Читать книгу: «Невеста для проклятого Императора»

Name: Невеста для проклятого Императора
Author: Амалия Лонг

Шрифт:

Глава 1. Попаданка

Вода была везде.

Я открыла рот, чтобы закричать, — и вместо крика в горло хлынуло холодное, чёрное, воняющее железом и тишиной. Лёгкие взорвались болью, будто кто-то сунул туда раскалённую кочергу. Я захлёбывалась. Не поэтично, не красиво — как собака, как кошка, как любое живое существо, которое поняло, что сейчас умрёт.

Я дёргалась. Руки молотили воду, ноги скребли пустоту. Я пыталась всплыть, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, его тянуло вниз, к чёрным камням, которые я мельком увидела перед тем, как всё погасло. Камни с письменами. Свет зелёный, пульсирующий. И Алиса.

Алиса парила между ними, как кукла, с открытыми глазами и спокойным лицом.

— Алиса! — хотела крикнуть я.

Вместо этого я вдохнула воду.

Она залилась в трахею, в бронхи, в самые мелкие ответвления лёгких. Я почувствовала, как она добирается до каждой клетки, как холод растекается изнутри. Это была не боль. Это была паника в чистом виде. Твоё тело кричит «дыши!», а дышать нечем. Ты задыхаешься минуту, вторую, третью — хотя кажется, что прошла вечность.

Перед глазами поплыли круги. Сначала чёрные, потом красные, потом белые.

«Всё, — подумала я. — Ипотеку не выплачу. Кота некому будет кормить. Кир женится на продажнице. А Алиса… Алиса уже там».

Мысль о ней ударила сильнее, чем удушье.

Алиса. Та, кто прятала печенье под матрас, чтобы оставить мне на завтрак. Та, кто в шесть лет закрыла меня собой от воспитательницы с ремнём. Та, кто говорила: «Не бойся, Вер, я рядом».

А теперь она висела под водой без движения, и я не могла даже крикнуть её имя.

Я рванулась в последний раз. Из последних сил. Из последнего воздуха, которого уже не было. Дёрнулась — и вдруг что-то схватило меня за грудь.

Не рука. Не щупальце. Что-то незримое, но мощное, как удар сердца. Схватило и рвануло вверх, выворачивая наизнанку. Я успела почувствовать, как лопаются мелкие сосуды в глазах, — и вылетела на поверхность с криком.

Кашель разорвал горло. Я извергала из себя воду — стаканами, литрами, мне казалось, я выплёвываю целое озеро. Воздух ворвался в лёгкие — обжигающий, сырой, совсем не такой, как в Карелии. Пахло торфом, мятой и ещё чем-то сладковато-гнилым.

Я стояла на четвереньках на острых камнях. Голова гудела. Тело дрожало мелкой дрожью. Я открыла глаза.

Вокруг было не озеро.

Точнее, озеро было. Чёрное, неподвижное, как зеркало, в котором отражалась смерть. Ни ряби, ни блика. Небо — серое, низкое, без единой звезды и без луны. Берег — каменистый, в мху, и камни острые, режущие ладони.

Я опустила взгляд на свои руки и замерла.

Не мои руки. Короткие пальцы с обкусанными ногтями исчезли. Вместо них — длинные, тонкие, с идеальным маникюром. Кожа бледная, почти белая, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу. Я провела ладонью по лицу — чужие скулы, чужой нос, чужие пухлые губы. Волосы длинные, ниже пояса, мокрыми сосульками лежат на плечах.

— Это не я, — сказала я вслух. Голос был тоньше. С хрипотцой. И чужой.

— Смотрите! — крикнули сверху.

Я подняла голову. Со скалы, нависающей над озером, на меня смотрели трое. В кожаных доспехах, с оружием. У одного лук, у второго копьё, у третьего — рог, похожий на бычий, с медной оковкой.

Лучник ткнул в меня пальцем:

— Ведьма! Из воды вылезла! Ведьма!

— Я не ведьма, — сказала я. Голос не дрожал. Хотя внутри всё тряслось, колотилось, пыталось выпрыгнуть наружу. — Я ищу девушку. Чёрные волосы, веснушки, худая. Мы вместе нырнули. Вы её видели?

— Слышал? — хохотнул копейщик. — Она ещё и спрашивает!

— Стреляй, сказано, — рявкнул третий. — Приказ стражи: всякого, кто выйдет из Чёрного озера, — на месте.

— Какого Чёрного озера? — я обернулась к воде. Она была абсолютно чёрной. Не тёмно-синей, не серой — именно чёрной, как нефть, как дёготь. С неё не поднимался пар, на ней не было ряби. Она просто лежала, тяжелая, мёртвая.

— Может, она и правда ведьма, — неуверенно сказал лучник. — Глянь на её глаза. Светятся?

— Стреляй, кому говорят!

Свист. Я не успела ни увернуться, ни закричать. Стрела чиркнула по плечу — сначала я почувствовала только толчок, а потом жгучую боль. Кровь потекла по руке, яркая, алая. Чужая кровь по чужой руке.

— Вяжи её! Бегом!

Я рванула с места.

Ноги не слушались — новые, длинные, с непривычно тонкими щиколотками. Я споткнулась о камень, упала, ободрала колено, вскочила. Сзади топали сапоги, кричали:

— Держи! Не уйди!

Я побежала к лесу. Другого пути не было. Прямо передо мной вставала стена деревьев — высокие сосны и ели с мохнатыми лапами. И за ними, на скале, серый замок.

Он висел над миром, как каменный кулак. Острые шпили впивались в низкое небо, стены были гладкими и скользкими, окна — узкими бойницами. От замка веяло холодом, хотя до него было ещё далеко. Не тем холодом, что от камня, — другим. Древним, липким, въевшимся в каждую трещину. Мне вдруг показалось, что сам воздух вокруг замка тяжелее и темнее.

Я не хотела туда. Никогда. Лучше в лес, в болото, в пасть зверю, чем туда.

— Держи её! — заорали за спиной.

Сзади свистнула вторая стрела. Она вонзилась в ствол сосны прямо у моего уха — звонко, с хрустом. Древесная кора брызнула в лицо. Я рванула в чащу, не разбирая дороги.

И тут лес изменился.

Тропа возникла под ногами сама собой. Не протоптанная, не видимая глазу — но я чувствовала её. Камни уступали место мягкому мху, ветки расступались перед лицом, корни не подставляли подножку. Будто кто-то невидимый брал меня за руку и вёл.

Но за спиной не утихала погоня.

— По следу! — кричал копейщик. — Она уходит к старой избе!

— Догоним! Не впервой!

Ветки хлестали по лицу, но я бежала. Лёгкие горели. Плечо саднило, кровь пропитала рукав, но я не останавливалась. В голове стучало: Алиса, Алиса, где Алиса?

— Сейчас возьмём! Лук!

Я услышала, как скрипит тетива. Пригнулась — стрела пролетела над головой, вырвав несколько волос. Я даже не почувствовала боли, только испуг.

— Стоять, — сказал кто-то.

Я замерла. Не потому что захотела — ноги перестали слушаться. Просто голос вошёл в меня, как нож в масло, и прибил к месту.

Стражники тоже остановились. Даже ветер, казалось, затих.

Я подняла голову.

На скале, нависающей над лесом, стоял всадник на вороном коне. Конь был огромным, чернее ночи, с горящими красными глазами. Пар валил из ноздрей, копыта высекали искры из камня. А на коне — человек.

Он был высоким, широкоплечим. Плащ из чёрного бархата, подбитый мехом, развевался без ветра. Лица не разобрать — глубокий капюшон скрывал глаза, но линия подбородка была жёсткой, как лезвие. На груди — герб: чёрный дракон на серебряном поле.

Император.

Я не знала, откуда я это знаю. Не знала, откуда знаю его герб и его власть. Но когда он чуть приподнял голову, и из-под капюшона блеснули глаза — тёмно-синие, почти чёрные, с ледяным блеском, — меня пробила дрожь.

Холод от него шёл такой, что у меня занемели пальцы на ногах. И не от воздуха — от его взгляда.

Он смотрел на меня. Не на стражников. Не на лес. На меня. И в этом взгляде не было ничего человеческого. Только власть. Только опасность. И странное, пугающее любопытство.

— Если хоть один волос упадёт с её головы, — сказал он. Голос низкий, без эмоций, как у следователя, который уже всё знает. — Вы ответите. Живыми не уйдёте.

Стражники побледнели. Лучник опустил лук. Копейщик попятился.

— Ваше величество, — залепетал тот, что с рогом. — Мы не знали… Она из воды…

— Отойдите, — сказал император. — Дайте ей уйти.

Стражники расступились, как вода перед носом корабля.

Я не стала ждать. Рванула в лес, на этот раз не оглядываясь. Бежала, пока пульс не стал единым гулом в ушах. Ветки хлестали по лицу, ноги подкашивались, но я бежала. Только когда звуки погони стихли и лес сомкнулся за мной плотной стеной, я упала.

На колени, прямо в сырой мох. Земля пахла грибами, гнилью и мятой. Я лежала, хватая ртом воздух, и смотрела на свои чужие руки.

— Алиса, — прошептала я. — Где ты?

Никто не ответил.

Я поднялась и пошла. Потому что если я останусь здесь, меня найдут. Стражники или тот, кто был страшнее стражников.

Лес вёл меня. Тропа возникала сама собой — невидимая, но ощутимая. Я шла по ней, как слепая за поводырём. Кто-то или что-то в этом лесу знало, куда мне нужно. Или хотело, чтобы я пришла именно туда.

Через какое-то время деревья расступились.

Поляна. А на ней — избушка.

