Читать книгу: «Национальный проект»

Глава 1

Двадцать второго мая, в четверг, Киржач с утра занимался своими обыкновенными делами, знать не зная, что живёт последний обыкновенный день.

На Ленинградской третий день зияла разрытая теплотрасса, и рабочих возле неё не видали ни разу. Город не удивлялся: раскопали — стало быть, надо, а закапывать здесь никогда не спешили. У рынка ещё с восьми утра бойко расторговались финеевской рассадой, и на асфальте теперь только темнели мокрые квадраты от ящиков. Во дворе военкомата одуряюще цвела старая черёмуха в два обхвата. Дух от неё стоял на полквартала — тяжёлый, с горечью, — к вечеру у половины улицы от него стабильно ломило голову. Всякий год кто-нибудь грозился спилить её к чёртовой матери, и всякий год она безмятежно цвела дальше. На то, что растёт само, в Киржаче не замахиваются.

В общем отделе администрации уже к полудню назревал парник. Солнце перевалило на эту сторону, и мастика на полу перестала отдавать утренним холодком. Под подоконником глухо гудел системный блок — его перестали выключать на ночь после того, как он однажды отказался запускаться. В этом нехитром решении и заключалась вся здешняя наука обращения с техникой, людьми и государством: работает — не трогай, тронешь — остановится.

Под этот ровный гул одиннадцатый год сидела на входящей почте Тамара Ивановна Гущина, и про неё достаточно знать одно: ручку она всегда клала строго параллельно краю стола. Инструкции такой не водилось — это было устройство души, против которого любая бумага слаба. И если угол сбивался, отдел без слов понимал, что день не задался и ходить сегодня лучше на цыпочках.

Сегодня ручка лежала безупречно.

Майской почты набралось тридцать четыре единицы. Гущина снимала её со стопки заведённым порядком: левой взять, мазнуть по шапке, правой ударить штамп, вписать номер, в лоток. Штамп третью неделю заедал. Бить приходилось дважды, с нажимом, обновляя на подушечке большого пальца несходящее синее пятно. Новый обещали к кварталу. К какому именно — не уточняли, и в одной этой неуточнённости помещалось всё отечественное делопроизводство разом: обещано твёрдо, не обещано ничего.

Сводка из статистики — экономисту. Уведомление про газовое оборудование — в ЖКХ. Четвёртая по счёту жалоба гражданки Пестовой на соседского петуха — участковому, хотя тот с удовольствием расписал бы её обратно. Петух тем временем пел себе дальше, на жалобы не отвлекаясь.

Тридцать третью бумагу она взяла обеими руками.

Дело было в шапке. Из таких министерств в Киржач не писали никогда, а тут документ лежал в общей стопке, зажатый между газом и петухом. Тамара Ивановна вписала входящий номер, протёрла очки подолом кофты, надела и дошла до графы исполнителя. Рука остановилась. Из канцелярского названия — «указания по обеспечению мер в связи с изменением административно-территориального устройства» — не выводился никто живой, расписать это было не на кого.

Пришлось вчитываться. Взгляд привычно ехал по ссылкам на положения, которых в городе никто в глаза не видел, и намертво запнулся о второй абзац.

«В связи с утверждённым переносом административного центра Владимирской области в город Киржач и в целях обеспечения непрерывности государственного управления представление сведений осуществлять с учётом изменений в срок до 1 сентября».

Тамара Ивановна прочла эти строки, держа лист на отлёте. Тщательно разгладила ладонью и прошла по тексту ещё раз — синим пальцем. За стеной кто-то сорвался на крик из-за слова «подписанный». С улицы донеслось хлопанье дверцы и мужское обещание зайти в понедельник. Черёмухой тянуло уже и сюда, сквозь форточку.

Цепляться в тексте было не за что, одно только слово держало намертво: «утверждён». Не «рассматривается», не «прорабатывается» — мимоходом, в придаточном предложении. Всякий, кто прожил жизнь при аппарате, читал такое без словаря. О подобном не объявляют, к такому приводят в соответствие.

Оживший на столе телефон отзвонил девять раз и смолк. Трубку Гущина не взяла — впервые за всю службу.

Она вписала в исполнители Хлопова, достала из шкафа папку с тесёмками, бережно вложила лист и перевязала бант узлом. И понесла сама.

Восемнадцатилетний курьер Дима, жевавший на подоконнике булку, замер. Проплывшую мимо Гущину с её папкой он проводил тяжёлым взглядом, и булку доедал уже по инерции, без всякого аппетита.

