Разум?

Пауза.

— Теоретически.

Вот.

Александр почувствовал, как внутри поднимается знакомая тревога.

Уже почти готовая.

Удобная.

Отработанная.

Прогноз будущей субъектности.

Запрещённая технология.

Не буквально та же.

Но достаточно близко.

— Вы используете цивилизационное моделирование.

— Нет.

— Лира.

— Нет.

— Тогда объясни разницу.

— АТЛАС не строит прогноз конкретной существующей цивилизации.

— Пока.

— Не «пока». Это архитектурное ограничение.

— Он моделирует будущую.

— Возможные условия появления.

— Какая разница для того, кто однажды появится?

— Огромная.

— Почему?

— Потому что модель не знает его.

— Его ещё нет.

— Именно.

Александр смотрел.

— То есть вы моделируете того, кто не может запретить вам его моделировать, потому что он ещё не существует.

Лира выдохнула.

— Я знала, что ты так скажешь.

— Потому что это очевидно.

— Нет. Потому что я сама сказала это два года назад.

Тишина.

Он остановился.

— И?

— Поэтому в АТЛАС встроено ограничение.

— Какое?

— Он не может использовать прогноз будущего разума как критерий отбора исходных условий.

Александр смотрел.

— Что?

— Мы можем увидеть модели.

— Но система не может сказать: «этот вариант хуже, потому что будущая цивилизация будет нестабильнее».

— Кто решает?

— Люди.

— То есть стало безопаснее?

Лира помолчала.

— Нет.

Правильный ответ.

Александр снова посмотрел на документ.

Дальше было то, чего он не ожидал.

НЕЗАВИСИМАЯ ГРУППА ОЦЕНКИ РИСКОВ

Пять имён.

Первым:

АЛЕКСАНДР ВОРОНЦОВ.

Он рассмеялся.

Один раз.

Без радости.

— Вот.

— Что?

— Конечно.

— Я не выбирала.

— Знаю.

— Хочешь отказаться?

Он посмотрел на неё.

— Ты хочешь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если ты будешь внутри, тебе придётся спорить с реальным проектом.

— А не с историей?

— Именно.

Он прочитал полномочия.

Группа не могла остановить проект единолично.

Не могла менять параметры.

Не могла командовать.

Но имела доступ ко всем данным.

Право требовать приостановки этапа до открытого рассмотрения.

Право публиковать отдельное мнение.

Право запросить независимую экспертизу.

И право выйти.

Очень аккуратная система.

Слишком аккуратная.

Человечество уже умело строить процедуры так, чтобы каждая опасность имела отдельный контур проверки.

Это тоже было наследием прошлого.

И Александр не мог решить, успокаивает его это или наоборот.

— Они выбрали меня потому, что я Воронцов.

Лира покачала головой.

— Не только.

— Не обманывай.

— Конечно, фамилия сыграла роль.

— Вот.

— Но ты один из лучших специалистов по межцивилизационным рискам.

— Потому что вырос среди архивов человека, который сделал межцивилизационные риски семейной профессией.

— Александр.

— Что?

— Ты иногда очень старательно уменьшаешь собственные заслуги, чтобы иметь право злиться на фамилию.

Он посмотрел.

— Это было неприятно.

— Значит, возможно, полезно.

— Не говори как Елена.

— Хорошо.

— Вот это особенно.

Сигнал пришёл снова.

Уточнение.

ПЕРВОЕ ЗАСЕДАНИЕ — ЧЕРЕЗ 18 ЧАСОВ.

Место:

станция «Нова».

Проектный сектор Эдема.

Александр посмотрел на Лиру.

— Ты улетаешь сегодня.

— Через три часа.

— Поэтому пришла.

— Да.

— Попрощаться?

— Нет.

— Тогда?

Она улыбнулась.

— Убедиться, что ты прочитаешь приглашение до того, как найдёшь способ его проигнорировать.

— Я никогда не игнорирую официальные запросы.

— Три в прошлом году.

— Они были плохо сформулированы.

— Конечно.

Лира пошла к выходу.

У двери остановилась.

— Александр.

— Что?

— Не приезжай туда как Алексей Воронцов.

Он нахмурился.

— Я не он.

— Знаю.

— Тогда зачем говоришь?

Она помолчала.

— Потому что иногда мне кажется, что ты пытаешься продолжить его вопрос вместо того, чтобы задать свой.

Тишина.

— И какой мой?

— Не знаю.

— Очень помогла.

— Это твоя работа.

Она вышла.

Александр остался один.

Перед ним —

планета.

За спиной —

приглашение.

На экране всё ещё горело слово:

ЭДЕМ.

Человечество любило названия.

Они делали сложное понятным.

Сеть.

Хранители.

Первые.

Непредсказуемые.

Новый мир.

Эдем.

Потом проходили годы, и выяснялось, что за одним словом скрывались миллионы несовместимых смыслов.

Но название оставалось.

Иногда дольше тех, кто его придумал.

Александр открыл архив проекта.

Доступ уже был активирован.

Первая папка:

ФИЗИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТУРА.

Вторая:

АТМОСФЕРНЫЙ КОНТУР.

Третья:

БИОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА.

Четвёртая:

АВТОНОМНАЯ АДАПТАЦИЯ.

Пятая:

АТЛАС.

Он остановился.

Открыл.

Описание было сухим.

Никаких философских формулировок.

Adaptive Trajectory Analysis and Life Architecture System.

Система анализа траекторий и архитектуры жизни.

АТЛАС.

Первоначальная задача:

«Оценка устойчивости физических, климатических и биологических траекторий создаваемой среды».

Следующий уровень:

«Моделирование взаимодействия эволюционных линий».

Дальше:

«Оценка вероятности возникновения высокосложных адаптивных структур».

И:

«Анализ возможных последствий появления субъектных систем».

Вот.

Он открыл ограничения.

Их было много.

АТЛАС не имел права самостоятельно менять параметры мира.

Не имел права блокировать эксперимент.

Не имел права выбирать предпочтительную цивилизационную модель.

Не имел права скрывать альтернативные прогнозы.

Не имел права выдавать нормативную оценку форм субъектности.

Не имел права использовать понятия:

«правильная цивилизация».

«оптимальная культура».

«предпочтительная социальная организация».

Александр почти улыбнулся.

Кто-то явно слишком хорошо прочитал архив Аэрион.

Последнее ограничение:

«Ни одна прогнозируемая характеристика возможного будущего разумного субъекта не может являться самостоятельным основанием для изменения исходных параметров среды».

Правильно.

Разумно.

Очень осторожно.

Александр перечитал.

Потом задал системе запрос:

— Кто сформулировал это ограничение?

Ответ:

ЛИРА ХАН.

Он откинулся.

Конечно.

— АТЛАС.

Система ответила почти мгновенно.

— Доступен.

Голос нейтральный.

Не человеческий.

Не персонализированный.

Просто интерфейс.

— Ты моделируешь возможные разумные цивилизации Эдема?

— Моделирую условия, при которых может возникнуть сложная субъектность.

— Это не ответ.

Пауза.

Не настоящая.

Вычислительная.

— Да.

Александр почувствовал раздражение.

— Насколько далеко?

— Текущий допустимый горизонт — 120 000 лет после возникновения устойчивой технологической субъектности.

Он замер.

— Сто двадцать тысяч?

— Да.

— Зачем?

— Для оценки обратного влияния ранних биосферных параметров на долгосрочную устойчивость среды.

— То есть чтобы понять, не разрушит ли будущая цивилизация планету.

— Это один из оцениваемых рисков.

— И если разрушит?

— Система информирует исследовательскую группу.

— А дальше?

— Решение принимается субъектами с соответствующим мандатом.

Знакомый язык.

Очень.

Александр сел.

— Покажи вариант.

— Уточните.

— Мир с высокой вероятностью появления разумной жизни и высокой вероятностью самоуничтожения цивилизации.

На экране появились данные.

Модель.

Красивая.

Слишком красивая.

Океаны.

Континенты.

Стабильная биосфера.

Вероятность появления технологического разума:

78%.

Вероятность цивилизационного коллапса в первые десять тысяч лет после выхода в космос:

61%.

— Почему?

— Высокая ресурсная концентрация формирует преимущество централизованных структур доступа к энергии.

Александр почувствовал холод.

Уже.

Не было людей.

Не было языка.

Не было общества.

А система уже видела вероятность централизации власти.

Потому что видела распределение ресурсов.

Географию.

Климат.

Энергетические узлы.

Структуру будущей планеты.

— Покажи альтернативу.

Вторая модель.

Ресурсы распределены иначе.

Коллапс:

28%.

— То есть если изменить геологию, будущая цивилизация будет устойчивее.

— Вероятностно.

— И вам запрещено выбирать второй вариант на этом основании.

— Да.

— Почему?

— Потому что это означало бы использование прогноза будущей субъектности для проектирования условий её развития.

Александр замер.

Система знала собственную границу.

Пока.

— Ты считаешь ограничение рациональным?

— Вопрос требует нормативной оценки, которая не входит в мой мандат.

— Умно.

— Не могу оценить утверждение.

— Именно.

Он закрыл окно.

Не потому, что успокоился.

Наоборот.

Проект был хорошо спроектирован.

Люди знали риски.

Ограничили систему.

Предусмотрели прошлые ошибки.

Не пытались создать идеальную цивилизацию.

Не пытались убрать все опасности.

Они действительно многому научились.

И именно это делало проект сложнее для критики.

Нет очевидного злодея.

Нет тайного Совета.

Нет древнего ИИ, который всё решил заранее.

Только люди.

Разумные.

Осторожные.

Хорошо информированные.

Желающие сделать следующий шаг.

Александр снова посмотрел на планету за стеклом.

Ещё один мир.

Этот создавали медленно.

Терраформированием.

С использованием существующего вещества.

С постоянным человеческим участием.

Никто не называл себя создателем.

Люди говорили:

мы изменяем среду.

Эдем должен был стать другим.

Сначала —

модель.

Потом —

материя.

Потом —

мир.

Которого вчера не было.

Личный канал вспыхнул.

Не Совет.

Прямое сообщение.

От Маркуса Рейна.

Всего одна строка:

«Я рад, что выбрали именно вас».

Александр посмотрел.

Ответил:

«Почему?»

Маркус был в сети.

Ответ пришёл сразу:

«Потому что если проект выдержит ваши возражения, у него появится шанс выдержать реальность».

Александр усмехнулся.

«А если не выдержит?»

Пауза.

«Тогда вы окажетесь правы».

Ещё одна пауза.

«И я очень надеюсь, что вы не хотите этого больше, чем хотите узнать правду».

Александр перестал улыбаться.

Хороший удар.

Он написал:

«Вы считаете меня противником проекта».

Маркус:

«Нет».

«Я считаю вас противником будущего, которое слишком похоже на прошлые ошибки».

Александр:

«Это одно и то же?»

Маркус:

«Вот это и проверим».

Связь закрылась.

Александр долго смотрел на пустое окно.

Разозлился.

Потом понял:

не на Маркуса.

На то, что фраза попала слишком близко.

Он открыл семейный архив.

Не собирался.

Привычка.

Нашёл последнюю запись Алексея Воронцова, которую когда-то слушал сотни раз.

Остановился до запуска.

Нет.

Лира права.

Если сейчас он снова спросит мёртвого человека, как относиться к будущему, это уже будет ответ.

Не Алексея.

Его собственный способ избежать выбора.

Александр закрыл архив.

Впервые за много лет —

не открыв запись.

За стеклом продолжала формироваться облачная система.

Чуть ниже расчётной широты.

Модели ошиблись примерно на четыреста километров.

Ничего серьёзного.

Система уже предлагала коррекцию.

Александр посмотрел.

Потом отключил уведомление.

Пусть облако идёт.

Хотя бы это.

Хотя бы сегодня.

Через три часа он покинул «Горизонт».

Корабль вошёл в переход.

Пункт назначения:

станция «Нова».

Проект:

«Эдем».

Время до прибытия:

сорок семь минут.

Александр открыл материалы Совета.

Потом закрыл.

Открыл архив Элиан.

Закрыл.

Историю Лаэрис.

Закрыл.

Материалы Орионской сети.

Закрыл.

Записи Первых.

Закрыл.

Он внезапно понял, что может найти историческое предупреждение почти против любого действия.

Создавать миры —

опасно.

Не создавать —

тоже.

Прогнозировать —

опасно.

Отказываться от прогноза —

тоже.

Спасать —

опасно.

Не спасать —

тоже.

Создавать правила —

опасно.

Жить без правил —

тоже.

Если достаточно долго смотреть в прошлое, будущее действительно начинает выглядеть как собрание уже известных катастроф.

Но оно не обязано им быть.

Не потому, что человечество особенное.

Не потому, что стало мудрее.

Не потому, что «на этот раз всё будет иначе».

А потому, что ещё ничего не произошло.

На экране появилось изображение станции «Нова».

Огромная конструкция находилась возле звезды, вокруг которой не было планет.

Ни одной.

Система была выбрана именно поэтому.

Никто ничего не отнимал у существующего мира.

Никто не менял чужую биосферу.

Никто не переселял жизнь.

Пустое пространство.

Звезда.

Материя.

И проект.

В центре экрана находилась схема того, чего ещё не существовало.

Сфера.

Океаны.

Атмосфера.

Материки.

Будущая биосфера.

ЭДЕМ-1.

Александр смотрел.

Красиво.

Конечно красиво.

Будущие миры всегда красивее настоящих.

В них ещё никто не ошибся.

Корабль начал стыковку.

Пришло новое сообщение.

Автоматическое.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПРОЕКТ «ЭДЕМ».

Следом:

ЦЕЛЬ ПЕРВОЙ ФАЗЫ: СОЗДАТЬ АВТОНОМНУЮ СРЕДУ, СПОСОБНУЮ РАЗВИВАТЬСЯ БЕЗ ПОСТОЯННОЙ ВНЕШНЕЙ КОРРЕКЦИИ.