Маленькая, старая, почти вросшая в землю. Бревна почернели от времени, крыша поросла мхом, окна затянуты паутиной. Дверь перекошена, но не заперта. Ни огня, ни дыма, ни следов жизни. Заброшенная. Или просто очень старая.

Я подошла. Толкнула дверь — она открылась без скрипа, бесшумно, как рот мертвеца.

Внутри пахло полынью, сушёными грибами и древностью. Ещё — чем-то сладким и чужим. На столе догорала свеча — крошечный огонёк в полной тьме. Рядом лежала книга.

Кожаный переплёт, потёртые углы, медная застёжка. На обложке — тиснёное название: «Истра».

Я села на лавку. Свеча дрожала, отбрасывая тени. Я открыла книгу.

Первая страница. Рисунок травы с мелкими белыми цветами. Подпись: «Звездчатка. От лихорадки и боли в суставах».

Я не знала этой травы. Никогда не видела. Но когда я смотрела на рисунок, в голове всплывало: собирать на рассвете, сушить в тени, заваривать кипятком, но не кипятить. Откуда? Я московский биолог, я знаю зверобой, ромашку, чистотел. Но звездчатку — нет.

Вторая страница. Корень, похожий на морщинистую морковь. «Девясил. От удушья и кашля».

Я закрыла глаза — и увидела, как его выкапывают. Как очищают, режут, сушат на печи. Увидела так отчётливо, будто сама делала это сотню раз.

Третья страница. Четырёхлистник болотный. «От страха и бессонницы».

У меня перехватило дыхание. Я не учила этого. Ни в университете, ни в книгах, ни в жизни. Но знания вползали в меня, как змеи. Тихо, настойчиво. Словно они всегда были здесь, в глубине, а я просто забыла. Словно какая-то часть меня — не та, что выросла в детдоме и пила воду из крана с запахом железа, — помнила всё.

Страница за страницей. Травы, коренья, настойки, мази. Рецепты с точными пропорциями. Предупреждения: «не давать беременным», «вызывает сон», «смертельная доза — три капли». Я перелистывала, и каждое слово ложилось в память, как будто я читала не книгу, а свой собственный дневник, написанный много лет назад.

Но это было не моё. Не Веры из детдома.

Чужое. Чужое знание, чужой опыт — и он становился моим.

Я закрыла книгу. Руки дрожали. Свеча почти догорела.

— Что происходит? — прошептала я в пустоту.

И тогда я подумала об Алисе.

Мы встретились, когда мне было пять, а ей шесть. Нас привели в одну комнату. Я плакала, потому что меня отобрали у приёмной семьи — вернули, как ненужную вещь. Алиса подошла, молча вытерла мои слёзы грязным рукавом и сказала: «Не реви. Теперь я буду твоей семьёй».

И была. Все шестнадцать лет. Она прятала печенье под матрас, чтобы оставить мне на утро. Она дралась с мальчишками, которые дразнили меня «дочкой алкашей». Она научила меня не плакать, даже когда очень больно.

А потом мы поехали в Карелию. Дёшево, по студенческой путёвке. Сказали: «Самый чистый воздух, самые красивые озёра». Алиса нашла в интернете легенду: тот, кто нырнёт в полночь в Чёрное озеро, увидит под водой небо.

— Небо! — смеялась она. — Представляешь, Вера? Небо под ногами. Что может быть лучше?

У меня не было никого. У меня была только Алиса.

А теперь она там, под водой. Или уже не там.

— Я найду тебя, — сказала я книге, стенам, лесу за окном. — Обязательно найду. Даже если придётся перевернуть этот чужой мир вверх дном.

За стеной кто-то зашуршал.

Я замерла.

Шаги. Медленные, тяжёлые, вдавливающие мох. Кто-то большой. Кто-то, кто не боится темноты.

Я вцепилась в книгу. Бесполезное оружие. Но другого не было.

Шаги приблизились. Остановились прямо за дверью.

Тишина. Такая, что слышно, как бьётся моё сердце — чужое сердце в чужой груди.

А потом дверь открылась.

Глава 2. Верея

Дверь открылась бесшумно — как рот мертвеца, как пасть змеи.

Сначала я увидела только тень. Невысокую, сгорбленную, почти сливающуюся с чернотой за порогом. Потом она шагнула внутрь, и свеча дёрнулась, высветив её.

Старуха.

Она была маленькой — ниже меня на голову. Спина колесом, плечи выгнуты вперёд, руки длинные, с узловатыми пальцами. Но двигалась она не как старуха. Плавно. Бесшумно. Будто под юбками у неё были не ноги, а змеиные хвосты.

Лицо — кисея морщин. Глубоких, как трещины в высохшей земле. Такие бывают у тех, кто всю жизнь провёл на ветру и холоде, кто видел то, что другим лучше не видеть. Но глаза… глаза были страшными.

Чёрные. Без зрачка, без радужки, без блеска. Два угля, в которых отражался слабый огонёк свечи — и больше ничего. Они смотрели на меня в упор, и я почувствовала, как по позвоночнику ползёт холодная мурашка.

На голове — тёмный платок, завязанный узлом на затылке. Из-под него выбивались жёсткие седые пряди, похожие на конский волос.

На пальцах — десяток перстней. Мутный янтарь, потускневшее серебро, камень, похожий на высохшую каплю крови. И один — с чёрным глазом, который, казалось, смотрел на меня в упор, куда бы я ни отошла.

Я попятилась. Спина упёрлась в край стола. Книга «Истра» осталась на столе, я сжимала в руках воздух.

— Не бойся, — сказала она.

Голос низкий, хриплый, похожий на треск сухой ветки под ногами. Или на шёпот углей в печи.

— Я ждала тебя. Долго ждала.

— Кто вы? — спросила я.

И снова вздрогнула от чужого голоса. Он выходил из моего горла, но был не моим. Тоньше, с хрипотцой. Чужие губы, чужое нёбо, чужой язык.

— Меня зовут Тали, — старуха сделала ещё шаг. Пол под её ногами не скрипнул. — Я гадаю при дворе. Вижу то, что скрыто. А ты, девочка, сейчас в теле, которое тебе не принадлежит. Чувствуешь?

Я провела рукой по лицу. Острые скулы, тонкие губы, длинный прямой нос — всё это было под моими пальцами, но не было моим. Я чувствовала чужую кожу, чужой холод, чужие ресницы.

— Что со мной? — выдавила я.

— Эту девочку звали Вереей. — Тали подошла к столу, провела пальцем по корешку «Истры». — Её мать назвала в честь лесного ветра, что приносит первые весенние листья. Она была травницей. Хорошей. Но сегодня на рассвете пьяные стражники забавы ради утопили её в озере Лакрима.

— Утопили?

Я вспомнила воду. Холод. Зелёный свет. Камни с письменами. И тело, которое меня не слушалось.

— Они заставили её раздеться и войти в воду. Сказали — покажи, как ты умеешь дышать под водой, ведьма. Она не умела. Она просто утонула. А потом… — Тали подняла на меня свои чёрные глаза. — А потом пришла ты. Из другого мира. Ты теперь Верея. Запомни это имя. Здесь ты будешь Вереей.

Меня трясло. Не от холода — от ужаса. Внутри всё кипело, переворачивалось, хотело выпрыгнуть наружу. Я хотела закричать, что это ошибка, что мне нужно домой, в Москву, к Алисе, к моему никчёмному, но своему телу. Вместо этого я выдавила:

— Послушайте… меня зовут Вера. Я училась на биологическом в Москве. Я ничего не понимаю в колдовстве и проклятиях. Где моя подруга? Алиса нырнула вместе со мной. Мы из одного детдома. Она — единственное, что у меня было. Что здесь происходит?

Тали подняла руку.

Перстни звякнули — сухо, неблагозвучно, как колокольчики на похоронной процессии. Чёрный глаз на одном из них будто повернулся ко мне.

Воздух в комнате стал тяжелее. Не метафорически — физически. Будто кто-то нажал невидимую плиту мне на плечи. Дышать стало трудно. Свеча сжалась в крошечный синий огонёк.

— Замолчи.

Голос Тали был тихим. Но каждое слово вдавило меня в пол, как гвоздь.

— Если хочешь жить — усвой. Ты — травница Верея. Никогда не была в Москве. Не училась. Не видела этого города. Ты выросла здесь, в лесу Морраль. Собирала коренья, лечила крестьян от лихорадки. Заруби это на своём чужом носу.

— Но это неправда, — прошептала я.

— Правда или нет — не важно. — Тали шагнула ближе. Я почувствовала запах полыни и старой, застоявшейся крови. Не трупный — другой, древний, как эти стены. — Важно, что никто не должен узнать, откуда ты пришла. Ни стражники, ни слуги, ни лорды. Если заподозрят, что ты чужак из другого мира — сожгут на костре прежде, чем император успеет моргнуть. Замок убьёт тебя. Или стражники. Или простолюдины. Поняла?

Я сглотнула. Горло пересохло, как наждак.

— А чёрный всадник? — выдавила я. — Тот, на скале. Кто он?

Тали усмехнулась краешками губ. Сухо, без тепла, без жалости.

— Император — другое дело. Он может узнать. Он должен узнать. Потому что он единственный, кто может тебя защитить. Если захочет. Но об этом потом.

Она подняла палец с чёрным перстнем. Камень блеснул — и мне показалось, что в его глубине что-то шевельнулось.

— Ты попала в замок Вэлнес. В земли проклятого рода. Здесь император берёт в жёны молодых девушек — одну за другой. Все они умирают. Ты — девятая. Твоя предшественница умерла сегодня. Её призрак уже бродит по коридорам.

