Читать книгу: «Комсомолец в палеолите»

Глава 1. Дикий лес

Дождь обрушивался сверху сплошным океаном, с какой-то звериной яростью вколачиваясь в землю и превращая почву в водянистое месиво. Неба видно не было. Сквозь густые кроны пробивался какой-то тусклый, предсмертный свет. Ветер раскачивал деревья, гудя в ветках, вспышки молний били по глазам, а гром грохотал не раскатисто, а коротко и грубо, словно из гаубицы, и от этого коллапсирующего грохота у Макса заломило виски. Всё вокруг было скрыто в густых сумерках.

Макс зажмурился от режущей боли, пронзившей затылок. Голову разламывало так, будто вчера он выпил пару литров портвейна «три семёрки». Но самым нестерпимым был звук — тонкий, пронзительный, почти ультразвуковой свист, который стоял в ушах, заглушая даже грохот стихии. Макс зажал ладонями виски и застонал. Свист вперемешку со звоном пульсировал в ритме ударов сердца и отдавался в зубах.

Он только что выбрался из какой-то глубокой ямы и теперь полуголым лежал на боку в густой грязи, щекой прижавшись к чему-то мокрому и склизкому. Макс приподнял голову — под щекой оказался мох, бурый, размокший, источающий резкий, землистый запах прелой листвы и сырости. От запаха защекотало в носу, и он чихнул, вздрогнув всем телом и даже приподнявшись над землёй. Холод проник внутрь его тела — под кожу и мускулатуру — прямо в кости и брюшную полость. Каждая клетка тела, казалось, визжала от холода, но ногам почему-то было немного теплее.

Макс опустил глаза вниз, и там, под обнажённым торсом и голым, слегка выдающимся вперёд животом, увидел брюки — это были джинсы, за большие деньги купленные им на толкучке в прошлое воскресенье.

«Ни хрена себе… — подумал он, продираясь сквозь боль, свист и грохот. — Стирать придётся… полиняют же».

Беспокойство на какое-то время вытеснило даже ощущение холода. Так, джинсы… а ещё на толкучке он купил майку — майку «Лакост», вспомнил он. Майку он подарил Катюхе… да-да-да, и Катюха была на седьмом небе, пообещав ему… дрожь прошла по всему телу Макса, и он съёжился. Катюха обрадовалась и сказала, что теперь его мечта точно сбудется, надо только подождать до выходных. И он ждал всю неделю, а в субботу они налили банку пива в кафе, прихватили бутылку «Пшеничной» и рванули за город. С кем? Вдвоём, что ли?

Наверное, вдвоём. Ну и где она, Катюха-то? Привела в лес, опоила чем-нибудь и бросила?

Лежать в грязи становилось всё холоднее. Опираясь ладонями на скользкую грязь, Макс поднялся на колени, которые сантиметров на десять погрузились в чёрную жижу. Джинсы жалко — двести рублей… Тут же волной накатило головокружение — пришлось замереть, закрыть глаза и переждать, пока мир перестанет вращаться. Тошнота медленно отступила, и он так же медленно, с усилием, огляделся.

«Точно ужрался вчера, — подумал он. — Эх…»

Вокруг стеной стоял лес. Но это был не тот ухоженный пригородный лесопарк, куда они с Катюхой собирались. Деревья — высокие, чёрные, покрытые мхом — росли так густо, что между ними почти не было просветов. Старые ели с искривлёнными, сучковатыми стволами тянулись вверх, к низким облакам, переплетаясь ветвями, создавая мрачный, плотный полог, сквозь который едва пробивался пурпурный свет от нависших туч. Там, где не было деревьев или кустарников, из земли торчали гниющие пни и стволы, а вокруг рос папоротник с побуревшими, поникшими листьями и повсюду — везде-везде — лежал бесконечный слой мокрой хвои.

Исключением было место, где он стоял на четвереньках. Здесь, словно бульдозером вздыбило почву, отбросив всю хвою за пределы небольшого пятачка чернозёма, который, под потоками воды с неба превратился в жирную густую грязь, медленно втягивавшую Макса в себя, словно трясина.

Место Макс не узнавал.

— Ельник… — пробормотал он и не услышал себя. — Откуда здесь ельник? У нас же лиственный лес… Эй! — сорвалось с его губ, но голос прозвучал хрипло и слабо и тут же утонул в упавшем с неба грохоте грозы. Он откашлялся, чувствуя, как горло саднит от ледяного влажного воздуха, и закричал громче, изо всех сил, стараясь перекричать бурю: — Есть кто-нибудь?! Ко мне! Денис! Катя!

Голос потонул в белом шуме водяных потоков, разбился о стволы и исчез без следа. Внезапно стих ветер, дождь почти прекратился, и наступила тишина. Только в ушах продолжало свистеть и звенеть.

Макс попытался встать на ноги, но в левой ступне вдруг резко стрельнула боль. Он схватился руками за ближайший ствол, обнял его, обдирая ладони о шершавую кору, и всё-таки сумел подняться, чувствуя, как противно дрожат колени. Казалось, он провёл в этом диком лесу уже минимум сутки. Тело ломило, каждый сустав ныл и жаловался на судьбу, дыхание вырывалось из груди частыми рваными вдохами.

Паника накатила внезапно, заставив его суетиться, озираться и… бояться чего-то неизвестного. Макс судорожно, почти истерично, захлопал ладонями по карманам. Джинсы обвисли от влаги и предательски сползали с бёдер. В карманах пальцы нащупали три предмета. Макс дрожащими пальцами выудил их и уронил. Наклоняться он боялся, чтобы не упасть, поэтому просто стоял над ними и рассматривал.

Первым оказался старый дедовский компас в поцарапанном, потемневшем латунном корпусе. Стекло было покрыто мелкими царапинами, но стрелка, тонкая и бледная, вращалась, как бешеная, реагируя на что-то, Максу неизвестное. Макс свёл брови — вращение стрелок вызвало какое-то воспоминание, которое, едва появившись, сразу исчезло, оставив после себя мучительный след неудовлетворённого любопытства.

Как-то были связаны его нынешнее бедственное положение и этот компас. Но как? Макс не помнил. Вращение стрелок означало магнитную аномалию поблизости и больше ничего. Дотянувшись до компаса и убирая его в карман, Макс заметил, что стрелки, чьё свечение днём обычно незаметно, ярко сияют.

Вторым предметом был спичечный коробок. Капли с кустарников и ветвей капали на картонный коробок. Макс, инстинктивно наклонившись, схватил его и отправил вслед за компасом.

А третьим был бордовый комсомольский билет. Он валялся на земле и его обложка медленно дрожала под действием ветра. Чёрный профиль Ильича смешался с грязью и с трудом угадывался над надписью. Макс поднял билет, смахнул рукой грязь с обложки и, рассмотрев страничку с отметками об уплате взносов, сунул билет в левый карман — отдельно.

Комсомольский билет он, безусловно, взял, чтобы предъявлять дружинникам-бэкэдешникам, которые шерстили окрестные леса и пляжи, куда под видом дежурства заманивали с собой легкомысленных девочек. Угрожая милицией, они выгоняли с живописных полян и из беседок незадачливых туристов, которые по неопытности не носили с собой документы, после чего занимали эти места сами.

Макс знал об этой хамской манере и с некоторых пор, выбираясь в лес, носил с собой паспорт. Гуляя по городу, он его с собой не носил. Значит, точно — они с Катюхой пришли в лес. Но тогда Катюха должна быть где-то недалеко. Макс подумал о боли в голове и ноге. А может, это не Катюха его опоила? Может быть, на них напали хулиганы? Ему дали по башке, а Катюху… он даже зубами заскрипел при этой мысли. Поднял голову и заорал хрипло:

— Кать! Катюха!

Но никто не отозвался.

Почему-то не было ключей от квартиры. Потерял, что ли? Макс обшарил взглядом землю и, увидев в нескольких метрах металлический блеск, пошёл туда. Ковырнув землю, он извлёк ключи с брелком в виде перочинного ножика. Денег нет, сигарет нет, даже проездной куда-то исчез. Спички, компас, паспорт и ключи.

— Нет, — он мотнул головой, пытаясь стряхнуть накатывающую истерику. — Нет, это не по-настоящему. Это сон.

Он изо всех сил, хрустнув суставами пальцев, ущипнул себя за внутреннюю сторону предплечья. Кожа покраснела, вздулась маленьким белым пузырьком, и боль — такая же, как в детстве, когда он разбивал коленки — пронзила нервные окончания. Боль была настоящей. Слишком настоящей, чересчур. Пронизывающий до костей холод — тоже. Запах гнилой листвы, сырости и ещё какой-то, от которого из глубин сознания поднимался безотчётный страх — тоже.

Он точно не спал.

Реальность обрушилась на него всей своей безжалостной тяжестью. Он был один. Один-единственный в этом глухом, диком, враждебном лесу. Без карты, без еды, без друзей. И без Катюхи, которую, наверное, увели с собой хулиганы или бандиты, или… кто-то недавно рассказывал, что на девушек могут нападать какие-то психи.

— Катя! Катя! — заорал он и, оторвавшись от дерева, побежал по шуршащей под ногами хвое, огибая стволы с поднятыми вверх лапами.

Он ничего не помнил. Вчера, позавчера, прошлая неделя, детство, учёба в техникуме, служба в армии, Катюха, «Лакост», джинсы — всё это он помнил хорошо и в подробностях. А вот момент, когда он шагнул в этот лес, будто стёрли ластиком.

«Так, стоп, — он заставил себя остановиться и сделать глубокий вдох. Холодный воздух обжёг гортань, и он скривился. — Дыши, Максим, дыши. Паника — это смерть. Как там в кино? — Пойдём простым логическим путём. Павел может лететь в Ленинград?» — он остановился и пустым взглядом посмотрел перед собой. Какой ещё, к чертям собачьим Павел? Какой Ленинград?

Макс крепко сжал веки и растянул губы, скорчив гримасу.

«Как ты обычно ходишь в лес, Максим? С друзьями. На шашлыки. Куда?»

Память услужливо подкинула картинку: уютная поляна у старой корявой берёзы, километрах в полутора к югу от трассы, ведущей в Тулиновку. Они часто ходили туда с Денисом, с Витей, с девчонками, ставили палатку, жарили мясо. Там был небольшой ручей, ровное место для костра… С Катюхой он собирался поехать именно туда, где никто не побеспокоит, где его ждёт благодарность за «Лакост»… Значит, полянка, палатка. Но здесь не было ничего похожего. Ни той берёзы, ни той ровной поляны, ни палатки… даже колышков не было. Был только мрачный, угрюмый лес, каких просто нет под Тамбовом.