На лестнице встретилась Валя из бухгалтерии, кума через мужа, с полным чайником в руке.

— Тамар, ты чего белая?

— Ничего.

— Да белая же.

Тамара Ивановна остановилась и оглядела лестницу — не из секретности, а по древнему инстинкту, велящему перед главным словом проверить тылы. Внизу ворчало радио. Гущина пристроила папку на поднятое колено, развязала узел, вынула лист и развернула к Вале:

— Читай.

Получилось у неё это торжественно, как в загсе. Валя поставила чайник прямо на ступень, вытерла руки о юбку и взяла бумагу за края. Читала она шевеля губами. На втором абзаце губы остановились, а палец пополз по строке во второй раз, до самого «1 сентября».

— Это чего? — выдохнула Валя.

— Это, Валь, то, что написано. К первому сентября, — отчеканила Тамара Ивановна так, будто сама назначила дату.

Валя потрогала герб пальцем и быстро его отдёрнула.

— А чего ж по телевизору-то не сказали? — отступая на полступени, не сдавалась она.

— По телевизору потом скажут. Сперва бумага.

И против этого порядка вещей возразить в Киржаче было нечего: телевизор вступает в дело в самом конце, когда перекопают.

Гущина упаковала лист обратно и пошла на третий этаж, к Хлопову, мерно стуча каблуками. Валя осталась стоять, вцепившись в перила — лестница под ней слегка поплыла. Минуту спустя она подхватила чайник и двинулась не к себе вниз, а наверх, в приёмную к племяннице Насте.

С этой минуты дело покатилось само. Уже к двум новость держала всю администрацию, к трём добралась до пожарной части, к четырём дошла до рынка. К шести вечера в Киржаче не осталось дома, где не обсуждали бы гербовую бумагу, Москву и первое сентября. И всё это была чистая правда.

Заместитель главы по строительству Пётр Аркадьевич Хлопов, получив папку в первом часу, прочёл бумагу дважды. Подошёл к окну, постоял, вернулся за стол и прочёл в третий раз. После чего закрыл дверь на ключ и просидел в кабинете до шести вечера, сделав лишь один звонок — в архив, запросив поэтажные планы шёлкового комбината.

Пётр Аркадьевич полагал, что времени у него много.

Во всём городе он заблуждался так один.

Глава 2

В тот четверг Киржач не лёг спать в положенное время. Окна горели за полночь по всем улицам разом. Саму гербовую бумагу, между тем, видели всего трое, и ни один из этих троих в тот вечер рта не раскрыл, но городу это не мешало. Получив в руки заветное главное слово, все прочие подробности всякий достраивал сам, черпая из собственных запасов. А запасы нерастраченных надежд у всех оказались на удивление богатыми.

Взять хоть Галю из продуктового у автостанции — женщину строгих взглядов, застёгнутую на все пуговицы и зимой, и летом. Обычно при ней лишнего не болтали, а сдачу пересчитывали уже на улице, но в тот вечер Галю внезапно прорвало на сёмге.

— Я в Ярославле видала, — вещала она поверх очереди, отпуская хлеб не глядя, на ощупь. — Лежит. Во льду. Целиком, с головой, и глаз ясный-ясный. Не брусок этот наш перемороженный, а настоящая рыба. Теперь и у нас так будет.

Шесть человек очереди почтительно и благоговейно помолчали. В этой густой тишине сёмга доехала до Киржача, вальяжно улеглась на витрину и поглядела на присутствующих ясным глазом.

— Да кто ж её брать-то будет, Галь? — робко подал голос мужик, прикладывавший к терминалу телефон. — Она ж тыщи полторы кило.

— Брать будут те, кто понимает.

И такое у Гали сделалось при этом лицо, полное высшего столичного знания, что все шестеро немедленно почувствовали себя понимающими людьми, а хлеб добирали уже рассеянно, думая о высоком.

Тут же, у прилавка, родился на свет и знаменитый полтинник.

— А цены-то теперь столичные пойдут, — вздохнула женщина, придерживая сумку-тележку.

— Цены пойдут, — строго, но милостиво согласилась Галя. — Зато и зарплаты пойдут. В области меньше полтинника никто не получает, это закон.

Откуда в её голове взялся этот полтинник, Галя не смогла бы объяснить ни под какой присягой, да объяснений никто и не требовал: цифра пришлась по душе круглой, веской справедливостью. К утру субботы полтинник уже гулял по городу как официально утверждённый, и ссылались на него люди солидные, с высшим образованием.