— Почему они умирают? — Я чувствовала, как немеют пальцы. — Что за проклятие?

Тали присела на край стола. Перстни стукнули по дереву. Свеча осветила её лицо снизу — морщины стали глубже, глаза — чернее.

— Триста лет назад император Эсташ Вэлнес вырубил дубраву и убил мужа лесной травницы. Её звали Истра. Она была сильной — сильнее, чем любой маг при дворе. Он сжёг её мужа заживо — за то, что тот посмел смотреть на императрицу. Истра прокляла его род. С тех пор ни один Вэлнес не может любить без расплаты. Ту, которую он полюбит, умрёт в течение года. Ту, которая полюбит его — постигнет та же участь. Сердце останавливается. Лёгкие гноятся. Кровь идёт горлом. А призрак остаётся в замке навеки.

Я смотрела на неё. На её чёрные глаза, на перстень с глазом, на жёсткие седые волосы.

— И поэтому император каждые сто лет проводит отбор невест? — спросила я. — Чтобы найти ту, которая не умрёт?

— Нет, — Тали покачала головой. — Чтобы найти ту, которую он сможет не полюбить. Или ту, которая не полюбит его. Пока не находил.

— А если я не влюблюсь? — спросила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Если буду держаться подальше? Я из другого мира, у меня другие мозги. Может, у меня получится.

Тали посмотрела на меня долго. Так долго, что я начала бояться, что она видит что-то, чего я сама о себе не знаю.

— Ты женщина, он — император, — сказала она наконец. — Молодой. Красивый. Властный. Другие не могли устоять. Но ты… ты из другого мира. Может, у тебя получится. Лес принял тебя. Это твой единственный союзник.

Она встала. Поправила платок. Пламя свечи метнулось в сторону, будто от ветра, хотя окна были закрыты.

— Я приду к тебе во дворец. Под видом гадалки. Если понадобится помощь — ищи меня в северной башне. А сейчас — жди. Скоро за тобой придут.

— Постойте! — Я шагнула к ней, схватила за рукав. Ткань под пальцами оказалась холодной и жёсткой, как рыбья чешуя. — Как мне найти Алису? Что с ней будет?

Тали обернулась. Чёрные глаза блеснули в полумраке — впервые в них появилось что-то живое. На миг мне показалось, что я вижу в них своё отражение — испуганное, потерянное, с мокрыми волосами и чужеродным лицом.

— Не сейчас, — сказала она тихо. — Сначала выживи здесь. Твоя дорога — здесь. Её — там. Когда придёт время — встретитесь. Если выживете.

— Если выживете? — повторила я.

Тали не ответила. Она шагнула в угол — в самую густую тьму, куда не доставал свет свечи. Мне показалось, что я вижу её силуэт ещё секунду, две, три.

А потом он исчез.

Просто растаял, как дым. Остался только запах полыни, да на столе догорала свеча, да в ушах звенела тишина.

Я постояла, сжимая край стола. Потом села.

Руки дрожали. Всё тело дрожало. Я посмотрела на свои чужие пальцы, на идеальный маникюр, на бледную кожу. Верея. Теперь меня зовут Верея. Травница, которую утопили пьяные стражники. Девятая невеста императора.

Я открыла «Истру». Снова. Страницы шуршали, как сухие листья. Я читала — и знания втекали в меня быстрее, чем раньше. Будто плотина прорвалась. Будто воспоминания этой Вереи, спавшие в теле, наконец просыпались и перетекали в меня.

Вот — корень мандрагоры. Кричит, когда выдирают из земли. Вот — звёздная лилия. Три капли настоя — смерть. Вот — папоротник. Цветёт раз в тысячу лет, и тот, кто найдёт цветок, увидит всё, что скрыто.

Я закрыла глаза и увидела лес. Не московский парк, не карельский бор — другой. Дремучий, тёмный, с огромными папоротниками и грибами в рост человека. Ветер нёс запах мха и прелых листьев.

«Это её лес, — поняла я. — Лес Вереи».

Открыла глаза. Свеча почти догорела.

И тогда я услышала.

Снаружи — шум. Тяжёлые шаги. Хруст веток. И голоса.

— Ведьмину избушку нашли? Здесь? — Голос грубый, хриплый, с присвистом.

— Тута. Следами привела. Не уйдёт.

— Окружай! Живо!

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.

Топот сапог. Не один, не два — много. Звон металла. Я метнулась к окну — в щель между досками увидела факелы. Пять, шесть, десять. Оранжевые языки дрожали в темноте.

— Выходи, ведьма! — заорали снаружи. — Именем императора! Стоять! Не двигаться!

Я не ответила. Прижалась спиной к стене. Книгу сунула за пазуху — холодный кожаный переплёт прижался к чужой горячей груди.

— Ломай!

Удар. Дверь затрещала. Ещё удар — петли застонали. Лунный свет хлынул в щель, и я увидела их. Первый — коренастый, с рыжими усами и шрамом через всю щёку. В руке — копьё. За ним — ещё трое. Те самые, что гнались у озера.

Глаза у них были злые. И испуганные. Потому что они знали: император велел не трогать. Но они всё равно пришли.

— Именем императорского величества… — начал рыжий.

Последний удар. Дверь слетела с петель и рухнула на земляной пол, подняв облако пыли.

Они стояли передо мной. Четверо с копьями наперевес. За ними в темноте маячили ещё силуэты.

— Выходи по-хорошему, — сказал рыжий. — Не то хуже будет.

Я выпрямилась. Чужие плечи, чужая спина, чужие руки — но они не дрожали. И голос, когда я заговорила, прозвучал твёрдо:

— Император сказал: «Дайте ей уйти». Вы нарушаете приказ?

Рыжий усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, и глаза бегали.

— Император далеко. А мы здесь. И мы знаем, кто ты. Ведьма из Чёрного озера. Ты не должна была выжить.

Он шагнул вперёд. Копьё упёрлось мне в грудь — холодное, острое. Я почувствовала, как кончик давит на рубашку, в которой утонула Верея.

— Сейчас ты пойдёшь с нами к императору, — сказал рыжий. — А там разберёмся, что с тобой делать.

Я смотрела в его глаза. Маленькие, свинячьи, с красными прожилками.

— Тогда делайте, что хотите, — сказала я тихо.

И шагнула на копьё.

Визуал главы 2.

Глава 3. Замок

— Колдунья, — выдохнул один.

Молодой, прыщавый, с вечно открытым ртом — я запомнила его лицо первым. Он смотрел на меня так, будто я только что вылезла из могилы, а не из лесной избушки. Глаза у него бегали, пальцы на копье дрожали.

— Настоящая колдунья. Гляньте на глаза — янтарные, с диким блеском.

Я не знала, что у меня теперь янтарные глаза. В темноте избушки не разглядела, да и не до того было. Но сейчас, когда он сказал, я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Дикий блеск. А какой он ещё? Я не выбирала.

— Любая баба с такими глазами — ведьма, — буркнул другой, постарше, с сединой в бороде и глубокими морщинами вокруг рта. Он говорил уверенно, но я заметила, как он судорожно сжимает древко копья. — Вяжите, кому сказано.

— Вяжите, — повторил рыжий, тот, что командовал.

Я не сопротивлялась.

Что толку? Четверо против одной. Ни меча, ни стрелы, ни даже перочинного ножа. Только книга под платьем, да царапина на плече, да чужое тело, которое сегодня уже утонуло один раз и, кажется, не боится второго.

Меня схватили за руки. Грубо. Пальцы — как клещи, въелись в предплечья. Вывернули локти, так что заныло в суставах, и я услышала, как хрустнуло что-то в правом плече. Боль была острой, но короткой. Я стиснула зубы так, что свело челюсть.

Кожаная верёвка обожгла запястья. Раз. Второй. Потуже. Я почувствовала, как узлы впиваются в кожу, как верёвка перетягивает вены. Пальцы начали неметь.

— Книга у неё, — сказал рыжий и запустил руку мне под платье.

Я дёрнулась. Не от стыда — от неожиданности. Его жёсткие, мозолистые пальцы прошлись по животу, нащупали кожаный переплёт, вытащили. «Истра» тяжело упала ему в ладонь. Он повертел её, понюхал корешок, пролистал несколько страниц.

— Травница, что ли?

— Имени у неё нет, — отозвался седой. — Лесная. Из избушки этой. Сказывали, тут баба живёт, кореньями лечит. А может, и порчу наводит. Кто ж разберёт.

— Порча — от дьявола, — набожно произнёс третий — щуплый, с маленькими, близко посаженными глазками. Он всё время крестился, когда я на него смотрела. — На костёр её. Пока не напустила мор на деревни.

— Император рассудит, — отрезал рыжий. Он сунул книгу за пазуху. — Хотя я бы уже прихлопнул тебя, как муху, если бы не он. Пошли.

Второй раз за эту ночь меня выволокли из избушки. Теперь уже не бегом, не в панике — шагом. Связанную, конвоируемую со всех сторон.

Лес провожал меня шёпотом.

Я слышала его — отчётливо, хотя стражники, кажется, нет. Ветер играл в кронах, и в этом шуме было что-то осмысленное. Стволы скрипели, как старые суставы. Ветки хлестали по лицу, но не больно — будто прощаясь. Или подбадривая.

— Не шурши, — бросил рыжий, обернувшись. — Лес и так не наш.

— Лес ничей, — сказала я.

Я до сих пор не могла понять, откуда во мне эти слова. Почему я чувствую каждое дерево, каждый корень под ногами? Почему знаю, что под третьей сосной слева растёт мухомор, а за валуном — куст черники, хотя никогда не была в этом лесу? Воспоминания Вереи, той, что утонула, прорастали во мне, как трава сквозь асфальт.