Макс ещё раз огляделся в поисках хоть какого-то ориентира. Никаких следов — ни брошенной бутылки, ни рваного пакета, ни следов шин. Только деревья, мох и камни, покрытые слизью.

— Ну чёрт с ним, — сказал он и, обрадовавшись звуку своего голоса, решил рассуждать вслух. — Если поляна на юге, а трасса — севернее неё, значит, мне нужно идти на север. Компас у меня есть. Если даже я заблудился, то, двигаясь на север, гарантированно выйду к трассе. Там будут машины, люди, дорога. Там будет милиция, и я смогу заявить о нападении. Остальное — потом.

Это было единственное, за что он мог зацепиться. Макс сжал компас в кулаке, чувствуя, как металл, вытащенный из кармана, греет ладонь, и, хотел пойти на север, но стрелка всё ещё вращалась. Тогда он посмотрел на стволы деревьев, нашёл, где растёт больше мха, и пошёл, ориентируясь по приметам.

Ельник вскоре закончился, хвоя под ногами сменилась прелой листвой и продираться сквозь бурелом лиственного леса стало невыносимо. Ноги проваливались в мягкий, размокший после дождя мох, цеплялись за корни, выворачивающиеся наружу, будто пальцы гигантских костлявых рук. Временами Максу казалось, что он идёт по болоту, и трясина вот-вот примет его, засосёт и погубит. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, и Макс стал прикрывать глаза ладонью. Заросли папоротника доходили ему до пояса и отовсюду на него прыгали какие-то насекомые, а воздух наполнился невыносимо раздражающим гулом мошки и мух, которые норовили присесть на его тело, вскоре покрывшееся волдырями от укусов. Каждый шаг давался с трудом, сердце колотилось где-то в горле, а мышцы ног гудели от напряжения. Он отмечал путь, заламывая ветки, и с каждым разом пальцы слушались всё хуже — суставы не гнулись, изодранные ладони болели, а ветки, как назло, попадались сплошь гибкие и живые.

Но самым тяжёлым была даже не физическая усталость.

Страшной была тишина.

Макс вырос в заводском районе. Он привык к гулу — постоянному, вездесущему, фоновому шуму города, который просачивается в квартиру сквозь двойные рамы и не затихает даже ночью. Гул машин на бульваре, отдалённый вой сирен, стук поезда на заводской ветке, крики рабочих, цепляющих стропы подъёмных кранов, шелест шин по асфальту, громкий разговор соседей, работающий телевизор — всё это было естественно, как воздух.

Даже выбираясь за город, он всегда слышал шум проезжавших по шоссе машин.

Здесь же не было ни единого звука, созданного человеком. Только ветер, редкие крики каких-то птиц, доносящийся издали вой и… и больше ничего. Эта пустота давила на психику сильнее сгущавшейся темноты. Казалось, что он идёт по дну глубокого колодца, заполненного только плеском воды и его собственным голосом, отражающимся от стен.

Через бесконечно долгий час блуждания он вышел то ли к широкому ручью, то ли к небольшой речушке. Ручей бурлил, но не весело, а тревожно — мутная вода несла палую листву, мелкие ветки и грязь, крутясь в коричневых водоворотах. Тучи рассеялись, оранжевое солнце отражалось от поверхности воды, и Макс остановился.

— Оранжевое небо, оранжевый верблюд… — пропел он и посмотрел вниз, на босые ноги.

Ступни были содраны в кровь. Тело его била крупная, непрерывная дрожь — не столько от холода, сколько от подступающего озноба, который мог перерасти в серьёзную проблему.

Он взглянул на небо. Заходящее солнце раскрасило его в багряные тона, и сумерки уже готовились опуститься на землю.

— Если я сейчас не согреюсь, мне не дожить до утра, — сказал себе Макс, и услышал, что голос дрожит так же, как и тело. — Просто свалюсь и больше не встану.

Он нащупал в кармане спички. Решение пришло мгновенно. Макс наклонился и принялся собирать ветки. Он сдирал пальцами кору с деревьев. Под огромным старым дубом, где ветви накрывали небольшой кусок земли от капризного неба, он соорудил подобие невысокого шалаша, сложив ветки пирамидкой, и набросал внутрь мелкие щепки и более или менее сухой мох, который соскоблил с коры деревьев.

И достал спички. Пальцы так дрожали, что он снова едва не уронил коробок в грязь. Картонная коробка намокла, и, чиркнув спичкой о шершавый слой, Макс понял, что костёр развести не удастся — головки отсырели и он только испортил несколько спичек. Нужно было ждать, пока просохнут.

Макс сунул коробок в карман и зарылся лицом в ладони. Темнота уже проникала в пространство между деревьев, и с ней приходил ещё больший холод и страх. Лес был диким, здесь наверняка водились такие же дикие звери, от которых ночью не будет спаса. Он напрягся и прислушался — шорохи, казалось, говорили о подкрадывающихся хищниках.

Он вспомнил про Робинзона Крузо и огляделся вокруг, в поисках крепкого сука, на который можно было залезть и пересидеть ночь.

Тьма опустилась внезапно. Только что он различал очертания деревьев, и вдруг вокруг сомкнулась непроглядная, густая чернота. Идти дальше в этой мгле было безумием. А оставаться на мокрой земле, под холодным ветром — верной смертью.

И наступила полная, пронзительная тишина.

— Да пошло оно всё! — заорал он вдруг в темноту, не столько для того, чтобы напугать кого-то, сколько чтобы взбодриться.

Он заставил себя подняться. Ноги почти не слушались, ступать приходилось на ощупь, вытянув руки перед собой. Макс шарил в темноте, надеясь наткнуться на укрытие. Ручей журчал справа, и это давало его сознанию хоть какую-то опору. Ноги цепляли выступавшие из земли корни, камни заставляли спотыкаться о них. Рука упёрлась во что-то твёрдое и шершавое. Ствол. Огромный ствол, толщиной в пару обхватов, а то и больше. Макс провёл ладонью по поверхности дерева. Оно было старое, умершее, лишённое даже коры. Но могучее и ещё крепкое. А на уровне груди в стволе зияла чёрная, глубокая полость.

Дупло. Большое, огромное — почти как пещера.

Макс сунул внутрь руку — сухо. Пахло гнилью и плесенью, но воды в дупле не было. Он забрался внутрь и уселся прямо на прелую листву. Места было ровно столько, чтобы сидеть, подтянув колени к подбородку. Спина упёрлась в шершавую стену дерева, ноги утонули в листве и трухе. И вдруг стало тепло.

Макс выдохнул с облегчением. Ветра здесь не было. Даже если ночью пойдёт дождь, он не зальёт дупло. Снаружи доносилось успокаивающее журчание ручья. Волки сюда не допрыгнут. Медведь… ну может быть не придёт медведь.

Макс как можно глубже зарылся в тёплую труху и, наконец, расслабился. Веки его отяжелели, разум затуманился, и забытье накрыло его так же внезапно, как прежде опустилась тьма.

Он уснул, сжимая в кулаке компас — единственную надежду выбраться из этой передряги. Прежде чем провалиться в глубокий, тревожный сон, Макс успел подумать: «Господи, лишь бы рассвет наступил, я проснулся и оказался дома».

— Какой ещё «господи»? — ответил ему кто-то внутри него. — Ведь ты же комсомолец, Ерохин!

Глава 2. Первая кровь

Ночь в дупле выдалась беспокойной: Макс то проваливался в тяжёлое забытье, то просыпался от озноба, трясясь всем телом. Он вспомнил, как когда-то в детстве его, простуженного, била лихорадка. Мама накрыла его тремя одеялами, и он, наконец, согрелся и уснул. Но в дупле одеял не было, и Макс полночи дрожал, затем, уже когда снаружи появились контуры деревьев, вырубился и снова проснулся только на рассвете. В дупло проникал серый свет снаружи. Он почувствовал пронизывающий холод, тяжесть в голове и требовательное урчание в желудке. Выбираться из дупла было трудно — ноги затекли, спину заклинило в неудобном положении и, когда Макс, наконец, выкатился из дупла, он даже не почувствовал боли от удара о корень засохшего ствола, в котором провёл ночь. Охая и хватаясь за спину, он кое-как встал на ноги, хрустнул суставами, распрямился и посмотрел на дупло.

Мама родная! Он никогда не полез бы в него, если бы сначала увидел. Ствол был высохшим и голым как голова товарища Котовского. Он был весь изгрызен, покрыт дырками, и из каждой-каждой дырки торчали усы насекомого, а то и наглые фасеточные глазки. Твари были разных размеров — от спичечной головки до сигареты. У основания ствола кучкой сидели то ли мокрицы, то ли какие-то диковинные тараканы. Во рту тут же появился вкус трухи и плесени. Макса передёрнуло, и он почувствовал желудочный спазм. Но поскольку желудок был пуст, то дальше рвотного позыва дело не пошло. Он торопливо отвернулся и поспешил покинуть место своей ночёвки.

Ступни жгло от прикосновения к земле. Он сел и начал их рассматривать — лесные дорожки покрыли их глубокими ранами и свежими мозолями. Макс дополз до ручья, сделал несколько глотков, горло и губы обожгло холодом, даже зубы заныли, но жажда была сильнее, и он пил и пил, пока не напился. Затем он опустил в прохладную воду ноги и боль стала уходить.

Со всех сторон его обступили деревья-великаны. Они наглухо закрывали обзор, будто стены каменного колодца. О таких лесах он читал когда-то в сказках — дремучие, куда даже луч света не попадает. В них водились бабки-ёжки, Кащеи и серые волки. Особено Макса волновали последние.

— Да-а, — протянул Макс. — Ну свет-то, допустим, попадает… а так — только избушки на курьих ножках не хватает и сундука в ветвях. Ну волков пока нет, и хорошо.

Необходимо было найти какой-то ориентир, к которому двигаться. Макс огляделся, выбрал самое высокое дерево — похоже, это был дуб — старый, матёрый, с мощными нижними ветвями, за которые можно было зацепиться, и полез вверх.