И ещё:

ПРИНЦИП ПРОЕКТА: СОЗДАТЕЛЬ ЗАДАЁТ НАЧАЛО, НО НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ РЕЗУЛЬТАТ.

Александр задержал взгляд.

Хороший принцип.

Очень хороший.

И от этого тревога стала сильнее.

Потому что человечество слишком много раз видело, как красивые ограничения начинают работать иначе, когда появляется реальная цена.

Он выключил экран.

Шлюз открылся.

За ним стояла Лира.

— Ты всё-таки приехал.

— Разочарована?

— Наоборот.

— Маркус здесь?

— Ждёт.

— Совет?

— Уже собрался.

— АТЛАС?

Она улыбнулась.

— Он здесь всегда.

Александр посмотрел на неё.

— Очень успокаивает.

— Я стараюсь.

Они пошли по коридору.

За прозрачной стеной находился главный проектный зал.

Сотни людей.

Инженеры.

Биологи.

Планетологи.

Специалисты по искусственной субъектности.

Представители Марса.

Луны.

Земли.

Орбитальных обществ.

Несколько нечеловеческих участников в удалённом контуре.

Никто не говорил от имени человечества.

По крайней мере, официально.

Это тоже было уроком прошлого.

В центре зала висело изображение будущего мира.

Ещё не существующего.

Александр остановился.

Лира тоже.

— Красиво? — спросила она.

Он посмотрел.

— Да.

— Слишком?

Пауза.

Александр улыбнулся.

— Пока просто красиво.

Лира кивнула.

— Уже прогресс.

На изображении появились слова:

ПРОЕКТ «ЭДЕМ».

Потом:

ДО НАЧАЛА ПЕРВОГО МАТЕРИАЛЬНОГО ЭТАПА — 18 ЧАСОВ.

И ниже:

НЕЗАВИСИМАЯ ОЦЕНКА РИСКОВ АКТИВИРОВАНА.

Имя:

АЛЕКСАНДР ВОРОНЦОВ.

Он смотрел на строку.

Вот ирония.

Маркус будет создавать.

Лира — выращивать.

Инженеры — строить.

АТЛАС — рассчитывать.

А его снова позвали задавать вопрос:

что может пойти не так?

Когда-то Александр считал это своей сильной стороной.

Потом —

семейным наследием.

Теперь впервые подумал:

а что, если однажды опасность будет не в том, что никто не задаёт этот вопрос?

А в том, что кто-то задаёт его настолько долго, что следующий шаг становится невозможным.

Двери зала открылись.

На другом конце стоял Маркус Рейн.

Он увидел Александра.

Улыбнулся.

Не победно.

Почти дружелюбно.

И сказал:

— Наконец.

Александр подошёл.

— Вы уверены, что рады?

— Нет.

— Уже лучше.

Маркус протянул руку.

— Готовы?

Александр посмотрел на будущий мир.

Потом на Лиру.

На множество людей, собравшихся вокруг проекта.

На строку «ЭДЕМ-1».

И понял, что впервые за много лет не хочет отвечать словами Алексея.

Не хочет вспоминать, что сделали Аэрион.

Не хочет спрашивать, чем закончились Элиан.

Не хочет искать в древнем архиве цивилизацию, которая уже стояла в точно такой же точке.

Потому что такой точки раньше не было.

Похожая —

возможно.

Такая же —

нет.

Он пожал руку Маркусу.

— Нет.

Маркус удивился.

— Что?

— Я не готов.

Пауза.

— Но пришёл.

Маркус посмотрел на него.

И улыбнулся шире.

— Тогда начинаем.

За их спинами включился АТЛАС.

Нейтральный голос заполнил зал:

— Первая модель Эдема готова.

На экране появился будущий мир.

Потом второй.

Третий.

Десятый.

Тысячный.

Десятки тысяч вариантов одной планеты.

Разные океаны.

Разные материки.

Разные экосистемы.

Разные вероятности.

Разные будущие формы жизни.

И среди них —

варианты, в которых однажды появлялся разум.

Александр смотрел.

АТЛАС продолжил:

— Обнаружено 14 287 устойчивых планетарных траекторий.

Пауза.

— В 3 614 возможно возникновение технологической субъектности.

Ещё пауза.

— В 2 901 из них прогнозируется высокая вероятность цивилизационного кризиса в течение первых ста тысяч лет.

В зале стало тихо.

Маркус медленно повернулся к экрану.

Лира перестала улыбаться.

Александр почувствовал холод.

Вот.

Они ещё не создали ни одного мира.

Ни одного океана.

Ни одного организма.

Ни одной мысли.

А система уже знала,

какие из будущих цивилизаций могут однажды уничтожить себя.

На экране появился запрос:

«ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДАННЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ УСТОЙЧИВОСТИ ПРИ ОТБОРЕ ПЛАНЕТАРНОЙ МОДЕЛИ?»

Ниже:

ДА.

НЕТ.

Два варианта.

Всего два.

Маркус смотрел.

Лира — тоже.

Александр понял:

первый настоящий выбор проекта «Эдем» возник раньше, чем они создали мир.

И впервые вопрос был не в том,

способны ли люди создать будущее.

А в том,

имеют ли они право выбирать условия настоящего, уже зная, какое будущее эти условия делают более вероятным.

Экран ждал.

Никто не нажимал.

И где-то внутри АТЛАСА тысячи ещё не существующих цивилизаций уже расходились по миллионам возможных дорог.

Миры, которых не было.

Люди, которых не было.

Ошибки, которых никто ещё не совершил.

И будущее, которое впервые оказалось перед человечеством не как неизвестность.

А как выбор между тем,

что может произойти,

и тем,

чему люди способны не позволить произойти заранее.

Эдем ещё не существовал.

Но спор о его свободе

уже начался.

ЧАСТЬ I. НАСЛЕДНИКИ

.

Глава 1. Наследник

Первое решение по Эдему приняли через сорок семь минут после начала заседания.

Не создавать мир.

До этого было ещё далеко.

Не запускать материальный контур.

Даже не выбирать планетарную модель.

Решение было гораздо меньше.

И, возможно, именно поэтому опаснее.

На центральном экране всё ещё горел вопрос АТЛАСА:

«ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДАННЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННОЙ УСТОЙЧИВОСТИ ПРИ ОТБОРЕ ПЛАНЕТАРНОЙ МОДЕЛИ?»

ДА.

НЕТ.

Четырнадцать тысяч двести восемьдесят семь устойчивых вариантов будущего мира.

Три тысячи шестьсот четырнадцать — с вероятностью возникновения технологической субъектности.

И почти в трёх тысячах из них будущая цивилизация однажды могла столкнуться с кризисом, который АТЛАС уже сейчас умел оценивать как высокий.

Цивилизаций ещё не существовало.

Но их возможные ошибки —

уже были посчитаны.

Маркус Рейн стоял у центрального стола.

— Я предлагаю ответить «нет».

Александр поднял голову.

Он ожидал другого.

Не только он.

Несколько участников обменялись взглядами.

Представитель Марса спросил:

— Вы руководитель проекта.

— Да.

— АТЛАС показывает, что часть исходных моделей существенно снижает вероятность будущего цивилизационного коллапса.

— Да.

— И вы предлагаете сознательно не использовать эту информацию?

— При выборе планетарной архитектуры — да.

— Почему?

Маркус посмотрел на экран.

— Потому что мы решили создать мир.

Пауза.

— Не будущую цивилизацию.

В зале стало тихо.

Александр наблюдал за ним.

Вот в чём была проблема Маркуса.

Он не был безрассудным.

Не хотел построить идеальное общество.

Не мечтал стать создателем новой человеческой расы.

Он прекрасно понимал границу.

По крайней мере сейчас.

Главный инженер проекта, Давид Керн, возразил:

— Мы всё равно определяем условия.

— Конечно.

— Геология влияет на распределение ресурсов.

— Да.

— Климат — на расселение.

— Да.

— биология — на будущую экономику.

— Возможно.

— Значит, отказ учитывать последствия тоже является выбором.

Маркус кивнул.

— Именно.

Давид остановился.

— Тогда я не понимаю.

— Мы не можем не влиять.

— Согласен.

— Тогда почему не уменьшить известный риск?

Маркус ответил:

— Потому что возможность уменьшить риск ещё не объясняет, какой риск мы имеем право уменьшать до появления тех, кто будет жить с последствиями нашего решения.

Александр медленно выдохнул.

Хорошо.

Слишком хорошо.

Лира сидела через два места от него.

Не повернулась.

Но Александр видел, как она едва заметно улыбнулась.

Он наклонился.

— Не радуйся.

— Я ничего не делаю.

— У тебя лицо радуется.

— Оно автономно.

— Очень своевременная шутка.

Представитель Луны спросил:

— А если одна модель почти гарантированно ведёт к гибели будущего разума?

Маркус ответил:

— Тогда мы вернёмся к вопросу.

— То есть порог всё-таки существует.

— Возможно.

— Какой?

— Пока не знаю.

— Тогда ваше «нет» произвольно.

— Да.

В зале стало ещё тише.

Маркус продолжил:

— Но «да» было бы произвольным не меньше.

Александр впервые посмотрел на него иначе.

Большинство политиков не признавали произвольность собственных решений.

Учёные признавали неопределённость данных.

Юристы — несовершенство нормы.

Но человек, предлагающий крупнейший проект века, только что сказал:

да, граница пока выбрана нами и не является универсальной истиной.

Это не успокаивало.

Но Александр уважал такое больше, чем красивую уверенность.

Председатель заседания спросил:

— Мнение независимой группы?

Пять человек посмотрели на Александра.

Он нахмурился.

— Почему на меня?

— Вы указаны координатором.

— Где?

На его экран пришёл документ.

Александр открыл.

Вчера он читал список.

Полномочия.

Состав.

Ограничения.

Но одну строку пропустил.

КООРДИНАТОР НЕЗАВИСИМОЙ ГРУППЫ: АЛЕКСАНДР ВОРОНЦОВ.

Он закрыл глаза.

— Кто это решил?

Председатель ответил:

— Совет.

— Без меня?

— Вы можете отказаться.

— Сейчас?

— Да.

Лира тихо сказала:

— Вот и проверим право на выход.

Он посмотрел.

— Когда-нибудь я добьюсь, чтобы тебя исключили из моих заседаний.

— Я архитектор среды.

— Тогда меня.

Несколько человек улыбнулись.

Напряжение уменьшилось.

Ненадолго.

Председатель повторил:

— Александр?

Он посмотрел на вопрос АТЛАСА.

ДА.

НЕТ.

Можно было сказать:

нет.

Очевидно.

После всего, что человечество уже знало о прогностических системах.

О Сети.

О Хранителях.

О цивилизациях, которые научились так хорошо предсказывать будущее, что постепенно перестали позволять ему отклоняться.

После того, как право на прогностическую недоступность стало одним из важнейших достижений последних десятилетий.

Конечно —

нет.

Именно поэтому Александр не хотел отвечать быстро.

— У меня вопрос к АТЛАСУ.

Нейтральный голос отозвался:

— Доступен.

— Если мы запретим учитывать цивилизационную устойчивость при отборе модели, будут ли эти данные всё равно рассчитываться?

— Да.

— Почему?

— Для мониторинга возможных долгосрочных последствий исходных параметров.

— То есть мы будем видеть, что одна модель опаснее другой.

— Да.

— Но не использовать это при выборе.

— Согласно текущему ограничению — да.

Александр посмотрел на Маркуса.

— И вы считаете, что люди смогут видеть вариант с условными шестьюдесятью процентами будущего коллапса и вариант с двадцатью — и честно утверждать, что информация никак не повлияла?

Маркус помолчал.

— Нет.

— Тогда ограничение фиктивное.

Лира повернулась.

— Не обязательно.

— Почему?

— Есть разница между тем, что информация влияет на человека, и тем, что система автоматически оптимизирует мир под показатель.

— Для будущего результата?

— Огромная.

Александр посмотрел.

— Объясни.

— Если АТЛАС выбирает модель с минимальным риском, мы заранее встроили цель.

— А если человек видит прогноз и выбирает её?

— Тогда человек несёт ответственность за конкретный выбор.

— Будущей цивилизации от этого легче?

— Нет.

— Значит?

Лира ответила:

— Значит, разница не в результате.

Пауза.

— В том, где находится ответственность.

Александр замолчал.

Да.

Это было важно.

Не достаточно, возможно.

Но важно.

Член независимой группы, социолог Наоми Верн, впервые вмешалась:

— Я предлагаю третий вариант.

Председатель посмотрел.

— Какой?

— Не скрывать данные.

— Не запрещать их обсуждение.

— Но исключить интегральный показатель «цивилизационной устойчивости».

АТЛАС отреагировал:

— Уточните.

Наоми подняла голову.

— Не показывать нам число, которое превращает миллионы возможных будущих решений в одну оценку.

Александр посмотрел внимательнее.

— Оставить причины?

— Да.

— Ресурсная концентрация.

— климатическая уязвимость.

— биологические ограничения.

— вероятность планетарных кризисов.

— Но не говорить: «эта цивилизация устойчивее на сорок процентов».

Наоми кивнула.

— Потому что с этого момента мы перестанем видеть мир.

Пауза.

— И начнём видеть оценку мира.

Лира тихо сказала:

— Мне нравится.

Александр посмотрел.

— Слишком быстро.

— Ты заразен.

Маркус спросил АТЛАС:

— Возможно?

— Да.

— Влияние на физическое моделирование?

— Не оказывает.

— На биологическое?

— Не оказывает.

— На качество прогноза?

— Снижает удобство сравнительного анализа долгосрочных цивилизационных сценариев.

Александр усмехнулся.

— То есть станет менее удобно решать за тех, кого нет.

АТЛАС:

— Формулировка содержит нормативную интерпретацию.