Рыжий зыркнул, но ответить не успел. Мы вышли на дорогу, ведущую к замку.

***

Солнце к тому времени поднялось выше. Не знаю, сколько мы шли — час, два, три. В избушке была ночь, а теперь небо серело на востоке, потом порозовело, потом пожелтело. Но солнце не грело.

Оно висело в небе бледным, больным пятном — как глаз, который смотрит, но не видит. Лучи его не могли пробить туман. Он всё ещё стелился над чёрной гладью Лакримы, низкий, липкий, пахнущий торфом и гнилью.

Озеро тянулось справа от дороги на добрых полсотни шагов. Вода его была неподвижной, как застывшая смола. Ни волны, ни ряби. Казалось, озеро смотрит в самоё себя и не видит никого. Даже меня.

— Долго ещё? — спросила я.

Голос сел. Горло саднило после вчерашнего утопления.

— Молчи, — бросил рыжий, не оборачиваясь.

— Я не ведьма, — сказала я, обращаясь к молодому прыщавому. Он шёл справа и то и дело косился на меня — с ужасом и любопытством одновременно. — Я травница. Лечила ваших? Может, вашу мать от лихорадки? Или жену от бесплодия?

— У меня матери нет, — буркнул он и отвернулся.

— А у меня нет колдовства. Только коренья и цветы.

Он не ответил. Только ускорил шаг, и я едва поспевала за ним на своих новых, длинных ногах, путаясь в подоле платья.

***

Дорога свернула, и впереди показалась деревня.

Я увидела её сразу — но не всю, а по частям. Сначала запах: дым, навоз, кислая капуста. Потом звуки: собачий лай, петушиный крик, детский плач. Потом уже — низкие серые дома с соломенными крышами, покосившиеся заборы, колодец с журавлём. И церквушку с облупившимся куполом, на котором сидела ворона.

На крыльце церкви стоял поп в чёрной рясе. Я увидела его издалека, но даже на расстоянии почувствовала его взгляд — тяжёлый, недобрый, изучающий.

Возле колодца толпились мужики — человек пять, с бородами, в замасленных рубахах. Бабы с коромыслами замерли на полпути к воде. Дети, возившиеся в пыли у забора, вдруг притихли и уставились на меня круглыми глазами.

Увидев конвой, они замерли. Увидев меня — попятились.

— Ведьму ведут, — пронеслось шёпотом. Я расслышала этот шелест, хотя стояла далеко. — Свят-свят. Ишь, глазищи-то какие… янтарные. Тише вы. Наведёт порчу.

Я опустила голову. Не от стыда — от усталости. Такая тяжёлая, свинцовая усталость, когда не хочется ни доказывать, ни спорить, ни оправдываться.

Что я им сделала? Ничего. Никого не прокляла, никого не лечила в этом теле — только в прошлой жизни заваривала ромашку клиентам в своей московской «Зелёной аптеке». Но здесь, в этом мире, один взгляд из-под тёмных бровей казался колдовством. Чужое тело. Чужие глаза. Чужая судьба.

— Проходим, не задерживаемся, — скомандовал рыжий.

Мы прошли мимо колодца. Мужик, который только что набирал воду, выронил ведро. Оно с грохотом покатилось по земле, расплескав воду по камням. Никто не бросился его поднимать. Все смотрели на меня.

Я чувствовала их взгляды на своей спине — тяжёлые, липкие, полные первобытного страха. Так смотрят на чуму, на мор, на саму смерть. Они не видели во мне человека. Они видели угрозу.

— Не бойтесь, — сказала я тихо. — Я не сделаю вам ничего дурного.

Баба с младенцем на руках — молодая, бледная, с синими кругами под глазами — перекрестилась размашисто, торопливо и сплюнула через левое плечо. Трижды. Ребёнок, будто почувствовав материнский страх, заплакал — тонко, надрывно, на весь колодец.

— Молчи, — прошипел стражник, идущий справа. — Только хуже делаешь.

Я замолчала.

Мы прошли мимо церкви. Поп на крыльце не двинулся с места — стоял, скрестив руки на груди. Осенил себя широким крестом — так, что кисть мелькнула у самого плеча. Но не сказал ни слова. Только смотрел. Тяжело, с прищуром, как будто видел во мне что-то, чего не видели другие.

Я отвела взгляд.

***

За околицей дорога пошла в гору.

Деревня осталась позади, но её жители не расходились. Я обернулась — они всё стояли на краю, сбившись в кучу, как испуганные овцы. Смотрели вслед. Перешёптывались. Показывали пальцами.

Мне захотелось закричать: «Я такая же, как вы! У меня тоже есть душа, и я просто хочу домой!» Но домой — куда? В Москву, где на столе осталась недоеденная пицца и недопитый чай? Или в эту избушку, где пахло полынью и мятой?

Я ничего не знала.

— Прибавим шагу, — бросил рыжий.

Мы поднимались всё выше. Замок, который раньше, с берега озера, казался игрушечным, теперь нависал надо мной настоящей скалой. Серой, мрачной, с острыми шпилями, которые впивались в брюхо туч. Стены казались гладкими, но я заметила узкие бойницы — окна, из которых лучники могли расстрелять любого, кто подойдёт ближе чем на сотню шагов.

Ворота — дубовые, окованные железом — были приоткрыты. За ними угадывался внутренний двор, полный теней и голосов.

— Стой, — скомандовал рыжий у самых ворот. — Обыщем.

— Зачем? — спросила я. — У меня ничего нет. Книгу вы уже забрали.

— Сказано — обыщем, значит, обыщем.

Он запустил руку в мои волосы. Грубо. Дёрнул, проверяя, нет ли спрятанного кинжала за ухом. Я сжала челюсти, чтобы не вскрикнуть. Потом приказал поднять руки — обшарил бока, плечи, живот. Его пальцы были жёсткими, мозолистыми, и от них пахло потом и ржавчиной.

Я отвернулась, чтобы не видеть его лица. Смотрела на замковую стену, на камни, на чёрные пятна мха между ними.

— Чисто, — сказал он. — Пошли.

***

Мы вошли в ворота.

Внутренний двор оказался огромным — булыжным, вымощенным крупным, неровным камнем. В середине — колодец с каменным кольцом, рядом — коновязь, увешанная сбруей. Сновали слуги в серых плащах, тащили дрова, воду, какие-то тюки. Солдаты в чёрных доспехах стояли у каждой двери.

Запахи ударили в нос — лошадиного навоза, дыма, жареного мяса, сырого камня и чего-то кислого, похожего на прокисшее молоко. Я чуть не закашлялась.

— Куда её? — спросил молодой прыщавый.

— В северное крыло, — ответил рыжий. — К пустующим комнатам.

— Там же призраки…

— А ты боишься призраков? — усмехнулся рыжий. — Девка — нет, и ты не бойся.

Меня повели не в главный вход — с высокими дверями и каменными львами по бокам, а в низкую боковую дверь, обитую железом. Потом по узкой лестнице вверх — ступени были каменные, стёртые до блеска тысячами ног. Потом по коридору, где было темно и сыро, и с потолка капало.

Капало мерно, тоскливо, как счётчик Гейгера в старом фильме. Я сбилась со счёта поворотов — шестой, десятый, пятнадцатый. Стены сужались, потолок опускался. Воздух стал спёртым, пахло плесенью и мышами.

— Далеко ещё? — спросила я.

— Почти, — бросил кто-то.

Мы остановились у низкой двери — дубовой, окованной чёрным железом, с маленьким зарешеченным окошком на уровне глаз. Рыжий отворил её жестяным ключом, висевшим у него на поясе среди других таких же. Ключ заскрипел, замок щёлкнул — сухо, окончательно.

— Заходи.

Я шагнула внутрь.

Комната была маленькой. Шагов пять в длину, три в ширину. Каменные стены, пол из грубых досок. Кровать с соломенным тюфяком, накрытым серым одеялом, пахнущим застоявшимся потом. Стол, табурет, высокое узкое окно с решёткой и слюдяными пластинками вместо стёкол.

Из окна открывался вид на чёрное озеро Лакрима — внизу, у подножия скалы, и на лес, из которого меня привели. Деревня виднелась вдалеке серым пятном, и люди там казались муравьями.

— Здесь будешь жить, пока император не решит твою судьбу, — сказал рыжий. — Еду принесут. Выходить — только по нашему зову. И не вздумай колдовать — если увижу или услышу, лично скручу и брошу в темницу, где не светит солнце.

Он говорил, а я смотрела на решётку на окне. Толстые железные прутья вмурованы в камень — не вырвать, не перекусить.

— А книга? — спросила я. — Книга «Истра»?

— Отдали её, — рыжий кивнул на стражника, который нёс книгу. — Пусть проверят сначала. Не проклята ли.

— Она не проклята. Это просто травник. Записи о кореньях и цветах.

— Поживём — увидим.

Он вышел. Засов задвинулся с глухим, тяжёлым звуком — металл вошёл в металл. Щёлкнул замок.

Я осталась одна.

***

Я села на кровать.

Соломенный тюфяк прогнулся подо мной, заскрипел. Пахло плесенью, старой пылью и чем-то сладковато-приторным — может, мышиным помётом, может, травой, которую сушили здесь когда-то.

Я уставилась в окно.

Внизу, у подножия скалы, лежало озеро Лакрима — чёрное, безмолвное, неподвижное. Я смотрела на него и думала об Алисе.

Где ты? Жива ли? Вынырнула ли, как я, или так и осталась в том зелёном свете, между камней?

