Читать книгу: «Я твой кошмар»

© Стэллиса Трифф, 2026

ISBN 978-5-0071-0045-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1

***

2

***

3

***

4

***

5

***

6

***

7

***

8

***

9

***

10

***

11

***

12

***

13

***

14

***

15

***

ГЛАВА 1

Память — предатель. Она не хранит прошлое, как аккуратные папки в архиве. Она прячет осколки стекла среди ваты. Ты думаешь, что всё зажило, забылось, затянулось гладкой тканью взрослой жизни. А потом один звук, один запах цветов — и стекло впивается в самое нутро, разрезая на части того ребёнка, которым ты когда-то была.

Меня зовут Леся. Мне двадцать пять, и у меня всё есть. Вернее, всё, что должно быть у девушки моего возраста и профессии. Квартира в центре города, вид на огни, которые никогда не гаснут. Контракты. Фотосессии. Имя на афишах мелким, но уже заметным шрифтом. Леся Костенко. Я научилась улыбаться так, чтобы в уголках глаз собирались лучики — «искренне». Научилась плакать по команде режиссёра — одна слеза, ровно по щеке, не размазывая тушь. Это и есть актёрство, не так ли? Искусство казаться, а не быть.

Но никакой «метод» не подготовит тебя к главной роли. Роли самой себя в кошмаре, который ты сама когда-то допустила.

Это началось с роз. Алых, как кровь из пореза. Как язык пламени. Каждую субботу, ровно в десять утра, курьер в белых перчатках вручал мне их. Сто одну розу. С подписью «Я твой кошмар, Лесёнок». И написано это было кровью.

Просто эти бархатные, почти чёрные в глубине лепестки, тяжёлые, как предчувствие. Мой агент смеялся. А я смотрела на эти цветы, и по спине бежал холодный пот. Не знаю почему. Инстинкт. То самое животное чутьё, которое мы, цивилизованные люди, так старательно в себе душим.

Но чтобы понять страх, надо вернуться к его корню. К месту, где страх родился. В детство, которого у меня не было.

***

Мне было восемь. И я жила не в доме, а в «учреждении для детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей». Длинное, казённое название для большого, серого, вечно пахнущего капустой и хлоркой здания на окраине города. Мир был поделён на «их» и «нас». «Они» — воспитатели, уставшие, с потухшими глазами, раздававшие макароны на обед. «Мы» — стая детей, выживающих как умеет.

Но в этой стае была своя иерархия. На вершине — старшие. Им было по пятнадцать-шестнадцать, и они были уже не детьми, а какими-то грубыми, опасными подобиями взрослых. Они курили за гаражами, таскали портвейн, и их власть была абсолютной. А в самом низу… в самом низу были мы с Димкой. «Глазастики». «Мутанты».

Потому что у меня были разные глаза. Правый — тёплый, орехово-карий. Левый — зелёный, как лесной омут. Медицина называет это гетерохромией. В детдоме это называлось проклятием. Признаком уродства. Димка был моим отражением в кривом зеркале: его правый глаз был небесно-голубым, а левый… левый казался просто очень тёмным, почти чёрным. Мы были друг для друга единственным доказательством, что мы не уроды. Что мы — особенные. Два островка в одном враждебном океане.

Он звал меня Лесёнок. Не Леська, не Леся, а именно Лесёнок. Такой маленький, беззащитный зверёк из сказки, которого надо прятать в карман и оберегать.

— Лесёнок, не смотри на них, — шептал он, когда нас окружали, тыкая грязными пальцами в наши лица. — Закрой глазки. Они тупые и не понимают ничего.

— Эй, мутанты! Смотрите друг на друга и не сходите с ума! Ха-ха! — орал Артём, самый крупный и злой из старших. У него было лицо, заплывшее ранней грубостью, и запах перегара, который, мне кажется, въелся в него навсегда.

— Давай, Артём, спросим, у кого из них глаз настоящий? Может, они по одному ворованному ходят? — поддакивал его тень, тощий Глеб с хищным лицом.

Нас толкали, дёргали за волосы, выхватывали из рук жалкие игрушки. Но самым страшным был не страх. Самым страшным было чувство стыда. Стыд за свою особенность, которая делала нас мишенью. Мы мечтали быть серыми, невидимыми. Но наши глаза кричали о нас на всю вселенную.

Единственным нашим убежищем был старый домик за гаражами. Когда-то там жил сторож, а потом его забросили. Мы нашли его случайно и сделали своим. Это была наша крепость. Наша планета. Там пахло пылью, старым деревом и свободой. Мы хранили там «сокровища»: цветные стёклышки, красивую пуговицу, несколько конфетных фантиков. Там мы могли говорить. Мечтать. Димка мечтал стать космонавтом. Улететь так далеко, чтобы смотреть на Землю и не видетАПРЕЛЬь никакого детдома. А я… я мечтала, чтобы у меня была мама. Одна, самая лучшая, которая обнимет и скажет: «Какие у тебя красивые глаза, дочка». Не «разные». А именно красивые.