Ветви дуба находились друг от друга на приличном расстоянии и периодически Максу приходилось карабкаться по почти гладкому стволу. Так, цепляясь замёрзшими пальцами за шершавую кору и сучки, он взбирался всё выше, пока не достиг почти самой макушки. Глянув вниз, он замер от ужаса. Он сидел на крыше девятиэтажки, не ниже. Здесь, в кронах деревьев, гулял ветер, и деревья угрожающе раскачивались. Дуб, на который забрался Макс, раскачивался с амплитудой метра в два. Дерево скрипело и стонало — казалось, макушка вот-вот отломится и полетит вниз, увлекая с собой перепуганного Макса.

Его прошиб холодный пот, рот свело от ужаса, он зажмурился и мёртвой хваткой вцепился в ствол, обхватив его ногами, и судорожно схватившись за ветви руками. Сердце колотилось так, что он слышал его гул в ушах.

— Ё-моё… — хрипло вытолкнул из себя Макс, и собственный голос напугал его. Он был хриплым с сипотцой, а кашлять Макс боялся.

Но осмотреться всё же было необходимо.

— Ты же комсомолец, Ерохин, — сказал он как можно громче, и теперь голос его сорвался на визг. — Открой глаза и посмотри по сторонам. Может хоть телевышку увидишь.

Он усилием воли заставил себя разомкнуть веки и пришёл в ещё больший ужас от увиденного. Во все стороны до самого горизонта колыхалось бескрайнее зелёное море. Лес. Всюду лес, только лес, и ничего, кроме леса. Ни одной трубы, ни единого просвета, где могло бы прятаться шоссе, ни дымка, ни антенны, ни блеска металла. Ничего, что могло бы сказать ему: здесь есть человек. Только справа и слева, километрах в десяти, поднимались довольно высокие, поросшие лесом холмы — возможно, это были невысокие горы, метров триста-четыреста высотой. И даже они выглядели пугающе — как тёмные, горбатые спины древних чудовищ.

— Мама… — прошептал Макс. — Господи, куда я попал?!

Он явно находился бесконечно далеко от привычной ему лесостепной зоны. Далеко от Тамбова, от Тулиновки, от всей обжитой, знакомой, цивилизованной земли. Это был не просто «ещё один лес» — это была непроходимая глушь, в которой могла затеряться целая армия.

— Как же я сюда угодил? — то ли подумал, то ли сказал вслух Макс. — Как я сюда угоди-и-ил?! — заорал он, чтобы услышать себя и чуть не свалился с дерева, на мгновение отпустив ветку, за которую до того цеплялся как приговорённый.

Его мгновенно накрыло какое-то беспросветное, всё заглушающее отчаяние. Горло перехватило, и он закашлялся, затем сплюнул, и тягучая слюна, вырвавшись изо рта, зацепилась за ветку чуть ниже.

Одновременно, отразившись от чего-то, — возможно, от дальних холмов — пришло эхо:

— И-и-ил, и-ил, и-ил… — и Макс вздрогнул, словно кто-то ударил его по голове.

— И-ил! — крикнул он и прислушался.

Ответа не было, и Макса это почему-то ещё больше шокировало.

В голове закрутились вопросы. Зачем спускаться? Зачем бороться, если он один в этой бескрайней чащобе и обречён на медленную смерть от холода и голода… а то ещё хуже — какой-нибудь волк повстречается на узкой дорожке и всё — хана? Из оружия-то только перочинный ножик. В голову закралась жуткая, обманчиво-сладкая мысль: разожми пальцы, комсомолец Ерохин. Разожми пальцы, и всё закончится. Никакой борьбы, никакого страха, никакого холода…

Макс зажмурился. Ствол угрожающе скрипнул, и он сильнее сжал ноги.

— Нет, — оборвал он сам себя, перебивая стук зубов. — Уймись. Ты же не какая-то тряпка.

Он заставил себя успокоиться и, аккуратно переставляя дрожащие от нервного возбуждения руки и ноги, начал спуск. Это было нелегко — пальцы отказывались цепляться, ноги соскальзывали с влажного после вчерашнего дождя ствола. Но он спустился. И едва подошвы коснулись мха, силы оставили его, будто из тела ушло что-то, что давало ему волю к жизни.

Он рухнул на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в нависшие высоко зелёные ветви. Тяжёлая, вязкая апатия накрыла его с головой. Стало абсолютно безразлично, что будет дальше — съедят ли его хищные звери, умрёт ли он от воспаления лёгких или просто перестанет дышать. Ему было просто всё равно. Он повернулся набок, прижал колени к груди, закрыл руками голову и… как будто бы задремал.

Прошёл, наверное, час, а может быть, и больше. Где-то вдалеке кричали птицы, ветер шелестел листьями деревьев, но звуки доходили до него словно сквозь вату. Потом в районе лица возникло какое-то движение. Он отодвинулся, чтобы рассмотреть и увидел довольно крупного муравья, который тащил травинку раз в десять длиннее его самого. Макс прижал травинку пальцем, но муравей продолжал тянуть её, а затем быстро пробежал по ней к пальцу Макса, и он почувствовал резкую боль — смелое насекомое прокусило кожу и вбрызнуло в ранку кислоту. Макс отдёрнул палец и… тут он услышал песню.

— Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной…

В сознании Макса что-то щёлкнуло — словно реле сработало. И тут же внутри него кто-то старый и упрямый, поднялся на ноги и рявкнул:

— Рядовой Ерохин! Па-адъё-о-ом! Форма одежды номер один! Строиться на взлётке!

— Ого, — тихо сказал он. — Давненько мне армия не снилась.

А ещё он вспомнил отца. Сухой, жилистый мужчина с натруженными руками, который во второй половине семидесятых уехал на БАМ и пропадал в тайге по полгода. Отец никогда не ныл. Возвращаясь домой с обмороженными пальцами, он лишь усмехался и говорил Максу: «Салабон, что ты киснешь? Знаешь, как в тайге твои… почти ровесники живут? В палатках при минус сорока спят, пока ты тут у батареи центрального отопления греешься». Он показал ему бинты на пальцах: «Видишь? Нужно было вбить гвоздь на морозе, а перчаток не было… а ты тут из-за трояка по алгебре куксишься». От отца пахло крепким табаком, от него исходили сила и уверенность. И ещё он никогда не сомневался. Он всегда знал, как правильно, как справедливо.

Макс сглотнул слюну. «Честность и правдивость, моральная чистота, простота и скромность… Стойкость в борьбе…»

— Эй, эй, — сказал он. — Это уж чересчур. При чём тут моральный кодекс?

Потом он посмотрел на муравья, который всё так же упорно тащил куда-то свою травинку, и вдруг, неожиданно для самого себя тихо, хрипло запел:

— Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…

Он приподнялся на локте, упёрся второй рукой в землю, и продолжал выталкивать из груди слова «Интернационала». Допев, он рывком поднялся на ноги. Слабость испарилась, уступив место упрямой, злой гордости.

Он встал прямо и устремил прямо перед собой непреклонный взгляд Павки Корчагина. И буквально почувствовал, как кровь быстрее побежала по жилам.

— Куда идём? — спросил он вслух.

— Искать цивилизацию, — ответил кто-то внутри. Это был тот, кто вчера отговаривал от мыслей о боге.

Макс повернулся к ручью. Раз он течёт, значит, рано или поздно куда-то впадёт. Куда? В реку, конечно. А на берегах рек всегда живут люди — деревни, кордоны, посёлки, города. Даже в самой глухой тайге у рек есть люди — они живут там, рыбачат, сплавляют лес, моют золото… И он зашагал вниз по течению, стараясь не терять берега из виду. На всякий случай Макс решил свериться с компасом, достал его, открыл: стрелка всё ещё вела себя нестабильно — она уже не вращалась, как вчера, но подрагивала, металась, стороны света толком определить не удавалось. Макс пожал плечами и убрал компас в карман.

Идя по берегу и вслушиваясь в радостные звуки леса, он немного ободрился, но тут голод снова подступил к горлу. Желудок скручивало спазмами, раскалывалась голова. Каждый шаг отдавался пустой, ноющей болью в подреберье.

— Первобытные люди жрали какие-то корешки, — сказал он и стал выдёргивать из земли разные растения, разглядывая их корни. Некоторые выглядели довольно аппетитно, напоминая то ли морковку, то ли репу… но есть их Макс побоялся — только отравления ему не хватало. Бабушка в детстве по рукам била, когда он тянулся ко всякому в лесу: «Не знаешь — не суй в рот, дуралей!» Да уж — активированного угля с собой нет. Да вообще никакого нет.

Мысли об угле породили воспоминания о кострах, а те — о шашлыках. Ах, какие шашлыки они пекли этой весной… сочные, мягкие. И с Катюхой… они же взяли целую кастрюлю мяса на два дня… эх, где теперь та кастрюля? О Катюхе он почему-то жалел меньше.

Ага, вот оно. Кастрюля мяса. Стали появляться какие-то воспоминания. Макс начал было раскручивать цепочку, но тут у воды показались колючие кусты дикой ежевики. Он накинулся на ягоды, словно на изысканный деликатес. Они были мелкими, терпкими, но Макс собирал их и бросал в рот, не обращая внимания на шипы. В мгновение ока он обобрал один куст и принялся за второй. Голод немного успокоился, и Макс подумал, что, наверное, в ягодном соке есть кислота… как бы желудок не заболел. Он заставил себя оторваться от куста и, жалея, что некуда сложить ягод впрок, пошёл дальше. Стало повеселее. А когда ручей вывел его на небольшую, залитую солнцем поляну, Макс и вовсе захлебнулся восторгом: зелёный ковёр травы был буквально усыпан спелой земляникой. Красные, сочные ягоды размером с тёрн горели на траве, как россыпь драгоценных камней.

— Ну офигеть! — сказал он и упал на колени.

Жадно, горстями он запихивал ягоды в рот, пачкая соком лицо и руки. Сладкий вкус взорвался на языке, и он на мгновение забыл обо всём на свете, жуя, глотая и снова набирая полные ладони лесной ягоды.

Джинсы покрылись красными пятнами, но на этот раз мысль, что джинсов хватит на три–четыре стирки, осталась где-то на периферии сознания.

Он упал на спину и уставился в голубое небо.

— Жизнь-то налаживается, — сказал он и улыбнулся.