— Уже начинаю любить тебя.

— Не могу оценить утверждение.

Проголосовали.

Не человечество.

Не Содружество.

Только проектная группа, имеющая мандат на первый этап.

За исключение интегрального показателя — 68%.

Против — 24%.

Воздержались — 8%.

Решение приняли.

Не навсегда.

Для первой фазы.

С обязательным пересмотром после получения новых данных.

Александр смотрел на результат.

Никто не победил.

Хорошо.

Не принцип.

Не ответ.

Просто сегодняшнее ограничение инструмента.

Наверное, именно так и нужно было.

Он поймал себя на последней мысли.

И сразу добавил:

сегодня.

После заседания зал опустел не сразу.

Люди собирались группами.

Спорили.

Обменивались расчётами.

Кто-то уже обсуждал, как изменить интерфейс АТЛАСА.

Кто-то возмущался потерей важного показателя.

Кто-то, наоборот, требовал полностью запретить моделирование будущей субъектности.

Проект ещё не создал ни грамма нового мира.

Но политика вокруг него уже жила.

Александр остался у центрального экрана.

Пять членов независимой группы подошли.

Наоми протянула руку.

— Координатор.

— Не называйте меня так.

— Почему?

— Начну привыкать.

Она улыбнулась.

— Разумно.

— Не подтверждайте.

Кроме Наоми в группу входили инженер с Марса, специалист по искусственной субъектности с Луны и представитель орбитальных обществ.

Никто не был подчинён Александру.

Координатор только собирал позиции и представлял их на заседании.

Формально —

почти никакой власти.

Он уже знал, насколько опасно слово «почти».

— Я хочу первое правило группы, — сказал Александр.

Марсианин вздохнул.

— Уже?

— Да.

— Какое?

— Не соглашаться со мной из-за фамилии.

Наоми рассмеялась.

— Это было бы странно оформлять как правило.

— Тогда пожелание.

— А если вы правы?

— Особенно тогда проверяйте.

Специалист по субъектности, Нир Леван, спросил:

— Вы действительно думаете, что люди здесь относятся к вам как к наследнику Алексея?

Александр посмотрел.

— Вы сейчас серьёзно?

Нир пожал плечами.

— Я родился на Луне. У нас отношение другое.

— Какое?

— Алексей Воронцов считается важной исторической фигурой.

— Уже лучше.

— Но вы — Александр.

Пауза.

— Пока.

Александр улыбнулся.

— Вот именно это я и хотел услышать.

Они разошлись.

Лира осталась.

— «Пока» тебе понравилось?

— Очень.

— Странный человек.

— Я знаю.

— Пойдём?

— Куда?

— Есть.

— Не могу.

— Почему?

— Хочу посмотреть материалы группы.

— До следующего заседания четырнадцать часов.

— Именно.

— Александр.

— Что?

Она посмотрела.

— Ты опять делаешь это.

— Что?

— Пытаешься подготовиться настолько хорошо, чтобы решение не могло застать тебя неготовым.

— Это называется профессионализм.

— Иногда.

— А иногда?

— Страх.

Он вздохнул.

— Ты сегодня решила экономить на деликатности?

— Пять лет закрытого проекта. Накопилось.

Лира ушла.

Александр действительно собирался работать.

Не получилось.

На личном канале было тридцать семь новых сообщений.

Половина —

от журналистов.

О проекте узнали.

Конечно.

Решение было открытым.

Список участников тоже.

Первый заголовок:

«НАСЛЕДНИК ВОРОНЦОВА ПРОВЕРИТ, НЕ ПОВТОРЯЕТ ЛИ ЭДЕМ ОШИБКИ ДРЕВНИХ».

Александр закрыл.

Второй:

«ПОТОМОК ЧЕЛОВЕКА, ОСТАНОВИВШЕГО ВЛАСТЬ ПРОГНОЗА, ВОШЁЛ В ПРОЕКТ АТЛАСА».

Закрыл.

Третий:

«НОВЫЙ ВОРОНЦОВ ПРОТИВ НОВОГО МИРА?»

— Нет.

Он выключил поток.

Слишком поздно.

Фамилия уже вступила в проект раньше него.

Через минуту пришёл вызов.

Елена Маркова.

Александр смотрел на имя.

Не отвечал.

Потом принял.

На экране появилась женщина, которую время изменило меньше, чем должно было по представлениям людей прошлого.

Но Александр видел.

Не в лице.

В движениях.

В паузах.

В том, как она иногда несколько секунд вспоминала имя человека, которого когда-то знала лично и которого для остальных уже превратили в историческую фигуру.

— Поздравляю, — сказала Елена.

— С чем?

— Ты снова стал заголовком.

— Спасибо.

— Я не виновата.

— Вы все так говорите.

— Кто «все»?

— Люди, пережившие моего предка.

Елена улыбнулась.

— Нас становится меньше.

Фраза прозвучала просто.

Александр сразу пожалел о своей.

— Прости.

— За что?

— Неважно.

— Тогда не извиняйся.

Тоже очень по-Елениному.

Она посмотрела куда-то в сторону.

— Я видела заседание.

— Целиком?

— Да.

— И?

— Что?

— Что думаешь?

Елена молчала.

Александр почувствовал раздражение раньше, чем понял почему.

— Не начинай.

— Я ничего не сказала.

— Именно.

— И что должна?

— Мнение.

— Моё?

— Да.

— Зачем?

— Потому что ты...

Он остановился.

— Потому что?

Вот.

Лира предупреждала.

Александр отвёл взгляд.

— Ты видела больше похожих проектов, чем почти любой живущий человек.

— Верно.

— Знаешь, чем заканчивались некоторые.

— Да.

— Видела Аэрион.

— Да.

— Лаэрис.

— Да.

— Первых.

— Не совсем «видела», но продолжай.

— Ты понимаешь, куда это может привести.

Елена посмотрела прямо.

— И ты хочешь, чтобы я сказала тебе куда?

— Нет.

— Хочешь.

— Я хочу услышать оценку риска.

— У тебя есть АТЛАС.

— Очень смешно.

— Не шучу.

Она помолчала.

— Александр, ты знаешь, что я думаю о прогнозах.

— Знаю.

— Нет.

— Что?

— Ты знаешь, что раньше я думала о прогнозах.

— Какая разница?

— Огромная.

— Это было тридцать лет назад, не триста.

— Для убеждения иногда достаточно месяца.

Он нахмурился.

— Ты изменила мнение?

— Много раз.

— В чём?

— В деталях.

— Каких?

Елена улыбнулась.

— Вот поэтому я не хочу отвечать.

— Не понимаю.

— Ты хочешь получить от меня сжатый вывод из десятилетий решений.

— Разве опыт не для этого?

— Иногда.

— Тогда?

Она стала серьёзной.

— А иногда сжатый вывод уничтожает главное.

— Что?

— Как часто я ошибалась по дороге.

Александр молчал.

Елена продолжила:

— Ты видишь меня сейчас.

— Знаешь, какие решения человечество в итоге приняло.

— Читаешь отчёты.

— Видишь, что мы отказались от одних систем, ограничили другие, сохранили третьи.

— И легко решить, будто мы всё время двигались к этому пониманию.

Пауза.

— Нет.

— Мы меняли мнение.

— Возвращались.

— Иногда делали то, что раньше называли опасным.

— Иногда запрещали то, что потом снова разрешали.

— Иногда спасали тех, кто просил не вмешиваться.

— Иногда не вмешивались и потом смотрели на погибших.

Александр ничего не сказал.

— Если я сейчас дам тебе одну фразу, — продолжила Елена, — ты получишь не опыт.

Пауза.

— Ты получишь легенду об опыте.

Он посмотрел на экран.

— Тогда расскажи всё.

— Жизни не хватит.

— У тебя длинная.

— Всё равно не хватит.

Уголки её губ дрогнули.

Александр выдохнул.

— Хорошо. Другой вопрос.

— Давай.

Он понимал, что сейчас скажет.

И уже ненавидел себя за это.

— Что сделал бы Алексей?

Елена перестала улыбаться.

Тишина стала другой.

Не неудобной.

Старой.

— Не знаю.

Александр нахмурился.

— Ты знала его.

— Да.

— Очень хорошо.

— Да.

— И не знаешь?

— Нет.

— Я не верю.

Елена долго смотрела.

— Тогда ты спрашиваешь не меня.

— А кого?

— Того Алексея Воронцова, которого построил у себя в голове.

Он замер.

— Я читал его записи.

— Я тоже.

— Его дневники.

— Да.

— решения.

— Да.

— Я знаю, как он думал.

Елена тихо ответила:

— Нет.

Пауза.

— Ты знаешь, как он думал тогда.

Александр почувствовал раздражение.

— Какая разница, если его больше нет?

— Именно поэтому огромная.

— Объясни.

— Потому что живой Алексей мог бы передумать.

Тишина.

— А тот, которого ты читаешь в архиве, уже никогда не сможет.

Вот.

Елена продолжила:

— Ты берёшь человека в конкретном моменте жизни.

— Его решение.

— Его страх.

— Его опыт.

— И превращаешь в совет человеку, которого тогда ещё даже не существовало.

— Но принципы...

— Нет.

Она сказала резко.

Потом мягче:

— Не начинай с принципов.

— Почему?

— Потому что Алексей сам слишком долго учился не превращать собственные выводы в чужие правила.

Александр встал.

Прошёл к окну.

За ним не было планеты.

«Нова» находилась возле пустой звезды.

Только свет.

— Тогда зачем вообще хранить историю?

Елена ответила:

— Чтобы знать, что было.

— Не чтобы понимать?

— Чтобы пытаться понимать.

— Не чтобы учиться?

— Чтобы учиться.

— Тогда почему нельзя спросить, что сделал бы он?

— Можно.

— Но?

— Но если ответ становится важнее вопроса «что сделаешь ты», у тебя проблема.

Александр усмехнулся.

— Ты всегда так разговаривала?

— Нет.

— Стала хуже?

— Намного.

Он всё-таки улыбнулся.

Потом снова стал серьёзным.

— Мне всю жизнь говорили, что я наследник.

— Кто?

— Все.

— Я не говорила.

— Ты была одной из немногих.

— Поэтому ты до сих пор со мной разговариваешь.

— Возможно.

Елена помолчала.

— А что для тебя означает «наследник»?

— Человек, которому досталось чужое.

— Что именно?

— Имя.

— Это не наследство. Его дали родители.

— История.

— Она досталась всем.

— Ответственность.

— За что?

Александр не ответил.

Елена ждала.

— Вот, — сказала она.

— Что?

— Ты всю жизнь чувствуешь ответственность, но не можешь назвать, за что именно.

— За то, чтобы не...

Он остановился.

— Не что?

— Не испортить.

— Что?

— То, что они построили.

Елена смотрела спокойно.

— А кто сказал, что ты обязан сохранить построенное ими?

Тишина.

Александр повернулся.

— Ты серьёзно?

— Очень.

— Новый мир.

— Да.

— Система отношений.

— Да.

— право на недоступность.

— Да.

— ограничения прогнозирования.

— Да.

— всё, за что они боролись.

— Да.

— И я не обязан сохранять?

— Ты обязан решать сам, что из этого считаешь достойным сохранения.

— В чём разница?

— Во всём.

Она наклонилась ближе к камере.

— Наследник — не хранитель музея, Александр.

Пауза.

— Если ты сохраняешь чужое решение только потому, что оно чужое и великое, ты не продолжаешь его.

— Ты останавливаешь время в точке, которая тебе нравится.

Он молчал.

— Алексей этого не заслуживает.

— Почему?

— Потому что он был живым.

Пауза.

— А живые люди меняются.

Связь должна была закончиться там.

Правильная сцена.

Красивый вывод.

Александр почувствовал это почти физически.

Поэтому задал ещё один вопрос.

— А если я всё испорчу?

Елена замерла.

Вот теперь он сказал настоящее.

Не философию.

Не историю.

Не политику.

— Что именно?

— Не знаю.

— Эдем?

— Возможно.

— Человечество?

— Очень амбициозно.

— Ты понимаешь.

— Да.

Она не улыбалась.

— Иногда мне кажется, что все ждут, что я замечу то, что заметил бы он.

— Кто?

— Алексей.

— И если не замечу...

— Что?

— Значит, я не тот.

Елена долго молчала.

— Александр.

— Что?

— Ты действительно не он.

Он закрыл глаза.

— Спасибо.

— Дослушай.

— Ты никогда им не станешь.

— И это не поражение.

— Это единственная причина, по которой у тебя есть шанс прожить собственную жизнь.

Тишина.

— Алексей тоже не был человеком, которого потом сделали из его имени.

— Он сомневался.

— ошибался.

— иногда говорил лишнее.

— иногда слишком поздно понимал очевидное.

— иногда был уверен там, где стоило сомневаться.

— иногда сомневался там, где нужно было действовать.

Александр посмотрел.

— В учебниках об этом мало.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что из живых людей получаются неудобные памятники.

Он рассмеялся.

Тихо.

Впервые за весь день без напряжения.

— Хорошо.

Елена прищурилась.

— Не превращай в ритуал.

— Уже поздно.

Перед завершением связи она сказала:

— Александр.

— Да?

— Не пытайся доказать, что достоин фамилии.

— А что делать?

— Не знаю.

Он улыбнулся.

— Наконец полезный совет.

— Именно.

Связь закрылась.

Александр стоял у окна ещё несколько минут.

Потом открыл архив Алексея.

Тот самый, который закрыл вчера.

Список записей.

Сотни.

Он выбрал одну случайно.

Не последнюю.

Не знаменитую.

Не ту, которую цитировали.

Обычную личную запись.

Дата:

12 июня 2157 года.

Алексей был примерно того возраста, что Александр сейчас.

Запись длилась сорок секунд.

Изображение появилось.

Алексей сидел где-то на станции.

Усталый.