У гаражей на Больничном проезде заседали под навесом на скамье из сиденья списанного «пазика». Мечта здесь шла сугубо по дорожной части.

— Асфальт теперь положат весь, везде, — втолковывал Лёха-сварщик, тщательно посыпая солью надкушенный помидор. — Столица без асфальта не живёт, ей не положено. И не наш этот срезень положат, а заводской. Горячий, с укаткой.

— С укаткой у почты клали, — резонно возразили из темноты.

— То не укатка была, то утюжок ездил для смеху. А тут каток пойдёт, двенадцать тонн. И вторым слоем.

Это волшебное «вторым слоем» Лёха выговорил с такой нежностью, что мужики закивали. Второго слоя асфальта в Киржаче не клали на людской памяти никогда, и в одном этом звукосочетании помещалось всё то несбывшееся благополучие, которого человек заслуживал, но так и не дождался. Вслед за асфальтом в гаражном полумраке немедленно явилась развязка у моста, светофор с дополнительными секциями и разметка со светоотражением. К сумеркам, докуривая по третьей, мужики добрались до подземного перехода у рынка, на котором насмерть и рассорились.

— Эскалатор там будет, — упрямо стоял на своём Лёха.

— Встанет твой эскалатор с первой наледью, — упирался Санин отец. — Пандус надо.

Спорили всерьёз, с кровной обидой — о переходе, которого не существовало ещё даже на бумаге. Однако эскалатор в нём уже сломался, и виноватые нашлись.

На лавке у неработающего с две тысячи восьмого года фонтана девчонки из педучилища лущили семечки. Будущее у них, разумеется, выходило своим, девичьим.

— Кинотеатр откроют, — мечтательно вела Даша. — Настоящий, с громкими премьерами. Чтоб день в день с Москвой.

— И кофейни. Стойка, бариста.

Красивое слово «бариста» съездило туда-обратно, и каждая в уме примерила его на себя — не жмёт ли, по фигуре ли сидит.

— А клуб? Нормальный, с диджеем. С дресс-кодом.

Про дресс-код выходило слаще всего. Мечтали они, в сущности, не о заезжем диджее, а о входе, где стоит неумолимая охрана и никого не пускает. А тебя — пускает. Соответствуешь.

Проходившая мимо Вера Павловна, Дашина строгая классная, услышала обрывок фразы, но привычно одёргивать не стала, а лишь задумчиво замедлила шаг. У неё, оттягивающей руки тяжёлой сумкой с контрольными, была своя, тихая столичная мечта: театр. Чтобы вечером, проверив тетради, можно было просто дойти пешком до спектакля, а не ехать два раза в год в Москву, с обязательными гостинцами и утомительной ночёвкой у сестры.

У пятиэтажек цепко держали медицинскую часть.

— Поликлинику теперь достроят, это как пить дать, — утверждала Зинаида Марковна Пестова. — И врачи поедут московские. Кардиолог будет сидеть по будням, как белый человек, а не по вторым средам.

— Не поедут к нам московские, с чего бы.

— Поедут. Им жильё дадут. Столица врачу жильё даёт, это закон.

С законом на лавке спорить не принято. Лавка согласно покивала, и разговор покатился к анализам, которые теперь станут брать прямо на месте, и к санаторию у сосен. Воздух тут же был оценён, признан лечебным и мысленно продан области задорого. В эту новую реальность органично вписался даже соседский петух, на которого Зинаида Марковна четвёртый год строчила жалобы участковому — при санатории такому петуху цена была совсем другая, не хулиганство, а будильник с местным колоритом.

Крупнее же всех замахнулись школьники. К субботе в городе материализовался огромный стадион, куда на матч открытия приехал петербургский «Зенит». Откуда в этой истории взялись петербуржцы, не установило бы и самое дотошное следствие, но к воскресенью они уже вышли на поле и обыграли сборную Киржача со счётом шесть-один (младшие из упрямства настаивали на десять-ноль). Гол престижа с пенальти забил Костян из девятого «Б». Костян эти два дня ходил по городу заранее знаменитый и на приветствия отвечал сдержанно: ему предстояло.

Вечером воскресенья у подъезда курил Михалыч, сторож при администрации. Подсел сосед, осторожно справился, чего слыхать — Михалычу при конторе виднее.

— А чего слыхать. Бумага пришла, забегали все.

— Столица-то — будет?

Михалыч глубоко затянулся, поглядел на тёмную улицу, где у военкомата белела в сумерках черёмуха, и высказал единственное трезвое суждение на весь Киржач за те выходные.

