Читать книгу: «Тропой забытых душ»

Name: Тропой забытых душ
Author: Лиза Уингейт
ISBN: 978-5-389-31321-7

Шрифт:

Посвящается Кейт Барнард, Гертруде Боннин, всем женщинам, которые первыми приняли бой, и детям, за спасение которых они боролись

Посвящается Энджи Дебо, которая описала эти события, прежде чем их смыло рекой времени

Посвящается всем «скандалисткам», проложившим нам путь и не желавшим слышать «нет»

Я вынуждена была наблюдать, как сирот грабят, морят голодом и сжигают ради денег. Я давным-давно поняла, что… никого из граждан… не волнует, если сироту ограбят, уморят или убьют, потому что потребности мертвых удовлетворить проще, чем живых.
Кейт Барнард,
Уполномоченный штата Оклахома по благотворительным и исправительным учреждениям, 1907–1915 гг.

Серия «Территория лжи»

Lisa Wingate

SHELTERWOOD

Издательство выражает благодарность литературному агентству Jenny Meyer Literary Agency, Inc. за содействие в приобретении прав

Перевод с английского Павла Смирнова

Издательство Иностранка®

Пролог
Оклахома, 1990 год

Возможно, старик выдумывал те истории, что рассказывал нам, сидя на скамейке возле «Дейри куин» в Аде, что в штате Оклахома. Он травил байки, обстругивая ветки с помощью складного ножа – «Барлоу» с костяной рукояткой, лезвие которого было стерто почти полностью. Он вечно строгал и болтал, поэтому люди прозвали его Стружка.

«Сержант» к прозвищу добавили футболисты, выигравшие чемпионат штата в 1962 году, вскоре после того, как старик впервые появился в городе. Сержант Стружка – так они прозвали его за поношенную танкистскую куртку с нарукавными нашивками. Но Стружка умел рассказывать истории, от которых у детей волосы вставали дыбом, поэтому его прозвище произносили с неподдельным уважением. Если верить Стружке, он побывал и шахтером, и охотником за сокровищами, и актером в шоу о Диком Западе, и конокрадом, и искал всяких приключений на свою голову, пока в 1914 году не записался в армию, чтобы не угодить в тюрьму. И поучаствовал в Первой мировой, во Второй мировой и в Корейской войне.

Он понимал безрассудство юности, ее соблазны и возможные последствия наивной беспечности. Он ощущал странный трепет, обманывая смерть, дразня ее, и не раз ему удавалось ее избежать.

Он говорил о смерти так, что его рассказы оставляли неизгладимый след в юных слушателях – некоторые помнили эти невероятные байки долгие годы после того, как посиделки в «Дейри куин» и болтовня Стружки остались позади.

Поэтому, когда два бывших звездных игрока футбольной команды, выигравшей чемпионат штата в 1962 году, постарев почти на три десятилетия, ехали через горы Уайндинг-Стейр в трех часах к западу от Ады с черепашьей скоростью развозного фургона, тема Сержанта Стружки всплыла сама собой.

Зашел разговор о достоверности истории, рассказанной Стружкой на Хеллоуин, когда они были в выпускном классе. Водитель считал ее правдивой. Пассажир был уверен, что Стружка просто разыгрывал их. Разговор перерос в спор. После небольших ночных посиделок в баре при мотеле спор превратился в пари. Пари привело к тому, что стороны обратились к местному парню, который спустя несколько бокалов пива предположил, что сможет найти на карте то место, о котором они говорили.

Карта привела к остановке на обратном пути, а потом к пешему подходу и подъему в гору.

– Эй, я что‑то вижу! – кричит водитель.

Пассажир останавливается, удивляясь, что так сильно отстал.

– Да? И что ты там видишь?

Он тяжело дышит, думая, что выше лезть не станет. Пари, поздняя ночь, пиво – глупость… Хотя старик Стружка, наверное, позабавился бы, глядя, как пара мужиков средних лет карабкается в гору где‑то у черта на куличках, вспомнив какую‑то безумную историю, рассказанную много лет назад.

– Там… кажется… небольшая пещера… – отвечает идущий впереди. – Как Стружка и говорил.

Скептик замирает на месте.

«Это невозможно, – думает он. – Разве нет?» Смотрит вверх на небо, не обращая внимания на скатывающиеся камни и осыпающиеся вниз веточки. Его товарищ исчезает во чреве горы, а пассажир не спешит следовать за ним.

Потому что, судя по тому, как Стружка рассказывал об увиденном в той пещере еще ребенком, впечатление преследовало его всю жизнь.

Глава 1
Валери Борен-Оделл, Талиайна, Оклахома, 1990 год

Когда наши давние предки впервые пришли в Юго-восточную Оклахому, одним из первых мест, которые привлекли их внимание, стали прекрасные, поросшие лесом горы Уайндинг-Стейр. Они – наш Плимутский камень, наша Миссисипи, наши Скалистые горы, наш Тихий океан.
Рон Гленн. Законопроект о национальном парке «Горы Уайндинг-Стейр», № 2571, слушания в Конгрессе, 1988 год

Дорогая Вэл!

К чему ходить вокруг да около? Мечты – штука замечательная, но мать-одиночка должна быть практичной. Пожалуйста, скажи, что еще не поздно вернуться к твоей работе во «Вратах» ¹ в Сент-Луисе!

Ты спятила? Талиайна в Оклахоме? Я и на карте‑то ее без очков не найду. Неудивительно, что ты нас не предупредила. Кстати, Кеннет о тебе спрашивал. Знаешь, ему казалось, что вы начали становиться чуть больше чем друзьями. Я понимаю твое горе, дорогая, но ты не можешь жить в нем вечно, и, давай скажем прямо, если бы ты снова вышла замуж, то не было бы этих финансовых трудностей. Если не позвонишь Кеннету, чтобы все уладить, я скажу ему, куда отправила открытку.

Сажай Чарли в машину и приезжай домой. Я знаю, что ты всегда была вольной птицей, но пора бы уже повзрослеть.

Бабушка

Я перечитываю открытку в третий раз с тех пор, как забрала ее из ящика по пути на работу, потом окидываю взглядом невероятно красивую долину, расстилающуюся ниже «Эмералд-Виста», пытаясь понять, насколько большие неприятности меня ждут. Бабушка преподавала язык в школе больше полувека. Она никогда не использовала частицу «бы».

«…пора бы уже повзрослеть».

Она не в настроении. Это письмо должно было заставить меня расплакаться, и слезы – вот они. Немного вывести меня из себя – да пожалуйста.

Я нахожусь в глуши Юго-восточной Оклахомы, где после дождя утренние тени терпеливы и глубоки, а горы источают такой густой туман, что он кажется осязаемым. Природа наполнена жутковатым забытым ощущением места, где женщина с семилетним сыном может просто исчезнуть и никто этого не заметит.

Налетает порыв ветра и сдувает папку, которую я вынула из рюкзака, чтобы достать открытку. Макет брошюры и полдюжины образцов на хорошей бумаге рассыпаются по тротуару и уносятся, словно опавшие листья. Нужно бежать за ними, но я стою как вкопанная. Мысленно я сейчас в Талиайне, где домик веселого желтого цвета оказался единственным подходящим детским учреждением, готовым присмотреть днем за мальчиком, у которого мама устроилась на работу с нерегулярными выходными и необычным графиком работы.

«Просто съезди за ним, – говорю я себе. – Забери его, сложи все вещи в машину и уезжай. Это безумие. Все это – безумие».

Но просто перевожу дыхание. Утренний воздух гуще, ароматнее и теплее, чем я привыкла ощущать в мае. Пахнет летом. Летом, землей, мокрыми камнями и короткохвойными соснами. Совсем не так, как в Сент-Луисе, и это навевает мысли, от которых учащается пульс.

Томление по дикой природе – такая же часть меня, как отцовские серо-зеленые глаза и густые рыжие волосы. Он воспитывал во мне эту страсть еще до того, как служба во Вьетнаме тихо положила конец десятилетнему браку моих родителей и сделала дикую глушь единственным местом, где он обретал покой. Общаться с ним в то время значило постоянно бывать в лесу, поэтому бабушка при первой возможности увозила меня из пригородов Канзас-Сити в национальный лес Шони, где ее единственный оставшийся сын водил туристов в походы и сплавлял на плотах. Благодаря бабушке такие поездки всегда казались скорее подарком, чем обязанностью, и я привыкла именно так к ним и относиться.

Я думала, что уж она‑то поймет мой перевод из мемориального комплекса «Ворота на запад» в Сент-Луисе в Оклахому, во вновь созданный национальный парк «Тропа конокрада» в горах Уайндинг-Стейр. Но теперь мне кажется, что бабушка видит в этом повторение прошлого – еще один родитель тридцати девяти лет от роду бежит от боли, вместо того чтобы справляться с ней. И еще один беспомощный ребенок, унесенный этим ветром.

Что означает мой переезд – безрассудную попытку бегства или удачный карьерный ход? Должность соответствует девятому уровню в тарифной сетке для федеральных служащих. Во «Вратах», разрабатывая программы и выставки, сопровождая туристов по траве и бетону мемориала, я выполняла работу пятого уровня, и только с этим могла справляться, когда Чарли исполнилось три и он вдруг остался без отца. Моему мозгу просто некогда было думать о продвижении по службе. Но теперь время пришло. Это мой шанс вернуться в сферу охраны порядка в парках. Я и мечтать не смела, что получу должность в новом подразделении в Уайндинг-Стейр, и до сих пор не знаю, как так вышло. Но теперь я здесь.

«Это не эгоизм, – убеждаю я себя. – Это необходимость. Если бы Джоэл был здесь, он бы сам предложил тебе рискнуть».

Эта мысль наполняет меня сладко-горькой смесью тепла и тоски. Мне жаль, что он не может разделить со мной этот потрясающий утренний вид. Для Джоэла не было ничего лучше, чем гора, на которой он еще не побывал. Ничего.

– Эй… Ваши вещи… – сначала кажется, что голос доносится издалека. – Рейнджер, вы потеряли бумаги.

Я спускаюсь с небес на землю и смотровую площадку «Эмералд-Виста», где вдруг оказываюсь не одна. По дорожке от ближайшего кемпинга бежит тощая девочка-подросток, на бегу подбирая разлетевшийся образец брошюры. Ей одиннадцать-двенадцать. На несколько лет старше Чарли. Тощая, с длинными черными волосами.

Прижав папку к груди, я подбираю листки, оставшиеся у моих ног. Выпрямившись, вижу, что девочка идет ко мне с остальными сбежавшими бумажками. Она одета в потертые обрезанные шорты и линялую футболку «Антлерс Беаркэтс бейсбол». Роюсь в памяти, где находится Антлерс. Где‑то южнее, на реке Киамичи. Я видела его на карте.

– Держите, рейнджер, – говорит она с детским восхищением в голосе, напоминающим мне о том, что я впервые после переезда надела парадную форму. Начало работы в новом подразделении выдалось до огорчения затянутым, и среди повседневных заданий за последние две недели чередовались ознакомление с тропами и объектами в парке, выполнение мелких административных поручений и заполнение кармашков для брошюр на новеньких досках объявлений. И сегодня, хотя я, чтобы внести ясность, надела форму, ремень, увешанный снаряжением, и шляпу, снова свалили всякую ерунду, лишь бы не слонялась без дела.

Девочка пятится, скользя по мне взглядом.

– Ой! Вы – девушка-рейнджер!

Она моргает, будто видит приземление НЛО. Одно из преимуществ высокого роста – меня можно принять за парня. Но для моих коллег по отделению это иллюзия. Им вообще в голову не приходило, что обеспечивать порядок в «Тропе конокрада» станет женщина-рейнджер.

Но этой девочке нравится, и поэтому она сразу же нравится мне.

– Круто! – говорит она.

– Спасибо, – я собрала отпечатанные образцы и развернула их веером, будто карты. – Что‑нибудь нравится? Я работаю над печатными материалами для официального открытия парка.

Очередное пустячное задание от нового начальника, старшего рейнджера Аррингтона: «Ну, чтобы ты потихоньку вошла в курс дела». Разве что по головке не погладил.

– Парк выглядит так, будто его уже открыли, – замечает девочка. – Церковный экскурсионный автобус остановился прямо на вон той площадке для кемпинга после того, как кто‑то из ребят обблевал все вокруг. Там, внизу, никто не останавливался, но ворота не закрыты, ничего такого.

– Открытие только через полторы недели, но да, все объекты уже доступны для публики.

Парк представляет собой эклектичное сочетание зон отдыха времен «Нового курса» ², построенных больше полувека назад, и разных дополнений и обновлений на пятнадцать миллионов долларов, полученных, когда Конгресс постановил учредить национальный парк «Тропа конокрада».

– Бабушка сказала, что наверху прокладывают новые тропы и прочее, – щебечет девочка. – Она сказала, что сводит меня посмотреть.

– Отличная мысль! И время года прекрасное.

– Только прямо сейчас она не может, – девочка с надеждой глядит на мою патрульную машину. – Но кто‑нибудь может мне все показать. Все равно я застряла на все лето в этой дурацкой Талиайне. У меня и друзей‑то здесь нет.

Ее намек тонким не назовешь, но я все равно сочувственно киваю.

– Уверена, летом, как только мы наберем полный штат, для детей будет отдельная программа.

Я не отвечаю за программы для посетителей парка, но к культурным и историческим достопримечательностям этих мест относятся древние курганы, оставленные доисторическими миссисипскими культурами, рунические камни викингов – подлинные или поддельные, смотря кого спросить, – французские и испанские сокровища, то есть легенды о них, разбойничьи клады, места стычек времен Гражданской войны, военная дорога 1830‑х годов и Тропа конокрадов, по которой краденый скот перегоняли между Канзасом и Техасом во времена оны.

– У этих гор богатая история.

– Да, и моя бабушка ее знает. Она здесь живет уже, ну, наверное, целую вечность.

– Интересно.

Вероятно, с ее бабушкой неплохо было бы поговорить, раз уж мне пришло в голову познакомиться поближе с этими местами.

Я собираюсь задать девочке пару вопросов, но подъезжает машина с желто-голубой эмблемой племени чокто Оклахомы на водительской двери. Судя по свежей краске, индейская полиция выделила дополнительные средства. За последние несколько десятилетий, с изменением федеральной политики в отношении коренных народов, племя начало восстанавливать инфраструктуру, утраченную с начала века. Его правоохранительные органы, когда‑то бывшие легкоконной полицией чокто, теперь называются «племенной полицией народа чокто».

Национальный парк «Тропа конокрада» окружают полтора десятка округов, относящихся к юрисдикции народа чокто. Я тут недавно, но уже успела погрузиться в смутные взаимоотношения между руководством племени, политиками штата, местными жителями, местными правоохранительными органами и федеральным правительством. Учреждение любого нового национального парка вызывает споры, но этот случай в политическом смысле стал выдающимся. Изменение классификации тысяч акров угодий нанесло сокрушительный удар лесопильным компаниям, которые наживались на федеральных лесах. Сомнительные сделки и закулисные договоренности позволяли вырубать огромные участки леса. Почти с каждого скального гребня открывается вид, напоминающий иссеченный шрамами лунный ландшафт.

В окно, положив локоть на раму, выглянул индейский полицейский. На вид он примерно моего возраста, сильно за тридцать, с коротко стриженными темными волосами.

– Сидни, тебе лучше вернуться обратно. Вон по той тропе, – он показывает большим пальцем в сторону кемпинга.

– Там весь автобус заблеван, – ответила девочка с таким кислым видом, что молоко бы свернулось. – И чистить его будут, наверное, час.

– Управятся быстрее, если не станут тратить время, разыскивая тебя.

– Ничего, – фыркает она. – Я сказала ребятам, куда иду.

У полицейского чуть дергается щека.

– Следи-ка за языком, или Бабушка Уомблс устроит тебе взбучку, когда приедешь домой, – он снова указывает большим пальцем, но на этот раз его пальцы сжаты в кулак и на руке поигрывают мускулы; судя по красным глазам, смена выдалась долгой. – Ступай!

Девочка пожимает плечами.

– Но я помогала ей!

– Сидни! – Теперь дергается подбородок полицейского, ровные белые зубы едва не скрежещут; у него, наверное, красивая улыбка, только он не улыбается. – Мне тебя самому туда отвести или как?

– Блин! – Девочка подчеркивает восклицание глубоким вздохом.

Если бы на ее месте оказался Чарли, я бы прямо сейчас усадила его тощую задницу в машину и устроила ему разнос по дороге домой.

– До скорого, – говорю я, чтобы девочка побыстрее ушла. – Спасибо, что поймала разлетевшиеся бумажки.

– Без проблем. – Смело подойдя к краю обрыва, она вытягивает шею, вглядываясь вниз и словно раздумывая, не прыгнуть ли. – Брата моего там не видели? – девочка умоляюще смотрит на меня; я чувствую, что в первый раз в ее поведении нет никакого наигрыша. – Рыжий, очень высокий и тощий. Он мог заблудиться.