Но для полного счастья ему чего-то не хватало, и он знал чего именно. Мяса. Макс огляделся и заметил на поляне жирную серую птицу, похожую на куропатку, каких он видел в книжках. Она важно вышагивала среди травы, что-то выклёвывая из земли, и совершенно его не боялась.

Макс протянул руку и сжал в ней увесистый камень. Присев на корточки, он прицелился, замахнулся — и швырнул. Камень пролетел в метре от птицы, только вспугнув её. Причём, птица повела себя нагло — она даже и не подумала взлетать — лишь покосилась на него чёрным глазом, неодобрительно квохтнула и неторопливо, с царственным достоинством проследовала в кусты.

— Ну и чёрт с тобой, — выдохнул Макс. — Тоже мне, недотрога.

Он поднял с земли валявшийся сук, по виду вполне подходящую дубинку, и пошёл дальше по течению.

— Вот наглая какая, — пробормотал он. — Как будто людей никогда в глаза не видела… Или, может, наоборот, домашняя? Из колхоза сбежала?

Но где тогда этот колхоз?

К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату и тени удлинились так, что скрывались где-то в густых зарослях, в траве у самой воды он заметил шевеление — серый комок, который перекатывался от корня к корню. Не раздумывая, Макс размахнулся и ударил его дубиной, но в последний момент комок шуганулся, и удар пришёлся неточно, в заднюю часть. Комок дёрнулся и взвизгнул, потом заскулил. У Макса затряслись руки, а к горлу подобрался комок — никогда в жизни он не убивал никого, кроме мух и тараканов. Он присмотрелся к лежащему на земле и тихо пищащему животному. Это был грызун, похожий на крупную крысу или нутрию, но с тупой мордой и странно тяжелым, приземистым телом. Макса стошнило, он отвернулся. Боковым зрением он видел, как грызун быстро-быстро дышал. Макс замахнулся и, зажмурившись, нанёс второй удар. Открыл глаза. Зверёк лежал на земле и больше не шевелился.

— Прости, брат, — прошептал Макс и, достав перочинный ножик, трясущимися пальцами рассёк брюхо грызуна пополам. Брызнула кровь, и Макс буквально почувствовал, как в нём поднимаются инстинкты первобытного охотника. Он вытер рот тыльной стороной ладони, глубоко вдохнул. Выдохнул. «Ну вот… — подумал он. — Другое дело!»

— Мамонта мне! — сказал он громко. — Мамонта!

Макс глубоко вздохнул и принялся разделывать тушку, стараясь не смотреть на безжизненные глазки-бусинки.

Потом он достал спички. Вчера они ничем ему не помогли, и теперь он рассматривал слегка распухшее от воды дерево и серные головки с трещинками. Но его опасения были напрасны — на этот раз он развёл костёр без труда. Спички высохли, и приготовленная кучка мха, травы и веток загорелась с первой попытки. Он наложил сверху шалашиком веток потолще, и костёр занялся. Насадив тушку на заострённую палку, Макс зажарил её, даже не дожидаясь углей — прямо над пламенем.

Мясо было жёстким, как подошва, сильно горчило и пахло палёной шерстью и чем-то вроде мочи. К тому же снаружи оно обуглилось, а внутри осталось немного сыроватым. Но Макс сжевал всё до последнего кусочка, обгладывая мелкие косточки и высасывая из них жир. Было немного больно глотать — похоже, он всё-таки серьёзно простыл под вчерашним ливнем. Но после всего пережитого это были такие мелочи… Он посмотрел на тлеющие угли, подбросил в костёр веток и облизал пальцы. Потом положил рядом дубинку и понял, что сегодня не умрёт.

Глава 3. Что-то начинает проясняться

Ближе к полуночи Макса затрясло так, что он испугался, как бы кости не разлетелись на части. Сильнейший озноб колотил его — сказались и промокшая одежда, и ледяной ветер, и холодная лужа, в которой он пролежал неизвестно сколько. Он бредил и ворочался на холодной земле. Ему казалось, что во время первомайской демонстрации он стоит в одном белье на площади Ленина — прямо под памятником — там, где установлена трибуна для начальства. Его со всех сторон окружают милиционеры, а прохожие вызывают специалистов с Московской, 27.

А когда уже под утро он услышал разрывающие воздух трубные звуки и затем отдалённый топот, Макс окончательно убедился, что находится на грани сумасшествия.

Поднялся он совершенно разбитым. Голова гудела, кости ломило, он чувствовал слабость и сонливость. Но оставаться на месте было нельзя — необходимо было искать выход. Он заставил себя встать и побрёл дальше, цепляясь за кусты и деревья, чтобы не падать.

Через час или около того лес поредел, и у самой воды он увидел раскидистую иву, склонившую ветви почти до поверхности ручья и даже частично погрузившую в него некоторые листочки. В ватной голове всплыло детское воспоминание: деревня, бабушка, сильно простывший после долгих игр в речке соседский мальчишка… и слова местного деда-знахаря: «Ивовая кора — как аспирин. Отвар завари и пей — жар спадает».

Макс достал из кармана перочинный нож и буквально из последних сил нарезал несколько полосок мягкой коры. Заварить её было нечем, у него не было ни кружки, ни тарелки, в которое можно было бы набрать воды. Он невольно осмотрелся в поисках хотя бы консервной банки, которые туристы постоянно разбрасывают по лесу. Но здесь было абсолютно стерильно — как после набега «Общества защитников природы». Поэтому он стал просто жевать волокнистую, горьковатую массу, смешивая её сок со слюной и проглатывая. Его подташнивало, но Макс жевал и жевал кору, подавляя рвотные позывы.

Он совсем обессилел и сел прямо под ивой, прислонившись спиной к стволу диаметром сантиметров в пятнадцать. Сидеть в тени было приятно. Он закрыл глаза и погрузился в полудрёму.

Очнувшись то ли через час, то ли через два, он попытался встать, но чуть не упал от слабости. Жар явно пошёл на убыль, немного утихла и ломота в теле. Горло всё ещё саднило, и голос стал хриплым и сиплым, но разговаривать ему было не с кем, а идти дальше было необходимо. Голова гудела, но он сумел подняться, подождал, пока мир перестанет вращаться вокруг него, и пошёл вперёд, глядя под ноги отёкшими красными глазами.

Он набил карманы корой на случай, если эта ива окажется какой-нибудь уникальной в этой местности, и отправился дальше. Ручей справа от него то разливался до размеров небольшой речки, то вдруг сжимался между сдвинувшимися берегами и, бурля, уходил в глубокий жёлоб. Пару раз Макс, закатав штанины, переходил на другую сторону, где идти было посвободнее, потом возвращался, когда лес редел на этой стороне. Вода была ледяная, ноги сводило судорогой, и приходилось немного постоять на месте, чтобы из сведённых голеней ушла боль.

По берегам росла загадочная растительность. Особенно удивлял его папоротник — Макс привык, что это невысокая травка, даже до колена не всегда достаёт. Но этот папоротник рос до пояса, и иногда Макс шёл сквозь него, как через зелёное море. Он вспомнил Азовское море, где отдыхал в пионерлагере — там нужно было долго-долго идти по дну, и всё время воды было так же — по пояс.

Когда жар начал отпускать, проснулся голод, и Макс стал шарить глазами вокруг в поисках вчерашних ягод. Ежевики он не заметил, но оказалось, что метрах в пятнадцати от ручья весь подлесок был заполнен лещиной. Причём орехи были громадными — не привычного размера с вишенку, а примерно с грецкий орех.

— Чернобыльские дожди, что ли, прошли? — Макс был удивлён, но голод не располагал к излишней щепетильности. Он разгрыз один — орех оказался спелым и вкусным. Макс шёл вдоль зарослей и рвал орехи. Фундук был очень калорийным, голод вскоре отступил, и Макс ощутил душевный подъём — какую-то даже радость. Лес стал ещё реже, лучи солнца освещали его нижние этажи, по телу разлилось приятное тепло, и Макс в восторге воскликнул хриплым голосом:

— Широка страна моя родная! Много в ней лесов, полей и…

И замер как вкопанный. Прямо перед ним на влажной земле был след какого-то копытного животного. Он был почти круглой формы, с четырьмя едва заметными пальцами в передней части. Макс никогда не видел следов диких зверей, но тут явно не шла речь ни о заблудившейся корове, ни о свинье или олене — след был размером почти с люк канализационного колодца и мог принадлежать только какому-то воистину громадному животному.

— Лось, что ли? — вытаращил глаза Макс.

Но лось, насколько он помнил, был животным парнокопытным и не настолько крупным, так что эту идею пришлось отбросить. В детстве в город летом приезжал зверинец, и Макс любил ходить в него, разглядывая в клетках разных животных. Больше всего ему запомнились тигр и… слон. Слон размахивал хоботом и принимал от зрителей разные угощения, моментально отправляя в пасть яблоки, морковки и даже целые нарезные батоны за двадцать две копейки.

И у него была такая же круглая нога. Но всё-таки поменьше размером.

— Хм… слон?

Мысль была абсурдна, но след не мог врать. Макс зацепился за следующую мысль:

— Из зоопарка сбежал?

И тут он заметил, что след был не единственным. Перпендикулярно направлению, в котором он шёл, была протоптана целая слоновья тропа. Судя по количеству следов, животных было не меньше пяти, и прошли они в двух направлениях — сначала к ручью, а потом от него. Тропа вела дальше в лес.

— Офигеть… — пробормотал Макс. — Из цирка, что ли? — но тут же он вспомнил вид, который развернулся перед ним, когда он сидел на вершине дуба. — Да откуда здесь цирк, в этой глуши?

Но слоны-то откуда-то здесь взялись? Он снова уставился в следы.

Нахлынула безысходность. Внезапно Макс понял, что именно здесь, здесь и сейчас от него ничего не зависит. Он попал в какую-то дикую местность. Как попал — не помнит, что за местность — не знает.

«Африка? — мелькнула мысль. — Или Индия?»

И словно в ответ ему откуда-то издали раздался мощный рёв. Он слышал такие в программе «В мире животных», там так рычали львы.

— Да нет… — сказал он себе. — Откуда тут взяться льву? У нас даже зоопарка нет. Кабан, может?

Рёв повторился, и Максу показалось, что на этот раз он стал ближе. Он осмотрелся в поисках укрытия. Прятаться негде — только лезть на дерево. Лазают ли львы по деревьям? Этого он точно не помнил, но ведь кошка — она и есть кошка, пусть даже крупная.