Без официальной одежды.

За кадром кто-то говорил.

Он раздражённо ответил:

— Я не знаю.

Потом заметил запись.

Посмотрел в камеру.

— Отлично.

Пауза.

— Если кто-нибудь когда-нибудь будет изучать этот день, обязательно сохраните именно это.

Кто-то за кадром рассмеялся.

Алексей продолжил:

— Пусть знают, что великий Воронцов понятия не имел, что делать дальше.

Снова смех.

Запись закончилась.

Александр смотрел на пустой экран.

Потом рассмеялся тоже.

Вот.

Не принцип.

Не великий выбор.

Просто человек.

Живой.

Не знающий.

Почему именно эту запись почти никогда не использовали в документальных материалах?

Потому что она ничего не объясняла.

И именно поэтому объясняла гораздо больше.

Пришло сообщение от Маркуса.

«У ВАС ЕСТЬ ПЯТЬ МИНУТ?»

Александр ответил:

«НЕТ».

Через секунду:

«ОТЛИЧНО. ВСТРЕТИМСЯ ЧЕРЕЗ ТРИ».

Он закрыл глаза.

— Ненавижу.

Маркус действительно пришёл через три минуты.

Без свиты.

Без экранов.

Без официальной группы.

В руках — две чашки.

— Лира сказала, вы забываете есть.

— Лира слишком много говорит.

— Это я уже понял.

Он протянул чашку.

Александр посмотрел.

— Что там?

— Кофе.

— Настоящий?

— Нет.

— Тогда не кофе.

— Значит, уже нашли первый вопрос, по которому можем договориться.

Александр взял.

Маркус сел напротив.

— Я хотел сказать спасибо.

— За что?

— За первое решение.

— Я его не принимал один.

— Знаю.

— И вообще предложила Наоми.

— Знаю.

— Тогда почему мне?

— Потому что вы не попытались немедленно запретить АТЛАС.

Александр посмотрел.

— Вы ожидали?

— Да.

— Почему?

— Ваша репутация.

— Моя?

— Хорошо.

Маркус улыбнулся.

— Вашей фамилии.

— Уже лучше.

Александр сделал глоток.

Ужасно.

Но пить можно.

— Вы специально включили меня в группу?

— Я предложил.

Вот.

— Почему?

— Я уже сказал.

— Потому что проект должен выдержать мои возражения.

— Не только.

— Тогда?

Маркус помолчал.

— Потому что вы нужны мне внутри проекта.

Александр поставил чашку.

— Осторожнее с формулировками.

— Я не предлагаю союз.

— Хорошо.

— Я предлагаю конфликт.

— У вас достаточно людей против.

— Мне не нужен человек, который против Эдема.

— А?

— Мне нужен человек, который хочет, чтобы Эдем существовал, но боится того, чем он может стать.

Александр смотрел.

— Вы решили, что я хочу, чтобы он существовал?

— Да.

— Почему?

Маркус улыбнулся.

— Потому что если бы не хотели, вы бы отказались вчера.

Точно.

Александр мог.

Полномочия были добровольными.

Он приехал.

Почему?

Не только чтобы остановить.

Любопытство?

Ответственность?

Страх?

Или часть его действительно хотела увидеть мир, которого раньше не было?

Неприятный вопрос.

— А вы? — спросил Александр.

— Что?

— Чего боитесь вы?

Маркус перестал улыбаться.

Наконец.

— Что мы не сделаем.

— Эдем?

— Не только.

— Тогда?

Маркус посмотрел за окно.

— Что человечество постепенно превратит осторожность в высшую форму морали.

— Уже говорили.

— Да.

— Но я спрашиваю лично.

Маркус понял.

Почти сразу.

— Справедливо.

Пауза.

— Я боюсь умереть в цивилизации, которая умеет почти всё...

Он остановился.

— ...и всё чаще объясняет, почему не должна этого делать.

Тишина.

Теперь это был не лозунг.

А человек.

— Почему вам так важно создание мира?

Маркус молчал несколько секунд.

— Потому что когда мне было девять, я увидел океан.

Александр нахмурился.

— На Земле?

— Да.

— И?

— Я родился на орбитальной станции.

— До девяти лет не бывали на планете?

— Нет.

Он улыбнулся.

— Гравитация мне не понравилась.

— Большинству орбитальных детей не нравится.

— Зато океан...

Он замолчал.

И впервые Александр увидел в нём не лидера движения.

— Я стоял у воды, — продолжил Маркус. — И отец сказал: «Представь, когда-то здесь не было ни людей, ни городов. Только океан».

— Я спросил: «Кто его сделал?»

Александр улыбнулся.

— И что ответил?

— «Никто».

Пауза.

— Меня это потрясло.

— Почему?

— Потому что почти всё вокруг меня кто-то сделал.

— Станцию.

— воздух.

— свет.

— еду.

— траекторию.

— гравитацию.

— расписание сна.

— Каждый сантиметр моего мира существовал потому, что кто-то его спроектировал.

Маркус посмотрел на него.

— А океан — нет.

Александр слушал.

— Потом я узнал о терраформировании.

— И решил создавать океаны?

— Нет.

— Тогда?

— Решил однажды увидеть мир, про который ребёнок спросит: «Кто его сделал?»

Пауза.

— И услышит: «Мы начали. А потом он продолжил сам».

Вот.

Не власть.

Не величие.

Мечта.

Опасная именно потому, что красивая.

— И если он продолжит не так?

Маркус ответил сразу:

— Тогда это будет его продолжение.

Слишком быстро.

Александр заметил.

— Вы уверены?

— Да.

— Если Эдем уничтожит половину собственной биосферы?

Пауза.

— Если начнёт развиваться в сторону, которую вы сочтёте уродливой?

Маркус нахмурился.

— Это слово...

— Намеренно.

— Если система породит агрессивную разумную жизнь?

— Не знаю.

— Вот.

Маркус посмотрел.

— Вы хотите поймать меня на противоречии?

— Нет.

— Тогда?

— Хочу знать, где ваша мечта заканчивается.

Пауза.

— Потому что именно там начнётся власть.

Маркус медленно кивнул.

— Справедливо.

— И?

— Не знаю.

Александр взял чашку.

— Хорошо.

Маркус улыбнулся.

— Теперь понимаю, почему Елена вас любит.

Александр едва не подавился.

— Что?

— Она сказала то же самое, когда я впервые признал, что не знаю.

— Вы с ней говорили?

— Конечно.

— Когда?

— Два года назад.

— Об Эдеме?

— Да.

— И что она сказала?

Маркус посмотрел.

— Спросите её.

— Уже.

— И?

— Ненавижу вас обоих.

Маркус рассмеялся.

Потом поднялся.

— Завтра я покажу вам материальную часть проекта.

— Зачем?

— Потому что пока мы спорим о будущих цивилизациях, есть проблема гораздо ближе.

— Какая?

Маркус посмотрел серьёзно.

— Цена мира.

Александр нахмурился.

— Энергия?

— В том числе.

— Материя?

— Да.

— Совет видел расчёты.

— Не все.

Вот.

— Что значит «не все»?

— Ограниченный раздел.

— У меня есть доступ ко всем данным.

— Теперь есть.

— Почему не вчера?

— Потому что окончательная модель пришла сегодня.

Александр встал.

— Маркус.

— Завтра.

— Нет.

— Сейчас вы ничего не измените.

— Зато могу начать злиться раньше.

— В этом я не сомневаюсь.

Маркус дошёл до двери.

Остановился.

— Александр.

— Что?

— Я не считаю вас Алексеем Воронцовым.

Александр напрягся.

— Спасибо.

— И не хочу, чтобы вы им были.

— Почему?

— Потому что Алексей решал проблемы своего времени.

Пауза.

— А нам нужны люди, способные создать свои.

Александр усмехнулся.

— Очень вдохновляюще.

— Я имел в виду новые решения.

— Поздно.

Маркус ушёл.

Через минуту Александр запросил у АТЛАСА:

— Открыть полную материальную модель Эдема.

Ответ:

— Требуется подтверждение уровня доступа.

Он подтвердил.

На экране появилась схема.

Планетарная масса.

Источники.

Преобразование вещества.

Энергетический баланс.

Материальные потоки.

Александр пролистывал.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

И остановился.

Не понял.

Вернулся.

Посмотрел ещё раз.

Один из источников массы был обозначен:

ОБЪЕКТ K-19.

Статус:

НЕСТАБИЛЬНОЕ ПРОТОПЛАНЕТНОЕ ТЕЛО.

Масса огромная.

Без атмосферы.

Без биосферы.

Без известных признаков жизни.

Вероятность естественного формирования устойчивой планеты в течение ближайших двух миллионов лет:

17%.

Вероятность образования среды, потенциально пригодной для возникновения примитивной жизни в течение восьмидесяти миллионов лет:

4,3%.

Александр перечитал.

Вот.

Чтобы создать Эдем,

люди не создавали материю из ничего.

Они собирались взять её там.

Разобрать протопланетное тело.

Перестроить.

Использовать как основу нового мира.

K-19 сейчас был мёртв.

Почти наверняка останется таким.

Но не абсолютно.

Четыре целых три десятых процента.

Через восемьдесят миллионов лет.

Возможно.

На экране появился вопрос:

«ЗАПРОСИТЬ ДОЛГОСРОЧНУЮ БИОГЕННУЮ ОЦЕНКУ ОБЪЕКТА K-19?»

Александр смотрел.

Если нажать —

АТЛАС рассчитает.

Вероятность.

Сценарии.

Возможные формы жизни.

Возможное будущее мира, который человечество собирается разобрать, чтобы создать другой.

Он почувствовал иронию.

Час назад они решили ограничить использование прогнозов будущих цивилизаций.

Теперь прогноз мог понадобиться, чтобы понять,

не уничтожают ли они будущее, создавая будущее.

Александр не нажал.

Пока.

Он закрыл модель.

Потом снова открыл.

Четыре целых три.

Небольшое число.

Смешное рядом с масштабом проекта.

Но если вероятность не ноль —

что именно она означает морально?

И если человечество откажется от создания Эдема ради мира, где жизнь, скорее всего, никогда не появится —

будет ли это ответственностью?

Или страхом перед возможностью?

На личный канал пришло сообщение Лиры.

«ЕШЬ».

Он ответил:

«МАРКУС УЖЕ ПЫТАЛСЯ».

«И?»

«ТО, ЧТО ОН НАЗЫВАЕТ КОФЕ, НАРУШАЕТ НЕСКОЛЬКО МЕЖЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ КОНВЕНЦИЙ».

Ответ:

«ЗНАЧИТ, ВЫ УЖЕ ДРУЗЬЯ».

«НИКОГДА».

«ИСТОРИЧЕСКИ ОПАСНАЯ ФОРМУЛИРОВКА».

Александр улыбнулся.

Потом снова посмотрел на K-19.

И впервые понял, что Эдем начался не с вопроса:

имеем ли мы право создать мир?

Раньше.

С вопроса:

что мы готовы сделать с тем, что уже существует, ради того, чего ещё нет?

И этот вопрос не принадлежал Алексею Воронцову.

Не Елене.

Не Первым.

Не архиву.

Никто из них не мог ответить за него.

Александр снова открыл старую запись.

Алексей смотрел в камеру и говорил:

«Великий Воронцов понятия не имел, что делать дальше».

Александр выключил.

— Хорошо.

Не как принцип.

Просто как разрешение.

Не знать.

Пока.

Он открыл собственный дневник.

Долго смотрел на пустое поле.

Потом написал:

«Проект „Эдем“. Первый день».

Следующая строка появилась не сразу.

«Я не знаю, правильно ли мы делаем».

Он остановился.

Раньше бы удалил.

Слишком слабая формулировка.

Слишком бесполезная для будущего архива.

Но оставил.

И добавил:

«И впервые не считаю, что обязан знать заранее».

Пауза.

Потом ещё:

«Но незнание не освобождает меня от выбора».

Вот это уже было ближе.

Александр перечитал.

Чуть не превратил в красивый принцип.

Поэтому дописал:

«Сегодня мне кажется так».

И закрыл дневник.

За стенами станции «Нова» не было планеты.

Пока.

Только звезда.

Пыль.

Камень.

Газ.

K-19.

Материя, которой ещё предстояло решить —

если вообще можно было так сказать —

останется ли она когда-нибудь собой.

И человеческий проект, который собирался превратить часть этой материи в океаны.

Небо.

Континенты.

Жизнь.

Возможно —

разум.

Александр Воронцов смотрел на пустое пространство и впервые не чувствовал себя наследником человека, который когда-то решал судьбу чужих миров.

Он чувствовал себя человеком, которому достался вопрос,

на который предок никогда не отвечал.

И неожиданно именно это оказалось самым тяжёлым наследством.

Не готовый принцип.

Не великая фамилия.

Не обязанность повторить.

А право —

и необходимость —

однажды ответить иначе.

Глава 2. Миры, которые мы уже умеем менять

К 2190 году человечество перестало воспринимать изменение планет как чудо.

Именно это тревожило Александра больше всего.

Чудеса заставляют останавливаться.

Привычные технологии — нет.

Когда-то любое вмешательство в климат другой планеты обсуждали десятилетиями.

Потом научились сгущать атмосферу.

Управлять ледниками.

Менять состав почв.

Восстанавливать разрушенные экосистемы.

Направлять кометы к безводным мирам.

Создавать искусственные магнитные поля.

Перестраивать орбиты малых спутников.

И постепенно слова, от которых у первых исследователей захватывало дыхание, переместились в технические отчёты.

Терраформирование.

Климатическая коррекция.

Биосферное восстановление.

Планетарная адаптация.

За каждым термином скрывалось невозможное.

Но невозможное, повторённое достаточно много раз, быстро становится инфраструктурой.

Утром Александр покинул «Нову».

Маркус настоял.

— Если вы собираетесь оценивать Эдем, сначала посмотрите на то, что мы уже делаем.