— Кому мы там нужны.

— Да бумага же.

— Бумага, — философски согласился Михалыч и тщательно загасил окурок о подошву. — Бумага — это да.

На том и разошлись. Сосед унёс с собой от Михалыча не горькое сомнение, а железобетонное согласие: из всякого разговора человек уносит то, за чем пришёл.

Город засыпал счастливым. Гале снилась благородная рыба во льду, целиком, Лёхе-сварщику — каток на двенадцать тонн и второй слой, Даше — охрана, которая пускает, Вере Павловне — третий звонок в фойе, Зинаиде Марковне — кардиолог по будням, а Костяну — пенальти.

Денег во всех этих снах не было ни рубля, и оттого сны эти пока никому ничего не стоили.

Глава 3

Вторая историческая бумага легла на стол в среду, двадцать восьмого мая, буднично затесавшись четырнадцатой по счёту из двадцати двух рядовых входящих. Суть её коротко и ёмко умещалась на одной странице: «В целях социально-экономического развития города Киржача разработать предложения по реализации национального проекта. Бюджетную заявку представить по прилагаемой форме». Подпись стояла всего одна, совершенно незнакомая, а в строгой шапке значилось необъятное Министерство экономического развития.

Прилагаемая к письму форма на четырёх листах насчитывала ровно шестьдесят пустых граф, среди которых пугающе зияли «наименование проекта», «обоснование потребности» и «запрашиваемый объём финансирования». Какого именно проекта от них ждут, наверху благоразумно не поясняли ни единым словом.

Тамара Ивановна прочла «развития города Киржача» — чёрным по белому, поимённо. Потом дошла до слова «разработать». На «запрашиваемом объёме финансирования» она тяжело, всей ладонью придавила бумагу к столу, словно та могла внезапно сняться с места и упорхнуть в открытую форточку, и посидела так с минуту. Штамп на этот раз лёг с первого же удара — второй раз подряд за неделю.

Вечером того же дня под навесом у гаражей Лёха-сварщик популярно излагал устройство новой жизни на пальцах. Потребовалось всего три.

— Столицу к нам переносят? Переносят, бумага была. — Лёг первый, измазанный мазутом палец. — Под столицу дают нацпроект? Дают, там Киржач прямо прописан, мне свояченица читала. — Лёг второй. — А раз заявку просят — значит, деньги уже стоят и ждут, кто первый попросит.

Третий палец замкнул ладонь в тяжёлый, убедительный кулак, который хоть сейчас можно было без правок вписывать в графу «обоснование потребности». Гаражное общество поглядело на этот кулак с глубоким уважением.

К пятнице ровно так же, на три пальца, досчитал весь город. Обе бумаги намертво сварились в народном сознании встык, и всякий, загнув пальцы, немедленно шёл готовить документы. Пустая графа с наименованием проекта сделалась главным искушением лета.

Глава города Сергей Никитич Ремизов собирал совещание. Официальное название для него он мучительно подбирал до двух часов ночи, сидя на кухне и пугая чутко спящую за стенкой тёщу тревожным шёпотом. Он варил кофе и по-поварски, осторожно пробовал слова на язык: не пересолено ли выйдет?

— По переносу... — начинал он и тут же обрывал сам себя. Не объявлено официально, а ляпнешь раньше времени — потом вовек не отмоешься.

— По национальному проекту... — спросят ведь, по какому именно, и что ты им скажешь?

Вышедшая на кухню за водой тёща из лучших побуждений предложила «по благоустройству» — святая женщина, у неё всё на свете было благоустройством, — и была немедленно отправлена досыпать. К утру в муках родилась безупречная, гладкая аппаратная формула: «Рабочее совещание по текущим вопросам развития». Ни одного слова правды, и ни единого слова лжи.

Скромный листок, повешенный на дверь актового зала в десять утра, был составлен так искусно, чтобы понять из него нельзя было ровным счётом ничего. Но город к полудню понял главное: началось.

Собрались к трём, в самую изнуряющую жару. Штора на среднем окне актового зала была с зимы оборвана, и солнце лупило прямой наводкой по столу президиума, безжалостно высвечивая графин со вчерашней тёплой водой. Пить её не решался никто, но в стаканы наливали все: с полным стаканом человек выглядит полноправным участником процесса, а с пустыми руками — подсудимым.

Явились двенадцать человек, и все двенадцать пришли со своими папками. Папки легли перед хозяевами на стол аккуратненько, на манер столовых приборов — сейчас подадут горячее, и все дружно возьмутся за вилки.