— Твою мать… — вырвалось у него, и он, охваченный внезапной паникой, побежал со всех ног. Он бежал вдоль ручья, не разбирая дороги, ничего перед собой не видя, и мчался так до тех пор, пока какой-то коварный корень не схватил его за ногу, и Макс не покатился кубарем по земле, больно ударившись головой то ли о камень, то ли о ствол дерева.

Перед глазами сверкнуло что-то яркое и до боли знакомое, но от удара он ненадолго потерял сознание. А когда открыл глаза и перевернулся на спину, увидел прямо перед собой, на ветках кустарника, колышущуюся белую в красную полоску ткань.

Это была майка «Лакост». Та самая.

Катюха где-то рядом бродит с обнажённой грудью?

Макс поднялся на ноги и огляделся. Затем крикнул:

— Катя! Катюх! — и прислушался, но ответа не было.

Он подошёл к кусту и снял майку. Это была та самая майка, с тем самым лейблом. Она почти не пострадала, только была немного надорвана в районе воротника. Но прямо под пуговицами расплылось несколько бурых пятен.

Катюха? Катюха ранена?

Она была где-то здесь, и для Макса это стало сильным ударом. Выходит, их похитили вместе. Похитили и вырубили. Возможно каким-то наркотиком — он тут же принялся осматривать вены в поисках следа от инъекции — или каким-то другим способом — например, чем-то опоили. Это, между прочим, объясняло и потерю памяти, и головную боль — с похмелья ещё и не так бывает башка трещит.

Затем их завезли в какую-то глушь — судя по всему, вывезли куда-то за границу. Пытали, наверное… Но зачем? Ведь никаких государственных секретов Макс не знал. Так-так-так. Он-то не знал… а Катюха?

Макс принялся вспоминать, как они познакомились. Это было у Дениса в общаге, точно. Они там устроили сейшн, вообще без повода или с каким-то мелким поводом. А Катюха — да, она же была однокурсницей Дениса. Они оба учились на биофаке. Отец у Катюхи — переводчик на «Пигменте», он вечно мотался по заграницам с делегациями.

Вот! Вот оно. Катюху похитили враги-империалисты, чтобы шантажировать её отца и заставить его шпионить. А он, Макс, просто оказался в неудачное время в неудачном месте. Похоже, что за Катюхой следили, и как только они оказались за городом, шпионы начали свою операцию — чтобы провернуть всё без шума.

Макс провёл рукой по затылку. Пальцы нащупали маленькую шишку. При нажатии он почувствовал лёгкую тянущую боль. Ну точно! Его оглушили ударом по голове. А вот что с Катюхой?

Всё становилось на места. Он, Макс, похитителям был не нужен, поэтому его просто завезли в джунгли и выбросили. А Катюху… Катюху, судя по майке, тоже завезли в лес. Интересно, зачем? Похоже, где-то здесь её и держат. Может быть, в какой-нибудь пещере, а может, тут есть что-то вроде избушки лесника. На майке явно кровь, и кровь эта — Катюхина. Она явно пыталась бежать… удачно или?..

Что ж. Орать-то тут бессмысленно, можно только спугнуть похитителей. Нужно было тихо идти на поиски.

Макс натянул на себя Катюхину майку. Она была ему мала, но от колючек защищала, а главное, спасала от насекомых, которые кружили повсюду. Он уже успел заметить, что гнус в этом лесу был громадных размеров: комары размером с крупную пчелу, мухи — как стрекозы, самая мелкая мошка была размером с овода. И вся эта летучая дрянь непрерывно кружилась над ним и пыталась укусить. На груди он прихлопнул уже несколько десятков присевших было тварей, а вот спина зудела и чесалась, места, до которых он дотягивался, оставляли на пальцах кровавые разводы.

Комар, как вертолёт, спикировал на предплечье, и Макс шлёпнул его ладонью — но тварь уже успела впиться, и на коже остался не привычный красный бугорок, а вздувшийся волдырь размером с олимпийский рубль. Волдырь немедленно зачесался — да так, будто дрянное насекомое было не одно, а целый взвод.

Майка хоть немного защитит его от этого кошмара.

Он пошёл туда, куда, судя по застрявшей майке, могли повести Катюху. Он долго шёл, углубляясь в лес, и постепенно забрёл в овраг, заросший высокой травой и кустарниками. Из склонов оврага кое-где устремлялись ввысь могучие деревья — всё лиственные, названий их он не знал, но такие росли в Пригородном лесу, только были помельче.

В овраге насекомых оказалось намного больше, чем на поверхности, и, примерно через час, заметив тропу, ведущую наверх, Макс решил подняться. Почему-то он отнёсся к самому факту наличия тропы как к чему-то естественному, само собой разумеющемуся — в лесу должны быть тропы, он к этому привык и не задумывался, что каждая из них кем-то проложена.

Вынырнув на поверхность, он увидел, что находится у подножия высокого холма — возможно, одного из тех, что он видел с вершины дерева. Откуда-то доносились звуки — что-то гортанное, словно кто-то говорил хриплым голосом. Лес внезапно расступился перед ним, образовав огромную, хорошо защищённую от ветра поляну у самого холма. Макс замер за кустом, сердце заколотилось где-то в горле. Он раздвинул ветви и увидел.

На поляне, прямо перед ним, сидели люди.

Глава 4. Дикари XX века

Их было около двадцати, и с ними что-то было не так. Сразу Макс даже не понял, что именно. Они сидели прямо на земле, прислонившись спинами к стволам, и выглядели довольно странно. Во-первых, они были одеты в какие-то серо-бурые лохмотья, сливавшиеся с землёй и корой. Макс опустил глаза на свои джинсы — они были покрыты пятнами грязи, кое-где к ним прилипли комочки земли, но всё же это были джинсы — яркие, сине-зелёного цвета. А на груди его была хоть и не по размеру, но модная майка.

А у расположившихся на поляне людей на ногах почти ничего не было. Сами ноги были толстыми, как колонны, короткими и покрытыми длинными волосами, сквозь которые едва просвечивала кожа. У нескольких волос на ногах было мало, но они и сами были маленькими, с непропорционально большими головами — дети, догадался Макс.

Все они, как по сигналу, почти одновременно повернули к нему лица, и Макс вгляделся в их черты — они были неправильными. Широкие носы, тяжёлые, нависающие над глазами брови, скошенные лоб и подбородок — они кого-то напоминали Максу, но он никак не мог понять, кого.

Один из сидевших оперся на руки и, поднявшись с земли, уставился на Макса умным, внимательным взглядом. Макс посмотрел на его фигуру и вспомнил, где он видел таких людей. Это было, когда он учился в пятом классе. Такие люди были на картинках его учебника истории.

Какое-то первобытное племя, подумал Макс. Он точно в Африке. Там такие ещё сохранились, он читал об этом в газетах. Странно, конечно, что в Африке растут ива и лещина, земляника и ежевика — в учебнике по географии такого, вроде, не было. Хотя географию он в школе не особенно жаловал…

Вставший на ноги человек поднял руку, указывая на Макса, и сказал громко:

— Фо!

— Хинди, руси — пхай-пхай! — тут же ответил Макс и покраснел, так как понял, что сморозил глупость.

— Пхай-пхай! — повторил за ним человек и обвёл глазами остальных. Те загомонили:

— Пхай-пхай, пхай-пхай…

«Похоже, что я сказал что-то на их языке, — подумал Макс. — Надеюсь, это не ругательство…»

Он поднял правую руку в приветственном жесте и улыбнулся. Но странные люди из учебника истории улыбаться не спешили. Они сидели с пустыми, потухшими глазами, словно впали в анабиоз.

Макс несмело сделал несколько шагов к ним и тут только понял, что странного в их одежде — это были шкуры животных. У одних они были вывернуты мехом внутрь, у других — наружу, и по этому меху Макс понял, что это не брезент и не палатки.

Макс мучительно вспоминал, что было написано в учебнике про этих людей. Вспомнить он ничего не смог, но одна ассоциация, наконец, прорвалась сквозь нейронные связи и превратилась в слово:

— Неан… неандертальцы.

Макс вымолвил это и испугался. Неандертальцы — это же почти и не люди вовсе, полуобезьяны — даже не дикари. А если они сейчас нападут на него и разорвут на кусочки? Он переводил взгляд с одного на другого, но люди на него уже не смотрели. Они вообще почти не двигались — казалось, что все находятся в глубокой депрессии. А про Макса они, похоже, уже забыли — бросили взгляд и отвернулись, будто он был пустым местом.

Все, кроме того, который стоял. Тот некоторое время вглядывался в Макса так же внимательно, как Макс всматривался в него. Наконец, он махнул длинной, почти до колен, рукой куда-то назад, и из-за его спины вдруг выскочила девушка, совершенно непохожая ни на него, ни на других обитателей поляны. Гибкая, поджарая, в шкуре, накрывавшей грудь, но оставлявшей открытым живот, и в каких-то лохмотьях на бёдрах. Босые ступни её длинных, как у Катюхи, ног шлёпали по лужам, и брызги разлетались в разные стороны. Макс невольно посмотрел на джинсы — хотя они все уже были в бурых пятнах, но он всё ещё надеялся их отстирать, может быть каким-то щадящим средством. Ростом девушка была даже немного повыше стоявшего неандертальца. Чёрные, как смоль, волосы лежали на плечах, спадая вниз густыми прядями. В руке она сжимала самое настоящее деревянное копьё с обожжённым остриём.

— Кроманьонка? — вырвалось у Макса, и он снова заулыбался.

Но девушка в ответ нахмурилась и наклонила голову. Она мгновенно подскочила к нему и больно ткнула копьём в рёбра. Зелёные глаза из-под чёрных бровей метнули молнию. Макс охнул, рефлекторно прикрывая грудь руками. А девушка издала низкое, предупреждающее рычание, и махнула рукой вниз — ложись, дескать.

Макс понял её без слов и, присев, заложил руки за голову — так в кино про Виннету делали пленённые индейцами ковбои.

— Я это, — пробормотал он. — Хенде хох. Лежачего не бьют…

Девушка нахмурилась и замахнулась копьём. Макс перепугался и выпалил:

— Тише, товарищ, тише. Я свой, красный! Коммьюнист — понимэ? Ландон из зе кепитал оф зе грейтбритан. А по рашену шпрехаете?