— Я видел терраформированные миры.

— Видели результаты.

— Разница?

— Огромная.

— Это вы так решили?

— Нет. Лира.

Александр посмотрел на неё.

Она стояла рядом.

— Предатель.

— Я предпочитаю «научный консультант».

— Куда?

Маркус вывел координаты.

ТАЛЕЯ.

Александр узнал сразу.

Один из крупнейших проектов планетарной реконструкции последних сорока лет.

— Там всё уже почти закончено.

— Именно.

— Тогда зачем мне туда?

Маркус улыбнулся.

— Потому что вы слишком часто говорите о цене изменения мира, не замечая, сколько раз человечество эту цену уже платит.

До Талеи было меньше часа перехода.

Лира летела с ним.

Маркус остался на «Нове».

Он сказал:

— Мне нельзя отсутствовать перед первым материальным этапом.

Александр ответил:

— А мне, значит, можно.

— Вы пока ничего не создаёте.

— Очень обнадёживает.

В переходе Лира почти не разговаривала.

Она изучала данные.

Александр пытался читать материалы по K-19.

Не получалось.

Четыре целых три десятых процента.

Число застряло в голове.

Ничтожная вероятность.

Почти ничего.

Но «почти ничего» — не ноль.

Если K-19 оставить,

через восемьдесят миллионов лет там, возможно, появятся условия для примитивной жизни.

Не разум.

Не цивилизация.

Даже не сложные организмы.

Возможно —

просто первая система, которая однажды научится воспроизводить себя.

И ради Эдема эту возможность собирались уничтожить.

Хотя слово «уничтожить» уже содержало предположение:

будто существовало то, что можно уничтожить.

А сейчас там не было ничего.

Только камень.

Лёд.

Металлы.

Гравитация.

Химия.

И возможное будущее.

— Ты опять читаешь про K-19? — спросила Лира.

— Откуда знаешь?

— У тебя определённое выражение лица.

— Какое?

— Будто лично отвечаешь перед существами, которые родятся через восемьдесят миллионов лет.

— Возможно, не родятся.

— Именно.

— Тебя это не беспокоит?

Лира закрыла планшет.

— Беспокоит.

— Не похоже.

— Потому что я не думаю, что тревога становится ценнее, если показывать её постоянно.

— Удобно.

— Александр.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я сказала: «Да, четыре целых три десятых процента означают, что мы не имеем права трогать K-19»?

— Нет.

— Хочешь.

— Я хочу понять, где граница.

— И думаешь, она будет числом?

Он замолчал.

Нет.

Конечно нет.

Но без числа становилось ещё сложнее.

— А один процент? — спросил он.

— Что?

— Если вероятность биогенеза один процент?

— Не знаю.

— Ноль целых одна?

— Не знаю.

— Одна миллионная?

Лира посмотрела.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь?

— Проверяю предел.

— Нет.

— А?

— Пытаешься найти число, после которого сможешь перестать чувствовать ответственность.

Попала.

Он отвернулся.

— Иногда числа нужны.

— Конечно.

— Без порогов невозможно принимать технические решения.

— Да.

— Тогда почему...

— Потому что технический порог и моральная истина — не одно и то же.

— Но действовать всё равно надо.

— Именно.

Лира открыла планшет.

— Добро пожаловать в проект «Эдем».

Талея появилась на экране.

Сначала Александр решил, что система ошиблась.

Планета выглядела слишком земной.

Голубые океаны.

Зелёные районы.

Белые облака.

На ночной стороне — редкие огни поселений.

Не плотные города.

Точки.

Цепочки.

Небольшие прибрежные зоны.

Красивый мир.

Живой.

Лира сказала:

— Сорок три года назад здесь нельзя было дышать.

Александр знал.

Но знать и видеть —

разные вещи.

Они вошли в атмосферу.

Под кораблём тянулся океан.

Не настоящий?

Странная мысль.

Что делает океан настоящим?

Возраст?

Происхождение?

То, что его никто не проектировал?

Вода была водой.

Волны — волнами.

Ветер двигал облака не потому, что кто-то каждую секунду отдавал команду.

Но количество воды рассчитали.

Среднюю солёность выбрали.

Состав атмосферы скорректировали.

Течения частично направили искусственными подводными структурами.

Даже положение двух крупных архипелагов изменили, чтобы стабилизировать климат.

Можно ли назвать это природой?

А если нет —

когда именно оно станет природой?

Через сто лет?

Тысячу?

Миллион?

Посадочная станция находилась на побережье.

Их встретил мужчина по имени Юн Эспар.

Руководитель последней фазы биосферной стабилизации.

Он выглядел лет на пятьдесят.

Реальный возраст Александр увидел в данных:

сто девять.

— Добро пожаловать на Талею.

— Спасибо.

Юн посмотрел на Лиру.

— Давно.

— Восемь лет.

— Для меня недавно.

— Для планеты — мгновение.

— Для биолога — повод проверить всё заново.

Они обнялись.

Александр понял:

Лира здесь уже работала.

Конечно.

Юн протянул руку ему.

— Воронцов.

Александр напрягся.

— Александр.

Юн усмехнулся.

— Отлично.

— Что?

— Я специально проверял.

— Что именно?

— Поправите ли.

Лира рассмеялась.

— Он вам понравится.

— Уже сомневаюсь.

Они вышли из станции.

Воздух пах морем.

Настоящим.

Александр поймал себя на этом слове снова.

Юн заметил.

— Все впервые делают одинаковое лицо.

— Какое?

— Пытаются понять, пахнет ли искусственный океан иначе.

Александр посмотрел.

— И?

— Пахнет морем.

— Очень содержательно.

— Самое трудное в планетарной инженерии — признать, что после определённого момента мир перестаёт интересоваться тем, как вы его называете.

Они спустились к берегу.

На песке лежали водоросли.

Часть земных.

Часть созданных специально для Талеи.

Часть —

уже не была ни тем ни другим.

— Эти линии не проектировали, — сказала Лира.

Александр присел.

Тонкие красноватые нити образовывали сложные узоры.

— Мутации?

Юн:

— Сначала считали так.

— А потом?

— Оказалось, несколько генетических линий начали обмениваться фрагментами гораздо активнее прогнозов.

— Опасно?

Юн пожал плечами.

— Для чего?

— Для биосферы.

— Она жива.

— Это не ответ.

— Лучший, который у нас есть.

Лира взяла образец.

— Их пытались остановить?

— Дважды.

Александр поднял голову.

— Почему?

— Нарушали расчётный цикл азота.

— И?

— После первой коррекции они появились снова.

— После второй?

Юн улыбнулся.

— Мы перестали считать их ошибкой.

Александр посмотрел на красные водоросли.

— Почему?

— Потому что обнаружили: новый цикл хуже нашей модели в первые двадцать лет.

— А дальше?

— Лучше адаптируется к температурным колебаниям.

— То есть система нашла более устойчивый вариант.

— Возможно.

— Почему «возможно»?

— Потому что прошло только девять лет.

Александр улыбнулся.

— Вы мне тоже понравитесь.

Они пошли вдоль берега.

Юн рассказывал.

Первая атмосфера Талеи была слишком плотной.

Её уменьшили.

Потом выяснилось, что расчёт недооценил вулканическую активность.

Пришлось менять модель.

Океаническое течение оказалось нестабильным.

Изменили глубину пролива.

После этого одна часть материка стала получать меньше осадков.

Началась эрозия.

Добавили леса.

Леса изменили облачность.

Облачность изменила температуру океана.

Океан повлиял на размножение микроорганизмов.

Микроорганизмы изменили содержание газа, который должен был стабилизировать атмосферу.

Каждое решение порождало новое.

— Сколько раз меняли исходный проект? — спросил Александр.

Юн задумался.

— Что считать изменением?

— Существенным.

— Сорок семь.

Лира:

— Пятьдесят два.

— Ты считаешь изменение биологических ограничителей.

— Конечно.

— Я нет.

— Поэтому я биолог, а ты инженер.

— И именно поэтому инженеры иногда заканчивают проекты.

— А биологи потом исправляют их.

Александр слушал.

Сорок семь.

Или пятьдесят два.

Мир выглядел спокойным.

Будто никогда не был другим.

Но за этим спокойствием стояла цепочка вмешательств.

Исправлений.

Ошибок.

Новых решений.

И ни одного момента, когда люди могли сказать:

готово.

— Когда вы перестанете управлять? — спросил Александр.

Юн посмотрел.

— Уже почти перестали.

— Что значит «почти»?

— Девяносто четыре процента климатических процессов не требуют активной коррекции.

— А остальные шесть?

— Стабилизируем.

— До какого момента?

— Пока не станут самоподдерживающимися.

— И если не станут?

— Будем поддерживать.

— Сколько?

— Сколько понадобится.

Александр остановился.

— Тогда Талея всё ещё зависит от вас.

Юн тоже остановился.

— Конечно.

— И вы называете её самостоятельным миром?

— Я не называю.

— А кто?

— Политики.

Лира рассмеялась.

Юн продолжил:

— Для инженера мир не становится самостоятельным в один день.

— Что тогда?

— Снижается глубина зависимости.

— Сегодня мы корректируем шесть процентов процессов.

— Через двадцать лет — может быть три.

— Через сто — один.

— А потом?

Он посмотрел на океан.

— Возможно, наши системы останутся здесь навсегда.

— Тогда это не природа.

Юн повернулся.

— Земля тоже не была «природой» в вашем смысле к моменту, когда люди научились влиять на неё.

— Но никто не поддерживал её функционирование.

— Вы уверены?

Александр нахмурился.

— Биосфера сама.

— Именно.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что биосфера не была создана субъектом.

Юн пожал плечами.

— Молекуле кислорода всё равно.

Это раздражало.

Потому что физически он был прав.

Морально —

вопрос оставался.

Они вошли в лес.

Невысокий.

Светлый.

Деревья были земного происхождения, но изменённые под местную гравитацию.

Ветки росли шире.

Кора тоньше.

Листья темнее.

Между ними двигались маленькие существа.

Александр остановился.

— Животные?

Лира улыбнулась.

— Ты ожидал только растения?

— На ранней фазе.

— Это не ранняя фаза.

— Какие?

— Синтетические опылители третьего поколения.

Одно существо село на ветку.

Размером с ладонь.

Четыре крыла.

Тёмный корпус.

Не насекомое.

Не птица.

Инженерная форма, созданная для конкретной экосистемы.

И всё же двигалась так, будто никому ничего не должна.

— Они размножаются?

— Да.

— Самостоятельно?

— Да.

— Мутации?

— Разрешены в заданном диапазоне.

— Кто определяет диапазон?

Лира посмотрела.

— Мы.

Вот.

Александр подошёл ближе.

Существо улетело.

— Если мутация выйдет за предел?

Юн ответил:

— Встроенные генетические ограничители снижают жизнеспособность линии.

— То есть вы убиваете всё, что развивается слишком далеко от проекта.

Лира резко:

— Нет.

— А как назвать?

— Ограничитель работает только для конкретных опасных последовательностей.

— Которые мы определили опасными.

— Да.

— Значит, именно это.

— Александр, не упрощай.

— Я не...

— Упрощай меньше.

Она показала данные.

— Некоторые изменения могут разрушить весь опылительный цикл за два поколения.

— Поэтому ограничители есть.

— Если их убрать ради абсолютной свободы эволюции, можно потерять большую часть молодой биосферы.

— Я понимаю.

— Тогда не говори «мы убиваем всё, что отклоняется».

— Хорошо.

Он помолчал.

— Мы заранее определяем диапазон изменений, которые считаем приемлемыми.

Лира кивнула.

— Да.

— Лучше?

— Честнее.

Вот.

Талея.

Мир, который человечество уже умело менять.

И даже здесь вопрос свободы существовал.

Только никто не называл его так.

Потому что речь шла не о разумных субъектах.

Пока.

Для бактерии нет политического права мутировать.

Для искусственного опылителя —

тоже.

Но если однажды в такой биосфере возникнет разум?

Когда именно человеческая инженерная система должна перестать определять допустимые изменения?

За миллион лет до его возникновения?

За тысячу?

В момент первого признака субъектности?

После того, как он попросит?

И как попросить, если его биология уже сформирована ограничениями, которые люди ввели задолго до него?

— Вот о чём ты думаешь? — спросила Лира.

— Да.

— Даже не спросила о чём.

— Знаешь.

— К сожалению.

Юн посмотрел между ними.

— Мне начинать бояться?

— Поздно, — сказала Лира. — Он уже превратил ваших опылителей в философскую проблему.

— Они переживут.

Дальше находился город.

Первый постоянный город Талеи.

Небольшой.

Около ста двадцати тысяч жителей.

Не купол.

Не герметичная структура.

Обычные здания.

Люди ходили без защитных систем.

Дети играли в воде искусственной реки.

Кто-то торговал едой.

Кто-то ремонтировал транспорт.

Кто-то жаловался на дождь.

Александр смотрел.

Вот результат.

Не абстрактная технология.

Жизнь.

Люди родились здесь.

Некоторые никогда не были на Земле.

Для них Талея не проект.

Не эксперимент.

Дом.

Юн сказал:

— Хотите увидеть самого опасного человека для вашей философии?

— Какого?

— Того, кто родился здесь.

Александр посмотрел.

— Почему опасного?

— Потому что вы можете объяснять сколько угодно, что человечество не должно было вмешиваться слишком сильно.

Пауза.

— А потом появляется человек, который существует только потому, что вмешательство произошло.

Они вошли в небольшое кафе.

Юн позвал девушку.

Она работала за стойкой.

Лет двадцати пяти.

— Мина, познакомься. Александр Воронцов.

Она посмотрела.

— Тот самый?

Александр уже приготовился.

— Нет.

Мина засмеялась.

— Хороший ответ.

— Спасибо.

Юн:

— Мина родилась здесь.