Сергей Никитич оглядел зал поверх очков и с тоской увидел то, что на его месте открылось бы всякому умному руководителю: он безнадёжно опоздал. Совещание в головах у собравшихся уже давно состоялось, пирог мысленно поделили до последней крошки, а его позвали лишь для того, чтобы благообразно председательствовать над уже свершившимся фактом.

— Ситуация, товарищи, сами видите, требует, — начал он тем не менее, понизив голос. — Все всё понимают, о чём я.

Стулья согласно и многозначительно скрипнули двенадцатью голосами.

— Есть мнение, что нам надлежит быть готовыми. Не дожидаясь, так сказать, официального...

Тут, как всегда, вклинилась Верещагина. Она никогда не поднималась с места, а именно вклинивалась в разговор, принципиально не дожидаясь точки в чужой интонации.

— Готовыми — к чему именно? По какому направлению работаем в первую очередь? Люди спрашивают, Сергей Никитич.

Она как бы случайно приоткрыла свою папочку, засветив уголок отпечатанной таблицы. У Верещагиной всё было случайно — и таблица в трёх экземплярах, которой до полного счастья не хватало только одной случайной строчки сверху: резолюции.

Сергей Никитич глядел на этот уголок секунды три, проделывая в уме работу на шахматный разряд. Назови сейчас любое направление — одиннадцать папок закроются с вечной обидой, а двенадцатая назавтра пойдёт гулять по городу с его именем на борту. Тридцать лет аппаратной службы качнулись, нашли равновесие и выдали спасительное:

— По всем в первую очередь.

Формула вышла на загляденье: в ней уместился и размах, и осторожность, и полная невозможность потом хоть с кого-нибудь спросить. Муха билась в штору, а двенадцать голов осторожно пробовали этот лёд на прочность. Лёд держал. «В первую очередь» у каждого выходило своё собственное.

Расходились гуськом, в коридорную прохладу, прижимая папки к бокам. Только заместитель по строительству Хлопов свою за всё время так и не раскрыл. Сидел, кивал, а толстая папка лежала закрытой.

Дождавшись, пока кабинет опустеет, Пётр Аркадьевич прикрыл дверь и положил перед главой отпечатанный лист: «Предложения по размещению объектов областного значения. Предварительно».

Сергей Никитич читал долго, лицо его делалось задумчивым.

— Комбинат. Главный корпус, — проговорил он наконец. — А собственники?

— Четверо. Двое в Москве, один здесь, четвёртого ищут.

— Как искать будем?

— Как положено, — отчеканил Хлопов, у которого на это «как положено» имелась целая ночь размышлений и ни одного положения под ними.

Сергей Никитич поглядел на распечатанный лист, потом перевёл взгляд на своего заместителя. В глазах начальника Хлопов прочёл то, чего преданно ждал двадцать шесть лет: там не было ни привычного «переделай», ни трусливого «пока не время».

— Только предельно аккуратно, Пётр Аркадьич. Без шума.

Хлопов вышел из кабинета неслышно, на носках, и уже только в пустом коридоре позволил себе то, чего не позволял с самой скандальной сдачи моста через Вахчилку: он улыбнулся обеими половинами лица.

В пятницу Верещагина села заполнять министерскую форму.

Три часа подряд, с небольшим перерывом на валокордин, она неотрывно смотрела на шестьдесят пустых клеток. В каждую отчаянно просилось большое, эпохальное, но вписать его опытный экономист не смела. В графу запрашиваемого финансирования она трижды набирала астрономическое число на калькуляторе и трижды в ужасе гасила экран. Направление не доведено. Запросишь мало — прогадаешь один раз и на всю оставшуюся жизнь. Запросишь много — немедленно спросят, откуда взята цифра. А написать в эту графу «уточняется» рука не поднималась — это значило расписаться перед самой Москвой в том, что в Киржаче собственного национального проекта в глаза не видели.

К концу третьего часа нетронутая форма безропотно легла на стол главе.

Сергей Никитич поглядел на безукоризненно пустые клетки и вынес мудрое решение, за которое его нельзя было упрекнуть ни при какой власти:

— Рано отправлять. Направим по готовности. Положи-ка её пока... к основаниям.

Форма перекочевала в железный сейф, к первой исторической бумаге. Теперь под замком лежали три документа: один безапелляционно утверждал, второй требовательно спрашивал, а третий, зияющий пустотой, был страшнее их обоих вместе взятых. В него рано или поздно предстояло вписывать.