Девушка не издала ни звука, но её поза стала ещё более агрессивной. Она сделала резкий выпад копьём — острие прошло в сантиметре от его лица, и Макс почувствовал дуновение воздуха. Он отшатнулся и, чтобы не упасть, опёрся рукой на землю, а затем опять встал на ноги.

Тут же стоящий позади девушки дядька издал хриплый возглас, похожий на урчание свиньи. Макс перевёл взгляд на него. Пока он знакомился с красивой кроманьонкой, неандерталец успел напялить на себя какие-то новые причиндалы — клыки, нанизанные на подобие верёвки, когтистые птичьи лапы, чьи-то кости, ещё что-то… В руке он держал громадный череп, а в волосах то ли застряло, то ли было криво вставлено длинное перо. Шаман, что ли?

Он что-то рыкнул девушке, а та недовольно зыркнула в его сторону, снова сверкнув зелёными глазами, но копьё опустила. И вдруг, неожиданно задрав ногу, довольно сильно толкнула Макса пяткой в грудь.

Макс не удержался на ногах и с размаху полетел спиной прямо в жидкую грязь. Громкий шлепок разнёсся по поляне, и несколько человек снова повернули головы в его сторону. На этот раз они оживились и принялись что-то обсуждать на своём странном гортанном наречии.

— Ты чего, психическая? — заорал Макс, выбираясь из жижи. — Каратистка, что ли?

Шаман взял узловатую палку, которая стояла у ствола дерева и была, казалось, старше его самого, и подошёл ближе. Он навис над Максом, рассматривая его прищуренными, мутными глазами.

Макс, отплёвываясь от вязкой грязи, приподнялся на локтях.

— Слушай, батя, — заговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно дружелюбнее. — Мне нужна помощь. Помощь! Цивилизация где? Завод? Город? Товарищи? Партком?

Он мучительно соображал, как это всё сказать по-английски, но вспомнил только одно:

— Ху из он дьюти тудей?

Шаман нахмурился. На его лице с выдающимися вперёд челюстями не дрогнул ни один мускул. Только настороженность стала заметнее. Он ударил себя в грудь кулаком, и Макс немедленно вспомнил Кинг-Конга, на которого они с Катюхой ходили пару недель назад в кинотеатр «Спутник». Тем временем шаман выдохнул:

— Ух!

Макс моргнул и понял, что сейчас его будут есть. А до того, возможно, ещё и бить.

— Ах? — переспросил он, надеясь потянуть время.

Шаман рассердился. Он топнул ногой и повторил громче, ударив себя кулаком в широченную волосатую грудь, отчего раздался глухой звук, словно от барабана-бочки:

— Урх! Урх!

И тут до Макса дошло. Это было просто имя. Он, дурак, думал, что его рассматривают как меню, а чувак просто знакомился на своём, африканском.

— А-а-а, Урх! — Макс расплылся в улыбке, чувствуя, что страх отступает. — Понял! Будем знакомы, Урх, — и Макс протянул ему руку ладонью вверх. Шаман настороженно посмотрел на неё, но свою в ответ не протянул. — А я… — Макс сел и ударил кулаком в красно-белые полосы на груди. — Максим. Максим Ерохин.

Старик попытался повторить. Он очень старался, но получилось только:

— Ас-си и-хо-хо, — и смешно сморщился. Макс махнул рукой, облегчая задачу:

— Для друзей — просто Макс. Макс!

Урх сосредоточенно шевелил губами.

— Махс, — на этот раз почти получилось. На его суровом, обветренном лице промелькнуло подобие удовлетворения. Он медленно кивнул и повернулся к замершей рядом девушке.

— Махс, — указал он пальцем.

Макс исподлобья взглянул на неё. Она всё ещё сжимала копьё, но держала его уже вертикально, как посох, на который опиралась. Агрессивной она больше не выглядела — злость на её лице сменилась любопытством. Он показал на неё пальцем и вопросительно посмотрел на шамана.

Урх проследил за его жестом, буркнул что-то, а затем коротко бросил, ткнув палкой в сторону девушки:

— Айра.

Девушка гордо вскинула подбородок, и в её зелёных глазах мелькнуло удовольствие.

— Айра, — повторил Макс и ещё раз, словно прислушиваясь: — Айра, — затем поднялся на ноги и медленно подошёл к девушке, которая вся напряглась и опять дёрнула копьём.

Макс взял копьё за кончик и отодвинул от себя.

— Айра, — сказал он ещё раз. — Ничего так. Красивое.

Она, разумеется, ничего не поняла, но интонация, похоже, её успокоила. Девушка чуть склонила голову набок и, впервые за всё время, не нахмурилась, а просто посмотрела на него. Даже с интересом.

«Ну вот и познакомились, — подумал Макс, переводя взгляд с шамана на зеленоглазую дикарку. — Начало международным отношениям положено. Когда приеду домой, отчитаюсь перед КИДом. Осталось выяснить, как отсюда выбраться…»

Он огляделся. В центре поляны чернело кострище. Не было никаких следов тлеющих углей, дым не поднимался. Только чёрно-серая зола лежала слоем.

В голове Макса тут же выстроилась логическая цепочка.

«Какое-то африканское племя, анахронизм, — подумал он, вспоминая статьи из журналов «Вокруг света». — Да, в Африке и Океании полно племён, отставших от прогресса. Амазонка, Новая Гвинея. Вот к ним я и попал. И кажется, у них проблемы с огнём».

Он посмотрел на Урха и показал пальцем на кострище. В глазах того мелькнула обречённость, и он тяжело опустился на колени, склонившись лохматой головой до земли. Седые волосы его коснулись грязи, и шаман тихонько завыл, набирая в ладони грязь и размазывая её по голове. В тон ему завыли и остальные — те, что сидели вокруг деревьев.

— Так вы что? — поразился Макс. — Огонь, что ли потеряли? Дождём залило?

Если это так, то причина их депрессии становилась понятной. Огонь — это же единственный источник тепла и жизни в их диком мире. Без огня они все умрут.

— А чего вы? — спросил он, вспоминая книгу Рони-старшего. — Ну это — как его… Нао уже отправили за огнём, уламры?

Когда он сказал «Нао», один из сидящих у дерева мужчин вздрогнул и привстал. Макс заметил это движение и моментально сориентировался.

— Ты Нао? — он посмотрел на него и протянул к нему руки. — Ну иди сюда, Нао, — и Макс жестами стал подзывать к себе удивлённого неандертальца.

Шаман с интересом посмотрел на него. Затем повернулся к Нао и кивнул. Тот встал и подошёл к Максу. Ростом он был ему едва по плечо, но благодаря широкой груди и вздувшимся на руках и ногах рельефным мышцам, выглядел как богатырь. Макс, который трижды в неделю ходил в секцию по атлетической гимнастике, рядом с ним казался доходягой.

— Ого… — уважительно протянул Макс. — Шварц отдыхает…

Затем он повернулся к Урху, показал рукой на кострище и сказал:

— Ну… с огнём-то мы вам вопрос порешаем… — он коснулся пальцами кармана, где лежали спички, и широко улыбнулся.

— Пхай-пхай, — сказал шаман и попытался растянуть губы в улыбку, создав какую-то жуткую гримасу. Затем он повернулся к своим соплеменникам и стал что-то объяснять им на своём урчащем наречии. Люди оживились и поближе придвинулись к старому кострищу, рядом с которым стоял пришедший к ним странный человек, непохожий на них, но похожий на Айру.

Макс поднял глаза к небу, где разбегающиеся тучи обнажали непривычную его глазам яркую синеву, и мысленно усмехнулся.

«Вихри враждебные веют над нами… Нет, Ерохин. Не такие уж они враждебные».

Напряжение отпустило, и снова заболела голова. Макс закашлялся и полез в карман за ивовой корой. Горький сок растекался по языку, и Макс уловил недоумённый взгляд шамана. «Похоже, что они и про аспирин не слышали…» — подумал он.

Глава 5. Борьба за огонь

Над поляной повисла тишина. Макс обвёл взглядом сидящих кругом мужчин и женщин, уставившихся на него ещё недавно пустыми глазами, в которых теперь вдруг появилась надежда. По спине пробежали мурашки — он понял, что если чудо не состоится, его сначала убьют, потом, наверное, съедят и просто забудут, как об убитом на охоте олене. Позы у людей были напряжёнными — они сидели, скрестив ноги, или на корточках, и тела их подались вперёд в нетерпеливом ожидании.

«Может сбежать пока не поздно? — подумал он. — С другой стороны, спички-то есть, костёр я разожгу легко…»

Но легко ли? С момента, когда он нашёл их отсыревшими в кармане, он однажды уже пользовался ими и тогда они не подвели. Но вдруг это была какая-то одна-единственная уцелевшая спичка и другие не зажгутся?

«Но если я сейчас уйду, — отчётливо понял Макс, — то в этих лесистых холмах мне не прожить и недели. Сожрёт какой-нибудь хищник или другие дикари поймают и… тоже сожрут. До города-то не доберусь, да если и доберусь, в Африке живут сплошь негры, а я белый.

Он покосился на сидящих людей. Не похожи на негров-то. На первобытных охотников похожи. Его взгляд остановился на Айре, которая не сидела, а стояла неподалёку, жуя травинку. А девчонка-то вообще первый класс. Странно. А где же негры?

«Но и этим без меня — некуда деваться, — решил Макс. — Они слишком шокированы. Бороться не станут, вымрут. Значит, они нужны мне, а я нужен им».

Эта мысль вывела его из задумчивости. Макс встал и решительно зашагал по поляне, собирая всё, что могло гореть. Сухой мох, береста — а что, кстати, в Африке растут берёзы? — мелкий сушняк, а на старом пне он нашёл трутовик. Идеальный лесной трут для розжига.

В кармане лежал коробок спичек, которые, как он надеялся, уже вполне высохли. Но червячок сомнения всё же точил его. Первым порывом было просто чиркнуть спичкой и принести всем, включая себя, облегчение. Но тут он остановился. Нет, просто чиркнуть спичкой — это слишком обыденно. Дикарям нужно представление.

Он напрягся и стал вспоминать, как первобытные племена добывали огонь. В первую очередь в голову пришла мысль о кремне. Да где его взять? Ещё, кажется, крутили какой-то палочкой в деревяшке. Он вспомнил, как учитель истории, Андрей Васильевич, демонстрировал им на уроке такую штуку. В деревяшке отверстие, длинная палочка, небольшой лучок, тетива, обмотанная вокруг палочки… Историк нажимал на палочку левой рукой, а правой водил этот лучок туда-сюда, и палочка вращалась.