– В парке? – Обычно сообщения о пропавших посетителях оказываются ложной тревогой.

– Не знаю… Возможно.

– Он приехал сегодня утром вместе с тобой?

– Нет. Но он не зашел за мной к Бабушке Уомблс, когда обещал.

– Понятно. – Мой мысленный диалог меняется с возможного происшествия в парке на «семейные проблемы», а потом – на «бедный мальчик». – Буду смотреть в оба.

– Скажите ему, чтобы зашел за мной к Бабушке Уомблс.

– Если увижу.

– У него рыжие волосы.

– Да, ты уже говорила.

Снова вмешивается индейский полицейский, требующий, чтобы девочка перестала тянуть резину и шла в кемпинг.

Подойдя поближе ко мне, она без тени смущения игнорирует его распоряжение и наконец указывает на один из листков, лежащих на моей папке.

– Вот этот, – говорит она. – Он лучше всего выглядит.

Я смотрю на бледно-зеленый квадратный листок, оформленный в виде пергамента. Он вполне годится для материалов, которые должны ублажить шишек из руководства штата, их местных коллег и избирателей, а заодно и любого, кого решит отправить к нам Министерство внутренних дел.

– Спасибо! Отличный выбор! – ради Сидни я изображаю энтузиазм по поводу брошюры.

– Пока, – бормочет она и, волоча ноги и пиная по дороге камни, идет по тропинке.

Я понимаю ее настроение. Мои собственные надежды, связанные с этим переводом, напоминают воздушного змея, пытающегося поймать ветер. Вверх, вниз, вбок.

Индейский полицейский легонько стучит пальцами по металлу над эмблемой чокто, привлекая мое внимание.

– Вы новенькая в «Тропе конокрада»? – Наверняка он и сам знает ответ. Такое чувство, что обо мне здесь все уже слышали, причем что‑нибудь нехорошее. Я стараюсь не обращать на это внимания, но любому терпению когда‑нибудь приходит конец.

– Да. Приехала пару недель назад. Живу в домике возле туристического мотеля «Лост пайнс», пока не достроят жилье для работников парка. Там неплохо. Есть возможность познакомиться с Талиайной.

– Ну, на это много времени не нужно, – шутит полицейский, еле сдерживая зевок; пятна грязи на рубашке подтверждают, что его смена на службе племени не прошла без приключений. – Поосторожнее с Сидни, – вдруг говорит он. – Она… любит рассказывать сказки.

Во мне просыпается мать. «Как жестоко говорить так о ребенке, у которого не задается день, неделя или… да что угодно».

– Похоже, она скучает по друзьям и по брату. Трудно проводить вот так целое лето, когда тебе всего… сколько? Одиннадцать или около того?

– Думаю, двенадцать. Пара моих племянниц поехала в поход вместе с ними, так что Сидни должна быть примерно их возраста. Миссис Уомблс привозит всех своих в церковь каждый раз, когда двери открыты и есть кто‑нибудь, готовый за ними присмотреть.

В его тоне ощущается подтекст, но я не могу его разобрать.

– Ну, я надеюсь, что ее лето еще наладится.

Он снова постукивает по двери машины.

– Значит, вы – новый рейнджер парка? – снова риторический вопрос.

Я киваю. Это же очевидно.

Он еле заметно ухмыляется.

– Похоже, они решили устроить вас по первому разряду…

Резкое движение подбородка указывает на мою машину, которую еще до передачи мне можно было завести только с толкача. Я не совсем ласково окрестила машину драндулетом. В комплекте шли стертые шины разных размеров и кондиционер, работавший, когда ему вздумается. Я чувствую, что полицейский подтрунивает надо мной.

– Похоже на то, – отвечаю я.

– Неудивительно.

Я пожимаю плечами.

– Справлюсь. Я разбираюсь в машинах. Хотя вынуждена признать, это – настоящий динозавр.

Полицейский переключает передачу своей новенькой патрульной машины. Я разворачиваюсь, решив вернуться в участок. Работу над брошюрами и выбор праздничных тарелок и пластмассовых приборов для официального открытия невозможно откладывать вечно. У нас пока нет специалиста по связям с общественностью, и за него отдуваемся мы с Минди, секретаршей.

– Вам уже рассказали о костях? – спрашивает полицейский, обращаясь к моей спине.

– О костях?

– Ясно… – ворчит он и уезжает.

Глава 2
Олив Огаста Пил, округ Пушматаха, Оклахома, 1909 год

Практически неограниченная власть была вручена множеству опекунов, которые были недостойны такого доверия.
«Маскоги дейли Финикс», 26 апреля 1915 года

Он входит в нашу комнату на чердаке тихо, словно амбарная мышь, опасающаяся разбудить кота. Не хочет, чтобы я поняла, что он задумал. Боится меня и старого черного пса. Во всяком случае, пока не придумает, что делать с нами обоими – как избавиться от нас или заставить молчать.

Черный пес моего папы слишком много лает. А я?.. Как и мой почивший папа, я слишком много говорю.

– Я знаю, что ты сделал с Хейзел, – сказала я ему в прошлом месяце, когда увидела за завтраком, что ее стул пуст. – Попробуешь так со мной – и я перережу тебе горло, когда ты напьешься. Я помогала папе забивать свиней, свежевать оленей и охотиться на белок и кроликов в горах. И у меня есть папин большой нож. Я его спрятала так, что тебе ни за что не найти.

Наверное, не стоило открывать рот, но, когда пропала Хейзел, я испугалась, что Теско Пил снова заявится, пока мама спит, одурманенная самогонным виски и опиумными порошками, неподвижная, словно мертвая, где‑то до середины следующего дня.

– У тебя богатое воображение, – Теско положил волосатую, словно тарантул, ладонь на мою голову. – И длинный язык. Думай, что говоришь. Это не пристало юной даме. Может, отправить тебя в одну из тех школ, где учат манерам и прочему? Например, обратно в Канзас-Сити, откуда родом твоя мамаша. Что думаешь, Олли-Огги?

Я стиснула зубы. Этому ласкательному имени не место на его губах. Олли-Огги называл меня папа. Хватало уже и того, что я потеряла настоящую фамилию и пришлось использовать фамилию Пил после того, как мама вышла замуж за Теско.

– Отправить меня в школу, как Хейзел? – выпалила я. Мне хотелось, чтобы он ответил: «Да», именно это с ней и произошло. Тогда я бы знала, что не случилось что‑нибудь похуже.

Он рассмеялся и ответил:

– Не суй нос не в свое дело, Олли.

Я вывернулась из-под его ладони.

– Не трогай меня! – предупредила я. – Или я скажу мистеру Локриджу о том, что ты сделал с Хейзел. Оставь меня в покое… иначе…

Я надеялась, что этого будет достаточно. Теско работает мастером на большом ранчо мистера Локриджа и на хорошем счету, вряд ли ему нужны проблемы на работе. Даже змея понимает: если все идет хорошо, лишний раз лучше не высовываться.

Но змея вроде Теско Пила не может удержаться и не ползать в темноте, и сегодня я вижу, как он крадется через нашу комнату на чердаке мимо моей кровати к постели Нессы. Стоит в белесом свете луны, словно призрак, и смотрит на нее.

Она – совсем маленькая девочка, ей всего шесть – еще совсем рано становиться женщиной, как ее старшая сестра, Хейзел. Несса провела с мамой и со мной половину своей жизни, с тех времен, когда мы с моим настоящим отцом вели хозяйство в горной долине в Уайндинг-Стейр. Там чистая прозрачная вода текла по камням, и старые деревья приглядывали за нами с высоты. Туда, в нашу хижину, папа и вернулся однажды, привезя с собой двух девочек чокто, существенно старше и младше меня.

– Привез тебе подружек для игр, Олли-Огги, – сказал он. – Это Несса Раск и Хейзел Раск. У них не осталось родных на этом свете. Теперь они будут жить с нами.

Мой папа никогда не мог пройти мимо страданий, когда сталкивался с ними в своих странствиях. До того он подобрал мальчишку-подростка, которого нашел в заброшенной хижине, но паршивец попытался украсть нашего вьючного пони, а потом убежал в лес. Поэтому, когда папа привел домой Хейзел и Нессу, я решила, что эти девочки у нас надолго не задержатся. Их тихие перешептывания на родном языке чокто меня немного злили, как и маму. Поэтому мы с Хейзел и Нессой никогда по-настоящему не дружили, особенно после того, как папа уехал в горы, а через месяц его пегий вьючный пони вернулся домой один. Пони был по-прежнему нагружен папиным снаряжением и вещами, но папа так и не вернулся.

Без него Хейзел и Несса стали тяжкой обузой, и мама с разбитым сердцем незадолго до первого зимнего снега собрала нас и повезла в низину, в гостиницу в Талиайне. К тому времени она уже знала, что папы нет в живых. Вдвоем с мамой мы смогли бы сводить концы с концами, как прежде, когда жили в Канзас-Сити, я была совсем маленькой, а папа ушел в армию. Но с тремя девчонками, цепляющимися за юбку, маме пришлось согласиться даже на такого негодяя, как Теско Пил.

Я винила в этом Хейзел и Нессу, но зла им не желала. Особенно малышке Нессе, которая по большей части молча наблюдает за происходящим вокруг, забившись в угол, и старается не путаться под ногами.

Мое тело напряжено, как струна, и я, вцепившись в простыню, наблюдаю за Теско. Думаю о папином ноже, спрятанном между бревнами стены за отвалившимся куском штукатурки. Если я попытаюсь его достать, он услышит скрип пружин под моим матрасом, а потом свалит меня с ног одним ударом и отберет нож.

Я вижу это мысленным взором, как иногда и другие события, которые еще не случились. Вижу папин нож в руке Теско Пила.

Плотно сжав веки, я стараюсь мыслями оказаться в другом месте, как делала это раньше, когда он приходил по ночам к Хейзел. Пытаюсь превратить кровать в волшебный ковер-самолет, как в сказке, но тут Несса что‑то бормочет во сне. И я не могу сделать вид, что меня тут нет.

Выглянув, я вижу, как Теско поднимает одеяло и смотрит на нее. Несса поворачивается на бок и от холода поджимает коленки под ночную рубашку.

Я сажусь на кровати достаточно быстро, чтобы пружины под матрасом зашумели, а пол скрипнул, и, вытянув вперед руки, словно пытаясь нащупать лучи лунного света, проникающие в окно, говорю: «Па… папа?» Мой голос звучит тихо и с хрипотцой.

Теско роняет одеяло в такой спешке, что оно накрывает Нессу с головой.

Я наблюдаю за ним краем глаза, но продолжаю притворяться, будто мною овладел дух. Теско суеверен. Его очень встревожили рассказы ковбоя чокто на ранчо, который говорил о ведьмах и великанах, странствующих в лесной чаще, и о налуса фалая, который выглядит как человек, но имеет длинные острые уши и ползает на животе, словно змея. А еще Теско тревожат рассказы об отпущенниках чокто, которые раньше были рабами на фермах чокто до Войны между штатами ³, и об их заклятиях и проклятиях. Когда мы въехали в дом мастера на ранчо мистера Локриджа, Теско первым делом покрасил потолки на верандах в голубой цвет, повесил охранные шары над окнами и прибил подкову над дверью, чтобы отпугнуть привидений и ведьм. Прежде чем оказаться в руках мистера Локриджа, этот бревенчатый дом и все земли ранчо принадлежали индейцам чокто. Теско опасался, что заклятия чокто все еще действовали.

– Па… Папа? Что… Что… Ты… ты-ы-ы говори-и-ишь? – я скрючиваю пальцы так, что ладонь начинает напоминать ладонь ведьмы, и царапаю воздух.

Теско замирает на месте.

– Олли? – шепчет он.

Я издаю громкий утробный стон, становлюсь на колени и начинаю размахивать руками, словно с кем‑то танцую. Из моего живота вырывается смех, и я позволяю этому низкому и глубокому звуку вырваться на волю.

– Па-па! Па-па! – распеваю я полушепотом. – Бли… ближе. Слышу… не… не слышу…

Теско прочищает горло.

– Кыш!.. Иди спать, Олив!

Я снова смеюсь, на этот раз тонко и заливисто, словно птица. Звук отражается от стен, но голос совсем не похож на мой. Мне начинает казаться, что в комнате все же водятся призраки. Старые потолочные балки, вырезанные неизвестным работником чокто после того, как его племя переселили на запад от Миссисипи, на Индейскую территорию ⁴, застонали так громко, что я едва сама не подпрыгнула.

Теско мгновенно трезвеет – все спиртное, выпитое им за вечер, будто улетучивается в мгновение ока. Он косится на балки, отступая к лестнице. Должно быть, босой ногой цепляет занозу на дощатом полу, потому что с его губ еле слышно слетает проклятие.

Хочется смеяться, но я боюсь, поэтому со вздохом снова распластываюсь на кровати. Последнее, что я произношу достаточно громко, чтобы Теско, спускающийся по ступеням, расслышал: «Сок… Сокро… Сокровище?»

Это даст ему повод задуматься. Он станет размышлять: вдруг я знаю, где находится одна из французских золотых шахт или какой‑нибудь бандитский клад из тех, которые мы с папой всегда искали. Может быть, получится обманывать Теско до тех пор, пока я не придумаю, что делать дальше.

После его ухода я смотрю на луну в окне и заливаю слезами подушку. Я не сдерживаюсь, потому что этого никто не видит. Я хочу быть с папой… и с мамой, жить, как прежде, до Теско, до того, как она пристрастилась к порошкам и выпивке, в горной хижине. Я нигде не была так счастлива, как в той прекрасной долине высоко в горах.

«Если бы мы могли вернуться, – говорю я себе, наблюдая за мотыльком, развернувшим крылья на оконном стекле и отбрасывающим тень в десять раз больше собственных размеров. – Теско нас бы там ни за что не нашел».

Я улыбаюсь, и сон уносит меня, потому что мне кажется, что где‑то вдалеке я слышу поющего папу – он всегда пел, возвращаясь из странствий и приближаясь к дому.

Проснувшись, я вижу, что за чердачным окном еще едва сереет утро, а Несса стоит у моей кровати и колотит коленями по раме, обхватив себя руками, потому что по ночам холодно даже весной.

– Иди в свою кровать! – Я злюсь на девочку, потому что она разбудила меня и оторвала от воспоминаний о старом доме в Уайндинг-Стейр.

Несса смотрит на меня большими карими глазами и моргает, пока я наконец не поднимаю одеяло.

– Ладно, залезай уже.

Дважды ее просить не приходится, и вскоре она снова засыпает. А мне никак не удается задремать. Я размышляю, как нам выбраться отсюда, прикидываю, решусь ли попробовать уговорить маму пойти с нами. Я представляю ее такой, какой она была раньше, с красивой гладкой кожей, темными волосами и сияющими глазами ее родного польского народа, такими же, как у меня. Когда мама смеялась, в этих глазах плясали огоньки, словно искры от костра. Если бы мне удалось забрать ее от Теско и могилы мальчика, которого они вместе завели и потеряли, ей стало бы лучше. Мы бы начали жизнь заново. Разве нет?

Я как следует все обдумываю, строю планы, шаг за шагом. Планирую наше освобождение. И возвращение домой.

«Свободные и дома». Едва эти слова возникают в моей голове, снизу раздается рев Теско:

– Завтрак! Эй, вы двое, к столу!

Несса вскакивает и уносится вниз по лестнице, прежде чем я успеваю остановить ее и одеть. Если ты не вскакиваешь, когда приказывает Теско, он заставит тебя об этом пожалеть. Я спешно натягиваю хорошее платье с поясом из голубой ленты, высоким воротником и длинными рукавами и застегиваю каждую пуговицу, хотя воротник жмет и царапается после стирки и глажки, которыми мы занимаемся вместе с кухарками мистера Локриджа. Это самая взрослая одежда, которая у меня есть, если не считать красного платья с клетчатым передничком. Оба наряда достались мне после того, как надоели дочкам мистера Локриджа в Оклахома-Сити. Они лучше любой одежды, которую мог бы купить мне Теско, даже если бы захотел.

Когда я спускаюсь, Теско ждет у плиты. Он привел себя в порядок, надел свежую пару коричневых брюк в тонкую полоску, сапоги высотой по колено и рубашку цвета дубовой коры. Расчесал волосы и чисто выбрил длинный острый подбородок. Это должно означать, что он собирается в дом мистера Локриджа – может, повезет его в Антлерс по делам к юристу или судье или на поезд. Мистер Локридж нигде подолгу не задерживается. Домов у него столько, что он не во всех успевает побывать.

Я чувствую запах свиных шкварок и яиц и вижу, что стол уже накрыт. И хоть и знаю, что мамы не будет, все равно ищу ее взглядом. Но она все еще спит, как обычно.

Теско берет лопаткой блинчик и выкладывает его на тарелку перед Нессой. Девочка моргает и улыбается мне, словно я – причина внезапной обходительности Теско.