В горле встал ком. Я не плакала — слёзы не шли, будто высохли. Только тяжесть в груди, тупая, давящая, как камень.

Я легла на кровать, не раздеваясь. Под платьем всё ещё саднило плечо — там, куда скользнула стрела. Бок болел, но терпимо. Я свернулась калачиком, подтянула колени к груди и закрыла глаза.

И сразу провалилась в сон.

Глава 4. Первый взгляд

Я проснулась от того, что за окном запели птицы.

Не те, московские, воробьиные, а чужие — низкие, гортанные, будто кто-то плакал в сосновых кронах. Свет пробивался сквозь решётку, ложился на каменный пол желтоватыми полосами. Я лежала на жёстком тюфяке, сжимая в кулаке край одеяла, и не сразу поняла, где я. А когда поняла — села.

Комната. Замок. Тёмное озеро за окном.

Вчерашний день казался сном — избушка, старуха Тали с её чёрными глазами без зрачков, бегство через лес, стрелы, копья, деревня, где люди крестились при виде меня. Но тело помнило: плечо саднило, бок ныл. И платье — чужое, шерстяное, так и не высохшее до конца — неприятно липло к спине.

Я встала. Ноги дрожали. Горло пересохло — вчера мне не дали ни воды, ни хлеба. Только холодная комната и запертая дверь.

Я обернулась на звук шагов.

Тяжёлые, уверенные. Не крадущийся призрак — живой человек. Засов лязгнул, дверь отворилась. На пороге стоял тот самый рыжий стражник с седыми усами, который командовал конвоем.

Он окинул меня взглядом — с головы до ног, как товар на рынке.

— Вставай, ведьма. Император требует тебя.

— У меня есть имя, — сказала я. Голос сел, но я старалась, чтобы он не дрожал. — Меня зовут Верея. И я не ведьма.

— Императору плевать, как тебя зовут. Плевать, ведьма ты или нет. Он хочет на тебя посмотреть — значит, посмотрит. Шевелись.

Он подтолкнул меня в спину. Рука у него была тяжёлая, мозолистая. Я шагнула в коридор.

***

Коридоры замка были лабиринтом.

Я шла, стараясь запомнить повороты, но они множились, путались, уводили в стороны. Сначала узкая лестница вверх — ступени каменные, стёртые до блеска. Потом длинная галерея, где стены были увешаны портретами. Мрачные лица в тяжёлых рамах, мужчины с хищными глазами, женщины в чёрных платьях, с жемчужными ожерельями и пустыми взглядами. Никто из них не улыбался. Род Вэлнесов не знал улыбок.

Один портрет привлёк моё внимание — молодая женщина с рыжими волосами, в зелёном платье. Она смотрела чуть в сторону, и в её глазах застыла такая тоска, что у меня защемило сердце. «Тоже была невестой», — подумала я.

— Не глазей, — рыкнул рыжий.

Я отвернулась.

Потом ещё лестница — широкая, каменная, ступени стёрты ногами сотен людей, живших здесь задолго до меня. Потом коридор с высокими окнами, выходящими на внутренний двор.

— Налево, — скомандовал рыжий.

Мы свернули в малый тронный зал. Я поняла это сразу — по высоким сводам, по гербу над входом (волк и дуб), по двум рядам колонн, уходящих в полумрак. Но трон, массивный, из чёрного дерева с рубинами в подлокотниках, стоял пустым.

— Жди здесь, — сказал стражник и вышел, закрыв за собой дверь.

Стукнул засов. С той стороны. Меня заперли.

Я осталась одна в огромном зале, где гулко стучало моё сердце.

Зал пах воском и древностью. На стенах горели факелы, но света было мало — он тонул в высоких сводах, оставляя только зону вокруг трона и узкую дорожку к нему. Я стояла на этой дорожке, как на прицеле.

Я перебирала в голове всё, что сказала Тали. Проклятие. Невеста. Император, который не смеет любить. Девушка, которая умирает, если полюбит сама. Восемь умерших до меня.

«Не влюбляться, — повторяла я про себя. — Ни в коем случае. Держаться холодно. Не смотреть в глаза. Не отвечать на улыбки. Если он вообще улыбается».

Ждать пришлось долго. Минут десять, а может, все двадцать. Начала разглядывать колонны — на них были вырезаны сцены охоты: всадники с копьями, затравленные олени, собаки, рвущие добычу. Жестокие, красивые, чёрно-белые в свете факелов.

Потом я услышала шаги за дверью.

Не один человек. Много. Глухие удары сапог по камню, шорох одежд, чьё-то приглушённое покашливание.

Дверь отворилась.

Он вошёл первым.

Император Данияр Вэлнес.

Я увидела его сразу — он занимал собой всё пространство, будто зал был построен только для того, чтобы он в нём появлялся. Высокий. Выше меня на голову, выше стражников, которые шли следом. Плечи — широкие, под чёрным плащом с горностаевой опушкой угадывалось сильное, жилистое тело. Волосы — тёмные, почти чёрные, падали на плечи небрежно, но так мог позволить себе только тот, кто не нуждался в зеркалах.

Лицо. Резкое, с высокими скулами, с прямым носом, с губами, которые никогда не улыбались. На подбородке — лёгкая щетина. Глаза — серые, стальные, с тёмной каймой вокруг зрачка. Они смотрели на меня в упор, не мигая. Как у хищника, который не спешит нападать, потому что уверен в добыче.

Я сжала кулаки под платьем, чтобы не дрожать. И выдержала его взгляд. Не отвела глаза. Это было трудно — он давил, как каменная плита.

За его спиной я заметила ещё четверых: двух советников в чёрных мантиях, писаря с пергаментом и того самого рыжего стражника, который привёл меня.

— Твоё имя? — спросил Данияр. Голос низкий, почти грудной, без интонаций.

— Верея. Я — травница. — Я повторила то, что велела Тали.

— Ты из воды вышла. Вся мокрая, в тине. Люди видели.

— Я вошла в озеро в своём мире, а вышла в вашем.

Он приподнял бровь — единственное движение, которое выдало его удивление. Остальное лицо осталось каменным.

— Другой мир? Ты хочешь, чтобы я поверил в сказку?

Я сделала шаг вперёд. Не знаю, зачем. Может, от отчаяния.

— Вы, император, верите в проклятие, которое убивает ваших жён. Это не сказка — вы видите его каждую ночь, когда призраки бродят по коридорам. Так почему не поверить в другой мир?

Тишина. Советники переглянулись. Писарь перестал писать.

Император усмехнулся. Усмешка вышла кривой, недоброй, но в ней мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Дерзкая. — Он прошёлся вдоль дорожки, остановившись в двух шагах от меня. — Совет лордов требует казни. Колдовство, переход сквозь воду, чужие глаза — всё против тебя. Что скажешь в свою защиту?

— Я никого не убивала. Я не колдунья. Я умею лечить травами — это всё. Если вы позволите, я докажу.

— Как?

— Дайте мне больного. И травы. Я вылечу.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я снова почувствовала, как сердце грохочет в груди, как пот выступает на спине. Два шага отделяли меня от императора. Непреодолимых. Он стоял на возвышении, я — внизу, и это расстояние казалось бездной.

— Тали подтвердила, что книга у тебя не проклята, — наконец произнёс Данияр. — Обычный травник. Можешь лечить челядь. Если кто умрёт — пеняй на себя.

— Не умрёт, — ответила я.

Он шагнул вниз. Теперь мы стояли на одном уровне. Я почувствовала его запах — дерево, дым, и что-то острое, металлическое. Может, кровь. Может, оружейное масло.

— Совет лордов считает, что ты — чародейка, наславшая порчу. Чтобы успокоить их, я должен сделать тебя своей женой.

Воздух в зале стал плотным.

— Что? — выдохнула я. Голос вдруг сел окончательно.

— Ты слышала. Восьмая невеста умерла вчера — удушье, кровь горлом. Совет уже ждёт девятую. Если я откажусь — они потребуют казни. Если соглашусь — ты получишь статус и защиту. Взамен ты будешь жить здесь, в замке, и не покидать его без моего разрешения.

— А если я не хочу замуж? — Я смотрела ему в глаза. Свои новые, янтарные, в его стальные.

— А тебя никто не спросит, — повторил он чужие слова Тали. — Таков закон. И моя воля.

Он приблизился ещё на полшага. Теперь между нами было меньше локтя. Я чувствовала тепло его тела — странное, живое, противоречащее ледяному взгляду.

— Проклятие не убивает мужей, — сказала я тихо. — Оно убивает тех, кого вы любите. Или тех, кто полюбит вас. А вы меня не полюбите. Так ведь?

Он усмехнулся — на этот раз иначе. Горько. Устало.

— Я никого не люблю, Верея. Восемь раз пытался — и восемь раз хоронил. Девятая не станет исключением.

— Я и не собираюсь быть исключением. Я собираюсь выжить.

Он долго смотрел на меня. Потом протянул руку — и кончиками пальцев коснулся моего подбородка, приподнял моё лицо. Прикосновение было холодным, но не грубым.

— Посмотрим, — сказал он. — Посмотрим, как ты заговоришь, когда призраки начнут являться по ночам.

Он развернулся и вышел. Плащ взметнулся, задел мою ногу. Советники потянулись следом, пряча глаза. Писарь унёс свой пергамент.

Дверь закрылась.

Я осталась одна в пустом зале под взглядами мрачных портретов.

Мужчины Вэлнесы смотрели на меня с холодным любопытством. Женщины — с немым укором. Та, рыжая, в зелёном платье, будто спрашивала: «Ну что, сестра, и ты сюда?»