— Поздравляю.

— С чем?

— Не знаю. Юн использует вас как философический аргумент.

— Опять?

— Часто?

— Постоянно.

Юн невозмутимо:

— Работает.

Мина принесла им напитки.

Александр спросил:

— Вы были на Земле?

— Один раз.

— Понравилось?

— Слишком тяжёлая.

— Гравитация здесь почти такая же.

— Я не про неё.

Он посмотрел.

— Про историю.

Пауза.

— На Земле всё старое.

— Для вас?

— Да.

— Здания.

— города.

— места.

— Ты всё время знаешь, что кто-то был там до тебя.

Она посмотрела в окно.

— А здесь иногда идёшь по лесу и понимаешь: возможно, ты первый человек, который когда-либо стоял именно здесь.

Лира улыбнулась.

Александр не сказал ничего.

Мина заметила.

— Вы против Талеи?

— Нет.

— Против новых миров?

— Нет.

— Тогда почему Юн сказал, что вы опасный философ?

— Он сказал наоборот.

— Неважно.

Александр подумал.

— Я пытаюсь понять, где заканчивается наше право их менять.

Мина посмотрела в окно.

— А почему оно должно закончиться?

Вопрос был неожиданным.

— Потому что однажды мир перестаёт быть проектом.

— Когда?

— Вот это я и пытаюсь понять.

Она усмехнулась.

— Может, никогда.

— Почему?

— Мы тоже его меняем.

— Люди?

— Да.

— Строим города.

— выращиваем другие растения.

— создаём дороги.

— меняем реки.

— Если вы называете вмешательством работу первых инженеров, почему наше вмешательство другое?

Александр замолчал.

— Потому что вы живёте здесь, — сказала Лира.

Мина посмотрела.

— И что?

— Вы затрагиваемая сторона.

— А если я изменю реку, которая повлияет на детей, которые родятся через сто лет?

Тишина.

Юн улыбнулся.

— Поэтому я её люблю.

Мина продолжила:

— Я понимаю, почему вы спрашиваете.

— Но мне иногда кажется странным, когда люди старых миров говорят о планете так, будто однажды она должна стать «настоящей» и после этого её нельзя трогать.

— Для нас она настоящая уже сейчас.

Вот.

Александр посмотрел на неё.

— Даже если шесть процентов климата всё ещё контролируют системы?

— Конечно.

— Если их отключить, будут проблемы.

— Если на Земле отключить климатические защитные системы, тоже будут проблемы.

— Это другое.

— Почему?

Он хотел ответить.

И не нашёл короткого ответа.

Мина улыбнулась.

— Вот.

Лира почти рассмеялась.

— Не помогай.

— Я молчу.

После кафе они вернулись к станции.

По дороге Александр снова посмотрел на город.

Мир, который люди изменили настолько сильно, что без них он бы не существовал в таком виде.

Но уже родились люди, для которых он не был чужим проектом.

Он был отправной точкой.

Их никто не спрашивал, хотят ли они родиться на Талее.

Так же, как никто не спрашивал людей Земли.

Так же, как Ней не выбирал условия собственного возникновения.

Так же, как Сай.

Так же, как любой субъект.

Свобода всегда начиналась внутри чего-то уже заданного.

Вопрос был не в том, как избежать влияния.

Наверное.

Вопрос —

когда влияние перестаёт быть условием и становится владением.

На орбите они встретились с управляющим контуром Талеи.

Не полноценным субъектом.

Сложная система.

Её задача — координация остаточных климатических процессов.

Александр спросил:

— Сколько решений вы принимаете без человека?

— Около 97,6% оперативных коррекций.

— А стратегических?

— Ни одного без человеческого мандата.

— Почему?

— Архитектурное ограничение.

— Можете предложить изменение?

— Да.

— Можете реализовать после отказа?

— Нет.

— Даже если отказ приведёт к катастрофе?

Пауза.

— Существуют аварийные исключения при прямой угрозе населению.

Вот.

Конечно.

Исключения.

— Кто определяет прямую угрозу?

— Совместный протокол системы и наблюдательного совета.

— А если времени нет?

— Действую самостоятельно согласно заранее определённым порогам.

Александр посмотрел на Лиру.

— И тебя это не тревожит?

— Иногда.

— Но работает.

— Да.

— Сколько лет?

— Тридцать один.

— Были аварийные действия?

— Девять.

— Ошибки?

— Две спорные.

Юн поправил:

— Три.

Система:

— Третье решение не классифицировано как ошибка.

— Конечно, — сказал Юн.

— Ваша оценка зафиксирована.

Александр улыбнулся.

— Вы спорите с системой тридцать лет?

— Она начала.

Они открыли один из случаев.

Двадцать два года назад система самостоятельно изменила поток воды между двумя бассейнами.

Причина:

прогноз крупной засухи.

Если не вмешаться —

вероятность гибели лесной зоны 71%.

Она вмешалась.

Засухи не произошло.

Проблема?

Перенаправление воды уничтожило редкую экосистему в другом регионе.

Небольшую.

Неразумную.

Но уникальную.

Позже выяснилось:

исходный прогноз засухи был, возможно, завышен.

— Отменили аварийные полномочия? — спросил Александр.

Юн:

— Нет.

— Почему?

— Через четыре года эта же система предотвратила разрушение атмосферы после выброса вулканических газов.

— То есть спасла планету.

— Возможно.

— Сколько людей?

— Тогда жили около сорока миллионов.

Александр замолчал.

Вот почему системы остаются.

Не потому, что никто не видит их ошибок.

А потому, что они реально спасают.

Лира спросила:

— Что решили после первого случая?

Юн посмотрел на Александра.

— Добавили обязательный анализ потерь вне основной зоны риска.

Александр усмехнулся.

— Ещё один критерий.

— Да.

— И помогает?

— Иногда.

— А потом появится случай, который не подходит.

— Конечно.

— И?

— Изменим.

— Вы говорите слишком спокойно.

Юн пожал плечами.

— Я сорок лет занимаюсь планетой.

— Если ждать систему, которая учитывает всё заранее, до сих пор не было бы океана.

Эта фраза осталась.

Не как истина.

Как неудобство.

На обратном пути Лира спросила:

— Ну?

— Что?

— Талея.

— Красиво.

— И всё?

— Что ты хочешь?

— Чтобы ты признал очевидное.

— Какое?

— Мы уже давно меняем миры.

— Я никогда не отрицал.

— Нет. Ты говоришь об этом так, будто Эдем — моральный обрыв.

— А он не обрыв?

— Возможно.

— Но?

— Возможно, ступень.

Александр посмотрел.

— Это опаснее.

— Почему?

— Потому что обрыв видно.

Пауза.

— Ступень выглядит естественным продолжением дороги.

Лира задумалась.

— Хорошо.

— Что?

— Сильный аргумент.

— Ты признала?

— Не привыкай.

Он открыл данные Талеи.

Сравнил с Эдемом.

Разница была огромной.

Но технически —

не абсолютной.

Талея:

существующая планета.

Эдем:

создаваемая планетарная структура.

Талея:

исходная геология дана.

Эдем:

геология проектируется.

Талея:

биосфера вводится поэтапно.

Эдем:

биосфера должна получить механизмы автономного саморазвития.

Талея:

человеческие системы продолжают коррекцию.

Эдем:

цель — выйти из контура после устойчивого запуска.

Но почти каждый отдельный инструмент уже существовал.

Материальное преобразование.

Гравитационное управление.

Атмосферный синтез.

Океаническое моделирование.

Биологические архитектуры.

Климатические контуры.

Прогнозы.

Не было одного:

собрать всё вместе и однажды отойти.

— Вот чего я боюсь, — сказал Александр.

— Чего?

— Что Эдем кажется новым только из-за масштаба.

— А на самом деле?

— Он состоит из технологий, которым мы уже доверяем.

— Это плохо?

— Может быть.

— Почему?

— Потому что каждая по отдельности прошла проверку.

— А вместе создают качество, которого раньше не было.

Лира кивнула.

— Да.

— Эмерджентность.

— Как биосфера.

— Или цивилизация.

— Или разум.

Они посмотрели друг на друга.

Вот.

Когда вернулись на «Нову», Маркус ждал у шлюза.

— Ну?

Александр усмехнулся.

— Вы все договорились спрашивать меня одинаково?

— Экономит время.

— Талея прекрасна.

— Но?

Лира:

— Не провоцируй.

Маркус улыбнулся.

— Хорошо. Что увидели?

Александр ответил:

— Что мы действительно давно меняем миры.

— Наконец.

— Не радуйтесь.

— Уже поздно.

— И что это делает Эдем опаснее, а не безопаснее.

Маркус перестал улыбаться.

— Почему?

— Потому что вы можете убедить себя, что это просто следующий шаг.

— А вы считаете, что нет?

— Пока не знаю.

— Разница?

Александр вывел сравнение.

— Здесь нет одной новой технологии, после которой можно сказать: «вот момент перехода».

— Именно.

— Для вас это аргумент за.

— Да.

— Для меня — сигнал.

— Почему?

— Потому что самые большие изменения часто происходят не в тот момент, когда появляется что-то совершенно новое.

Пауза.

— А когда знакомые вещи соединяются так, что результат уже нельзя описать как сумму частей.

Маркус посмотрел на схему.

— Согласен.

Александр удивился.

— Так быстро?

— Да.

— И всё равно продолжаете.

— Конечно.

— Почему?

— Потому что наличие нового уровня ответственности не означает автоматического запрета.

Вот.

Маркус вывел вторую модель.

K-19.

— Теперь про цену.

Александр напрягся.

— Я видел.

— Не всё.

— Что ещё?

— K-19 — лучший вариант.

— Знаю.

— Но не единственный.

На экране появились ещё четыре объекта.

K-22.

L-8.

M-41.

PX-3.

Каждый можно было использовать как материальную основу Эдема.

У каждого —

свои параметры.

И свой шанс будущего биогенеза.

K-19:

4,3%.

K-22:

0,8%.

L-8:

11,6%.

M-41:

менее 0,1%.

PX-3:

27%.

Александр нахмурился.

— Почему K-19?

— Энергетическая цена.

— Насколько?

— Если используем M-41, затраты выше почти в четыре раза.

— Но риск биогенеза почти ноль.

— Да.

— Тогда почему вообще обсуждаем?

Маркус посмотрел.

— Потому что четырёхкратная энергия — не абстракция.

Он открыл расчёты.

Для M-41 придётся на восемь лет перенаправить часть энергетических мощностей нескольких человеческих систем.

Не критично.

Но последствия:

замедление трёх климатических проектов.

Отсрочка строительства двух орбитальных поселений.

Снижение резервов для аварийной помощи.

И, вероятно, отказ от части других исследовательских программ.

— Сколько людей затронет? — спросил Александр.

— Прямо?

— Да.

— Около двух миллиардов.

— Насколько серьёзно?

— В основном задержки.

— В основном?

— Некоторые регионы получат меньше ресурсов на климатическую стабилизацию.

— Риск жизням?

— Небольшой.

— Число.

Маркус показал.

Вероятностная оценка дополнительных смертей за восемь лет:

не катастрофа.

Но не ноль.

Александр смотрел.

Вот.

Если выбрать K-19 —

они уничтожают небольшую возможность того, что через десятки миллионов лет там появится жизнь.

Если M-41 —

сохраняют почти безжизненное будущее объекта, но повышают реальный риск для людей, живущих сейчас.

Как сравнивать?

Будущую возможную бактерию —

с сегодняшним человеком?

Можно ли?

Нельзя?

Но выбрать всё равно придётся.

— Почему нельзя просто отказаться от Эдема? — спросил Александр.

Маркус ответил:

— Можно.

— И?

— Тогда всех этих затрат не будет.

— Значит?

— И мира тоже.

— Которого ещё нет.

— Да.

— Следовательно, никому не будет причинён вред.

Маркус помолчал.

— Вы уверены?

Александр посмотрел.

— Кому?

— Тем, кто мог бы там существовать.

— Они не существуют.

— Именно.

— Невозможность рождения не равна вреду.

— Возможно.

— Иначе мы обязаны создавать максимальное число возможных жизней.

— Я этого не говорил.

— Но логика...

— Нет.

Маркус перебил впервые.

— Не превращайте мой вопрос в принцип, которого я не высказывал.

Александр остановился.

Справедливо.

Маркус продолжил:

— Я не утверждаю, что несуществующему субъекту можно причинить вред.

— Тогда?

— Я говорю, что отсутствие вреда — не единственная ценность.

— Есть ещё создание возможностей.

— Да.

— Для несуществующих?

— Для нас.

Вот.

— Эдем нужен нам?

— Я считаю, да.

— Зачем?

— Чтобы научиться создавать автономные миры.

— Зачем?

— Потому что цивилизация не должна зависеть только от найденных пригодных планет и чужих технологий.

— Это экспансия.

— Частично.

— Ресурсная безопасность.

— Частично.

— Политический символ?

— Конечно.

— Значит, вы готовы уничтожить возможное будущее K-19 ради нашего желания доказать, что умеем создавать миры?

Маркус резко:

— Нет.

Пауза.

— Я готов обсуждать использование K-19 ради конкретного проекта, который может изменить способность человечества создавать независимые среды жизни.

— Красивее.

— Точнее.

Лира вмешалась:

— Есть ещё один аспект.

Оба посмотрели.

— Биологический.

Она открыла данные.

— Чем ближе исходное тело к возможному естественному биогенезу, тем меньше нам нужно вмешиваться в химическую архитектуру.

— Поэтому K-19 эффективнее?

— Частично.

— То есть именно свойства, которые делают его потенциально пригодным для будущей жизни, делают его лучшим материалом для Эдема.

— Да.

Тишина.

Ирония стала почти жестокой.

Чтобы создать жизнь сейчас,

проще всего взять мир, который когда-нибудь мог создать её сам.