– Ну, хорошо, – Теско вываливает блинчик на мою тарелку. – Я уж подумал, не случилось ли чего, Олли. На тебя не похоже, чтобы ты пропустила завтрак, – он садится на стул. – Я вчера даже немного тростникового сиропа принес из большого дома.

Его голос становится сладким, как густой бурый сироп, и у меня по спине бегут мурашки, потому что именно так он начинал разговаривать с Хейзел некоторое время назад. Приносил ей сладости и красивую одежду, которую выбросили дочери мистера Локриджа. «Ой, примерь это, Хейзел, – говорил он. – Ты уже слишком взрослая, чтобы одеваться как маленькая девочка».

И Хейзел, которая не привыкла, чтобы у нее были красивые вещи, которые она могла бы назвать своими, бежала и делала, как он сказал. Не замечала, что доброта Теско подобна яду, капающему на кожу: ты не понимаешь, что происходит, пока он не начнет впитываться.

– Вот. Сначала тебе, Олли, девочка моя. А потом и нашей малышке Несси налей, – говорит он, подталкивая в мою сторону красный в белый горошек кувшинчик с сиропом.

Я делаю, как он сказал, потом отодвигаю кувшинчик и кладу ладони на колени. Мне отчаянно хочется съесть блинчик с сиропом, но рядом с тарелкой Теско лежит большая деревянная ложка. Теско может угостить блинчиком, а в следующую минуту ударить ложкой по лицу, если ты этого блинчика коснешься. Зависит от настроения. Пока я еще не могу понять, какое оно сегодня утром.

– Хорошо спалось сегодня, а?

Теперь по всему моему телу от макушки до пяток бегут мурашки.

Несса наклоняется над тарелкой, не открывая рта, чтобы не показывать, что у нее выпали передние молочные зубы.

Теско не дожидается ответа.

– Я ведь почему спрашиваю – мне ночью показалось, что кто‑то плакал, и я заходил проверить. Кто из вас?

– Не знаю, – хрипло отвечаю я и пользуюсь возможностью выпить молока. – Наверное, я. Мне снился… сон.

– Точно? – Но о сокровище он не спрашивает, а это значит, что мой план сработал не так, как я надеялась. – Ну, если у вас, девочки, проблема со сном, я могу дать немного маминых лекарств. Опиумные порошки помогают, когда режутся зубы и все такое. Помогают спать как младенцу.

Молоко, которое я только что выпила, чуть щекочет, стекая вниз. Не странный ли вкус? Я смотрю, как Несса пьет свое молоко, и мне хочется поскорее выйти из-за стола.

– Думаю, мы нормально… спим.

– Ешьте давайте, – говорит Теско.

Я отрезаю кусочек блинчика и кладу его в рот. Больше не отваживаюсь ни на что.

– Вкусно, да? – спрашивает Теско. – Сладко и славно.

– Да, сэр.

– Передай мне сироп, Олли, девочка моя. У меня что‑то блин суховат. Давненько не пробовал сладкого-сладкого сиропа. Очень давно. Изголодался по нему.

Когда я пододвигаю кувшинчик через стол, пальцы Теско охватывают мои. Кожа у него шершавая, словно кошачий язык. Я заставляю себя убрать руку медленно, как обычно.

– А славное у вас масло получилось, – говорит он, подливая себе сироп. – Прямо как у твоей мамы раньше.

Его взгляд на мгновение останавливается на двери спальни, которая вечно приоткрывается. Через щель видно смятое постельное белье и мамина нога, свешивающаяся с кровати. Сегодня она спит на животе. Она выползет из спальни уже после того, как мы с Нессой отправимся в школу, которую чокто построили на берегу Блэк-Форк в старые времена для детей своего племени. Теперь, после объединения Оклахомы и Индейской территории в один штат, школа должна принимать и белых детей. Так решил в прошлом году президент Тедди Рузвельт.

– По большей части сбивала Несса, – бормочу я. – Остальное лежит в кладовке. Это часть Локриджей.

Обязанности мастера на ранчо: доить корову, снимать сливки и сбивать из них масло, собирать яйца в курятнике и пополнять запасы большого дома. Когда мистер Локридж на ранчо, он любит свежие продукты.

– Кстати, о большом доме… – По усам Теско стекает сироп. – Я думал сегодня взять тебя с собой, Олли. Несси сама найдет дорогу в школу.

Моя вилка опускается в тарелку с тихим звоном. Зачем он хочет увезти меня одну?

– Помнишь того солового выставочного пони, которого Локридж выписал из Тайлера, из Техаса, к возвращению жены и дочек?

– Да.

– Не понял?

– Да, сэр.

Теско набирает вилкой масло и размазывает его по блинчикам.

– Так в этой шельме оказалось слишком много перца для девчонок Локридж. Вот старик и сказал: «Приведи Олли и дай ей прокатиться пару раз на пони. Она, мол, с лошадьми хорошо ладит». Ну а я ему и ответил: «Конечно, наша славная малышка Олли-Огги сможет проехать верхом на чем угодно, если у него есть шерсть».

Теско с улыбкой тянется через стол и гладит мою руку. Думает, я у него на крючке: блинчики, сироп, пони вместо школы.

Теско Пил снова начинает ухаживать. Ему не терпится кого‑нибудь полапать. Только через мой труп.

Мы с Нессой должны уходить отсюда. Больше ждать нельзя.

Я притворяюсь, что подавилась, и хватаюсь за молоко, чтобы стряхнуть его руку со своей.

– А пони до завтра не подождет? – Мои мысли мчатся быстрее, чем новенький родстер «бьюик» Локриджей. – Учительница сегодня проводит конкурс на знание таблицы умножения. Она будет недовольна, если я пропущу.

Несса поднимает голову, и ее ланьи глаза вопросительно смотрят на меня. Она знает, что никакого конкурса нет.

«А ты помалкивай», – говорю я ей взглядом. И она молчит.

Теско с минуту смотрит на нее.

– Тогда возьму-ка я с собой Нессу. Она неплохо управляется с лошадьми. Для взрослого мужчины пони маловат, иначе бы я сам выбил всю дурь из этого паршивца.

Лицо Нессы замирает. Щеки втягиваются, словно она прикусила их изнутри.

– А почему не отложить поездку на завтра? Я намного сильнее Нессы, – я стараюсь говорить как смышленая и послушная девочка. – У младших сегодня тоже конкурс, только на сложение. Учительница спросит, почему Несса не пришла.

– Ясно дело. – Теско вовсе этому не рад. – Значит, поедем завтра. Ты и я.

– Завтра. Да, сэр.

Только завтра меня здесь уже не будет. И Нессы тоже.

Я обдумываю план, когда мы заканчиваем завтрак и убираем со стола, а потом ждем, пока Теско оседлает лошадь и уедет за холм.

Едва он скрывается из виду, я хватаю Нессу за плечи и говорю, стоя в дверях, словно мы собираемся отправиться в сарай заниматься хозяйством:

– А теперь слушай меня. И делай все так, как я скажу. У нас мало времени.

«Может вернуться Теско. Может проснуться мама. Работники с ранчо могут прийти за продуктами в сарай».

Несса с привычной робостью втягивает голову в плечи. Я хватаю ее за подбородок и поднимаю его вверх.

– Слушай меня как следует. Нам нужно отсюда уходить. Теско задумал какую‑то гадость. Нам нельзя здесь оставаться, иначе закончим так же, как Хейзел. Поняла?

Несса бледнеет, ее губы дрожат. Она мотает головой, косится на дом.

И тут я замечаю, что сегодня утром от сарая не слышно лая папиного большого черного пса. Привязь валяется в грязи, но на ней никого нет. Пес исчез, как и Хейзел. Меня пробирает дрожь.

– Несса, нужно уходить. Немедленно!

– В… в школу? – Слово, произнесенное с легким акцентом чокто – единственного языка, на котором Несса говорила, когда папа привел ее в горы, – меняет тон, словно в песне. – К учительнице?

– Учительница нам не поможет. Понимаешь? – Любой горожанин сразу отправит нас обратно к Теско. – Ты должна сделать, как я скажу. Я иду в сарай за старыми папиными вьюками и ловлю его пегого пони. Скиди нам нужен, чтобы нести припасы. Ты иди в дом и собери то, что я перечислю.

Я загибаю пальцы. Нам понадобится: еда, спички, одежда, наши пальто, несколько одеял, папин охотничий нож, синяя кастрюлька, стоящая на плите, и деньги, если у мамы в коробке из-под печенья осталось хоть что‑нибудь…

– Все запомнила? – спрашиваю я, и Несса легонько кивает. – И поглядывай в окна. Если Теско вернется, лезь под кровать, а я буду прятаться, пока он не уедет. И не разбуди маму.

– Куда? – спрашивает она с присвистом из-за выпавших передних зубов. – Куда мы пойдем?

– В леса. Обратно в Уайндинг-Стейр, где нас никто не найдет. Помнишь? Мы жили там до Теско.

Она кивает, и я этому рада. Я боялась, что Несса забыла, потому что ей было всего четыре с половиной, когда мы оттуда уехали.

– Туда мы и отправимся, Несса. Только ты и я.

Ее глаза в ужасе широко распахиваются, и она снова заглядывает в дом.

– Но… Олли…

– Мама потом придет. Позже. И останется с нами. Может, и Хейзел отыщется и доберется. А мы должны отправиться туда первыми и все подготовить. Дорога будет долгая, через леса, через реку и в горы. Придется много идти. На ночь будем разбивать лагерь. Не забудь взять спички. И побольше.

Я разворачиваюсь к сараю, но Несса хватает меня за подол и не отпускает.

– Делай, как я сказала! – фыркаю я, и меня словно пронзает молния. – Больше нет…

– Но… – Я умолкаю при виде выражения лица Нессы; она указывает через пастбище в сторону высоких сосен, виднеющихся сквозь утренний сумрак и туман. – Но, Олли, нас же в лесу поймают… – Последнее слово она произносит шепотом. – Эльфы!

Глава 3
Валери Борен-Оделл, 1990 год

Дорогу называли «Тропой конокрада», и вела она из Техаса в Канзас. Она пересекала горы Уайндинг-Стейр и проходила недалеко от Талиайны.
Джордж Льюис Манн, помощник федерального маршала, Индейская территория. Интервью, взятое Грейс Келли, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Скелетированные человеческие останки – вот что скрывали от меня коллеги, пока я «акклиматизировалась» в «Тропе конокрада». Тела троих детей, занесенные илом, разложившиеся почти до скелетов. Судя по строению таза и зубам, старший ребенок был примерно пубертатного возраста, но маленького роста. Другие двое существенно младше: у одного только начали прорезаться постоянные передние зубы, у второго менялись вторые моляры.

Пока я сижу на корточках над прохладным песчаным полом пещеры, в голове крутятся поверхностные знания из судебной медицины и археологии. «Как много истории общества – и отдельного человека – кроется в том, как хоронят людей, – говорил как‑то приезжий специалист по древностям еще в те времена, когда мы с Джоэлом были наивными новичками в Йосемитском парке. – История скрыта в церемониальных предметах, погребальных одеяниях, в том, как размещены тела. Кости не умеют говорить, но способны многое рассказать».

Но в расположении этих останков не прослеживалось никакой церемониальности – просто тела, уложенные рядком. Кости не древние и не свежие – что‑то среднее. Не исключено, что они на удивление хорошо сохранились благодаря сухому микроклимату пещеры. Каменные плиты, приставленные к стене, укрывали останки на протяжении десятилетий, пока пещеру не обнаружила пара дальнобойщиков, остановившихся на отдых в этом районе. Во всяком случае, так сказала женщина, позвонившая анонимно и сообщившая, что слышала разговор каких‑то парней в местном баре.

Случайное обнаружение этого места кажется маловероятным, учитывая отдаленность и незаметный вход в пещеру. Скорее, кто‑то намеренно наведался сюда в поисках сокровищ. Легенды о кладах отлично звучат у костра и привлекают туристов, но они же манят и копателей, стремящихся заработать доллар-другой на краже предметов старины с федеральных земель. О том, откуда взялись дальнобойщики, ходили разные слухи. Предполагалось, например, что они местные и знают эти горы. Возможно, работают в дорожной службе округа или на «Паркер констракшен», которой принадлежит карьер неподалеку.

Что еще обнаружилось в пещере, когда кто‑то впервые потревожил захоронение? Или ничего не было? Но если так, почему этих детей уложили именно таким образом? Возле тел нет никаких следов погребальных или бытовых предметов, даже костяных или металлических пуговиц или пряжек, оставшихся после того, как разложилась одежда, не видно. Нет даже имен, нацарапанных на камне, но тела уложены так, будто защищают друг друга, от старшего к младшему. «Лет тринадцать… десять или одиннадцать… пять или, может, шесть…»

Я тщательно обхожу цифру семь – возраст Чарли – и стараюсь не представлять себе его тонкие ручки и ножки, точно так же иссохшие и изломанные, так и не получившие возможности срастись. Для этих детей время остановилось. Они каким‑то образом оказались в пещере. Одни. В темноте. Забытые. Спрятанные. Но это ведь чьи‑то дети!

При виде вмятины на самом маленьком из черепов я вздрагиваю, хоть меня и предупредили об этом заранее. Если верить анониму, когда дальнобойщики наконец заметили, что один из черепов был проломлен, они перепугались, бегом спустились с горы и отправились пить, чтобы прийти в себя. Сообщать о находке они не стали, опасаясь, что начальство уволит их, решив, что они бездельничали в рабочее время.

Все это решительно никак не объясняет нынешнего состояния захоронения. Судя по разнообразию свежих следов, за последние сутки здесь могло перебывать сколько угодно народа. Никто особо и не пытался сохранить это место в неприкосновенности, хотя обнаружение человеческих останков на федеральной земле – дело тонкое. Насколько мне удалось выяснить, Фрэнк Феррел, мой коллега из второй смены, не принял анонимный звонок всерьез и ничего не предпринял, а старшего рейнджера Аррингтона, отсутствовавшего по личным делам уже второй раз за две недели, в основном заботило, как бы разобраться с этой ситуацией по-тихому.

Я узнаю о костях только тогда, когда удается загнать в угол самого наивного из работников – двадцатиоднолетнего стажера по имени Рой, приехавшего к нам на лето. И то пришлось притвориться, что мне кое-что известно, но просто необходимо составить собственное впечатление. Пока мы ехали в горы по заросшей лесной дороге, Рой рассказал мне все, что знал сам. И еще обмолвился, будто я каким‑то образом «подвинула» нескольких местных кандидатов на мою должность в «Тропе конокрада». А меня все еще занимает вопрос, почему я получила это место, но коллеги относятся ко мне как к приблудной, хотя и вынуждены сюсюкаться со мной. Дело не в том, что я женщина. В системе Службы национальных парков принадлежность к прекрасному полу не дает никаких преимуществ. Любые приставания, шутки, заигрывания, домогательства ты должна стойко переносить, разбираться с ними самостоятельно, отращивать шкуру потолще и работать дальше.

Рано или поздно я вытащу из Роя и это. Он – типичный парень из колледжа: разговорчивый, дружелюбный, беспечный. Я успела немного узнать о нем, слушая повседневную болтовню по радиорации. Его мать – чокто, а отец – австралиец, тренирует лошадей и не живет с семьей. Рой обожает смешить людей, изображая оклахомскую версию австралийского акцента. Он хочет понравиться людям и в восторге от первого сезонного выезда на работу в СНП. Особенно ему нравится форма и служебный автомобиль. Он многое знает о влиятельных людях в племени чокто, о прочих жителях округи, их группировках и истории. Судя по всему, затерянные захоронения и спешно зарытые человеческие останки в этих местах не редкость. В старые времена в этих горах частенько селились лесорубы, охотники, золотоискатели, бутлегеры, нищие фермеры, пытавшиеся самовольно захватить участок, и бандиты всех сортов, искавшие надежное убежище или удобные места для промысла. Уединенностью и сложным рельефом этих мест пользовались Джесси Джеймс, Бель Старр и множество других. Еще Рой поведал мне о «деревьях Дьюи». По его словам, Дьюи был известным бутлегером, который вырезал свое имя на деревьях, чтобы другие держались подальше от его территории, иначе…

Такая отвратительная история местности неплохо объясняла насильственную смерть троих детей в конце прошлого века, да и в последующие годы.

– Но это точно не захоронение чокто, – врывается в мои размышления Рой.

Он уже упомянул общую озабоченность тем, что Конгресс со дня на день может принять закон, по которому останки представителей коренного населения и погребальные предметы следует передавать в ведение властей индейских племен. Если останки и в самом деле принадлежали индейцам, в этом деле можно было основательно влипнуть.

– И ты с первого взгляда понял это?

Антропологу ничего не стоит определить расовую принадлежность по характеристикам скелетов, но Рой нужной квалификации не имеет.