Я опустилась на колени прямо на каменный пол. Ноги не держали.

— Я не хотела так, — прошептала я в пустоту.

Никто не ответил.

Только где-то далеко, в глубине коридоров, послышался женский смех — тонкий, как струна, и тут же оборвался.

Призраки.

Девятая невеста императора.

Я закрыла лицо руками. Чужими, красивыми, с идеальным маникюром. И заплакала — в первый раз с тех пор, как вынырнула из чёрного озера.

Глава 5. Призрак за его спиной

Секретарь императора представился Луканом. Имя скользнуло мимо ушей, не зацепившись за память, — слишком много имён в этом замке умирали, не успев родиться.

Он был худ, бледен, с глазами, которые смотрели в пол и боялись поднять взгляд.

Я шла за ним по коридорам, считая шаги, чтобы не сойти с ума от тишины.

Мы остановились у двери. Дуб, бронза, волчья голова на молотке. Он отворил, отступил, будто боялся, что я укушу.

— Ваши покои, — сказал он. — Император распорядился разместить вас в северном крыле. Соседние комнаты… пустуют.

Я не спросила, почему пустуют. Я уже знала.

Он ушёл, и я осталась одна.

Комната встретила меня запахом ладана и сырости. Камин горел, но не грел. Кровать была застелена бархатом, на столе стоял кувшин с водой, в углу — сундук с окованной железом крышкой.

И зеркало. Большое, овальное, повёрнутое к стене.

Я подошла к нему, взялась за раму, развернула.

Чужая смотрела на меня из темноты. Янтарные глаза, бледная кожа, волосы — чёрные, как дно Лакримы. Я коснулась щеки. Она коснулась. Я улыбнулась. Нет, не улыбнулась. Сжала губы.

— Верея, — сказала я вслух.

Имя упало в пустоту и не вернулось эхом.

Я отошла к окну. Луна висела над озером — круглая, жёлтая, похожая на старую монету. Внизу чернела вода, за ней — лес, где в избушке осталась моя книга. Там были рецепты. Заговоры. И та фраза, которую я перечитывала, пока свеча не догорела:

«Лес принимает память вместо жизни».

Я повторяла её, как заклинание:

— Вместо жизни…

— Вместо твоей, — сказал голос за спиной.

Я обернулась.

Она стояла у камина. Полупрозрачная, с тёмными провалами вместо глаз. Белое платье было мокрым, волосы облепили лицо, и под ними угадывались черты — красивые, молодые, мёртвые.

Я не закричала. Не от храбрости — от того, что воздух вокруг неё стал холодным, как на дне колодца, и горло перехватило.

— Ты — восьмая, — сказала я. — Та, чьё тело унесли вчера.

— Меня звали Лидия. — Голос шёл не изо рта — он сочился из стен, из огня, из трещин в каменном полу. — Но здесь меня никто не называл по имени. Император ни разу не произнёс его.

Она сделала шаг. Её ноги не касались пола. Они висели в ладони от каменных плит, и под ними не было тени.

— Зачем ты пришла? — спросила я. Голос наконец прорвался — хриплый, но целый.

— Предупредить. Ты — девятая. Я была восьмой. До меня — ещё семь. И все мы умерли одинаково.

— Влюбились.

— Нет. — Она качнула головой, и в этом движении было что-то нечеловеческое, будто её шея состояла из дыма. — Мы подходили слишком близко. Смотрели слишком долго. Думали, что если не произнесём слово «люблю», то проклятие нас не заметит. А оно заметило. Ему не нужны слова. Ему нужна мысль. Один лишний удар сердца. Одна ночь, когда ты не можешь уснуть, потому что вспоминаешь, как он повернул голову, как скользнул по тебе взглядом. И всё.

Она подошла почти вплотную. Я почувствовала, как ресницы покрываются инеем.

— Что в нём такого? — спросила я. — Почему вы не могли отвести взгляд?

— Император? Он красивый. Это и есть его оружие. Если бы он был уродлив, мы бы держались на расстоянии. Но он красив — ледяной, недоступный, и каждая думает: а вдруг я смогу его растопить? А вдруг я та, единственная?

— Я не думаю, что смогу.

— Пока нет. Но ты будешь с ним ужинать. Сидеть напротив, видеть, как его пальцы сжимают вилку, как он пьёт вино, как молчит. В его молчании есть что-то такое… оно требует ответа. Ты начинаешь говорить, чтобы заполнить пустоту. А потом ловишь себя на том, что ждёшь его шагов за дверью.

— Ты говоришь так, будто всё ещё любишь его, — сказала я.

Она замолчала. Свечи мигнули разом — все до единой. Камин всхлипнул, выбросил сноп искр, погас.

— Да, — сказала она наконец. — Люблю. Я умерла три дня назад, и до сих пор, когда он проходит мимо того места, где меня убили, моё сердце — которого уже нет — начинает биться. Это проклятие, Верея. Проклятие не в том, что мы умираем. Проклятие в том, что мы не можем перестать.

Она шагнула назад, и в этом движении было что-то странное — будто она плыла, а не шла.

— Как его снять? — спросила я. — Ты должна знать. Ты призрак.

Она усмехнулась. На её лице это выглядело как трещина на старом стекле.

— Снять? Никак. Можно только обмануть. Лес берёт плату — самую дорогую, что у тебя есть. Твою память о доме. О том мире, где ты родилась. Если отдашь — он не тронет тебя. Ты сможешь любить без смерти.

— А если не отдам?

— Тогда однажды, когда ты будешь лежать в этой постели, твои лёгкие наполнятся водой, и ты утонешь. И присоединишься к нам.

Она повела рукой — туда, за стену. Там, в соседних комнатах, кто-то плакал. Не один голос — несколько. Женские. Скупые, давящиеся, с подвываниями.

— Слышишь? Это те, кто тоже думал, что они особенные. Они здесь уже десять лет, двадцать, сто. Плачут каждую ночь.

— Почему они плачут?

— Потому что помнят, как пахнет его кожа. Как он говорит «спокойной ночи». Как однажды, за ужином, он уронил нож, и она, самая первая, наклонилась подать — и их пальцы встретились под столом. Она так и умерла с этим воспоминанием.

Я отошла к окну, упёрлась лбом в холодное стекло. Луна застыла в зените, и от неё до самого озера тянулась серебряная дорожка — лунная, мёртвая. Я смотрела на неё и думала о том, что в этом мире всё ведёт к воде. К чёрной, неподвижной, которая ждёт.

— Император знает? — спросила я. — Знает, что вы здесь? Что вы плачете?

— Он знает. Но он не может нас выгнать. Мы — часть проклятия. Его плата. Каждую ночь он слышит наши шаги, наш шёпот, наше: «Почему ты не спас нас?» И не отвечает.

— Потому что не может спасти.

— Потому что не умеет любить, — поправила она. — Он пробовал. Один раз. С той, кто пришла из другого мира. Он впустил её в своё сердце, а она… она умерла. Проклятие оказалось сильнее.

— А если его полюбить, но не сказать? — спросила я. — Если чувствовать, но не признаваться?

— Замок видит мысли. Ему не нужны слова.

Она покачнулась, будто её колыхнул невидимый ветер.

— Я устала. Мне пора.

— Постой, — я шагнула к ней, но она отодвинулась, сохраняя расстояние. — Как мне найти твою комнату?

— Не надо. В той комнате ничего нет. Только кровать, на которой меня не стало. И пятно. Его никто не оттирает — для острастки.

Она начала таять. Сначала исчезли пальцы — длинные, тонкие, с обломанными ногтями. Потом кисти, локти. Лицо держалось дольше всего — прозрачная маска с двумя тёмными дырами вместо глаз.

— Не повторяй мою ошибку, Верея. Не подходи к нему слишком близко. Не спрашивай, как прошёл день. Не поправляй плащ, если он криво висит. Не смотри, как он спит.

— Как он спит? — вырвалось у меня.

Она улыбнулась — в последний раз, уже почти невидимая.

— Плохо. Очень плохо.

Она исчезла. Свечи загорелись снова. Камин выдохнул теплом, будто вздохнул.

Я осталась одна в комнате, где до меня уже умирали.

Я подошла к стене, где только что был призрак. Ничего. Ни пятна, ни холода. Только шершавый камень под пальцами и запах — гвоздика и плесень. Я провела рукой по шву между блоками. Влажно.

Я отошла к кровати, села на край. Бархат был холодным, как речная вода.

— Девятая, — сказала я вслух. — Моё любимое число.

В соседней комнате призрак заплакал громче. Я закрыла дверь на засов, пододвинула к ней стул, потом сундук. Сняла с себя мокрое платье, натянула чужую рубашку, которая лежала на кровати. Она пахла лавандой — приторно, как в дешёвом саше.

Я лежала в темноте, слушала, как за стеной разговаривают мёртвые, и думала о той, другой, из другого мира. О той, которую полюбил император.

— Не буду, — прошептала я. — Не подойду. Не посмотрю. Не спрошу.

За стеной голоса стихли.

А потом я услышала шаги. Не призрачные — настоящие. Тяжёлые, неспешные, с лёгким пристукиванием каблуков о камень. Они прошли по коридору, замерли у моей двери. Тишина. Шорох — словно кто-то приложил ладонь к дереву.

Я замерла, зажала рот рукой.

Шаги двинулись дальше, к соседней комнате. Там остановились. Долго. Потом раздался голос — низкий, почти без интонации.

— Прости, — сказал император. — Я не хотел.

Ему никто не ответил.

Через минуту шаги ушли.

Я лежала в темноте и сжимала край подушки. Завтра меня представят совету. Завтра назовут невестой. Завтра сядет напротив за ужином и будет молчать.