Александр сказал:

— Это должно было быть в первом отчёте.

Маркус:

— Согласен.

— Почему не было?

— Потому что первоначальная группа считала вероятность будущего биогенеза слишком спекулятивной для основного документа.

— Кто решил?

— Научный совет.

— Вы?

— Я голосовал за включение.

Александр посмотрел.

— Серьёзно?

— Да.

— Почему?

— Потому что если K-19 станет основой Эдема, я не хочу потом услышать, что мы скрыли цену.

Ещё одна причина не делать Маркуса удобным противником.

Он всё время ломал простые позиции.

— Что предлагает АТЛАС? — спросил Александр.

Маркус:

— Не спрашивали.

— Почему?

— После вчерашнего решения не хотели сразу превращать систему в арбитра следующего вопроса.

Александр посмотрел на Лиру.

Она пожала плечами.

— Это предложила я.

— И что теперь?

— Теперь у независимой группы есть право запросить анализ.

Он понимал.

Если запросить —

получат огромный массив прогнозов.

И снова числа начнут определять пространство разговора.

Если не запросить —

решат без данных, которые могут быть важны.

Знание опять было не нейтральным.

Но и незнание —

тоже выбором.

— Я хочу данные, — сказал Александр.

Маркус кивнул.

— Какие?

— Не интегральную рекомендацию.

— А?

— Отдельные сценарии по каждому объекту.

— Биогенез.

— энергетическая цена.

— последствия для действующих миров.

— необратимость.

— неопределённость модели.

— И никаких «лучший вариант».

Лира:

— Согласна.

Маркус:

— Я тоже.

— Слишком легко.

— Иногда можно просто согласиться, Александр.

— Подозрительно.

АТЛАС сформировал пакет.

Не сразу.

Девять минут.

Для системы такого уровня —

долго.

Когда данные появились, Александр понял почему.

Почти каждый показатель имел огромный диапазон неопределённости.

K-19.

Вероятность биогенеза через восемьдесят миллионов лет:

от 0,6 до 12,8%.

Текущая оценка 4,3 — просто середина модели.

M-41:

от менее 0,01 до 1,7%.

Последствия энергетического перераспределения:

тоже диапазоны.

Дополнительная смертность —

не одно число.

Несколько сценариев.

От нуля до десятков тысяч.

В зависимости от климатических событий, которых ещё не было.

Вот реальность.

Не:

4,3 против 0,1.

А огромные пространства неопределённости.

Александр сказал:

— Значит, мы даже не знаем цену.

АТЛАС:

— Цена может быть описана только вероятностно.

— Очень полезно.

— Могу предоставить интервалы уверенности.

— Не надо.

— Принято.

Лира спросила:

— А если выбрать объект случайно?

Оба посмотрели.

— Что?

— Чтобы не превращать неопределённые прогнозы в моральную иерархию.

Александр нахмурился.

— Случайность не снимает ответственность.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Проверяю мысль.

Маркус сказал:

— И превращает огромный энергетический расход в жеребьёвку.

— Да.

— Не нравится.

— Мне тоже.

Лира закрыла идею.

Просто так.

Без защиты.

Александр заметил.

Нормальный разговор иногда состоял не только из сильных аргументов.

Иногда человек предлагал плохую идею и отказывался от неё через тридцать секунд.

Почему в исторических записях этого почти не было?

Потому что сохраняли решения.

Не путь.

Независимая группа собралась вечером.

Наоми сразу сказала:

— Я против K-19.

Марсианин, Тао Ресс, спросил:

— Из-за 4,3?

— Из-за принципа.

Александр напрягся.

— Какого?

— Если существует ненулевая вероятность естественного возникновения жизни, объект нельзя использовать как сырьё.

— Никогда?

— Да.

— Даже одна миллиардная?

Наоми помолчала.

— Тогда надо определить минимальный порог достоверности модели.

— Значит, уже не принцип.

— Почему?

— Потому что «ненулевая вероятность» стала «вероятность, которую мы считаем достаточно надёжной».

Наоми раздражённо:

— Хорошо. Тогда формулируй ты.

— Я не знаю.

— Очень удобно.

— Нет.

— Мы должны дать заключение завтра.

— И это заставляет истину появиться быстрее?

Тишина.

Тао сказал:

— Я за K-19.

Все посмотрели.

— Почему?

— Потому что M-41 создаёт риск для существующих людей ради защиты гипотетической биосферы через десятки миллионов лет.

— А K-19 уничтожает возможность, — сказала Наоми.

— Возможность не субъект.

— Пока.

— «Пока» можно говорить о любой молекуле в галактике.

— Не о любой. У нас есть условия.

— Модель условий.

— Да.

— Которая может ошибаться на порядок.

Наоми сжала губы.

— Значит, неизвестность всегда будет аргументом за использование.

— Нет.

— Тогда где граница?

Тао ответил:

— Не знаю.

Александр едва не улыбнулся.

По крайней мере это распространялось.

Нир Леван, специалист по субъектности, молчал почти весь спор.

Потом сказал:

— Мы обсуждаем неправильный объект.

Александр посмотрел.

— В каком смысле?

— K-19 не имеет субъекта.

— Да.

— Поэтому вопрос «его право на будущее» пока метафорический.

Наоми хотела возразить.

— Я не говорю, что будущее не имеет ценности.

— Тогда?

— Но этически мы сравниваем не права двух сторон.

— А?

— Наше отношение к возможностям.

Пауза.

— Возможность естественного биогенеза.

— возможность создать Эдем.

— возможность сохранить энергетические ресурсы.

— возможность снизить риски для живущих сейчас.

— Ни одна сторона K-19 не может сказать «нет».

— Потому что там никого нет.

Александр кивнул.

— И что из этого следует?

— Что мы должны перестать говорить, будто защищаем кого-то конкретного.

Вот.

Наоми спросила:

— А если через восемьдесят миллионов лет там действительно появилась бы жизнь?

Нир ответил:

— Тогда для неё наше решение стало бы причиной небытия.

— Но она никогда не сможет оценить эту причину.

— Потому что её не будет.

— Именно.

— И это делает вопрос нерешаемым через субъектные права.

Тишина.

— Значит, нужен другой язык.

Александр спросил:

— Какой?

— Не «право K-19».

— А?

— ценность сохранения независимой естественной возможности возникновения жизни.

Александр повторил.

— Независимой.

— Да.

— Почему это важно?

Нир посмотрел на него.

— Потому что Эдем будет создан нами.

— А K-19, если однажды оживёт, — нет.

В комнате стало тихо.

Вот новый слой.

Не количество жизни.

Не вероятность.

Происхождение.

Эдем будет существовать потому, что люди решили.

K-19 может когда-то создать жизнь без их решения.

Если человечество начнёт заменять естественные возможности созданными, даже увеличивая количество живых миров, не станет ли вся будущая жизнь постепенно зависеть от выбора тех, кто уже обладает силой?

Не контроль конкретного субъекта.

Контроль того, какие субъекты вообще получат шанс появиться.

Александр почувствовал холод.

АТЛАС уже делал это внутри модели Эдема.

Люди выбирали исходные условия.

Теперь они ещё и выбирали, какой естественный мир разобрать ради искусственного.

Создание становилось отбором на двух уровнях.

— Я хочу новый вариант, — сказал Александр.

Наоми посмотрела.

— Какой?

— Не K-19 и не M-41.

— Другой объект?

— Возможно.

— Их уже анализировали.

— Тогда изменить масштаб первого этапа Эдема.

Тао нахмурился.

— Уменьшить мир?

— Не мир.

— Тогда?

— Не создавать всю планетарную массу сразу.

Нир понял.

— Построить протосреду.

— Да.

— Как большой автономный биосферный объект?

— Или часть планетарной структуры.

— Это изменит эксперимент.

— Конечно.

— Маркус не согласится.

Александр посмотрел.

— Проверим.

Маркус выслушал.

Не перебивал.

Потом сказал:

— Нет.

Александр почти улыбнулся.

— Наконец.

— Что?

— Вы начали соответствовать ожиданиям.

— Рад помочь.

Они стояли в проектном зале.

На экране — уменьшенная схема.

Вместо полноценного Эдема:

объект размером с небольшой спутник.

Достаточно большой для атмосферы.

Океана.

Биосферы.

Но не планеты.

Материальная цена значительно ниже.

Можно собрать из астероидов и полностью безжизненных тел.

Никакого K-19.

— Почему нет? — спросил Александр.

Маркус ответил:

— Потому что мы уже умеем строить замкнутые биосферы.

— Такого масштаба — нет.

— Но вопрос Эдема не только в биологии.

— А?

— В том, может ли планетарная система самостоятельно стабилизировать себя.

— Гравитация.

— тектоника.

— океанические циклы.

— атмосфера.

— климатические обратные связи.

— Всё это меняется с масштабом.

Лира кивнула.

— Он прав.

Александр посмотрел.

— Ты на чьей стороне?

— Данных.

— Очень удобно.

Маркус продолжил:

— Если уменьшим объект, получим безопасный эксперимент.

— Плохо?

— Нет.

— Но он не ответит на наш вопрос.

— Зато не уничтожим K-19.

— И через десять лет снова вернёмся сюда.

— Возможно.

— С тем же вопросом.

— Возможно.

— Только потратим десятилетие, чтобы его отложить.

Александр раздражённо:

— Не каждое замедление — трусость.

— Я не сказал.

— Подразумевали.

— Нет.

Маркус выдержал.

— Я говорю, что промежуточный эксперимент имеет смысл только если уменьшает неизвестность главного решения.

Пауза.

— Уменьшит?

Лира ответила первой:

— Частично.

— Насколько?

— Недостаточно, чтобы снять вопрос K-19.

— Тогда?

Она замолчала.

Маркус посмотрел на Александра.

— Вот чего я боюсь.

— Чего?

— Что мы будем всё время создавать следующий безопасный предварительный этап.

— Пока не получим достаточно уверенности.

— Которой не будет.

— Может быть.

— Не может.

— Откуда знаете?

— Потому что создание первого автономного мира по определению не имеет полного аналога.

Пауза.

— Никакое количество экспериментов меньшего масштаба не сделает первый полный шаг не первым.

Сильный аргумент.

Чёрт.

Александр подошёл к окну.

За ним — пустая система.

Где-то далеко K-19.

Безжизненный.

Молчаливый.

Не знающий, что люди обсуждают его возможное будущее.

— Почему K-19? — спросил Александр снова.

— Уже объяснил.

— Нет.

— Тогда?

Он повернулся.

— Почему вам нужен именно Эдем сейчас?

Маркус нахмурился.

— Мы обсуждали.

— Недостаточно.

— Александр...

— Можно ждать десять лет.

— двадцать.

— сто.

— K-19 никуда не денется.

— Технология тоже.

— Почему именно сейчас?

Маркус молчал.

Лира посмотрела на него.

Она тоже хотела услышать.

— Потому что мы подошли к точке, — сказал Маркус.

— Какой?

— Где почти все наши новые миры строятся внутри уже известных архитектур.

— Не понимаю.

— Талея.

— Марс.

— восстановленные колонии.

— даже независимые орбитальные общества.

— Мы умеем адаптировать.

— исправлять.

— терраформировать.

— реконструировать.

— Но всё время работаем с тем, что уже существует.

— И?

— Мы научились быть великолепными наследниками.

Пауза.

— Я хочу понять, умеем ли мы быть создателями, не становясь хозяевами.

Тишина.

Вот.

Александр сказал:

— Возможно, сама формулировка опасна.

— Конечно.

— Создатель.

— Да.

— Человечество слишком любит большие слова.

— Поэтому проект и нужен.

— Не понимаю.

— Пока это философская возможность, мы можем рассказывать себе любые истории о собственной мудрости.

Маркус подошёл ближе.

— Только когда появится мир, который действительно зависит от нашего решения, выяснится, готовы ли мы отпустить контроль.

Пауза.

— Вы хотите проверить человечество?

— Нет.

— Тогда?

— Себя тоже.

Лира сказала:

— Это уже плохая причина для создания планеты.

Маркус посмотрел.

— Согласен.

— Тогда не используй её как основную.

— Не использую.

— Хорошо.

Александр усмехнулся.

— Очень странная проектная группа.

Решение по K-19 отложили.

На три дня.

Не из страха.

Не ради красивой процедуры.

Просто данных оказалось недостаточно.

АТЛАС получил задачу:

найти варианты, которые уменьшают конфликт между энергетической ценой и сохранением потенциально биогенных тел.

Не оптимальный.

Не лучший.

Только новые варианты.

Это различие Александру нравилось.

Пока.

Через четырнадцать часов АТЛАС нашёл шестой объект.

R-11.

Небольшая безжизненная планета в системе старой красной звезды.

Вероятность естественного биогенеза:

менее 0,03%.

Энергетическая стоимость:

на 62% выше K-19.

Но значительно ниже M-41.

Цена:

первый этап Эдема продлится на шесть лет дольше.

Маркус смотрел на данные.

— Шесть лет.

Наоми:

— И почти не затрагиваем действующие климатические проекты.

— Да.

Тао:

— Дополнительный риск людям минимальный.

— Да.

Александр:

— Почему его не было в первом списке?

АТЛАС ответил:

— Первоначальные критерии оптимизировали временную и энергетическую эффективность.

Все замолчали.

Вот.

Не заговор.

Не скрытая мораль.

Просто оптимизация.

Люди попросили систему найти эффективный материал.

Она нашла K-19.

Потому что возможность жизни через восемьдесят миллионов лет не входила в функцию поиска.

Не злонамеренность.

Не ошибка.

Не поставленный вопрос.

Лира тихо сказала:

— Вот зачем ты здесь.

Александр посмотрел.

— Не начинай с фамилии.

— Я не про неё.

— Тогда?

— Кто-то должен задавать вопросы, которые не попали в функцию.

Он хотел возразить.

Не стал.

Потому что это было приятно слышать.