– Чокто не стали бы… В общем, они очень уважают покойников. Понимаете?.. – тихо говорит он. – В старые времена их хоронили возле дома и клали в могилу горшочек с едой, смену одежды, одеяла, возможно, игрушки и все такое. Кости очень много значат для чокто. Это наше наследие, – он указывает фонариком на тела, и луч света пляшет по стенам пещеры. – Просто оставить кого‑нибудь в пещере и завалить камнями – это больше похоже на белых. Бедные девочки.

– Девочки?

– А разве нет?

– По скелетированным останкам человека, не достигшего взрослого возраста, этого нельзя утверждать наверняка, – я указываю на старший из трех скелетов. – После пубертатного периода можно определить по седалищной вырезке и форме таза – организм приспосабливается к будущему деторождению. Но эта девочка была еще слишком мала. Лет двенадцать или тринадцать.

Рой наклоняется надо мной так близко, что его дыхание колышет волоски на моем затылке. Я еле сдерживаю нервную дрожь. Трагедия кажется совсем свежей, хоть это и не так.

Я бочком отодвигаюсь и встаю, чтобы получше разглядеть парня. Первое, что узнаешь, опрашивая свидетелей: язык тела не лжет. Его уклончивость очевидна, несмотря на то что черты лица трудноразличимы в сумраке, окружающем луч фонарика.

– У тебя есть причины полагать, что все три скелета – женские?

– А?

– Ты назвал их девочками.

– Да… Я не знаю.

В пещеру врывается раскат грома. Грозы в этих местах случаются часто, налетают быстро и несут с собой проливные дожди, град, а иногда и торнадо. Это я узнала из разговоров с владельцем мотеля, который стал мне временным домом.

– Нам лучше вернуться к машине, – Рой отступает на шаг к выходу.

Новый раскат заставляет поторопиться; где‑то среди камней, окружающих вход в пещеру, жалобно завывает ветер.

Рой выходит, даже не убедившись, что я следую за ним. Только когда он бочком выползает из пещеры, я вспоминаю, что у меня в кармане лежит фотоаппарат. Это недорогая камера, которую я беру в походы, но у нее есть вспышка, и это лучше, чем совсем ничего. Я должна буду получить документы рейнджера Феррела через пару недель, когда он ляжет на операцию по замене коленной чашечки, но, судя по результатам проделанной им работы, трудно сказать, что было сделано на месте происшествия, а что – нет. Я хочу отправить фотографии приятелю-археологу и спросить, видел ли он что‑нибудь подобное.

– Я сейчас!

Делаю несколько снимков и выхожу следом.

Увидев меня, Рой бросает нервный взгляд на фотоаппарат, но он слишком молод и намного ниже меня по должности, чтобы оспаривать мои действия.

– Кто‑нибудь связывался со специалистом в региональном офисе, чтобы они осмотрели пещеру? – спрашиваю я, пока мы возвращаем на место хлипкое заграждение у входа.

– Э… Об этом лучше спрашивать старшего рейнджера Аррингтона. Думаю, он должен знать. – Рой очень напуган либо погодой, либо фотоаппаратом. – Он должен вернуться после выходных на День поминовения.

Я ошарашена. Не могу себе представить, чтобы любой другой старший рейнджер не явился на работу немедленно, если в его парке обнаружены человеческие останки. «Тропа конокрада» открылась недавно, но Аррингтон и раньше был старшим рейнджером. Мог бы и сообразить.

Ветер колышет полог из дубов, вязов и короткохвойных сосен над нашими головами. Неподалеку с грохотом падает большая сухая ветка. Рой начинает спускаться по склону, цепляясь за молодые деревца, потому что ботинки скользят по мху и опавшим листьям. Он достигает машины с впечатляющей скоростью для здоровяка со сложением футбольного лайнбэкера, лихо садится в машину и успевает завести двигатель еще до того, как я распахиваю пассажирскую дверь. Едва я успеваю сесть, как в лобовое стекло прилетает комок сосновых веточек. Мы оба вздрагиваем.

– Блин! – Рой вытягивает шею, чтобы разглядеть небо. – Нам лучше уехать, пока не налетел торнадо и не унес нас в соседний округ.

– Это был бы паршивый конец второй недели на новом месте.

– Так точно, мэм.

Мы молча трясемся в машине, осыпаемой ветками и листьями. Нагнувшись вперед, я выглядываю в окно. Мне торнадо не в новинку – у нас в Миссури они случаются. Но не такие, как здесь.

– Это обычные тучи, – уверенно говорит Рой. – Можете мне поверить. В прошлом семестре я сдал в МТИ метеорологию почти на отлично.

– МТИ? Я думала, ты местный.

– МТИ значит «Мюррей в Тишоминго», – он показывает на восток в сторону колледжа имени Мюррея.

– Неплохая шутка.

– Часто используется. Нездешние всякий раз попадаются, – робко признается он.

– Принято к сведению. Больше не попадусь. Я служила в армии, так что довольно быстро приспосабливаюсь к новым местам.

– Много где приходилось жить?

– В четырех странах. В семи штатах США. В восьми, если считать этот.

– Блин… Ничего себе!

– Но это по большей части много лет назад. – Я не говорю «до смерти мужа», но привычный узелок эмоций все равно затягивается. – Я довольно долго проработала в Сент-Луисе, в «Воротах на запад».

Рой хмурит брови.

– Хм… А мне кто‑то говорил, что вы из Вашингтона приехали.

– Из Вашингтона?

– Ага. Влияние и все такое.

– Что?

– Говорят, поэтому вы и получили должность.

– Говорят?! – Меня задело то, что обо мне судачат за спиной, хоть я это и подозревала с самого начала. – И почему Вашингтон?

– Ваша фамилия ведь Борен? Сенатор Борен – одна из шишек, которые выступали за учреждение национального парка Уайндинг-Стейр. Он был сенатором, сколько я себя помню. Вы родственники, да? Поэтому… в общем, я имею в виду… старший рейнджер Аррингтон вроде как имел свободу выбора на все остальные должности, но вас к нам прислали из регионального центра. Феррел сказал, что женщина сохраняет двойную фамилию только в том случае, если пытается использовать свя… – Рой осекся. – Черт! – пробормотал он.

– Связи? Пытается использовать связи?

Вот, значит, что они думают? Да как они смеют?! Я сохранила свою фамилию и добавила фамилию Джоэла через дефис в память об отце, который умер незадолго до нашей с Джоэлом свадьбы. У «наших» Боренов точно не было никаких политических связей. Мне никто не дарил спортивную машину на шестнадцатилетие, поэтому я научилась ремонтировать старую рухлядь. Денег на колледж не хватало, поэтому я пошла в армию, чтобы получить военные льготы.

– Всего, что у меня есть, я добилась сама, – говорю я, но чье‑то ошибочное предположение многое объясняет; в системе СНП политические связи – это золотой билет.

– Черт… – снова бормочет Рой и стучит по рулю. – Черт! Черт! Черт! – Он и сам удивляется этой вспышке эмоций. – Простите. Отчим говорит, я слишком много болтаю.

– Ничего страшного.

Я сочувствую родственной душе. Моя мать снова вышла замуж, когда я была подростком. Мы с отчимом до сих пор не разобрались, как относиться друг к другу.

– Я не имел в виду ничего дурного. В смысле… я не думаю… ну, что женщины должны сидеть дома и все такое. Моя мама работает в племени, а бабушка проработала в суде в Антлерсе чуть не целую вечность. Я вполне современный человек в этом плане и…

– Рой, я не обижаюсь. В самом деле. Мне спокойнее, если я знаю, что говорят другие.

Он сосредоточенно переезжает на машине через ручей.

– Только никому не говорите, что это я сказал, лады?

– Не скажу.

– И что я возил вас туда. Вероятно, я не должен был этого делать.

– Поняла.

– Просто… Мне нужна стажировка в «Тропе конокрада». Получить такую работу очень трудно, и хороших вакансий на лето не то чтобы много, а клянчить у мамы деньги на колледж я не могу. Ей и так приходится много тратить на младших сестренок со всей этой формой для чирлидинга и прочим хламом. Когда окончу колледж и стану постоянно работать в Службе парков, буду ей помогать. Но сначала нужно дожить до диплома, пройти стажировку и получить место в хорошем подразделении, где можно сделать карьеру.

Рой с надеждой смотрит на меня. Чувствую себя виноватой, что не опровергла его предположение о моих связях с политической элитой, но сейчас мне нужны любые преимущества. Пусть люди думают что хотят о моей фамилии.

– Все, что ты говоришь, Рой, останется между нами. Обещаю.

– Уф… – выдыхает он. – Да уж, болтать надо меньше. Отчим прав.

Внутренняя мать во мне еле сдерживается, чтобы не потрепать его по плечу.

– Не слушай его. С отчимами бывает тяжело, даже если обе стороны стараются изо всех сил.

– Ага. Мой не особо и старается.

– Тогда тем более не слушай.

– Я сестрам то же самое говорю.

– Иногда неплохо следовать собственным советам.

– Ага, – Рой выпрямляется в кресле. – Да, точно.

Мы катим по дороге, рыская из стороны в сторону, продолжать разговор не получается из-за ветра. Наконец мы въезжаем на пустую стоянку, где дожидается мой драндулет. Порывы ветра несут по мостовой листья, на стекло падают крупные капли, предвещая надвигающийся потоп. Хотя еще едва минул полдень, клубящиеся в небе тучи создают ощущение вечера. Что‑то первобытное во мне содрогается при мысли о троих детях, спящих бок о бок вечным сном под завывание бури. Я машинально касаюсь лежащего в кармане фотоаппарата.

– С проявкой снимков советую быть осторожнее, – предупреждает меня Рой сквозь свист ветра. – Старшему рейнджеру Аррингтону это не понравится. Спокойное открытие парка многое значит для целой кучи народу… А среди них много важных людей. Понимаете? Дело не в том, что никто не считает этих малышек заслуживающими уважительного отношения… Просто власти хотят сделать все без лишнего шума.

Я со вздохом смотрю на собственную руку. Возможно, он прав. Скорее всего, смерть произошла век назад, а если могиле больше ста лет, ее можно вскрыть и перенести без больших сложностей, особенно если нет шанса опознать останки.

Рой щурится под дождем, когда небо над долиной разрывает зубчатая молния.

– Лучше забыть об этом. Притвориться, что вы там не были.

– Поняла. Но, Рой… – я берусь за ручку дверцы, готовясь выйти под дождь. – Почему ты все время называешь их девочками?

Глава 4
Олив Огаста Пил, 1909 год

Мистер Уайтман, судя по всему, опасаясь утратить контроль над подопечной, потребовал вернуть ребенка, и Ледис Стечи, подвергшуюся стольким мучениям, вернули законному опекуну.
Гертруда Боннин, 1924 год, исследователь, Комитет по делам индейцев, Всеобщая федерация женских клубов

Мы с Нессой не увидели, что кто‑то едет, но услышали топот копыт на дороге, которую мистер Локридж распорядился вымостить гравием, чтобы можно было доехать на его новеньком родстере «бьюик» прямо до нашего маленького лесного городка. В прошлый раз, когда мы с Хейзел помогали кухаркам подавать роскошный ужин в большом доме, мистер Локридж пообещал своим друзьям и деловым партнерам, что вскоре построит дороги повсюду. Он сказал, что чокто слишком долго попусту занимали эти прекрасные земли. Теперь, когда территория Оклахома и Индейская территория объединились в новый, сорок шестой штат, настало время приспособить эти места для нужд современной промышленности и людей высшего сорта.

В тот же вечер, пока мужчины ели мороженое на веранде, мистер Локридж удивил шерифа Годи, подарив ему чистокровного гнедого коня и седло. Это была награда за усмирение банды Змея – группы индейцев, недовольных решением Комиссии Дауэса раздробить земли племени и раздать каждому чокто собственный участок земли. Годи арестовал парочку смутьянов и дал всем понять, что в округе Пушматаха отныне не будут убивать скот, палить амбары, разбирать железнодорожные пути и поджигать штабеля древесины.

Новое седло было таким жестким, что скрип кожи доносился даже из конюшни, а одна из подков разболталась, поэтому каждый четвертый шаг сопровождался шлепком. По этим признакам я и понимаю, кто нас нагоняет. Двум девочкам и пегому вьючному пони никак не спрятаться, поэтому я тороплюсь что‑нибудь придумать.

– Несса, не говори ни слова, только повторяй то, что говорю я. Поняла?

Я беру ее за руку и чувствую, что девочка дрожит. Мы отходим в сторону в надежде, что шериф Годи проедет мимо. Я начинаю петь, чтобы легконогий конь не шарахнулся в сторону при виде нас, когда выскочит из-за поворота.

Вы не видели девчонку, девчонку, девчонку?

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Туда и обратно,

Вы не видели девчонку,

Что ходит кругом?

Несса косится на меня, слыша, как я пытаюсь унять дрожь в голосе и тяжесть в груди.

– Вы не видели мальчишку, мальчишку, мальчишку…

Здоровенный конь фыркает, едва завидев нас. Он закусывает удила, когда шериф Годи натягивает поводья.

– Сегодня что, суббота?

– Нет, сэр. Конечно, нет.

– Значит, прогуливаете школу? Вы же знаете, штат постановил, что образование обязательно, и теперь это закон, – старый Годи, краснолицый и потный, рвется в бой. – Теско разрешает вам прогуливать? Это нарушение закона.

Годи плевать на школу и закон, но ему очень хочется прищучить Теско. Он хочет пристроить на место мастера в доме мистера Локриджа собственного никчемного сына.

Несси безуспешно пытается спрятаться за мою юбку. Я сжимаю ее ладонь сильнее, пока она не замирает.

– Мы не прогуливаем, сэр… Мы выполняем задание учительницы.

– Учительницы… – Годи сплевывает это слово вместе с жевательным табаком. – Что за задание вы можете выполнять здесь, да еще и с этой мелкой крысой, которую в Техасе кому‑то вздумалось назвать пони?

Мои мысли бегут со всех ног, словно курица за сверчком.

– Мы собираем листья. – В бревенчатом здании школы учительница сушит листья, а потом развешивает их по стенам рядом с бумажками, на которых написано название растения из научной книги. – А еще ловим бабочек.

– И для этого нужен пони?

– О нет, сэр. Но мы еще собираем камни. Интересные. Когда закончим, пошлем их в коллекцию штата для Всемирной выставки. – Глаза Годи превращаются в две щелочки, и я понимаю, что увлеклась. – Что, если мы…

Остальное заглушает свисток груженного лесом товарного состава. От свиста и грохота новый конь Годи начинает плясать и натыкается на кусты. Сухая ветка колет его в ногу, и конь пятится обратно к дороге, где врезается в моего пегого пони. Скиди срывается с места, разбрасывая нас с Нессой в стороны, вырывает поводья из моих рук, и мы обе падаем на гравий. Подняв голову, я вижу, как мой пони уносится галопом, хлопая переметными сумками по бокам и размахивая белым хвостом.

Содержимое нашего мешка вываливается на дорогу. Я спешу затолкать все обратно, а Несса хватает полную пригоршню грязи вместе с рассыпавшимися спичками.

– Нужно поймать пони! – кричу я, пока Годи пытается сладить с конем, потом хватаю Нессу за руку и кричу ей: – Бежим!

Я даже не оглядываюсь. Пускаюсь вперед со всех ног в надежде, что Годи все же вылетит из новенького седла. Слышу, как сзади топочут по гравию короткие, но крепкие ножки Нессы. Звуки становятся все тише и тише по мере того, как я перепрыгиваю лужи и колеи, оставленные фургонами. Даже с мешком в руках я бегу быстро. Наконец в ушах остается только шум ветра, и мне хочется просто бежать и бежать дальше и никогда не останавливаться. Я это могу. Мама говорила, что я могу бежать целую вечность. Ей это нравилось, пока она не пристрастилась к выпивке и порошкам. Когда я бегу, я могу отправиться куда угодно, оставить позади что угодно, и никому меня не поймать.

Несса окликает меня, и поначалу я просто хочу бежать дальше. Но голос Нессы полон мольбы, слез, соплей и боли. Я решаю, что Годи ухватил ее за шкирку, поэтому останавливаюсь и поворачиваю обратно. Но когда подбегаю к ней, оказывается, что Несса споткнулась и упала и пытается что‑то мне сказать, только не может перевести дух.

Я слышу грохот и тарахтение ниже по долине и понимаю, что она твердит: «Машина». В больших городах их много, но здесь раз-два и обчелся. И две принадлежат мистеру Локриджу.

– Бежим! – Я поднимаю Нессу, но она подворачивает ногу и вскрикивает.

Я снова рывком поднимаю ее и тащу в заросли можжевельника. Мы забираемся в самую гущу и боимся лишний раз вздохнуть, глядя, как машина пыхтит, чихает и плюется, словно старый медведь, пытаясь въехать на холм.

Едва миновав нас, она издает громкий хлопок, вздыхает, будто живое существо, пронзительно скрипит… и все, дальше она не едет.