Луна за окном накрылась облаком. Стало совсем темно.

Я не спала. Я слушала, как призраки шепчут имена тех, кого уже нет.

А под утро, когда серая мгла поползла по шпилям замка, я встала, подошла к зеркалу, повернула его обратно к стене. Не хочу видеть себя. Не хочу знать, что мои глаза стали чужими.

— Ты сможешь, — сказала я той, которая была внутри. — Не влюбляйся. Не приближайся. Не думай.

Я разбила кувшин с водой, подобрала осколок побольше и острым краем нацарапала на подоконнике:

«Любовь убивает. Помни».

Эпиграф на каждый день.

Когда за дверью зазвучали шаги секретаря, я уже сидела на кровати, собранная, тихая, готовая к новой лжи. Он открыл дверь, замер, увидев разбитый кувшин, но промолчал.

— Вас ждут, — сказал Лукан. — Совет лордов в сборе. Император приказал проводить.

Я встала, поправила рубашку, накинула платье. На подоконнике осталась царапина. Я не стала её прятать.

— Идёмте, — сказала я.

По пути я не оглядывалась. Только один раз, на лестнице, мне показалось, что кто-то коснулся моей щеки — холодными, влажными пальцами.

Я не обернулась. Я сжала кулаки и пошла дальше.

Впереди был совет. Впереди была свадьба. Впереди была смерть — либо моя, либо чья-то ещё.

Я решила: не моя.

Глава 6. Сделка с ледяным сердцем

Совет лордов заседал в малом тронном зале. Я узнала его по высоким окнам, по гербу над камином — волк, дуб, девиз, выбитый на камне: «Крепость. Верность. Молчание». Они молчали. Все до единого.

Длинный стол из тёмного дуба, за ним — двенадцать мужчин. Старые, молодые, с бородами и бритыми подбородками, в мехах и бархате, с перстнями на пальцах. Они смотрели на меня так, будто я была диковинным зверем, которого поймали в лесу и теперь привезли на потеху. Я стояла в центре зала одна. Платье — чужое, тесное, с чужого плеча — висело мешком. Волосы я не заплетала — они падали на лицо чёрными прядями, и я то и дело откидывала их, чтобы видеть глаза своих судей.

Император сидел во главе стола. Чёрный камзол, высокий воротник, лицо — ни кровинки. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на чёрное озеро.

— Эта девушка, — начал старик с седой бородой, глава совета, — явилась из Лакримы. Её сочли ведьмой. Но император просит нас признать её невестой.

— Не просит, — поправил Данияр, не поворачивая головы. — Приказывает.

Совет зашумел.

— Ваше величество, — подал голос другой, с острым носом и бегающими глазками, — восьмая невеста не остыла ещё в могиле. Люди скажут…

— Люди скажут, что я исполнил свой долг. Роду нужен наследник. Эта женщина — травница, она полезна при дворе. Брак формальный. Она будет жить в северном крыле и не покинет замок.

— А если она колдунья? — спросил кто-то из глубины стола.

— Проверили. Тали говорит — нет.

Я молчала. Я смотрела на свои руки — бледные, с тонкими шрамами, с кольцом, которое вцепилось в палец чёрным камнем. Мне хотелось вырвать его, бросить в стену. Но я не шевелилась.

— Ты согласна? — спросил меня глава совета. — Знаешь, что участь прежних невест…

— Знаю, — сказала я. — Они умерли. Я не умру.

— Откуда такая уверенность?

— Просто знаю и все.

Совет замер. Кто-то перекрестился. Кто-то прошептал: «Богохульство».

— Все так говорили, ничего нового…

— Подписывай, — сказал император.

Контракт лежал на столе. Длинный пергамент, сургучная печать, тонкий почерк писца. Я взяла гусиное перо, макнула в чернила. Палец дрогнул.

— Читать не будешь? — спросил острый нос.

— А смысл? — ответила я. — Вы всё равно не отпустите.

Я поставила подпись. Верея. Без фамилии, без титула. Просто имя, которое стало моим.

Лорды поднялись. Кто-то поздравил императора. Он кивнул, но не улыбнулся. Вышел из зала, не попрощавшись. Я осталась стоять у стола, глядя на свою подпись — кривую, нервную, с хвостиком, который уполз вниз.

— Поздравляю, — сказал старик с седой бородой. — Вы — девятая. Да хранит вас лес.

Я не знала, хранит ли. Но я знала, что теперь у меня нет пути назад.

***

Вернулась в свою комнату уже затемно.

Луна снова заглядывала в окно, и снова на подоконнике виднелась свежая царапина: «Любовь убивает. Помни, дура». Я не стала её стирать. Села на кровать, сжала колени, уставилась в огонь.

Камин грел. Я не чувствовала тепла.

— Поздравляю с замужеством, — раздалось из угла.

Я не вздрогнула. Уже привыкла.

Из тени выступила она. Женщина в серебре. Не Лидия, не та, восьмая, — другая. Старше. Древнее. Её платье переливалось, как рыбья чешуя, и падало складками на пол. Волосы — седые, длинные, почти до пояса. Лицо красивое, но мёртвое — как у статуи, которую высекли из мрамора, а потом забыли оживить. Глаза — без зрачков, белые, как у слепой.

— Ты — первая, кто пришёл из другого мира, — сказала она. Голос — как звон тонкого стекла. — Кроме неё. Но та умерла.

— Не хочу знать, — сказала я.

— А ты узнаешь. Лес не терпит неведения.

Она подошла к кровати, села в ногах. Я отодвинулась. Холод пошёл по спине — не тот, от сквозняка, а тот, от которого коченеют позвонки.

— Я — Истра, — сказала она. — Ты читала мою книгу.

Я замерла.

— Не может быть. Истра умерла триста лет назад. Она стала деревом.

— Стала. Но лес не берёт мою душу. Я нужна ему — напоминать. Каждой невесте, каждому императору. Одна и та же песня. Ты не первая, Верея. И не последняя.

— Ты можешь снять проклятие? — спросила я.

— Могу. Но не хочу. Лес — мой дом. Я его часть. Проклятие — тоже.

— Тогда зачем ты пришла?

Она наклонилась ближе. Её лицо оказалось в ладони от моего.

— Предложить сделку.

— Какую?

— Ты отдашь мне свою память о том мире. О Москве. О пицце. О телефоне. О маме. О подруге, которая тонет сейчас в другой чёрной воде. А я дам тебе свободу любить без смерти.

— Ты же сказала — не хочешь снимать проклятие.

— Не снимать. Ослабить. Для тебя. Для него. Для одного поколения. Этого достаточно, чтобы вы родили детей и они не умерли в утробе. Но проклятие вернётся — к их детям. Им придётся искать свой путь.

Я молчала. Она ждала.

— А если не отдам? — спросила я.

— Тогда ты умрёшь, как они. Восемь девушек уже в земле. Ты будешь девятой.

— А он? Император?

— Он будет смотреть, как ты гаснешь. И ничего не сможет сделать.

Она протянула руку. Серебро на пальцах, серебро на запястьях. Я не взяла.

— Не сейчас, — сказала я.

— Когда?

— Не знаю. Мне дорога моя память, сначала я хочу найти Алису. Это все что у меня есть…

Она усмехнулась — губы треснули, потекли.

— Ты ещё придёшь. Когда полюбишь. А полюбишь ты скоро. Я вижу это в твоей тени.

Она встала и пошла к стене. Шаг — и растворилась, оставив на камне серебристый след, как от улитки.

Я осталась одна. Огонь в камине догорал. Я смотрела на него, пока угли не превратились в пепел.

В коридоре зазвучали шаги. Я не вскочила. Я ждала.

Шаги приблизились. Остановились.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял император. Без плаща, без камзола — в одной белой рубашке, расстёгнутой у ворота. Видна была ключица. Я отвела взгляд.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Не сплю, — ответила я.

— Я тоже.

Он вошёл, закрыл дверь. Сел на стул у стены. Я сидела на кровати. Между нами был стол с догоревшим камином и разбитый кувшин, который я не убрала.

— Ты боишься? — спросил он.

— Чего?

— Меня.

— Нет. Я боюсь себя.

Он посмотрел на меня. В его глазах — не лед. Что-то другое. Усталость? Боль? Я не умела читать эти знаки.

— Первая жена… — начал он.

— Не надо, — перебила я.

— Почему?

— Потому что если ты расскажешь, я подумаю, что тебе не всё равно. А мне нельзя думать.

Он кивнул. Помолчал.

— Тогда скажи мне одно. Ты веришь, что мы сможем выжить?

Я подняла глаза. Встретила его взгляд.

— Не мы. Я. Я выживу. А ты — ты умрёшь, если полюбишь. Так что не люби.

Он усмехнулся — горько, коротко.

— Легко сказать.

— Легче сделать.

Он встал. Подошёл к окну, упёрся лбом в стекло. Луна подсвечивала его профиль — острый нос, тяжёлая челюсть, шрам на скуле, которого я раньше не замечала.

— Я попробую, — сказал он. — Не любить.

— Я тоже.

Он вышел. Не попрощался.

Я осталась одна. Легла, укрылась одеялом, сжалась в комок. За стеной плакали призраки. Они пели мне колыбельную.

— Девятая, — шептали они. — Девятая. Не спи.

Я уснула под утро. Мне снилась Алиса. Она стояла на берегу чёрного озера, босиком, в белом платье, и махала мне рукой.

— Я здесь, — кричала я.

— Я знаю, — ответила она. — Но ты не найдёшь меня, пока не заплатишь.

Я проснулась с мокрыми щеками.