«Да, но огонь-то он тогда не добыл, — подумал Макс. — Так, попонтовался…»

Но попробовать стоило. А на крайний случай у него были спички.

«Если я сейчас просто зажгу огонь, они решат, что это очень легко и доступно любому. Решено. Надо показать, что это нелегко. Даже тяжело. И заклинание какое-нибудь. Такое они оценят».

Он встал перед кострищем и широко раскинул руки. Племя зашевелилось. Макс начал активно жестикулировать, указывая сначала на небо, потом на кострище и, наконец, на себя.

— Я подарю вам огонь! — громко объявил он, выразительно вращая ладонями и имитируя пляску пламени.

— Пхай-пхай! — выкрикнул кто-то из племени.

— Пхай-пхай! — подхватили остальные.

«Уламры» смотрели на него как на спасителя. Только в глазах Айры застыло недоверие.

Он направился к краю поляны, нашёл поваленное сухое дерево и отломил прочную изогнутую ветку. Затем бросил взгляд на джинсы — нужно было сделать из чего-то тетиву. Но джинсы было жалко: «Рифле» — это вам не баран чихнул, двести рублей. Макс спрятал в руке перочинный нож, бесцеремонно подошёл к одному из неандертальцев, дёрнул за край его лохматой накидки и быстрым движением отрезал длинную, узкую полоску кожи. Племя восторженно ахнуло, и даже Айра взглянула на него с одобрением. Или ему это показалось?

Урх подбежал к нему и схватил за руку. К счастью, ножик Макс уже успел спрятать. Урх коснулся пальцем его ногтя и вопросительно посмотрел на Макса. Тот с достоинством кивнул. Урх снова повернулся к соплеменникам и стал что-то говорить им, показывая собственные ладони, но всё время тыча пальцем в Макса. Племя загомонило, забурчало что-то, показывая друг другу собственные ладони, а несколько человек даже безуспешно попытались ногтем отрезать кусок от шкуры.

Айра даже не шелохнулась.

Макс быстро соорудил примитивный лучковый станок: натянул кожаную тетиву на гибкую ветку, обернул её вокруг ровной сухой палочки-сверла и прижал сверху плоским камнем, а снизу установил на сухую сосновую дощечку, которую оторвал от гнилого пня. И насыпал на неё горсть растёртого трута. Затем он накидал сверху мха, мелких щепок и веточек.

И вдруг он почувствовал панику. «А если не получится? — застучало в висках. — У историка не получилось! А если и спички не зажгутся?»

И он почувствовал себя так, словно его сейчас будут бить за чужой долг.

Но делать было нечего. Макс глубоко вздохнул, опустился на одно колено и начал быстро, ритмично двигать лук взад-вперёд. Палочка бешено завращалась в пазу.

— А ну зажигайся, — шепнул Макс, и тут ему в голову пришла другая мысль. — Гори, гори ясно, — заорал он, — чтобы не погасло! Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

И вдруг он услышал, как племя подхватило его приговорку:

— Харе-харе рашна… шопа и пакашла… — разносился над поляной гул голосов, а затем люди вскочили на ноги, положили друг другу на плечи руки и, завывая хором, устроили вокруг костра хоровод.

Вместе с ними кружил вокруг кострища и сам шаман. Руки Макса налились свинцом, по спине градом катил пот, но это не давало никакого эффекта. Дощечка упорно не желала вспыхивать или тлеть. Палочка скользила в его ладонях, неумело прилаженная тетива то натягивалась, то ослабевала. Палочка постоянно выскакивала из выемки. Он снова вставлял её и продолжал — руки горели, пот заливал глаза, а дощечка не хотела даже дымиться. Айра вдруг смерила Макса презрительным взглядом, с глухим рыком подскочила поближе и отвесила ему звонкую пощёчину. Макс сидел на корточках и моментально опрокинулся на спину, увидев все пионерские костры одновременно и выронив своё устройство для добычи огня. Девушка тут же наступила ему на грудь, не давая подняться, подняла дощечку и с размаху ударила его по голове. Дощечка треснула и развалилась пополам. Затем Айра зачерпнула горсть прелой хвои и с размаху высыпала ему прямо на лицо.

На поляне установилась мёртвая тишина, а потом кто-то из мужчин издал короткий, похожий на лай смешок. Тут же его подхватили и остальные, и насмешливые крики накрыли поляну.

Но Урх поднял руку, и все замолчали. Он махнул рукой, и люди отхлынули от кострища, разойдясь по местам, где прежде сидели. Снова устремили они пустые взгляды перед собой и больше не обращали на Макса никакого внимания.

Шаман подошёл к сидящему на земле Максу и, взяв за волосы, поднял его голову.

— Пхай-пхай, — сказал он презрительно и указал рукой на кострище.

Макс стиснул зубы и смахнул грязь с лица. Затем он медленно поднялся на ноги и подошёл к кострищу. Зарывшись в золу, выкопал несколько хороших углей — ему даже показалось, что они тёплые, хотя такого, конечно, быть не могло. Сгрёб в кучу кусочки коры, мох, тонкие сухие веточки и оглянулся по сторонам. Никто не смотрел на него, только Урх, стоя метрах в четырёх–пяти, изредка бросал на него брезгливые взгляды. Айра присоединилась к какой-то группе людей и теперь сидела на корточках, соблазнительно выставив чуть назад полные ягодицы.

Макс достал из кармана спички, вынул одну и, закрыв глаза, прошептал:

— Господи, спаси и помилуй…

Такую молитву он слышал от бабушки в деревне, но никогда не повторял этих слов. Сейчас же ему не оставалось ничего, кроме этого.

— Господи, спаси и помилуй, — шепнул он ещё раз и чиркнул спичкой.

Она вспыхнула, и собранный им шалашик немедленно занялся, заполняя пространство вокруг серым удушливым дымом. На мгновение Макс отключился, погрузившись в какой-то транс, а затем поднял голову и увидел впившиеся в него удивлённые глаза Айры. Урх, увидев огонь периферийным зрением, медленно поворачивался к нему. Те члены племени, которые сидели поближе, учуяв запах дыма, вдруг поднялись на ноги и подбежали к кострищу, чтобы немедленно упасть на колени и зарыться головами в серую, безжизненную золу рядом с местом, где уже разгоралось пламя жизни. Над поляной разнёсся благоговейный выдох восторга и ужаса.

Макс встал во весь рост и указал на дело своих рук:

— Пхай-пхай!

Затем он отошёл к развесистому дереву на краю поляны и устало опустился на землю рядом с ним, прислонив спину к шершавой коре. Он вспомнил про Катюху и подумал — если её майка в кровавых пятнах висела на каком-то кусте, то что произошло с ней самой? Увидит ли он её ещё? Сомнения и отчаяние, перекрывшие триумф, накрыли его.

— Взвейтесь кострами, си-и-иние ночи… — запел он тихонько себе под нос, а из глаз в это время катились слёзы.

Через какое-то время он повернулся к поляне и увидел, что неандертальцы пляшут вокруг разведённого им огня, подпрыгивая и задирая ноги, и выше всех махала ногами Айра, которая украдкой оглядывалась на Макса. Воздух огласился восторженными криками, Урх потрясал снятыми с шеи побрякушками. Несколько человек сидели у костра, подбрасывая в него уже небольшие брёвнышки.

— Харе-харе рашна, шопа и пакашла! — раздавался над поляной хор голосов. Дети подбегали к костру и совали в него щепки, женщины с тяжёлыми челюстями рыдали над пламенем, и только мужчины продолжали пляску, выкрикивая новое заклинание.

Громче всех кричал Урх.

Макс лёг на траву и закрыл глаза.

— Это не пионерлагерь, Ерохин, — пробормотал он и открыл глаза, почувствовав чьё-то прикосновение. Над ним стояла Айра, и шкура на её бёдрах соблазнительно приоткрывала длинные ноги. На мгновение его взгляд забрался туда, где сходились гладкие загорелые бёдра с упругими мышцами гимнастки.

— Облико морале, — буркнул он, глядя на девушку, и отвернулся, чувствуя себя высокоморальным идиотом.

Айра замерла. На мгновение в её зелёных глазах мелькнуло что-то вроде удивления — похоже, она не привыкла, чтобы самцы от неё отказывались. Но затем она гордо вскинула подбородок, презрительно фыркнула и, развернувшись, ушла к костру.

Глава 6. Договор

Через час-другой веселье на поляне закончилось, неандертальцы устали от плясок и принялись готовить еду. Несколько мужчин схватили копья и рванули куда-то в лес, и Айра, похоже, умчалась с ними. От апатии их не осталось и следа — оставшиеся члены группы активно жестикулировали, переговариваясь друг с другом, иногда искоса поглядывая на Макса, расположившегося под деревом. Температура опять повышалась, Макс дожевал остатки ивовой коры и закрыл глаза.

Но полежать ему не удалось. Шаман Урх подошёл к нему и, присев рядом у ствола, осторожно коснулся рукой плеча, привлекая внимание. Макс повернулся к нему. Лицо шамана было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он отбежал к костру, зачерпнул из-под прогоревшей ветки пригоршню свежего чёрного пепла и, вернувшись к Максу, стал гортанным голосом напевать какую-то песню. Если бы у Макса не болела голова, он, возможно, присоединился бы к этому «Летс май пипл гоу», но все его силы ушли на разжигание костра.

— Эй, Армстронг, — тихо окликнул Макс, у которого не было сил кричать. — Помолчи, а? Башка трещит…

Урх замолчал и прислушался. Видимо, по поведению Макса он понял, что тому не до песен. Тогда он снова присел рядом с ним и вывалил на его голову пепел из своих рук, постаравшись хорошенько размазать его по щекам и лбу Макса. Макс слабо сопротивлялся, но руки шамана были крепкими, а действия настойчивыми. Когда Макс попытался увернуться, он что-то сердито пробормотал и доделал своё дело. Затем Урх вытащил из-за пояса два огромных, пушистых серых пера — точь-в-точь как страусиные — и с силой воткнул их в растрёпанные волосы парня.