Подняв голову, я выглядываю сквозь ветки. Во всяком случае, это не родстер мистера Локриджа. Эта машина постарше, из тех, что похожи на конный экипаж, только без лошадей. Водитель в высоком стетсоне с круглым верхом сидит на высоком сиденье в облаке дыма, и его вопли заглушают шипение двигателя. Сначала я не могу разобрать ни слова, потом понимаю, что это язык чокто. Должно быть, за рулем один из индейцев, разбогатевших на лесе и нефти. Многие чокто в наших местах живут в простых хижинах и ухаживают за небольшими полями, но некоторые владеют магазинами, ранчо и лесопилками. Теско ненавидит и тех, и других, но богатых – сильнее.

Мальчишка примерно моих лет спрыгивает с сиденья и пытается завести двигатель рычагом. Когда это не помогает, они с мужчиной становятся позади машины и пытаются закатить ее на вершину холма. Если получится, они смогут скатить ее вниз, набрать скорость и завести двигатель. Я такое видела.

«Эта машина может быстро увезти нас отсюда, – думаю я. – А нам нужно убираться, и поскорее». Освободившись, Скиди отправится прямиком в родную конюшню. Когда Теско найдет его, в упряжи и с переметными сумками, сразу догадается, что мы задумали, и бросится в погоню. Тогда беды не оберешься.

– Давай предложим им помочь толкнуть машину… – шепчу я Нессе на ухо.

Меня прерывает скрип нового седла и стук копыт с разболтавшейся подковой. Годи идет по нашему следу.

– Тише, – шепчу я и укрываю Нессу своим телом.

Годи проезжает мимо, потом спрашивает мужчину и мальчика, не видали ли они двух девочек и пегого бело-гнедого пони. Мужчина качает головой, и они с Годи еще немного говорят по-английски. После этого шериф привязывает машину к коню с помощью аркана и начинает тянуть ее вверх по склону, словно большого старого черного быка, а водитель с мальчиком продолжают толкать. На вершине холма мужчины обмениваются рукопожатиями. Шериф так дружелюбен лишь потому, что водитель ведет дела с мистером Локриджем. Да, нам повезло, что мы не попросили нас подвезти.

Но на этом удача заканчивается, потому что Годи снова садится в седло и на полном скаку несется в город. Не увидев нас на дороге, он отправится в школу и поговорит с учительницей. Потом разыщет Теско и с огромным удовольствием сообщит ему, что мы прогуливаем.

До этого нам лучше уйти отсюда подальше, углубиться в леса. Но я не знаю, как мы справимся без пони. Для путешествия нам понадобится каждая вещь, упакованная в переметные сумки Скиди.

– Сиди здесь и массируй ногу, – говорю я Нессе, когда мы выбираемся из можжевельника и укрываемся за деревьями на вершине холма. – Может, Скиди остановился где‑нибудь попастись. И тогда я найду его.

Она трясет головой, глядит испуганными глазами и хватает меня за руку.

– Я вернусь. Никуда не уходи, – говорю я, но отцепить ее удается с трудом.

Обхватив руками колени, Несса утыкается лицом в юбку. Оставив ее в такой позе, я осторожно пробираюсь среди деревьев, чтобы найти, где Скиди сошел с дороги. Следы его копыт не поворачивают к конюшне, как я думала. Пони идет звериной тропой вдоль ручья, потом возвращается через пологую долину. В конце концов я оказываюсь почти на том самом месте, где оставила Нессу.

Только ее нет.

У меня внутри все холодеет.

– Несса? – шепчу я.

Ветер шуршит в деревьях еле слышно, словно чей‑то голос – так мать баюкает дитя. Я слышу шум, оборачиваюсь, но не вижу ничего, кроме сухой хвои, заросших мхом серых камней, похожих на могильные плиты, и ветвей, отбрасывающих обманчивые тени. Я кого‑то замечаю, быстро оборачиваюсь… Никого.

– Несса? Несса, это я. Выходи.

В ветвях раздается шелест. Я озираюсь, чувствуя на себе чей‑то взгляд. Но если бы это была Несса, она бы отозвалась.

«Олли, но нас же в лесу поймают… – слышу я мысленно ее голос. – Эльфы».

В голове всплывают рассказы Теско о ведьмах, духах, эльфах с блестящими черными камешками вместо глаз. Они выходят к дому, похожие на оборванных ребятишек, просят еды и ночлега в тепле. Но если пригласить их внутрь, они убивают коз и кур, пьют кровь, уносят в ночь детей. Теско любит такие истории, говорит, что видел таких эльфов своими глазами.

– Несса… – я прижимаюсь спиной к дереву. – Несса?

Я замечаю маленькое цветное пятнышко на фоне побуревших прошлогодних листьев. Бледно-розовое. Платье Нессы. Я осторожно и тихо крадусь туда и замечаю среди размытых корней вяза девочку, свернувшуюся калачиком и уткнувшуюся лицом в собственную юбку.

На мгновение мной овладевает мысль: «А вдруг это вовсе не она? Вдруг эльфы уже забрали ее, а один из них надел ее платье?»

Она протягивает ко мне руку со сжатым кулачком. Между пальцев, стекая по руке, сочится что‑то красное. Я замираю на месте.

– Н-несса?

Она разжимает пальцы. На ладони лежит с полдюжины раздавленных ягод ежевики.

– Несси-Бесси, посмотри на меня. – Я хочу убедиться, что глаза у нее человеческие, а не черные и блестящие, как стекло; у меня перехватывает дыхание, но нет, они обыкновенные, просто покрасневшие и заплаканные. – Ты можешь идти?

Она кивает, и я поднимаю ее на ноги. Щиколотка еще побаливает, но девочка ковыляет рядом со мной, и мы идем по звериной тропе, где следы пони отпечатались поверх следов оленей, рыси, койота и кучки медвежьего помета, от которого меня пробирает дрожь.

Но Скиди хотя бы отправился прочь от дома Теско, поэтому мы следуем за ним, внимательно приглядываясь и прислушиваясь на случай, если кто‑нибудь… или что‑нибудь… бросится нас преследовать. Скиди идет в обход города и дальше на север и запад. Не понимаю, почему так, пока он не выходит со звериной тропы на грунтовую дорогу, проложенную воловьими упряжками лесорубов. Мы долго идем по ней, разок прячемся от одинокого всадника, а потом добираемся до развилки, где криво прибитые на дереве указатели показывают один в сторону Стэнли, другой – на Клейтон. Следы Скиди поворачивают на север к Клейтону, и только тут до меня доходит, что папин старый пегий пони действительно отправился в родную конюшню, но только не в ту, что дома у Теско. Скиди собирается выйти на старую военную дорогу и пойти по ней в Уайндинг-Стейр, так же как и в тот раз, когда беда постигла моего отца и пони пришлось возвращаться домой одному.

– До реки недалеко, – подбадриваю я Нессу, но она уже несколько часов ковыляет за мной и совершенно выбилась из сил. – Наверняка Скиди остановится у воды, чтобы подкрепиться свежей травой. Тогда мы сможем поймать его, и к ужину у нас будет не только половина блинчика, которая лежит у меня в мешке. Как тебе?

Я так голодна, что начинает болеть голова.

– Угу.

– Нужно идти, Несса. Иначе Теско нас найдет.

– Знаю.

– Река близко. Попробуем поймать на ужин рыбу. Здорового старого толстого окуня, или сома, или луноглазку, или уклейку, или плотву, или… – я продолжаю перечислять всех рыб, которых только удается вспомнить, чтобы Несса не теряла надежды.

Запас слов у меня иссякает еще до того, как тени становятся резче, а день начинает клониться к закату. Воздух прохладен, и в деревьях уже заводят песню ночные насекомые, а дорога идет под гору, откуда доносится звук бегущей воды. Пройдя сквозь кусты, мы оказываемся на берегу извилистой Киамичи, несущей свои воды, такие же розовые, как и вечернее небо.

На песке у самого берега я вижу следы папиного пони, искавшего место для переправы, но река здесь слишком глубокая и быстрая. Отпечатки копыт снова поднимаются на берег и скрываются среди можжевельников и багряников.

– Наверняка Скиди уже нашел себе место для ночлега. Он любит ночевать у реки, как делал папа, когда искал золото. Мне тоже нравится ночевать у реки. А тебе, Несса?

– Угу.

Несса никогда ни с кем не спорит. Ну и Теско позаботился о том, чтобы она опасалась возражать.

Я подбираю длинную палку – отгонять змей, – и мы продираемся через кусты, пока наконец темнота не скрывает следы Скиди и у нас не остается другого выбора, как остановиться. Местом для ночлега нам служит гнилой остов каноэ, наполовину утонувший в листьях и во мху. Здесь мы открываем мешок, пьем воду из папиной фляжки и съедаем последний блинчик, который Теско оставил у плиты, пока готовил завтрак. Я даже не отрываю то место, где он откусил блинчик, пока готовил. Слишком голодна, чтобы тревожиться из-за слюны Теско. Ветер стихает, и воздух доносит до нас запах костра и смех и крики людей. Где‑то недалеко город или лагерь лесорубов.

– Тише, – шепчу я Нессе. – Нельзя, чтобы они нас нашли.

Когда мы с папой однажды ночевали у реки, к нашему костру вышли трое лесорубов. Поделились с нами едой и самогонным виски. И долго не ложились спать, смеясь и рассказывая разные истории. Перед самым рассветом они пытались завернуть меня в одеяло и утащить, но папа ударил одного из них ножом, и они убежали.

Я кладу тот самый нож у изголовья и укрываю нас обеих старым папиным армейским шерстяным одеялом. Оно все еще пахнет кожей, сеном и папиным непромокаемым плащом. Мы укрываемся с головой, и я нащупываю нашивку на одеяле: «Рэдли, испано-американская война, 1898 год». Это год моего рождения.

Сон захватывает меня в тот момент, когда я вспоминаю папины рассказы о том, как он сражался вместе с Тедди Рузвельтом и его «Мужественными всадниками».

Утром я просыпаюсь оттого, что Несса дрожит, а до нас доносится голос Теско, выкрикивающего мое имя. Сажусь и закрываю рот Нессы ладонью.

– Тише…

Он близко. Другие люди тоже.

Несса распахивает глаза, но не издает ни звука. Мы обе прислушиваемся и пытаемся понять, с какой стороны слышатся крики. Она указывает пальцем, и я киваю. Потом закидываю на плечи мешок и одеяло, и мы начинаем карабкаться через кусты. На нас падают холодные капли росы, и мы наверняка шуршим ветками. Теско услышит, если перестанет орать.

Нужно двигаться быстрее, но, если мы встанем и побежим, нас сразу заметят.

Треск в кустах заставляет меня резко остановиться. Я хватаю Нессу, толкаю ее в ивовый куст, хотя в нем разве спрячешься? Он идет. Он уже совсем рядом. Я закрываю своим телом Нессу, и папино одеяло укрывает нас обеих.

В паре шагов от нас из кустов вылетает что‑то бурое. Олениха. Молодая, едва годовалая. При виде нас она шарахается, разворачивается одним стремительным движением, бросается в куст цветоголовника и съезжает по обрывистому берегу к воде.

– Туда! – кричит кто‑то из мужчин.

Мы с Нессой на животах скользим по склону следом за животным через заросли цветоголовника, пока не оказываемся на гальке у самой воды. Олениха фыркает на нас и стремительно взлетает обратно по откосу через кусты, спасаясь бегством. Голоса рассеиваются и доносятся со всех сторон.

– Нужно переправиться через реку, – шепчу я на ухо Нессе. – Прямо сейчас.

Перед нами раскинулась Киамичи, разделенная на протоки камнями и галечными отмелями. Протоки у берегов мелкие, а ближе к середине могут оказаться глубокими и быстрыми. Ниже каменистой стремнины река широко разливается, и в ней плавает множество свежесрубленных деревьев. Вдоль всего берега тянутся напоминающие улиточьи следы глинистые откосы, по которым лесорубы сталкивают их в воду – они своим ходом доплывают до лесопилки. Если нас унесет туда, точно раздавит плавающими стволами. Но здесь оставаться больше нельзя.

– Снимай ботинки и чулки и подоткни повыше юбку, – шепчу я Нессе.

У меня так сильно трясутся пальцы, что справиться с шнурками, а потом накрепко привязать ботинки и чулки к нашим телам удается с трудом. Наконец я распускаю бант на поясе своего платья и завязываю концы на запястье Нессы.

– Крепко стой на ногах. Но если упадешь, цепляйся за пояс и бей ногами что есть силы. Ты хорошо плаваешь. Я помогу тебе перебраться на тот берег.

Несса кивает, и я хватаю лежащий на берегу ствол молодого деревца с остатками корней, чтобы бороться с течением. Очень надеюсь, что справлюсь, но, по правде сказать, что будет дальше, зависит от реки.

Вода холодная, будто по снегу идешь голышом, но до первой галечной отмели мы добираемся легко. Следующая протока глубже, и на дне ее лежат большие камни, скользкие и острые. Я прощупываю путь палкой и подтягиваю Нессу за собой. «Прощупать, шагнуть, потянуть. Прощупать, шагнуть, потянуть». Думать могу только о мелочах. О холоде. Хочется оглянуться, не видит ли нас Теско, но я сдерживаюсь.

Трясусь всем телом, когда забираюсь на следующую отмель, подтаскивая за собой Нессу. Мы вместе балансируем на островке, где едва хватает места нам обеим. Со всех сторон несется вода, создающая такой шум, будто весь мир – это река. Я перестаю бояться человека, который преследует нас, и начинаю тревожиться о том, что ждет впереди.

Иссиня-черный цвет воды говорит, что следующая протока – глубокая и быстрая. Я опускаю в нее палку, и она уходит под воду на всю длину, даже не задев дна корнями. Возле островка протока завихряется вокруг большого плоского камня под самой поверхностью воды. Если допрыгну до него, то, наверное, смогу перетащить и Нессу. Если промахнусь, упаду в реку и уволоку ее за собой.

Сердце колотится. Я отвязываю пояс от запястья Нессы, даю его конец ей в руки и наклоняюсь к самому ее уху.

– Держись за него, но, если река меня унесет, отпускай. Сразу. Поняла? Отпускай, – говорю я ей.

Она кивает, но по глазам видно, что очень напугана.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» – думаю я, кладу палку, отступаю на пару шагов и пытаюсь перелететь через полоску воды. Прыжок дается легко, а вот приземление – нет. Я соскальзываю и начинаю что есть сил бить ногами, а течение тянет меня за мешок и срывает папино одеяло с плеч. Одеяло оплетает ноги, а я едва не выламываю ногти, цепляясь за скользкий камень. Наконец мне удается зацепиться как следует, вскарабкаться и встать на колени. Я оглядываюсь на Нессу.

Концы пояса колышутся в воде, словно длинные голубые ленты. Мне никак не подтащить Нессу к себе, вернуться обратно у меня не выйдет, а ей так далеко не прыгнуть, она слишком мала. Я бросила ее одну посреди реки.

Несса хватает мою палку, словно собирается идти вброд, но останавливается на краю островка, берется за корни и резко, словно валит дерево, роняет палку другим концом мне. Я вытягиваю руки и ловлю его. Теперь между нами есть мост. Нессе нужно только держаться покрепче, пока я тащу ее к себе. Сидя на камне, я упираюсь ногами и готовлюсь тянуть.

Звук, похожий на раскат грома, перекрывает шум воды, потом разносится над рекой. Там, откуда мы пришли, в небо поднимается дымок, и от берега за нами идет Теско, держа пистолет над головой.

Несса оглядывается и замечает его. Следующее, что я успеваю осознать: она прыгает, но я не готова, и ее вес сталкивает меня с камня. Мир вокруг превращается в круговорот воды и неба. Я цепляюсь за палку и пытаюсь сделать хоть глоток воздуха. Барахтаюсь изо всех сил и кричу Нессе, чтобы держалась, но она меня не слышит. Я вижу деревья, воду, проносящиеся мимо камни и Теско. Потом он исчезают из вида – нас уносит в заводь, полную бревен. Водоворот у самого дна подхватывает нас, раскручивает и выплевывает на поверхность.

Нас кружит и кружит, я ударяюсь спиной о бревно. Из меня вышибает дух, все вокруг чернеет. Вода заливает лицо, но там, в глубине, стоит тишина. Что‑то цепляет меня за ноги, и из памяти всплывают сказки чокто, которые рассказывал мне старик Изом Мангоу, которому я помогала на конюшне в доме Локриджей. Оква-нахоло, «белый народ воды», похищающий детей и превращающий их в прозрачных водяных духов. «Маленьким детям нужно быть осторожными около воды, – говорил старик. – Не забывай об этом, Олли». Пусть уж лучше меня заберет водяной народ. Все лучше, чем Теско.

Воздух, оставшийся в папином мешке, вытягивает меня на поверхность, словно поплавок. Я всплываю рядом с Нессой. Она хватает меня за руку и подтягивает к палке, за которую я снова цепляюсь. Бревна вокруг ходят ходуном, бьются друг о друга. Я пытаюсь ухватиться за одно из них, но оно поворачивается и начинает утаскивать меня под воду. Я отталкиваюсь. В первое бревно врезается второе, и, когда оно отскакивает, мы оказываемся зажатыми между двумя стволами; только корни на той палке, за которую мы держимся, не дают им раздавить нас или утащить под воду.