Мой день рождения — 17 октября — всегда был самым ужасным днём в году. Потому что его не было. Никто из взрослых не дарил подарков. Никто не пел песню. Воспитатели ставили в журнале галочку, и всё. Но кроме Димки. В тот год, в тот самый, Димка прошептал мне на ухо за неделю до даты:

— Лесёнок, я всё устрою. Настоящий день рождения. В нашем доме. Никто не узнает.

И он исчез. Не в прямом смысле. Он стал пропадать после ужина, уходить куда-то с таинственным и озабоченным видом. Я боялась, что он нашёл других друзей. Что бросит меня. Одиночество с ним было терпимым. Без него — немыслимым.

И вот настал тот вечер субботы. Моросил холодный осенний дождь. Ужин — серая перловая каша. После отбоя, под одеялом, я дрожала от страха и предвкушения. Ровно в десять, как мы и договорились, я услышала лёгкий стук в стекло. Это был он. Мы, как два диверсанта, проползли через дыру в заборе и побежали через мокрый, тёмный двор к нашим гаражам.

— Закрой глаза, Лесёнок, — сказал Димка перед самой дверью. Его голос дрожал от волнения.

Я закрыла. Он взял меня за руку — его ладонь была шершавой, тёплой и самой родной на свете — и ввёл внутрь.

— Можно смотреть.

Я открыла глаза. И забыла как дышать.

Он украл электрическую гирлянду. Не новую, яркую, а старую, советскую, с большими разноцветными лампочками. Она была обмотана вокруг единственной целой балки, и её свет, тёплый, немного мигающий, заливал всё помещение волшебным, тёплым сиянием. На полу, на старом ящике, на всех уцелевших поверхностях лежали розы. Не букеты, а просто бутоны, стебли. Где он их взял? Украл в оранжерее? Подобрал на помойке возле цветочного магазина? Не знаю. Но их было много. Десятки. И все они были алыми. В этом мигающем свете гирлянды они казались каплями чистой, совершенной красоты. Он собрал для меня весь мир и упаковал его в этот старый сарай.

— С днём рождения, Лесёнок, — прошептал он, и его разноцветные глаза сияли таким счастьем, такой гордостью, что у меня комок подступил к горлу.

Я не могла вымолвить ни слова. Я просто кинулась к нему и обняла, вцепившись в его худую спину, пряча лицо в его старенькой, поношенной куртке. Плакала. Тихо, навзрыд. Это были слёзы той девочки, которая впервые в жизни почувствовала себя не уродливой сироткой, а принцессой. Единственной и любимой.

— Спасибо, — выдавила я наконец. — Спасибо, Дима. Это… это самое красивое, что я видела за всю свою жизнь.

Мы сидели на старом матрасе, смотрели на огоньки, и он рассказал, как неделю копил хлеб из столовой, чтобы поменять его у дворника на эту гирлянду. Как собирал розы на заднем дворе магазина — те, что выбросили, чуть подвявшие, но всё ещё прекрасные. Он сделал это. Для меня. В этот момент я любила его так, как только может любить восьмилетнее сердце: безоговорочно, целиком, как точку опоры во всей вселенной.

А потом дверь с треском распахнулась.

В проёме, заливаемые косым дождём, стояли они. Артём, Глеб и ещё один, Слава. От них волной накатило знакомое, тошнотворное зловоние: перегар, пот, злоба. Они были пьяны. Глаза у них блестели мутным, животным азартом.

Тишина в домике стала звонкой, ледяной.

— О-па, — растянул Артём, шатаясь, переступая порог. — Что это у нас? Мутанты свидание устраивают? Цветочки, огонёчки… Красиво, бля.

— Вы… что вы здесь делаете? — встал Дима. Его голос был тонким, но в нём была попытка твердости. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой.

— Мы-то? Мы по своим владениям гуляем, — Артём развалился на ящике, раздавив ногой несколько роз. Хруст лепестков был ужасно громким. — А это наши владения. Всё тут наше. И вы тут живёте, потому что мы разрешаете. А вы, гады, ещё и свет тут устраиваете. Электричество ворованное, да?

— Уходите, — сказал Дима. Я видела, как дрожат его колени.

— Ага, щас, — фыркнул Глеб. Он подошёл к гирлянде и дёрнул за неё. Лампочки мигнули и погасли, одна лопнула с тихим хлопком. — Красота-то какая. Бесплатно. А мы, между прочим, на дискотеку хотели, да денег нет. Вот несправедливо, а? Мутанты в красоте купаются, а нормальные люди — нет.