Повернувшись к племени, Урх разразился яростной, патетической речью. Он потрясал руками, поднимал лицо к небу и то и дело тыкал толстым пальцем в разомлевшего от жара Макса, а точнее — в его пропитанную потом майку. Внимание шамана явно привлекли яркие красные полосы, горизонтально пересекавшие майку. Шаман вопил, указывая на эти линии, — даже очерчивая их своим пальцем. Несмотря на шум в голове, суть Макс понял — шаман принимал их за священные знаки огня. В самом деле — красного в этом мире было немного — солнце на закате, кровь, да огонь. Красный цвет на человеке просто обязан был вызывать в них подобные ассоциации. Дикари благоговейно кивали головами, твердя и твердя — пхай, пхай. До Макса, наконец, дошло: слово «пхай» в этом племени означало «хорошо». А может быть и не только. Похоже, что уламры и приветствовали друг друга этим словом, и прощались, и говорили на ночь детям. Макса прямо сейчас официально провозглашали Сыном Огненного Духа, небесным посланником — и этим «пхай-пхай» они за это единогласно проголосовали.

Закончив церемонию, Урх схватил Макса за локоть и потащил за собой. Макс, пошатываясь, шёл следом. Они залезли в самый большой, полутемный шалаш шамана, пахнущий сухими травами и накрытый сверху шкурами. Урх расстелил на земле шкуру и вежливым жестом предложил Максу сесть. Затем он сел рядом и принялся нетерпеливо крутить руками, заглядывая Максу в глаза и бормоча что-то на своём гортанно-каркающем языке. Макс долго ничего не мог понять и только растерянно лупил глаза по сторонам. Наконец, в хижину заглянула Айра.

На этот раз она была настроена доброжелательно — посмотрела на Макса и на её лице появилась улыбка. Она посмотрела на Урха и гордо сказала что-то, показывая рукой в сторону поляны. Шаман вскочил и начал раздражённо размахивать руками, указывая на Макса. Айра несколько раз перевела взгляд с Урха на Макса, а затем присела на корточки прямо перед ним и заглянула в его глаза.

Затем она руками изобразила пламя — точно так, как это делал сам Макс, начиная своё «колдовство». Он кивнул, а Айра сделала растерянное лицо и развела руки в непонимающем жесте — как?

И Макс, наконец, понял — шаман оказался гораздо большим материалистом, чем выглядел при племени и попросту хотел получить секрет разжигания огня.

Он задумался. Правду-то говорить нельзя — если он расскажет, как разжёг костёр, у него попросту отберут спички, а самого либо убьют на месте, либо выгонят. Но и молчать было опасно — сам шаман явно не верил в его «сакральность» и требовал объяснений. Он навис над Максом и вперил в него жёсткий взгляд своих умных глаз. Пожалуй, стоило впарить ему какую-нибудь высоконаучную ерунду, намеренно запутанную и непонятную, чтобы Урх всё-таки уверился в том, что перед ним не фокусник, а обладатель тайного знания.

Ивовая кора как раз начала действовать, и в голове Макса немного прояснилось.

— Слушай, батя, — начал он по-русски, беря острую палочку и поднимая угол шкуры, чтобы освободить на земле площадку для рисования. — Сейчас я тебе всё растолкую.

Он немного подумал и торжественно начертил на земле:

Q = μ × N × S

Макс не помнил точно, что означала эта формула, но знал, что это было что-то, связанное с трением. Шаман сел рядом, скрестив ноги, и молча уставился на написанное. Айра, которая села было за спиной Макса, теперь тоже с интересом выглянула из-за его плеча, положив на него тёплую ладонь.

Макс же начертил на земле несколько кругов, стрелок и треугольников. Время от времени он потирал свои ладони друг о друга, демонстрируя, как «от трения» возникает тепло.

— Вот, смотри, — говорил он, борясь с головной болью и тыча пальцем в корявый чертёж. — Это атомы. Из атомов состоят молекулы. Они там в дереве спят, понимаешь? — он нарисовал дерево со многими кружочками-молекулами внутри ствола. — А когда мы трём, мы их будим. Как комсомольцев на субботник. И вот когда спичка касается стенки коробка, происходит мгновенное высвобождение кинетической энергии всех этих молекул — так мы, кстати, царя свергли!

С этими словами он завершил лекцию, написав:

E = mc².

И победно посмотрел на Урха. Урх, разумеется, не понял ни слова. Он смотрел то на чертежи и формулы, то на лектора, и в его взгляде Макс видел смесь недоверия с восхищением. Похоже, что шаман раскусил его хитрость и теперь не знал, как ему реагировать на столь наглое поведение чужака.

В конце концов, он заулыбался, хлопнул Макса по спине ладонью и снова что-то заурчал. Макс решил его добить.

— А вот это, — он нарисовал что-то похожее на синусоиду, — это закон сохранения энергии. Не знаю, слышал ли ты, но в технаре мы его проходили. Кстати, — он поднял глаза на Урха, — ты в курсе, что открытие огня было важнейшим этапом в развитии человечества? Ты и твои уламры — вы вообще, с каким периодом себя идентифицируете? С палеолитом?

Уверенный, нагловатый тон Макса, его сложные жесты и рисунки делали своё дело. Шаман смирился с тем, что выведать тайну Огненного духа не удастся, и надо с ним просто скооперироваться. А как? Как делали во все эпохи — устроив торг.

— Уламры? — переспросил Урх, старательно произнося каждый звук.

— Ну да, уламры, уламры. Это вы. У вас даже Нао есть, — Макс показал рукой на выход, где возле костра вместе со всеми веселился широкогрудый богатырь.

Айра выскочила из шалаша и тут же вернулась назад неся в руке ветку с нанизанным на неё здоровенным куском печёного мяса. Она молча протянула его Максу — оказывается, «уламры» уже вовсю использовали возвращённый им огонь. Почувствовав аромат шашлыка, Макс внезапно ощутил зверский аппетит и жадно принял еду, кивнув в знак благодарности. После этого он отвернулся от девушки, давая понять, что она может быть свободна.

Но Айра не ушла. Она осталась в шалаше и снова села рядом с ним на шкуру.

Села слишком близко. Макс даже замер с зажатым в зубах мясом. Он отчётливо почувствовал тепло её тела и резкий, диковатый, но странно притягательный запах её волос, пахнущих костровым дымом и хвоей. На секунду в нём проснулся первобытный инстинкт — захотелось просто повернуться, обнять эту сильную, гибкую девушку и утащить её в свою пещеру.

Но пещеры у него не было, и он подавил в себе это чувство.

— Не смей, — приказал себе Макс вслух, жуя жёсткое мясо, но по-прежнему косясь туда, где из-под короткой шкуры выглядывали бёдра Айры. — Катюха потом спросит тебя. А ты что? Скажешь, что в комсомол её принимал?

Чтобы подавить инстинкт размножения, он сосредоточился на вкусе мяса. Повара из уламров были неплохие — Макс как-то раз был в ресторане «Центральный» — не с Катюхой, а с кем-то ещё — и тамошний шашлык не шёл ни в какое сравнение с этим, которым его потчевали здешние неандертальцы.

А может быть, он просто сильно проголодался.

Он снова покосился на Айру. Она сидела, чуть склонив голову набок, и смотрела на него в упор — без стеснения, без смущения, как смотрят на то, что уже принадлежит тебе по праву.

Урх внимательно наблюдал за ними. Хитрый шаман тут же понял, что нужно предложить этому чужаку, который владел необходимым ему секретом. Он заговорил, активно помогая себе жестами. На этот раз он был убедителен без слов. Шаман указывал на Макса, потом, приподняв полог шалаша, на костёр снаружи, затем на Айру и на стены шалаша. Он складывал ладони домиком, подбрасывал вверх какой-то мусор, изображая снег, и крутил руками.

Айра повернула к себе лицо Макса и показала сначала на себя, а затем на костёр снаружи. «Эта девушка явно знает себе цену», — подумал Макс.

Смысл пантомимы был ему предельно ясен. Зиму в этих лесах Максу одному не пережить. Урх предлагал сделку, от которой глупо было отказываться: племя берёт Макса под защиту, кормит его, делится кровом, а для пущего комфорта сдаёт ему Айру во временную аренду, причём Айра была уже согласна с ролью жены на час. Взамен Макс становится хранителем очага — человеком, который гарантирует, что огонь уламров больше никогда не погаснет.

Моральную сторону предложения Макс отделил от сугубо практической. Никто не заставит его изменять Катюхе с этой шустрой девицей. Разумеется, как комсомолец, он не может позволить себе пойти на поводу у первобытных инстинктов. А вот от жратвы и крыши над головой отказываться было глупо — одному ему не выжить.

Но нельзя было, чтобы они решили, что делают ему одолжение. Поэтому Макс внимательно посмотрел на шамана, неторопливо доел мясо, вытер пальцы о шкуру, на которой сидел, и только потом, медленно, весомо, но словно всё ещё сомневаясь, кивнул шаману, протягивая руку для рукопожатия.

«Хорошо, — подумал он, глядя на пляшущие блики пламени на стенах шалаша. — Надо сначала закрепиться здесь, освоиться, может быть, и холода пережить, разведать получше местность, узнать, в конце концов, в какую часть Африки их завезли. А потом идти на поиски Катюхи, найти её и вернуться домой, в Тамбов. На этом этапе должность Огненного духа — это неплохо».

Он покосился на Айру и встретился с ней взглядами. Она улыбнулась и провела рукой по бедру, приподняв уголок шкуры. Но Макс был стоек. Он криво усмехнулся в ответ и отвернулся.

«Ерохин, — сказал он себе. — Ты только что обманул целое племя, изобразил из себя колдуна и Огненного духа, нарисовал им какую-то хрень про атомы, добился почётной должности. А теперь, пока не найдёшь Катюху, ты будешь заниматься сублимацией, чтобы избежать порочной связи с этой дикаркой. Иначе грош тебе цена как строителю коммунизма».

Он откинулся на стенку шалаша и глаза его закрылись — усталость и болезнь, наконец одолели его. За стенами шалаша потрескивал костёр, отбрасывая сквозь щель в пологе блики на стены, и сквозь эту фантасмагорию света и звуков ему послышался далёкий и подзабытый уже голос ротного:

— Рядовой Ерохин, отставить нытьё! Мы марш-броски бегаем в сорокоградусный мороз, а ты тут из-за девки хнычешь. Отбой, боец!

— Есть отставить нытьё, товарищ капитан, — прошептал Макс, проваливаясь не в сон, а в какой-то болезненный бред. — Вот только берёзы здесь какие-то не очень африканские…