Я переплетаю пальцы с пальцами Нессы, смотрю ей в глаза и думаю: «Не отпускай. Только не смей отпускать». Вода заливает рот. Голова Нессы скрывается под поверхностью, потом выныривает снова. Бревна прижимают мешок к моей спине и сдавливают грудь так, что становится невозможно дышать. Река то ослабляет хватку, то стискивает снова. Несса скрывается под водой, с трудом выбирается на поверхность. Моя нога касается дна, скользит по камню…

Река несет свои воды, деревья и нас все дальше, в низину. Мир вокруг то светлеет, то темнеет, то светлеет снова. Бревна вокруг то теснятся, то расходятся, пока наконец не расплываются по поверхности; течение замедляется. Краснохвостый сарыч пролетает над нами, начинает кружить, постепенно опускаясь, потом ныряет, скрывшись среди бревен, и взлетает с рыбкой в клюве.

«Вниз», – думаю я. Сарыч – это вестник, защитник. «Сюда! Здесь течение медленное, а река широкая. Проплывите под бревнами». Вот что хочет сказать мне птица. Другого шанса может и не быть.

На поверхность воды падают тени деревьев. Значит, мы у самого берега. Подтянувшись поближе к Нессе, я говорю ей, что нам надо сделать, и показываю на ветки. По глазам видно, что ей очень страшно, но она кивает, и я хватаюсь за спинку ее платья. Один глубокий вдох, мы подныриваем под стволы и плывем изо всех сил. Легкие начинают гореть, но тут мы касаемся песка, и река выплевывает нас прямо к корням граба. Мне хочется просто лечь здесь, ощущая под собой твердую землю, и надышаться вдоволь, но я понимаю, что этого делать нельзя.

– Нужно идти дальше, – выплевываю я из себя слова вместе с водой. – Подальше от реки.

– Т-теско, – откашливается Несса, дрожа всем телом.

Мы надеваем мокрые ботинки и чулки и ковыляем между деревьев, потом по лугам, потом снова среди деревьев. Я держусь спиной к утреннему солнцу, пока далекий свисток поезда не оповещает меня, что мы недалеко от старого военного тракта, который идет вдоль железной дороги на Фриско ⁵ в сторону Талиайны. Если нам повезет, Теско решит, что мы погибли в реке. Но мы не решаемся выйти на дорогу, поэтому держим путь вдоль нее, укрываясь за деревьями. Время от времени свисток поезда, грохот фургонов или конское ржание дают нам понять, что мы не одни.

Мы шагаем, останавливаемся, прячемся, чтобы передохнуть, и продолжаем шагать, держась рядом с дорогой. Когда одежда высыхает и день становится теплее, у меня перестают стучать зубы, но от голода начинает болеть голова. Из съестного мы находим всего несколько ягод ежевики и немного ямса среди розовых цветков клейтонии.

К концу дня я не чувствую под собой ног, а Несса ковыляет так медленно, что мы почти не движемся с места. Но больше никаких следов Теско Пила. Наверное, все еще ищет тела у реки. Или уехал домой.

Перед самой темнотой мы натыкаемся на пещерку под гнилым бревном, где, судя по остаткам углей, до нас ночевал какой‑то охотник или путник. Спички безнадежно испорчены, и я могу только растолочь немного угля и рассыпать его возле входа, чтобы, если поблизости окажется медведь, он учуял уголь, а не нас.

От вечернего холода нас снова начинает трясти, но папино одеяло унесла река, поэтому мы зарываемся в листья и хвою. Несса от усталости тут же засыпает.

Я держу в руке большой охотничий нож и слушаю вой койотов вдалеке. Где‑то ухает неясыть.

В воздухе пахнет камнем и водой, как в пещерах, куда меня водил папа. Он надевал мне и себе на голову фонарики со свечкой, потом мы брали в руки факелы, и он говорил: «Прямо как шахтеры. Теперь не пугайся, Олли-Огги. В здешних местах мальчишки твоего возраста работают в шахтах. Дробильщики, которые отделяют сланец от угля на конвейерах, и дверовые – они сидят одни в темноте и открывают и закрывают вентиляционные двери. Они не боятся, вот и ты не бойся. Девочка Рэдли не может оказаться слабее мальчика-шахтера, верно? Теперь подержи факел».

Я закрываю глаза. Мне кажется, что я – дверовой в глубокой шахте. Открываю дверь и проваливаюсь сквозь нее.

Где‑то посреди ночи я просыпаюсь от шума, нащупываю нож и подтягиваю его поближе, пока койоты тявкают, воют и бегают прямо над нашим убежищем.

Когда все стихает, засыпаю снова. На этот раз я – не дверовой. Я – рыба-солнечник, гладкая и блестящая, переливающаяся всеми цветами радуги. Потом мне снится, что я – девочка, но при этом умею летать. Лечу над землей, и повсюду, где мои крылья касаются ее поверхности, поднимаются горы. На горах растут деревья. В деревьях живут птицы и звери. Наконец я складываю крылья, чтобы устроиться на отдых среди ветвей, но темнота по-прежнему полна звуков.

Мне снятся медведи, Хейзел, Теско, черноглазые эльфы в плащах с капюшонами. Проснувшись рядом с Нессой, я вижу, как трое из них наблюдают за нами.

Глава 5
Валери Борен-Оделл, 1990 год

Смерть маленькой Ледис Стечи, девочки-миллионера, покоящейся в безмолвных холмах округа Мак-Кертейн, окружена завесой тайны.
Гертруда Боннин, 1924 год, исследователь, Комитет по делам индейцев, Всеобщая федерация женских клубов

– Гляди-ка, приятель, указатель говорит, что до Парижа всего тридцать семь миль. Неплохо, да? – Я бросаю взгляд на Чарли, надежно пристегнутого в детском кресле. – Я всегда обещала твоему папе, что отвезу тебя в Париж. Там мы с твоим папой когда‑то полюбили друг друга. Париж…

Конечно, указатель имеет в виду тот Париж, что в Техасе, так что шутка получилась так себе, но само слово навевает воспоминания. Мы с Джоэлом были беспечными дикарями, отмечавшими в Париже окончание военной службы и собиравшимися отправиться в поход по горам Европы, прежде чем пойти каждый своей дорогой. Ели французскую еду, упивались французским вином, глядели друг на друга в мягком свете мирной парижской луны… и поженились.

– Кеннету или моему настоящему папе? – Лицо Чарли слишком задумчиво для мальчишки, только что окончившего первый класс.

– Твоему папе.

Мне вдруг становится неловко. Последние несколько лет я жила как в тумане и была несправедлива к Кеннету, его сыновьям-подросткам и Чарли. Позволила Кеннету потихоньку занять место отчима моего сына: мы все впятером жили в соседних домах как одна большая неофициальная семья. Походы на игры детской лиги, в кино, в пиццерию по пятницам. Чарли не помнит Джоэла, если не считать возможных смутных впечатлений в возрасте от рождения до трех лет и моих рассказов в раннем детстве. В какой‑то момент я дала этой двери закрыться – так было легче.

Чарли смотрит в окно – россыпь темных веснушек под курчавой светлой шевелюрой.

– Париж, который в «Котах-аристократах»?

– Тот самый.

Он наконец‑то немного оживился после того, как я забрала его из дневной группы для полуторачасовой поездки. Учитывая предупреждение Роя по поводу моих фотографий захоронения, экспресс-фотомастерская подальше от дома казалась лучшим вариантом, чтобы проявить пленку. Поэтому мы и едем в Париж, что в штате Техас.

– А мы сможем купить «Котов-аристократов»? – Чарли почувствовал возможность извлечь пользу из путешествия.

– Посмотрим. Зависит от того, будет ли фильм в «Уолмарте» и сколько он стоит.

Сын шумно вздыхает, и я вспоминаю девочку, которую встретила утром на обзорной площадке, Сидни. Хочу завтра разыскать ее и попросить свести с Бабушкой Уомблс, той, которая знает всю округу и все, что связано с Уайндинг-Стейр. Чем раньше я начну обзаводиться местными связями, тем быстрее смогу работать по-настоящему эффективно.

Мне нужно доказать свое право на должность. Я уже занималась охраной порядка в Йосемитском парке. Это возможность для меня вернуться в игру. Изучение фотографий и кое‑какие археологические консультации по старым связям помогут мне разгадать тайну этих костей.

«Если только проявка фотографий не сыграет против тебя. – Эта мысль оглушает меня. – Выяснится, что ты путаешься под ногами в чужом расследовании, и следующие полгода будешь разбираться со скунсами в мусорных контейнерах, разгромленными туалетами и прочими противными делами – просто как напоминание, что не стоит совать нос не в свои дела».

Мы пролетаем еще несколько миль, пока я мысленно прокручиваю содержимое пленки: арендованный домик в «Лост пайнс», я в форме (эту фотографию сделал Чарли), мы вдвоем возле таблички «Тропа конокрада».

По пленке легко установить, кто я такая. А заканчивается она тремя снимками костей, застывших во времени.

А вдруг проявщик не просто прогоняет пленки, лишь бы сдать поскорее? Вдруг он действительно смотрит на фотографии?

«Эта поездка – не лучшая затея». Реализм берет верх как раз у последнего съезда с платной дороги. Я сворачиваю в сторону Хьюго, в Оклахому.

– Мам? Париж в той стороне! – протестует Чарли. – Указатель…

– Знаю, – соглашаюсь я, когда мы выезжаем на сельское шоссе. – Давай сегодня поедем в маленький «Уолмарт» в Хьюго. Там нет фотомастерской, но пленку мы проявим как‑нибудь в другой раз.

– Класс! – Чарли с радостью соглашается на более короткую поездку… но ненадолго. – Только мы же обещали отправить прабабушке и бабушке фотографии дома и всего остального, помнишь? Ты сама говорила.

Паренек растет слишком смышленый на свою же голову. Он почувствовал, что наш переезд вызвал трения в семье, и хочет показать бабушке и прабабушке, что нам здесь очень здорово.

– Может, сам нарисуешь домик для них? Они будут рады получить картинку в письме.

Уныние проявляется сначала на лице Чарли, а потом и во всем его теле.

– Когда они приедут к нам погостить?

Я чувствую укол совести. Не знаю, как исправить всю ту ерунду, которую натворила за последние несколько лет.

– Давай сделаем так: раз сегодня фотографии нам не напечатают, купим пленку для твоего чудо-фотоаппарата и отправим бабушке и прабабушке мгновенные снимки?

– Круто! – Чарли обожает свой полароид неонового цвета – роскошный подарок на день рождения от Кеннета и напоминание о том, какой жизнью мы могли бы жить вместе с ним; этот фотоаппарат я люблю и ненавижу, потому что цены на пленку для него кусаются.

«Но у него есть вспышка, а пленка не требует проявки». Мысли о новом подходе к костям в пещере обретают форму, когда мы останавливаемся у «Уолмарта» и выходим из машины. Чарли берет меня за руку и радостно раскачивает ее на ходу. Мальчика ничуть не смущает, что он прилюдно идет за руку с матерью. Это так мило, что мне не по себе, ведь я вот-вот должна буду начать неприятный разговор. Я сдерживаюсь до тех пор, пока мы не оказываемся в отделе фототоваров.

– Только, пожалуйста, оставь мне четыре снимка в рулоне, хорошо?

– Мам, но это же… – Чарли считает на пальцах, пока я беру коробку. – Но это… половина! Мы можем взять двойную упаковку.

– Нужно экономить, малыш. Помнишь? – Заработки у сотрудников национальных парков, даже с доплатами для работника охраны порядка с сертификатами коронера, первой медицинской помощи и психолога-консультанта по экстренным ситуациям, не способствуют расточительности. – Так что… Ладно, давай тогда… Три снимка – мои?

– Ну… Ладно, – он разворачивает тележку, в которой лежит кое‑какая еда и бытовые товары, чтобы посчитать на пальцах, и произносит вслух: – Восемь минус три…

Это занимает сына как раз на столько времени, сколько нужно, чтобы взять «Котов-аристократов» и направиться к кассе.

– Привет!

Шумное приветствие Чарли удивляет женщину средних лет за кассой. Мальчик готов говорить со всем, что достаточно долго стоит на месте. Это одна из тех странностей, которые мне в нем нравятся, и проблема, создававшая массу неудобств, когда мы жили рядом с Кеннетом и его детьми. Расспросы Чарли сводили их с ума. Мне постоянно приходилось его сдерживать.

В «Уолмарте» в Хьюго я радуюсь, что не подавила жизнелюбие в этом малыше. Он такой же любопытный и неуемный, как и его отец. Это нормально. Более того, это прекрасно!

– Сколько будет восемь минус три? – спрашивает он у кассира.

– Пять, – она говорит с акцентом и немного тянет гласные – «пя-а-ать».

– Но если счетчик начинается с десяти, первый и последний кадр – пустые, а нужно сберечь три для мамы… – он закатывает глаза. – Все равно пять?

Я кладу ладонь на кудрявую голову сына, словно на баскетбольный мяч, и направляю его в зону упаковки.

– Полароид – это его фотоаппарат. Мы делим снимки.

– Понимаю, – кассир снова оборачивается к Чарли. – Да, все равно пять, юноша, – она упаковывает пленку отдельно и, подмигивая, добавляет: – Но я бы попробовала договориться с мамой. Все‑таки камера твоя, а это почти половина пленки.

– Вот видишь! – протестует Чарли. Я вручаю ему пакет, и мы уходим, нагруженные, словно вьючные мулы.

На выходе из магазина меня посещает странное чувство. Мне уделяет слишком много внимания компания мужчин, собравшаяся вокруг ржавого пикапа в зоне погрузки. Сначала кажется, что они глазеют на мою форму – собираются отпустить пару неуместных шуток про женщин-рейнджеров. Потом я понимаю, что дело не в форме. Обычно мне нравится ощущение анонимности, которое дарит гражданская одежда. Но уже на самой границе слышимости я улавливаю слова: «рейнджер», «Тропа конокрада» и «федералы» – и оборачиваюсь. Парень, стоящий одной ногой на бампере и опирающийся локтем на колено, замечает мой взгляд и касается кончиками пальцев своей бейсболки.

Остальные начинают толкаться и поддразнивать его. Он предлагает им заткнуться, только в куда менее вежливой форме.

Я иду дальше, не желая связываться с парнями, но не могу избавиться от ощущения, что должна выяснить, кто он, тип в бейсболке… или что он, во всяком случае, знает обо мне. Меня тревожит это потому, что со мной Чарли, а если уж мне придется столкнуться с какой‑нибудь ерундой, связанной с охраной порядка, то не хочется, чтобы мой сын оказался втянут в заварушку.

Я спешу усадить его в машину, и он обнимает новую видеокассету, блаженно улыбаясь, и смотрит в окно. Мы выезжаем из Хьюго, отсчитывая милю за милей сначала до шлагбаума, потом по двухполосному шоссе мимо Антлерса. Поездка на закате восхитительна – пики гор Киамичи и Потейто-Хиллс вырисовываются на фоне неба, словно скомканная бумага.

Возле Талиайны я замечаю кафе «Сардис шорс», о котором краем уха слышала на работе. Косая вывеска у входа предлагает блюдо дня – сома за четыре доллара и девяносто пять центов. Мы с Чарли можем взять одну порцию на двоих, а звучит куда заманчивее, чем замороженная пицца.

Когда я въезжаю на стоянку, сын вскидывает кудрявую головку. Похоже, он задремал, а значит, мысль сделать остановку удачна вдвойне. Если он поспит сейчас, уложить его в кровать будет трудно, да и завтрашнее утро тоже не станет легким. А я хочу снова съездить на место захоронения и сделать свои три снимка на полароид, пока мои коллеги сидят по домам.

– Эй! Нынче блюдо дня – сом, – я киваю в сторону обшарпанного здания. – Давай перекусим, а потом поедем домой.

Чарли облизывает губы и довольно мычит. Мы выходим из машины и идем, держась за руки и любуясь сверкающими водами озера Сардис. Покрытый пятнами ржавчины пикап с грохотом въезжает на парковку и останавливается у входа в кафе. Я не обращаю на него внимания, пока в дверях мы не сталкиваемся с пассажиром и водителем машины.

– Вы приехали раньше, – говорит один из них.

Я смотрю на него, но не могу как следует разглядеть лицо – мешает свет фонаря за его головой. «Это что, та машина со стоянки “Уолмарта”? Парни из той компании?» Мы с Чарли коротко благодарим их и проскальзываем внутрь.

Только оказавшись внутри и читая меню, я слышу, как один из парней рассеянно постукивает пальцами по столу, потом замечаю краем глаза, как он снимает бейсболку. Наконец в голове все сходится. Смотровая площадка «Эмералд-Виста». Индеец-полицейский. Наверное, разглядывал меня на парковке «Уолмарта», потому что пытался вспомнить, откуда я ему знакома.