Солнце только вставало. За окном кричали птицы.

Я села на кровати, обхватила колени.

— Заплачу, — сказала я пустоте. — Но не сегодня.

Глава 7. Северное крыло

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня.

Не открывая глаз, я чувствовала этот взгляд — тяжёлый, липкий, как старая смола. Он лежал на моём лице, на шее, на руках, вытянутых вдоль тела. Волосы на затылке встали дыбом, но я не шевелилась. Сквозь веки пробивался утренний свет — тусклый, серый, похожий на тот, что бывает перед грозой. Комната пахла сыростью, камнем и чем-то приторным — гвоздикой. Я слышала чужое дыхание: ровное, спокойное, без единой паузы. Будто человек, стоявший надо мной, забыл, как дышат живые.

— Вставай, — сказал голос. Не император, не призрак — живой, но мёртвый внутри. Хриплый, как шорох сухих листьев.

Я открыла глаза.

Над кроватью склонилась Тали. Её чёрные глаза сверлили меня насквозь — такие глубокие, что в них можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Перстни на её пальцах тускло блестели в утреннем свете. Один — серебряный с выцветшей бирюзой — был надет на сустав, а не на основание, будто рука когда-то распухла и так и не вернулась в норму.

— Ты спишь слишком крепко для той, кто ночует в северном крыле, — сказала она. — Здесь не спят. Здесь слушают.

Я села. Простыня сползла, открыв чужую рубашку — мешковатую, с чужого плеча, пахнущую лавандой и старым деревом. Я не помнила, кто дал мне её вчера.

— Одевайся. На завтрак опоздаешь — император разозлится.

— Ему всё равно, — сказала я, растирая лицо. Кожа была липкой, соль выступила на лбу, будто я всю ночь бежала от погони.

— Ему не всё равно на порядок. Порядок — его религия. Он простит убийство, но не простит опоздание к столу.

Она вышла, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась мягко, без скрипа — будто петли смазывали маслом каждое утро.

Я оделась. То же платье — вчера мокрое, сегодня высохшее и жёсткое, как мешковина. На подоле остались тёмные разводы: то ли грязь, то ли кровь. Я не стала рассматривать. Волосы собрала в узел на затылке, заколола единственной шпилькой — старый металл, погнутый на конце. В зеркало не смотрела. Знала, что увижу: бледное лицо, синие круги под глазами, потрескавшиеся губы.

В коридоре меня встретила тишина. Не та, пустая, что бывает в заброшенных домах, — а та, которая дышит, которая ждёт, которая сжимается вокруг тебя, как удав перед броском. Я пошла по каменным плитам, и каждый шаг отдавался эхом, но эхо было коротким, обрубленным — будто стены не хотели повторять чужие имена.

***

Малая столовая встретила меня запахом воска и холодного жира. Свечи горели ровно, без колебаний — три ряда, по пять в каждом. Император сидел за столом один.

Перед ним стояла тарелка с остывшей кашей — на поверхности застыла молочная плёнка, — чашка с молоком и кусок хлеба. Он не ел. Он смотрел в окно, за которым ничего не было, кроме серого неба и чёрных силуэтов старых лип.

— Садись, — сказал он, не поворачиваясь.

Я села напротив. Стол был длинным, на двенадцать персон, но мы сидели на самом краю, как двое случайных людей, которым некуда больше пойти. Служанка в сером фартуке — я не заметила, как она появилась, — поставила передо мной такую же тарелку. Каша была пресной, с горчинкой. Я не чувствовала голода. Я взяла ложку, чтобы занять руки.

— Ты говорила, что умеешь лечить, — сказал он.

— Умею.

— Лекарь Эдмон проверил твою книгу. Рецепты обычные. Ни колдовства, ни ядов.

— Я и не говорила, что они ядовиты.

— Тогда начнём. Восточное крыло, комната три. Там лежит старый солдат. Его рана не заживает уже три года. Если вылечишь — я прикажу оставить тебя в покое. Если нет — совет потребует казни.

— А вы? — спросила я, поднимая глаза. — Вы будете требовать?

Он посмотрел на меня. В его глазах не было холода. Только усталость — такая глубокая, будто он нёс на плечах весь этот замок, всех мёртвых, все эти тайны.

— Я буду смотреть, — сказал он. — Как всегда.

Он отвернулся к окну. Служанка убрала его тарелку — нетронутую.

***

Восточное крыло пахло смертью. Я узнала бы этот запах где угодно — тонкий, сладковатый, похожий на гвоздику, которой в старину пересыпали саваны. Он преследовал меня с самого утра, а здесь стал густым, почти осязаемым — как туман, который нельзя разорвать руками.

Комната была маленькой, с одним окном, затянутым бычьим пузырём. Свет сквозь него проходил мутный, желтоватый и падал на кровать, где лежал мужчина. Лет сорока, но выглядел на все шестьдесят. Кожа серая, глаза закрыты, губы потрескались и покрылись белым налётом. Он дышал часто, поверхностно, и каждый вздох сопровождался хрипом — будто внутри него кто-то ворочал камни.

— Здравствуйте, — сказала я. Он не ответил. Только веки дрогнули.

Я села на край кровати, откинула одеяло. Нога — левая, ниже колена — была обмотана грязными бинтами, пропитанными чем-то жёлтым и липким. Я размотала их. Ткань прилипла к ране, и когда я оторвала последний слой, солдат дёрнулся и застонал — глухо, не открывая рта.

Края раны почернели, как обугленная бумага. Из глубины сочился гной — густой, жёлто-зелёный, с хлопьями. Запах гвоздики шёл именно оттуда.

— Чем его лечили? — спросила я у служанки, которая стояла в дверях, вжавшись в косяк.

— Всем, — ответила она, не поднимая глаз. — Травами, молитвами, припарками из лягушек. Ничего не берёт.

— Припарки из лягушек — это чей совет?

— Эдмона. Он говорит, это помогает от гниения.

Я промолчала. В книге Истры не было рецептов с лягушками.

— Оставьте меня, — сказала я.

Служанка вышла. Я осталась одна.

***

Я потрогала лоб солдата — горячий, влажный. Посмотрела на язык — белый, с налётом, похожим на плесень. Понюхала гной — и меня чуть не вывернуло. Не от отвращения. От понимания.

— Тебя прокляли? — спросила я.

Он открыл глаза. Мутные, с жёлтой поволокой, с лопнувшими красными прожилками. Он смотрел на меня, но, кажется, не видел.

— Она сказала… не ходи… в лес… — прошептал он, выталкивая слова из груди с хрипом. — Я пошёл… убил зайца…

— Белого?

Он кивнул, и голова упала на подушку.

Я поняла. Это не рана. Это метка леса. Истра в своей книге писала: «Убьёшь зайца — будешь кашлять кровью столько дней, сколько он прожил». Но этот не кашлял. Он гнил заживо.

Я не знала, как лечить метку. Но я знала, как лечить гной. Простые травы — то, что делали крестьянки в своих домах, когда у мужа гноилась рука после топора. Я вышла в коридор, попросила чистые тряпки, кипяток и принесла свою книгу.

Кора ивы, календула, чеснок. Я промыла рану тёплой водой с отваром коры. Солдат кричал — негромко, хрипло, как подраненный зверь, у которого нет сил даже на боль. Я не останавливалась. Промывала снова и снова, пока вода не стала розовой, потом прозрачной. Потом смешала календулу с мёдом и чесноком, обернула чистой тряпкой, завязала.

Солдат затих. Его дыхание стало глубже, ровнее. Я положила руку на лоб — горячий, но уже не так.

— Я вернусь завтра, — сказала я.

Он не ответил.

***

Через три дня он открыл глаза и попросил есть.

Я сидела у его кровати, перебирая сухие цветы. Жар спал, гной почти не сочился, и запах гвоздики стал слабее — его почти перебивал запах трав. Солдат смотрел на меня долго, будто привыкал к свету.

— Ты — та, кто из воды вышла? — спросил он.

— Я — та, кто тебя лечит, — ответила я.

— Ведьма?

— Травница. Это разные вещи.

Он усмехнулся — впервые за три дня. Усмешка вышла кривой, но живой. На губах выступила кровь.

— Спасибо, — сказал он. — Я уж думал, помирать.

— Не помирай. Лес уже взял своё. Зайца не вернуть.

Он кивнул и закрыл глаза. Я ушла в свою комнату.

***

Ночью северное крыло оживало.

Сначала шаги — лёгкие, почти неслышные, словно кто-то ступал в войлочных тапочках. Они начинали далеко, в конце коридора, приближались, замирали у моей двери, отходили, снова возвращались. Я сжимала край одеяла, дышала через рот, чтобы не выдать себя. Сердце колотилось где-то в горле.

Потом шорох — как будто тяжёлое платье волочится по камню. И вздохи — тонкие, женские, похожие на стон, на плач, на песню, которую поют на погребении.

Я встала. Ноги не слушались, но я заставила их идти. Подошла к двери, приложила ухо к холодному дереву.

— Ты слышишь нас? — спросил голос. Не Лидии — другой, моложе, почти детский, но с той же пустотой.

— Слышу, — ответила я шёпотом.

— Мы не хотим тебе зла.

— Зачем вы здесь?

— Ждём ту, кто нас отпустит.

— Я не могу вас отпустить.

— Можешь. Лес берёт плату. Ты уже знаешь какую.

Я отступила от двери. Шаги удалились — медленно, нехотя.

Я легла, закрыла глаза. За стеной кто-то заплакал — сухо, привычно, будто слёзы стали частью распорядка дня.

— Я не могу, — прошептала я в подушку.

Никто не ответил.