— Это не ваше! — выкрикнула я, не своим голосом, из-за Диминой спины.

Артём медленно перевёл на меня взгляд. Его глаза остановились на моём лице, на глазах. Он ухмыльнулся.

— О, наша разноглазая заговорила. А мы тебя, кстати, не трогаем. Ты вон какая… интересная. — сказал он тихо. — А вот этот… твой главарь… Он нам за всех должен. За то, что вы тут без спросу. За свет. За пафос.

Они набросились на него. Не как в кино — не для драки. Для издевательства. Они повалили его на пол, в пыль и растоптанные розы. Глеб сел ему на грудь. Артём вытащил из кармана пачку сигарет.

— Держи его, — бросил он Славе.

Слава, туповатый и сильный, скрутил Диме руки. Дима не кричал. Он смотрел на меня. Широко открытыми глазами — голубым и чёрным. В них был не страх. Было предупреждение. «Не двигайся. Молчи. Всё будет хорошо».

Артём закурил, сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты раскалился докрасна.

— Говорят, если прижечь мутанта, он станет нормальным, — философски изрёк он и приложил тлеющий кончик к тыльной стороне Диминой ладони.

Шипение. Я зажмурилась, но звук и запах палёной кожи проникли прямо в мозг. Дима вскрикнул — коротко, подавленно, стиснув зубы.

— Видишь, Леся? — Артём обратился ко мне, как к зрителю. — Он пищит. Как щенок. Хочешь, ещё раз?

— Оставьте его! — завопила я, рванувшись вперёд, но Глеб отшвырнул меня так, что я ударилась головой о стену. В глазах потемнело.

— Сиди и смотри.

Он прижёг Диму ещё раз. На руке. Потом — через тонкую ткань рубашки на плече. Каждый раз — это шипение. Каждый раз — содрогание его тела. Каждый раз — его взгляд на мне. Он не плакал. Он смотрел. А я смотрела, заворожённая ужасом, парализованная им, как кролик перед удавом. Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. В горле стоял ледяной ком, а всё тело била мелкая дрожь.

— Слабо, — проворчал Артём, наконец отнимая сигарету. — Не орёт даже. Надо пошумимей.

Он потянулся в карман и вытащил плоскую стеклянную поллитровку. В ней ещё плескалось немного водки. Он отпил, протянул Глебу.

— Давай, приобщим мутанта к культуре.

Глеб взял бутылку, но вместо того чтобы пить, резко опустил её и ударил горлышком об пол у Диминой головы. Стекло лопнуло с оглушительным треском, осколки брызнули во все стороны, запах водки стал резким, удушающим.

— Бля, — равнодушно сказал Артём. — Теперь не выпить. Ну и хуй с ним.

Он поднялся, пошатываясь. Вытащил зажигалку. Дешёвую, пластиковую. Щёлкнул ею. Огонёк загорелся.

— Знаешь, что происходит, когда водка и огонь встречаются? — спросил он меня. Его лицо в свете зажигалки было лицом дьявола из моих самых страшных снов.

Он наклонился и поднёс огонь к луже водки и осколков.

Вспыхнуло мгновенно. Сине-жёлтым, почти невидимым в свете дня, но сейчас ослепительным языком. Огонь лизнул пол, сухую древесину, остатки старой мебели. И… Димину куртку. Она вспыхнула, как бумага.

Тут Дима закричал. По-настоящему. Дикий, раздирающий душу крик живого существа, которое горит.

— Вот! Вот так веселее! — захохотал Артём.

Они отступили к двери. Пламя уже бежало по стене, пожирая наши «сокровища», гирлянду, розы. Дым — едкий, чёрный — начал заполнять помещение.

— Дима! — наконец вырвалось у меня. Я рванулась к нему. Он катался по полу, пытаясь сбить пламя с рукава.

Артём ловко поймал меня за шиворот, как котёнка.

— Куда, красотка? Иди с нами. Тут тебе делать нечего.

— Нет! ДИМА! — я билась, царапалась, но его руки были железными.

Он вытащил меня на улицу, в холодный, промозглый дождь. Глеб и Слава выскочили следом. Последним вышел Артём. Он обернулся на пороге. Дима поднялся на колени, его фигура, объятая дымом и пламенем, металась в аду огня. Артём ухмыльнулся, взялся за ручку двери и захлопнул её. Я услышала щелчок. Он её ЗАПЕР. Старым ржавым крюком, который мы никогда не использовали.

— Дима! — закричала я в полную силу, в царапающее горло отчаяние. — ДИМА!