Сделав заказы, мы встречаемся возле салатной стойки.

Он удостаивает меня любопытным, излишне пытливым взглядом, словно все еще пытается сообразить, кто я такая. Решаюсь сэкономить ему немного времени.

– Мы виделись на площадке «Эмералд-Виста». Вы ведь из полиции племени, верно? – Я касаюсь ладонью своей груди: – Служба национальных парков.

– Знаю. – У него милая улыбка: дружелюбная, искренняя. Как мне и думалось на стоянке. – Вычислил. Хотя поначалу малыш меня немного сбил с толку, – он кивает в сторону Чарли, сидящего в нашей с ним кабинке.

– Мой напарник со второй смены.

Парень смеется глубоко и мелодично. Думать, что мне нравится этот смех, я не хочу, и тем более демонстрировать это, но он… в общем… приятен уху, а налаживать отношения с местными – дело хорошее. В охране порядка это приносит больше пользы, чем любые следственные методы.

– Похоже, он справится. – Любопытный взгляд в сторону Чарли.

– Будущий рейнджер. Его отец тоже был рейнджером. – Я одергиваю себя: «Это уже слишком личное». – Кстати, о детях, вы не подскажете, как найти ту девочку, которая приезжала на смотровую площадку с церковной экскурсией? Сидни, кажется? До того, как вы появились, она упоминала, что ее бабушка – Бабушка Уомблс, верно? – знает все об истории и населении этого края.

– Бабушка Уомблс? – Он давится от смеха. – От нее толку мало, если только вы не хотите узнать свежие сплетни и сюжет мыльных опер на этой неделе.

– Ну… Сидни говорила, что ее бабушка…

– А… – Он берет из стопки тарелку и протягивает ее мне, словно я у него в гостях. – Наверное, Сидни имела в виду свою настоящую бабушку, Сороку Блэквелл. Она много лет заседала в законодательном собрании штата, поэтому общалась со всеми и знала все дела. И свое мнение она тоже высказать не забывает. Сами понимаете, прозвище вроде Сороки может получить только женщина особого склада.

– Представляю. Но хотела бы повидаться с ней. Поболтать немного. Узнать побольше об этих местах.

Кто‑нибудь, хорошо знающий историю, может придать контекст найденным в пещере костям. Был ли поблизости городок, лесопилка, шахта, церковь, дом?

Полицейский с любопытством смотрит на меня.

– Сомневаюсь, что это получится. Говорят, миссис Блэквелл болеет и не может больше растить внуков. Они – не чокто, поэтому не имеют права на поддержку племени. Подушка безопасности, видимо, оказалась недостаточной. В результате Сидни оказалась в приюте миссис Уомблс, а ее старший брат, насколько я слышал, живет у друга семьи и работает у него. Брейдену семнадцать или ближе к восемнадцати. На будущий год – в выпускной класс. Сколько я их знал, они росли хорошими детьми. Конечно, это заслуга Сороки Блэквелл, потому что у Джейд, их матери, были проблемы. Плохо, что Брейден и Сидни лишились бабушки. У них больше никого нет.

Я чувствую досаду из-за того, что дети оказались в паршивом положении не по собственной вине.

– Ох… – Накладывая салат в тарелку, я думаю о других возможных путях к разгадке тайны захоронения в пещере. – А есть в этих местах историческое общество?

– Историческое общество?

– Или музей? Или библиотека? Какое‑то место, где хранятся документы из этих мест. Скажем, газетные архивы?

– Хм…

Он следует за мной, забирая почти все, что остается от салатов, и облегчая тем самым работу пареньку с пластмассовым тазом, который собирается разобрать эту стойку. Тарелке полицейского не помешали бы борта повыше. А еще он любит соус ранч. Очень любит.

– Округ Пушматаха, Ле-Флоре или Мак-Кертейн?

– Любой. А может, и все три.

– Есть музей в Пото, Историческое общество округа Пушматаха в депо в Антлерсе и железнодорожный музей в Хьюго. Библиотеки тоже, конечно, есть. Вы ищете что‑то времен старого племени чокто или уже после образования штата?

– Пока не знаю.

Мы встречаемся взглядами, и я задаюсь вопросом: догадывается ли он, что я задумала.

«Где‑нибудь в пыльной папке лежит газетная статья о трех пропавших без вести детях?» Почему бы нет?

Тарелки для салатов полны, и я понимаю, что окно возможностей закрывается.

– Откуда вы узнали о костях?

Его глаза глубокого орехового цвета на миг косятся в сторону, потом снова смотрят на меня.

– До меня дошли слухи. Зачем вы мне о них рассказали?

Он решил просветить меня… или пытается использовать, чтобы посеять раздор между властями племени и парком?

– Мам! – зовет меня Чарли, когда официант приносит заказ.

– Эй, Кертис! – кричит парень за его столом. – Еду принесли.

«Кертис», – запоминаю я.

– Решил, что вы должны знать, – отвечает он, глядя мне в глаза.

Мы расходимся, но странное ощущение меня не покидает, пока персонал кафе прибирается, мы с Чарли уминаем гору рыбы, а потом ждем контейнер, чтобы забрать остатки с собой. Когда индеец-полицейский проходит мимо, направляясь к двери, мы с ним обмениваемся неловкими взмахами руки. Еще с минуту я смотрю ему вслед.

Официантка, крепкая девица лет двадцати, ставит на наш стол два пенопластовых контейнера.

– Осторожнее с ним, – произносит она и уносится прочь без дальнейших объяснений.

Глава 6
Олив Огаста Пил, 1909 год

«Маленький народ» устраивает себе дома на деревьях в лесу, и эти дома можно обнаружить по особенно густым зарослям и маленьким веточкам в кроне деревьев, но не на каждом дереве есть такой дом. Если «маленький народ» не тревожить, они не причинят вреда.
Моуз Лэсли. Интервью, взятое Билли Бердом, выездным работником, 1937 год. Архив документов об отношениях между индейцами и первопоселенцами

Они напоминают маленьких худеньких детей, сидящих на корточках рядом с нашим убежищем, только они – не те, кем кажутся. Не могут быть. Только не здесь, далеко в лесу задолго до того, как первые лучи солнца пробьются сквозь деревья. Их головы укрыты капюшонами, скрывающими черные блестящие глаза.

«Они приходят в тумане, едут на нем. Так у эльфов принято. Протягивают костлявую руку – и опа! Они съедят твою сочную маленькую печень и твое мягкое маленькое сердце, выпьют кровь и сварят глаза. Им нравятся глаза, потому что своих у них нет», – произносит голос Теско в моей голове.

Тонкие пальцы тянутся к нам, и я вдруг понимаю, что Несса уже проснулась. Это она потянула меня за платье, чтобы разбудить.

«Отрежь твари руку, – шепчет Теско. – Пусть уносится с воем обратно в туман».

Я пытаюсь нащупать в опавшей хвое папин нож. Его там нет.

Рука эльфа почти дотянулась до Нессы. Ее дыхание учащается, и она дрожит, прижимаясь к моему животу.

Кончики тощих пальцев дотрагиваются до нее. Если ничего не сделать, существо заберет ее сердце.

Я снова сую руку в хвою и натыкаюсь на ножны. Ладонь ложится на рукоятку из оленьего рога.

Несса хнычет.

«Отрежь руку! – говорит Теско. – Давай! Сейчас же!»

Я одним махом поднимаюсь над Нессой, прижимая ее к земле, и врезаюсь головой в бревно, служащее нам потолком. Из глаз сыплются искры, но я взмахиваю ножом. Он что‑то обрубает, прорезая до самой земли.

– Убирайтесь! – раздается рев, напоминающий звериный, и я понимаю, что это мой собственный крик. – Убирайтесь! Прочь! У меня нож! У меня нож!!!

Звук глохнет в тумане.

Прямо над нашим убежищем хлопают крылья. Что‑то взлетает. Что‑то большое.

Они летают, как и говорил Теско. Они летают на тумане. Но я порезала одного из них. Отрубила руку.

Я не хочу смотреть, знать, могут ли они истекать кровью, но все же поднимаюсь и пытаюсь вглядеться в полумрак. Никакой крови. Никакой отрезанной руки. Никаких следов эльфов.

«Упавшая ветка. Только и всего. Рассеченная надвое папиным ножом».

Пахнет вытекающей сосновой смолой. Хороший запах. Спокойный запах рождественской елки, которую мы с папой срубили в Уайндинг-Стейр, а мама украсила бумажными снежинками и самодельными ангелами с орехами гикори вместо голов. Я хочу закрыть глаза, чтобы запах унес меня туда, но не могу. Могу только сидеть в обнимку с Нессой, прижавшись к стенке нашего убежища, и бодрствовать в ожидании утра.

– Сиди здесь! – шепчу я девочке, когда становится светлее.

Потом я вылезаю с ножом, стою неподвижно и дрожу на утреннем холоде. Ниже по склону метрах в пяти от нас лежит туман, густой, словно пахта в тазу, но вокруг достаточно светло, чтобы увидеть, что вокруг нет никого, кроме отдыхающего на ветке большого старого ворона. Он не сидел бы здесь, если бы рядом таилась опасность. Наверное, мне все приснилось.

– Несса, ты их видела? Тех, кто разбудил нас?

Она отвечает «да» на языке чокто. Учительница ударила бы ее за это указкой по руке, а Теско выпорол бы. Говорить на чокто нельзя, но я никогда не доносила на нее и Хейзел за это. Иногда я прислушивалась к ним, чтобы понять, сколько слов смогу разобрать, когда Хейзел шепотом рассказывала Нессе сказки.

– Они хотя бы боятся папиного ножа. В этом ноже есть волшебная сила. Великое волшебство! – говорю я достаточно громко, чтобы услышали эльфы, если они затаились где‑нибудь в тумане.

Поглядев вниз, я вижу на земле следы. Отпечатки маленьких босых ножек, меньше, чем у Нессы, но такие мог бы оставить обычный человек. Три цепочки следов тянутся по серебристой росе, лежащей на опавших прошлогодних листьях. Эльфы все же не обратились в туман и не улетели. Они убежали друг за дружкой. Я вижу, что их следы спускаются по склону холма.

– Лучше нам справить нужду и идти дальше, – говорю я Нессе. – Теперь все в порядке. Эльфы не могут выйти на солнце.

Так однажды сказал нам Теско, когда напугал нас так сильно, что мы боялись пройти от дома до сарая.

– Хорошо, Олли. – У Нессы бурчит в животе, когда она, пошатываясь, поднимается на ноги. – Мы уже давно не видели ягод, да?

– Да, знаю. – Я так голодна, что голова, кажется, отрывается от тела, но боль от ударов о бревна в реке еще со мной. – Скоро найдем. Это точно.

Глядя на следы на утренней росе, я думаю, куда они могут вести.

«Держись звериных троп и иди вниз по склону в лощины, – учил меня папа, когда мы становились лагерем в лесу, охотясь на индеек, белок или кроликов во время поисков пещер с сокровищами. – Дикие животные знают, где течет вода и где можно найти еду».

Можно ли эльфа считать диким животным, вроде птицы или рыси? Или это дух, облачко дыма? Похоже, нет, он оставляет следы. «Все, что оставляет следы, должно что‑нибудь есть» – этому меня тоже папа учил.

Мы с Нессой собираемся в дорогу, продрогшие и усталые, потом пускаемся в путь через холм и вниз, в туман. Когда земля становится скользкой и влажной, у меня начинает колотиться сердце, и приходится убрать нож в ножны, чтобы не порезаться, если я упаду. В тумане может таиться что угодно.

Следы на росе снова сворачивают в сторону и тянутся вдоль склона к месту, где эльфы остановились у прозрачного ручейка, стекающего со скал. Мы с Нессой напиваемся вдоволь, потом наполняем фляжку и идем дальше, потому что роса быстро тает, а с ней и следы. Они ведут нас вниз по склону в долину, где последние клочья тумана встречают утреннее солнце. Следы эльфов поворачивают через луг, заросший можжевельником, терном и кустами ежевики с наливающимися весенними листьями.

Я понимаю, куда ведут следы, еще до того, как вижу это место. Вдалеке слышится глухой и ровный рокот. Мы идем к железной дороге на Фриско. Зачем эльфам понадобился поезд?

Но их следы поворачивают направо, к высокой круглой водонапорной башне с буквами СЛСФ: «Железная дорога Сент-Луис – Сан-Франциско». Рядом с ней стоит маленькая будка путевого обходчика. Лохматый черный кот ждет нас на пороге с таким видом, будто он – пассажир с билетом.

При виде башни я вспоминаю, как папа вез нас с мамой на поезде, когда мы проделывали последний этап пути из Форт-Смита, чтобы поселиться в Уайндинг-Стейр. Мама так широко улыбалась, когда он рассказывал нам о новом месте в высокогорной долине, где мы будем дышать полной грудью, потому что места там просто прекрасны. Развесистые дубы, старые, как окрестные холмы, утесы, поросшие мхом, папоротниками и дикими фиалками, цветущими прямо на поверхности камней, и ручей, где ничего не стоит поймать любую рыбу или куда можно окунуть ноги посреди лета, чтобы почувствовать бьющие из глубины холодные ключи. Я вспоминаю, как смеялась мама, помню корзинку с сыром, солониной, хлебом, яблочным повидлом и пеканами, которые папа начистил в дорогу. Вспоминаю, как счастливы мы были.

Поезд на Фриско приближается, а воспоминания, наоборот, отступают. Чух-чух-чух становится медленнее. Значит, паровоз собирается остановиться у башни, чтобы долить воды.

– Спрячься в кустах и не двигайся, пока я не скажу, – шепчу я, и мы с Нессой прячемся. – Лучше никому не показываться на глаза.

В поезде может быть Теско, или шериф Годи, или кто‑нибудь из людей мистера Локриджа. Но в моей голове снова начинает зреть план. Если получится понять, как останавливается поезд на Фриско, то, может, когда он пойдет в обратном направлении, мы, забравшись в него, быстро проедем много миль, если повезет – до самой Талиайны.

По ту сторону путей колышутся кусты, и выходит парочка котов: полосатый кот и рыжая кошечка. У кошечки – котята. Они садятся на краю гравия и ждут.

Кусты шевелятся снова, и я думаю: «Да сколько же там кошек?!» И тут всего на мгновение я вижу лицо. Человеческое. Маленькое. Кажется, человек тоже меня заметил.

Лицо исчезает, но я продолжаю высматривать его, пока поезд на Фриско не останавливается прямо между нами. Поезд короткий – только товарные вагоны, лесовозы и цистерны. Пассажирских вагонов нет. Значит, Теско на нем нет. Если мы собираемся пробраться на поезд, нужно ждать такого же, чтобы было поменьше посторонних глаз, но идущего на север.

Кочегар спешит к тендеру. Стремительный, словно чих через москитную сетку, он подтягивает шланг от водонапорной башни к горловине, потом тянет за цепь, и льется вода. Пока тендер заполняется, на ступеньках появляется машинист. Коты подходят к нему. И он с удовольствием разбрасывает для них кусочки еды с квадратной жестяной тарелки. Прилетают несколько ворон, и кочегар достает из кармана мешочек, из которого начинает подкидывать что‑то на поживу воронам, ловящим еду прямо в воздухе. Коты вскакивают, пытаясь добраться до кусочков первыми и отогнать ворон. Железнодорожники смеются и тычут пальцами, перекрикивая шум паровоза и льющейся воды, делают ставки, кто добудет больше, пока наконец кочегар не перекрывает кран водонапорной башни и не кричит напевно: «По-о-олный бак!»

Шланг начинает подниматься к башне, и тут я слышу крик кочегара:

– Кыш! Кыш! Не трожьте, черти! Прочь!

Он бежит к топливному бункеру и начинает кидать в кого‑то куски угля, но я не вижу в кого. Лежа на земле, я заглядываю под поезд и вижу троих маленьких детей с тусклыми черными волосами, которые бегают вокруг, пытаясь отбить у ворон и кошек еду. Они все босы, а один скорее раздет, чем одет.

– Кыш! Кыш! – снова кричит кочегар. – Это не вам! Убирайтесь, негодные грязнули!

Уголь летит во все стороны. Вороны разлетаются, кошки шипят и мяукают. Дети увертываются и продолжают подбирать еду, пока кусок угля не попадает самому маленькому из детей в голову. Он вскрикивает и падает.

– Есть один! – радостно кричит кочегар, спускаясь по лестнице. – Я вас отучу таскать собственность железной дороги!

Двое детей постарше пытаются оттащить маленького, но они слишком медлительны, и кочегар их едва не нагоняет.

В следующий миг я вскакиваю из своего убежища, бегу к поезду и кричу:

– Эй! Эй вы!

Все замирают, и кочегар с машинистом смотрят на меня, стоящую посреди путей и размахивающую руками. Их рты широко открываются, словно они видят привидение.