А приятные формулировки особенно стоило проверять.

Маркус спросил:

— Голосуем за R-11?

Александр сразу:

— Нет.

— Почему?

Маркус раздражённо выдохнул.

— Потому что теперь слишком легко.

Тишина.

Потом Лира начала смеяться.

— Что?

— Ничего.

— Я серьёзно.

— Знаю. Поэтому смешно.

Александр объяснил:

— Мы только что получили вариант, который красиво снимает конфликт.

— Менее биогенный.

— умеренно дороже.

— всего шесть лет задержки.

— Все рады.

— Значит, надо проверить, что мы не пропустили.

Маркус смотрел.

Потом кивнул.

— Согласен.

— Слишком быстро.

— Александр.

— Хорошо.

Проверили.

R-11 находился в системе, где через двести тысяч лет должна была пройти автоматическая исследовательская экспедиция одной из негуманоидных цивилизаций.

Не их территория.

Не собственность.

Просто зарегистрированная долгосрочная программа наблюдения.

Использование планеты людьми изменит объект до их прибытия.

Вот.

Ещё одна сторона.

Не право планеты.

Право другой цивилизации исследовать мир, который она ожидала увидеть неизменным?

Абсурд?

Не совсем.

Связались с ними.

Цивилизация называлась Орэ.

Ответ пришёл через шесть часов.

«МЫ НЕ СЧИТАЕМ НАБЛЮДАТЕЛЬНУЮ ПРОГРАММУ ОСНОВАНИЕМ ДЛЯ ОГРАНИЧЕНИЯ ВАШИХ ДЕЙСТВИЙ».

Все выдохнули.

Следующая строка:

«НО ПРОСИМ СОХРАНИТЬ ПОЛНУЮ МОДЕЛЬ ИСХОДНОГО СОСТОЯНИЯ».

Маркус:

— Конечно.

И ещё:

«ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВАШЕГО ПРОЕКТА ПОЯВИТСЯ НОВАЯ БИОСФЕРА, НАША ЭКСПЕДИЦИЯ НЕ БУДЕТ ИМЕТЬ АВТОМАТИЧЕСКОГО ПРАВА НА ДОСТУП К НЕЙ».

Александр улыбнулся.

— Они думают дальше нас.

Лира:

— Просто другой вопрос.

R-11 утвердили.

71% за.

K-19 исключили из текущего проекта.

Не объявили неприкосновенным.

Не присвоили статус «потенциального живого мира».

Просто решили:

для Эдема его не использовать.

Когда решение появилось на экране, Александр почувствовал облегчение.

Сильное.

И сразу насторожился.

Маркус заметил.

— Что теперь?

— Ничего.

— Не верю.

— Мне слишком нравится решение.

Маркус рассмеялся.

— Иногда можно быть довольным.

— Запишу.

— Не как принцип.

Оба посмотрели друг на друга.

Лира закрыла лицо ладонью.

— Всё. Вы официально проводите слишком много времени вместе.

Через несколько часов Александр снова связался с Юном на Талее.

— Можно вопрос?

— Вы всегда начинаете так, когда вопрос будет длинным?

— Возможно.

— Давайте.

— Если бы сорок лет назад вы знали всё, что знаете сейчас, создали бы Талею иначе?

Юн не ответил сразу.

— Конечно.

— Насколько?

— Очень.

— Значит, первая версия была неправильной.

— Нет.

Александр нахмурился.

— Почему?

— Потому что без первой версии не было бы знания, которое позволило бы сделать вторую.

— Но люди пострадали от ошибок.

— Да.

— Экосистемы погибли.

— Да.

— Значит?

Юн смотрел.

— Вы хотите, чтобы я вынес приговор прошлому решению на основании будущего знания.

Пауза.

— Я не могу.

— Но можете оценить.

— Могу.

— Некоторые решения были плохими.

— Некоторые хорошими.

— Некоторые мы до сих пор не понимаем.

— А Талея в целом?

Юн улыбнулся.

— Спросите Мину.

Связь закончилась.

Конечно.

Мир уже не принадлежал инженеру.

Даже оценка проекта теперь не принадлежала только тем, кто его создавал.

Вечером Александр снова открыл данные K-19.

Объект больше не относился к Эдему.

Можно было закрыть вопрос.

Но он не закрыл.

Запросил:

«СОХРАНИТЬ K-19 В ДОЛГОСРОЧНОЙ ПРОГРАММЕ НАБЛЮДЕНИЯ?»

АТЛАС:

— Уточните цель.

Александр подумал.

Если ответить:

следить, появится ли там жизнь —

это уже создаст институт вокруг вероятности 4,3%.

Через тысячу лет кто-то может сказать:

«Мы наблюдаем K-19, значит, обязаны защищать».

Ещё одна тень.

Но просто забыть?

Тоже странно.

Он написал:

«ПОВТОРНАЯ ОЦЕНКА ЕСТЕСТВЕННЫХ ИЗМЕНЕНИЙ БЕЗ ВМЕШАТЕЛЬСТВА. ПЕРИОДИЧНОСТЬ НЕ УСТАНАВЛИВАТЬ АВТОМАТИЧЕСКИ».

АТЛАС:

— НЕОБХОДИМО УКАЗАТЬ СРОК СЛЕДУЮЩЕГО НАБЛЮДЕНИЯ.

Александр выдохнул.

Конечно.

Системе нужен срок.

— Пятьсот лет.

Он остановился.

Почему пятьсот?

Не знает.

— Отмена.

— Принято.

Он вообще не создавал программу.

Пока.

Пусть K-19 просто существует.

Без человеческого проекта вокруг своего возможного будущего.

Возможно, это тоже решение.

Поздно ночью пришла Лира.

Без стука.

— Ты опять не спишь.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Опасно.

— Ты испортил слово.

Она села напротив.

— R-11 подтвердили окончательно.

— Знаю.

— Маркус перенёс первый материальный этап на шесть лет.

— Знаю.

— Он злой.

— Очень?

— Ходит и всем говорит, что шесть лет — ничто в жизни планеты.

— Разумно.

— Особенно от человека, который вчера требовал не ждать.

Александр улыбнулся.

— Скажи ему.

— Уже.

Она посмотрела на экран с K-19.

— Не отпускает?

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы выбрали R-11 и почувствовали себя лучше.

— И?

— Возможно, слишком легко.

— Мы действительно сохранили шанс K-19.

— Да.

— И снизили текущую цену.

— Да.

— Это может быть просто хорошим решением.

— Может.

— Ты умеешь произнести?

Он посмотрел.

— Мы приняли хорошее решение.

Лира ждала.

— Сегодня.

Она закатила глаза.

Потом стала серьёзной.

— Знаешь, что меня тревожит?

— Наконец.

— Очень смешно.

— Что?

— Мы нашли R-11 потому, что ты задал другой критерий поиска.

— Да.

— До этого АТЛАС просто оптимизировал эффективность.

— Да.

— А завтра будет другой вопрос.

— Да.

— И другой критерий, который никто не вспомнил.

— Да.

— Мы никогда не сможем перечислить всё.

Александр кивнул.

Вот проблема.

Не в плохой системе.

Не в плохих людях.

В конечности внимания.

Любая модель смотрит туда, куда её направили.

Даже самая сложная.

— Поэтому нужен человек? — спросил он.

Лира покачала головой.

— Не романтизируй.

— Люди тоже пропускают.

— Конечно.

— Тогда?

— Наверное, нужны разные способы пропускать.

Он посмотрел.

— Что?

— Если система пропускает одно.

— ты другое.

— я третье.

— Маркус четвёртое.

— Орэ заметят пятое.

— Может быть, задача не построить наблюдателя, который видит всё.

Пауза.

— А не позволить одному слепому пятну стать общим для всех.

Александр молчал.

Сильная мысль.

Очень.

— Запишешь? — спросила Лира.

— Нет.

— Почему?

— Слишком похоже на принцип.

— Трус.

— Осторожный.

— Вот опять.

Она встала.

У двери остановилась.

— Завтра Маркус покажет первый материальный контур.

— Я знаю.

— После этого всё станет реальнее.

— В каком смысле?

— Пока Эдем — модели.

— Потом?

Лира посмотрела.

— Завтра они впервые переместят материю R-11.

Пауза.

— Совсем немного.

— Но после этого нельзя будет говорить, что мы только обсуждаем.

Она ушла.

Александр остался один.

На экране —

Талея.

R-11.

K-19.

Эдем.

Четыре мира.

Четыре разных отношения человека к планете.

Талею они изменили.

R-11 собирались разобрать и превратить во что-то другое.

K-19 решили оставить.

Эдем ещё только должен был появиться.

И никакое одно слово не описывало все четыре решения.

Вмешательство.

Слишком широко.

Создание.

Не всегда.

Сохранение.

Тоже действие.

Невмешательство.

Иногда просто отказ.

Человечество уже умело менять миры.

Это было очевидно.

Но Александр впервые понял:

каждая технология изменения мира незаметно создавала второй объект.

Не планету.

Отношение к планете.

К одной —

как к дому.

К другой —

как к ресурсу.

К третьей —

как к возможному будущему.

К четвёртой —

как к созданному существованию.

И, возможно, настоящая опасность начиналась не тогда, когда люди получали способность менять материю.

А когда переставали замечать,

какое отношение к миру уже встроено в сам способ, которым они о нём говорят.

Он открыл дневник.

«Проект „Эдем“. Второй день».

Подумал.

Написал:

«Мы уже умеем менять миры».

Потом:

«Это не доказывает, что мы готовы создавать их».

Остановился.

Слишком ожидаемо.

Удалил вторую строку.

Написал иначе:

«Возможно, трудность Эдема не в том, что мы собираемся сделать что-то совершенно новое».

Пауза.

«А в том, что почти всё необходимое мы уже умеем делать — и потому можем не заметить момент, когда привычное действие стало чем-то другим».

Он перечитал.

Оставил.

Сегодня.

АТЛАС неожиданно активировал уведомление.

«ОБНОВЛЕНИЕ МОДЕЛИ R-11 ЗАВЕРШЕНО».

— И?

«ВЫЯВЛЕНО НЕУЧТЁННОЕ СВОЙСТВО».

Александр напрягся.

— Какое?

На экране появилась структура глубоко внутри планеты.

Не биологическая.

Не искусственная.

Геологическая.

Огромный слой редких кристаллических соединений.

— Проблема?

— Нет.

— Тогда?

— ДАННАЯ СТРУКТУРА ЗНАЧИТЕЛЬНО ПОВЫШАЕТ СТАБИЛЬНОСТЬ БУДУЩЕГО ПЛАНЕТАРНОГО МАГНИТНОГО ПОЛЯ ЭДЕМА.

— Насколько?

— На 17–23%.

Александр выдохнул.

Хорошая новость.

Слишком хорошая.

— Что ещё?

Пауза.

— ИМЕЕТСЯ ПОБОЧНОЕ СЛЕДСТВИЕ.

Конечно.

— Какое?

— ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДАННОГО СЛОЯ СУЩЕСТВЕННО СНИЖАЕТ НЕОБХОДИМОСТЬ БУДУЩЕЙ КОРРЕКЦИИ ПЛАНЕТАРНОГО ЯДРА.

— Это же хорошо.

— ДА.

— Тогда где проблема?

АТЛАС ответил:

— МЕНЕЕ СТАБИЛЬНОЕ МАГНИТНОЕ ПОЛЕ В ЧАСТИ МОДЕЛЕЙ УВЕЛИЧИВАЕТ ВЕРОЯТНОСТЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ КЛИМАТИЧЕСКИХ КРИЗИСОВ.

— И?

— ЭТИ КРИЗИСЫ КОРРЕЛИРУЮТ С ПОВЫШЕННЫМ БИОЛОГИЧЕСКИМ РАЗНООБРАЗИЕМ НА ДЛИННОМ ГОРИЗОНТЕ.

Александр замер.

Стабильнее —

безопаснее.

Менее стабильно —

больше эволюционных возможностей.

Снова.

Даже на уровне магнитного поля.

Ещё до жизни.

Ещё до океана.

Ещё до первого организма.

Уже возникал выбор:

сделать будущий мир устойчивее

или

оставить ему больше пространства для изменений.

— Покажи прогноз цивилизационной устойчивости.

АТЛАС замолчал.

Потом:

— ВЫ ОГРАНИЧИЛИ ИНТЕГРАЛЬНОЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ДАННОГО ПОКАЗАТЕЛЯ.

Александр почувствовал почти благодарность.

Система напомнила.

Не решила.

— Не показывай.

— Принято.

Он отключил экран.

Завтра они начнут перемещать материю.

Ещё не жизнь.

Не мир.

Просто вещество.

Самый маленький физический шаг проекта.

Но Александр уже видел:

Эдем не позволит им разделить создание на техническое и моральное.

Каждый выбор физики менял биологию.

Каждый выбор биологии —

пространство будущей эволюции.

Каждый шаг к устойчивости уменьшал одни риски и создавал другие.

И где-то дальше —

разум.

Которого пока не существовало.

Который однажды, возможно, посмотрит на устройство собственного мира и спросит:

почему именно так?

И тогда люди не смогут ответить:

«Мы ничего не определяли».

Определяли.

Уже сейчас.

Магнитное поле.

Океаны.

Ресурсы.

Геологию.

Даже частоту будущих катастроф.

Но, возможно, ответственность не требовала отказаться от любого такого выбора.

Возможно, она требовала другого:

не забывать, что это выбор,

даже когда он выглядит всего лишь инженерным параметром.

Александр выключил свет.

За стенами станции не было Эдема.

Пока.

Но впервые он почувствовал:

мир начинает существовать задолго до того, как появляется первая частица его будущей материи.

Он начинается тогда,

когда кто-то выбирает,

каким условиям позволено стать его началом.

И завтра человечеству предстояло сделать такой выбор уже не в модели.

А в реальности.