— Тише, сука, — Артём ударил меня по лицу. Звонко, по-взрослому. Мир поплыл. — Слушай сюда, мутантша, — он пригнулся, и его перегарящее дыхание обожгло моё лицо. — Если кому-то слово скажешь — найдём и сожжём тебя также. Прямо в постели. А потом скажем всем, что это ты его зажгла. Тебя никто никогда не возьмёт. Поняла? Никто и никогда. Будешь тут гнить, пока мы тебя по одному куску не разберём.

Его глаза были на сантиметр от моих. В них не было ни капли человеческого. Только плотоядная, абсолютная власть. Он знал, что сломает меня. И он сломал.

Они потащили меня обратно к корпусу. Я шла, как автомат. Не чувствуя ног. Не чувствуя дождя. В ушах стоял тот крик. И треск огня. И хруст роз под сапогами Артёма. Я обернулась лишь раз. Из щелей в домике уже вырывались длинные, жадные языки пламени, оранжевые на фоне чёрного неба. Дым столбом уходил в дождь.

Он там. Один. Он горит. А я… я иду.

Меня затолкали в наш корпус, в нашу комнату. Они что-то ещё говорили, угрожали, но я уже не слышала. Я упала на свою кровать, зарылась лицом в колючее одеяло. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь. Внутри была пустота. Чёрная, бездонная, холодная пустота. Я не плакала. Я не могла. Просто смотрела в темноту под одеялом и видела там только огонь. И его глаза. Последний его взгляд, прежде чем дверь захлопнулась. В нём не было упрёка. Там был ужас. И… прощание.

Я пролежала так, наверное, до утра. Криков, сирен, суматохи не было. Значит, пожар не увидели? Или увидели, но всем было всё равно? Димка… Димка…

Утром дверь открылась. Вошла не наша вечно невыспавшаяся воспитательница, а заведующая — суровая женщина в строгом костюме, а с ней — двое людей. Мужчина и женщина. Они не были похожи на наших посетителей — чиновников или спонсоров. Они были… другими. Одетыми просто, но чисто. Лица у них были напряжёнными, но добрыми. Женщина улыбнулась мне, и у неё были лучики вокруг глаз. Как сейчас у меня, фальшивые.

— Вот она, Леся, — сказала заведующая неестественно-ласковым голосом. — Девочка спокойная, послушная. Как раз для вас.

Я сидела на кровати, не в силах пошевелиться. Я была всё ещё там, в огне. В дыму.

Женщина подошла, присела на корточки. Её глаза были карими. Одинаковыми. Нормальными.

— Привет, Леся. Меня зовут Дана. А это Петр, мой муж. Мы бы хотели… познакомиться с тобой поближе.

Я молчала.

— Ты в шоке, бедняжка, — сказала Дана и мягко погладила меня по спутанным волосам. Её прикосновение было чужим, но тёплым. Оно пробилось сквозь лёд, и что-то во мне дрогнуло.

— Мы слышали, у вас тут ночью хулиганы шумели, — сказал Петр. У него был низкий, спокойный голос. — Ничего не случилось? Ты в порядке?

«Он горит!» — закричало всё во мне. Но губы не открылись. В горле встал тот самый ком, а в ушах зазвучал голос Артёма: «Найдём и сожжём тебя также… Тебя никто никогда не возьмёт…».

Я посмотрела на их лица. На добрые, полные надежды лица. Это был шанс. Единственный. Убежать. Выжить.

Я медленно, как кукла, покачала головой.

Заведующая выдохнула с облегчением.

— Видите? Тихая. Умница.

— Мы… мы готовы взять её сейчас, — сказала Дана, и её голос задрожал. — У нас уже всё готово. Комната, игрушки…

Судьба решалась за пять минут. Бумаги, которые уже были готовы, просто подписали. Мне велели собрать вещи. У меня ничего не было, кроме старого рюкзака с двумя сменами белья и потрёпанной книжкой сказок. Я одевалась механически. Когда мы выходили из корпуса, я увидела в дальнем конце двора, за гаражами, чёрный, обгорелый скелет нашего домика. Рядом никого не было. Ни пожарных, ни милиции. Просто чёрные доски на фоне серого неба. Как могила.

Я остановилась как вкопанная.

— Что там? — спросил Петр, следуя за моим взглядом.

— Старый, заброшенный дом, — быстро сказала заведующая, взяв меня под локоть и направляя к воротам. — Сгорел вот.

Меня посадили на заднее сиденье их чистой, пахнущей новизной иномарки. Дана села рядом, пристегнула меня ремнём, как будто я была хрустальной.

— Всё хорошо, солнышко, — прошептала она.

Машина тронулась. Я прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как детдом, это серое чудовище, уменьшается, а потом исчезает за поворотом. Я спаслась. Я вырвалась.

А он остался гореть.