Глава 7
Валери Борен-Оделл, 1990 год

Служба национальных парков (СНП) ищет рейнджеров по охране порядка нового поколения – людей, которым будет доверена защита самых ценных ресурсов страны.
Объявление Службы национальных парков о найме на работу

– Поскольку рейнджер Феррел скоро ложится в больницу, я хотела бы быть в курсе расследования по обнаруженным останкам.

Я сжимаю папку в руках с такой силой, что просто удивительно, как пальцы еще не проделали дыры в пачке из пятидесяти страниц плюс спрятанный между ними снимок полароида из моей второй поездки к месту захоронения. Больше снимать не понадобилось, потому что скелеты были упакованы в мешки и вывезены, а сама пещера – полностью вычищена.

Мои попытки выяснить, кто отдал такое распоряжение, оказались бесплодны. Фрэнк Феррел избегает любых мест, где наши пути могут пересечься во время пересменки. Старший рейнджер Аррингтон вернулся из отпуска в скверном настроении. Ходят слухи, что его «личные дела» были связаны с попыткой смягчить неприятные последствия интрижки с коллегой на предыдущей работе.

Надеюсь, что это не так, и поддерживать сплетни не собираюсь.

Теперь меня отправили на целый день в университет штата Оклахома в жаркой, липкой парадной форме раздавать брошюры Службы национальных парков на ярмарке вакансий для колледжей. Со мной едет начальник Аррингтона, управляющий парком, который одновременно ведает и «Тропой конокрада», и национальной зоной отдыха в центре штата. Он приехал выступить днем на собрании политически значимых персон после того, как завершится наша трехчасовая работа на ярмарке вакансий. Идеальная возможность выудить информацию о столь необычном обращении с захоронением! Такие важные вопросы никак нельзя утаить от управляющего. Если это сделать, то полетят головы.

– Это ведь сфера ответственности правоохранительной службы парка. Уверена, вам это известно.

Полученный ответ весьма расплывчат. Наш управляющий не относится к правоохранительной части системы СНП. А раз так, то он собирается возложить всю ответственность на нас, если возникнут проблемы.

– Феррел – из местных, насколько я понимаю. Он перешел из Лесной службы и имеет давние отношения с управлением шерифа и другими заинтересованными сторонами. Уверен, он все закончит еще до того, как ляжет в больницу. – Управляющий делает глоток кофе.

– Я понимаю, мы имеем дело не со свежим происшествием, но так спешить… не чересчур ли? Мне хотелось бы подготовиться, если придется принять дело в случае необходимости. Я уже со счета сбилась, сколько раз мне приходилось участвовать в расследованиях случаев гибели людей. Только на второй год работы в Йосемитском парке их было семнадцать, включая альпинистов, в которых ударила молния на Большом песчаном уступе Хаф-Доума.

Мне немного неловко, хотя упоминание о предыдущих расследованиях – обычное дело, когда зарабатываешь репутацию в новом подразделении. Это как нашивки за ранения, но я терпеть не могу выставлять свои заслуги напоказ.

Кроме того, упоминание о Йосемитском парке подводит слишком близко к важной истине: я активно работала там меньше двух лет, пока мы с Джоэлом не потеряли бдительность, в результате чего стали родителями. Я перешла на более скромную должность, позволявшую прогнозировать рабочее время и распределять смены. Только так мы с Джоэлом могли позволить себе уход за ребенком, государственную дотацию на скромное жилье при парке, детское питание и подгузники. Добровольный отказ от карьеры считался временным, пока Чарли не пойдет в школу.

– Вы участвовали в том случае с ударом молнии на Хаф-Доум? – Похоже, управляющий впервые действительно впечатлен.

– Поисково-спасательная операция. – Я обхожу тот факт, что сидела на вершине и сама не участвовала в работе спасателей; в обычных условиях не упустила бы шанс самой спуститься по веревке, но у меня была тайна: я знала, что беременна. – Я оказывала медицинскую помощь на месте, потом связывалась с семьями погибших альпинистов. Тяжело иметь дело с таким горем.

Управляющий с завистью смотрит на меня поверх очков. Судя по коротко стриженным седеющим волосам, он – реликт совсем другой эпохи.

«Радуйтесь, что получаете зарплату и носите форму, юная леди» – ему хочется это сказать, и лет десять назад он так бы и сделал. Но он понимает, что, с принятием новых законов против дискриминации на рабочем месте, он больше так поступить не может. Наверное, ему пришлось долго протирать штаны на семинарах по этому самому вопросу. Не сомневаюсь, что каждая минута ему была ненавистна.

– Ну-у-у… – медленно тянет он, нарочито глядя в стол. – Мы ведь тут не в Йосемитском парке, верно? Какие‑то кости столетней давности, безымянные, в пещере. Несравнимая ситуация. Потерпите, Борен, возможно, в следующий раз у нас найдется для вас настоящий труп.

– Борен-Оделл. Я использую двойную фамилию, – говорю я, но не лишаю его иллюзии, что прихожусь родней сенатору Борену, если он, конечно, такую иллюзию питает.

– Принято к сведению, – спокойно отвечает он. – Потерпите, Борен-Оделл. Трупы будут. Парочка самоубийц, турист, сорвавшийся с обрыва, тепловые удары, утопленники, перевернутые внедорожники, парашютист, сорвавший джек-пот на высоковольтной линии. Пару лет назад в Уачите беглый преступник убил двух туристов. – Поправляя стопку брошюр, управляющий смотрит перед собой на информационные листы и берет бесплатную ручку. – Подождите немного. У вас еще появится возможность применить свои… навыки и подготовку для работы с серьезными происшествиями. – Он с улыбкой кивает на ручку, довольный тем, что поставил меня на место. – Едва ли придется связываться со скорбящими семьями из-за груды костей, пролежавших не меньше века.

Я не нахожусь что ответить. Он уже дважды упомянул, что прошло сто лет. Кости из пещеры очень удобно попали в категорию «перезахоронение разрешено».

– Сто лет назад здесь еще была территория племени чокто, Индейская, – продолжает он, глядя, как в дверь заходит новая группа студентов. – Уайндинг-Стейр… Да все эти горы были настоящим бандитским раем. Джесси Джеймс, банда Руфуса Бака, Бель Старр, Були Джули, куча других прятались на территории индейских племен. Суды племени не имели власти над пришлыми. Все, что могла легкоконная полиция чокто, это выгнать их со своей территории или передать федералам. Федеральные маршалы имели право входить на Индейскую территорию в погоне за кем‑нибудь, но их всегда было слишком мало, а тех, кому хватало на это духу, еще меньше. Читали когда‑нибудь «Железную хватку»? Действие происходит в Уайндинг-Стейр. В настоящей жизни Томов Чейни и Счастливчиков Недов Пепперов хватало… а вот Задир Когбернов – нет. – Впервые с тех пор, как начался разговор, я вижу, что у него загорелись глаза.

Внутри меня тоже что‑то шевелится, распространяя волны глубокой и нежной ностальгии.

– Это был один из любимых фильмов моего отца. – Я и не думала, что новая работа ведет меня в земли Мэтти Росс, ее верного пони и охоты на убийцу ее отца, Тома Чейни; в Йосемитском парке я даже назвала свою первую патрульную кобылу Чернушкой в память о лошади героини субботнего фильма, который мы посмотрели с папой на мой восьмой день рождения как раз перед тем, как он отправился во Вьетнам.

Воспоминания бурлят во мне, пока управляющий не подает голос снова.

– Не фильм, книга. Оригинал. Ее написал Чарльз Портис. Вы ее читали? Когда снимали фильм с Джоном Уэйном, не придумали ничего лучше, чем сделать это в Колорадо, а не там, где все должно было происходить! Посетители парка будут об этом спрашивать. Сюжет у Портиса вымышленный, но книга стала частью истории. А это привлекает туристов.

– Я ее прочту. Спасибо за совет.

– Мы ведь все знаем, как это бывает. – Его взгляд снова скучнеет. – Довольные туристы – это доллары, доллары в карманах местных предпринимателей, доллары в кассах парка, доллары финансирования от Конгресса. Важным шишкам нужно спокойное плавание. Никаких противоречий. Никаких противоречивых заголовков в газетах. Никакой шумихи вокруг погибших в парке.

– Да, и я понимаю, что те останки появились здесь уже давно, но…

Я даже не успеваю закончить, как он встает, готовясь приветствовать студентов, которые еще не вошли в зал.

– В общем, в старые времена тут болтались сотни нищих поселенцев и торговцев участками, которые пытались арендовать или присвоить земли племени. По старой военной дороге шли толпы иммигрантов, еще слишком неопытных, чтобы понимать, насколько опасны эти места. Здесь творилось множество безобразий, о которых правительство сейчас не хотело бы вспоминать. В общем, с тремя маленькими девочками сто лет назад в этих местах могло случиться что угодно.

– Понятно.

«Три маленьких девочки и сто лет».

– А откуда мы знаем, что останкам больше ста лет? Вызывали ли археолога из округа…

– Это относится к сфере ответственности правоохранительной службы.

– Мы точно знаем, что это не представители коренного населения? Потому что археолог мог бы…

Я удостаиваюсь долгого пристального взгляда.

– Я вам так скажу: старший рейнджер Аррингтон и рейнджер Феррел держат ситуацию под контролем.

– Кто‑нибудь изучал…

Он делает резкий вдох, и я холодею.

– Если пес вцепился в кость, ему лучше выпустить ее, пока он… не подавился. Это один из тех самых случаев, мисс Борен… Оделл.

Студенты входят в кабинет, я беру со стола свою форменную шляпу, надеваю ее и изображаю улыбку. День пролетает одним смазанным пятном рассказов наивным детям, особенно девочкам, о том, какие невероятные карьерные возможности открываются для них в национальных парках Америки. Я сама себе кажусь картонной фигурой – такая же фальшивая и плоская, но мое присутствие доносит нужную идею: в Службе парков могут работать и девочки.

Потом, шагая по студенческому городку к своему драндулету, я пытаюсь думать о чем‑нибудь более приятном, но без толку. Несмотря на ораву студентов, несущихся мимо с рюкзаками на плечах, одиночество подкрадывается и охватывает меня. Это происходит так стремительно и решительно, что я захвачена врасплох.

«Что я делаю в Оклахоме, вдали от родных, работая с людьми, которые меня не знают и знать не хотят?» Чувство, которое я надеялась вернуть, ощущение приключения в дикой природе, смысла жизни и безграничных возможностей, ушло безвозвратно. Мое время безумной молодой любви и беззаботной жизни в палатках и раздолбанных домах-прицепах закончилось. Всему пришел конец, когда погиб Джоэл.

Он забрал все это с собой, забрал лучшую часть меня. Он не собирался, просто так вышло. Получилось, потому что он полностью отдавал себя работе, беззаветно любил поисково-спасательные операции и у нас рос маленький сынишка, а десятилетний сын пострадавшего туриста пробежал несколько миль за помощью после того, как его отец свалился в узкий каньон, куда просто так не спустишься. Задействовать вертолет оказалось невозможно из-за плохой погоды. Единственный путь с медицинской аптечкой лежал через обрыв по обледеневшему скальному склону, а погодные условия на высоте двух тысяч метров становились хуже с каждой минутой. Пострадавший находился в состоянии шока. Требовалось стабилизировать его состояние и не допустить переохлаждения до того, как утром мы вытащим его наверх. Руководитель спасательной группы очень хотел спасти туриста. Джоэл вызвался. И полез в каньон. А назад не выбрался. Он не хотел, чтобы наша идеальная жизнь закончилась вот так, но именно так и вышло.

Опустившись на скамейку, я смотрю в бескрайнее небо над величественными кирпичными зданиями университета и терзаю себя вопросами. «Зачем я здесь?» Жизнь с Кеннетом была бы во многих отношениях проще. Но разве я вправе допустить, чтобы Чарли воспитывал мужчина, считающий его «инородным телом» – слишком разговорчивым, слишком любознательным, слишком шумным, довольно надоедливым? Это несправедливо. Чарли не нужен новый отец. Ему нужно просто начать жизнь сначала. И мне тоже. Если сильные мира сего решили дать мне символическую роль на «Тропе конокрада», по необходимости взяв на работу женщину и сделав ее рейнджером лишь на бумаге, я готова принять этот бой. У нас с Чарли будет собственное приключение – то самое, которым мы хвастались на фотографиях похода, рыбалки и нашего жилища, которые отправили моей маме и бабушке в эти выходные вместе с письмами. Здесь Чарли сможет расправить крылья и взлететь, как и хотел бы Джоэл.

Звон колокола вырывает меня из задумчивости. Оглядываясь, я понимаю, что прошла мимо поворота к стоянке и села перед университетской библиотекой. Покосившись на здание, прикусываю губу и думаю, как поступить дальше. Меня ожидает долгий путь домой. Пора ехать. Нужно прислушаться к совету управляющего парком. Прикачу в участок как раз вовремя, чтобы закончить оставшуюся бумажную работу, связанную с переездом, и все же…

«Пес, вцепившийся в кость», – вспоминаю я и усмехаюсь про себя, направляясь к изящному старому зданию с арочными окнами и высоким белым шпилем. У меня нет студенческой карточки, но я знаю, что униформа Службы национальных парков открывает почти любые двери.

Библиотека имени Эдмона Лоу – не исключение. Проходит всего пятнадцать минут, и я получаю в свое распоряжение временный читательский билет и энергичную аспирантку по имени Хейди, которая радостно стремится мне помочь. Она даже готова пристроить меня в кабинку для индивидуальной работы, где удобно разложить материалы по любому вопросу, который меня интересует.

– А что вы ищете? – спрашивает она с очаровательной прямолинейностью студентки. – Скорее всего, я смогу посоветовать нужного библиотекаря, если узнаю, что вы ищете.

– Территория племени чокто, время образования штата, горы Уайндинг-Стейр. Пытаюсь немного разобраться в местной истории, отделить реальные события от баек и все в таком роде. Но у меня всего…

– Вам нужен мистер Воуда! – Моя ретивая помощница срывается с места с изрядной скоростью прежде, чем я успеваю добавить, что у меня есть в лучшем случае час.

Не имея представления, идти мне за ней или ждать, отправляюсь следом. Мы проходим через служебную дверь и едва ли не бежим по коридорам, уставленным пыльными шкафами и неиспользуемыми карточными каталогами, поднимаемся на два этажа, потом спускаемся, расспрашивая по пути о мистере Воуде. И наконец находим его в крошечном служебном кабинете.

Пока Хейди объясняет причину моего появления, мистер Воуда тянет шею, чтобы получше разглядеть меня. Я вижу перед собой невысокого мужчину в бежевом кардигане, клетчатых полиэстеровых брюках, вышедших из моды году в семьдесят пятом, мягких кожаных туфлях и суконной шляпе-федоре. В очках с толстенными линзами, увеличивающими ярко-янтарного цвета глаза, и носом картошкой, он напоминает что‑то среднее между мистером Магу и Томом Лэндри. Живой призрак библиотеки.

Неожиданно для себя я начинаю с извинений. Это на меня совсем не похоже – бабушка учила, что женщины не обязаны постоянно извиняться за то, что занимают место в этом мире. Но в облике мистера Воуды есть что‑то пугающее.

– Что именно вы хотите знать об Уайндинг-Стейр? – резко спрашивает он. – В ваших местных библиотеках и музеях можно найти полную информацию. Незначительные факты, которые стоит рассказывать туристам.

– Уверена, так и есть… Но меня интересует более подробная информация о конкретном случае, – мямлю я. – Кое-что… о чем я слышала в городе.

– Я вас слушаю.

– Не знаю, как правильнее это назвать. Страшилка, легенда… сказка?

– О чем? – Морщинистая рука описывает круги в воздухе, словно говоря: «Давайте быстрее. Я очень занят».

– Человеческие останки, захороненные в горах. Безымянные.

Его подбородок утыкается в шею. Мистер Воуда смотрит на меня поверх очков.

– Вы же знаете, что в тех местах было очень опасно. Ручьи и горные склоны, лошади и фургоны, несчастные случаи и болезни, хищники: и дикие звери, и представители рода человеческого. Наличие могил где угодно неудивительно. Сами того не подозревая, мы каждый день топчем историю ногами. Спим на ней. Кладя голову на подушку ночью, мы не знаем, сколько людей покоится под нами.

У меня по спине бегут мурашки.

– Разве существовал обычай хоронить человека без личных вещей? Без одежды, без погребального инвентаря? Вообще никаких погребальных предметов. – Хейди вопросительно вскидывает брови, и я добавляю: – Я слышала историю именно в таком виде.

Мистер Воуда обдумывает вопрос, шевеля губами, словно пережевывая хрящ.

– Это необычно, но, если путник попадал в засаду, умный грабитель мог забрать с собой все пригодное для опознания тела. Одежду, обувь, карманные часы, бумажник, полотенце, котелок. К тому же в те времена все эти вещи считались ценным ресурсом. – Он проверяет мою реакцию; легчайшая тень улыбки мгновенно меняет его деловой вид. – Немало неупокоенных душ блуждает в горах в поисках своих сапог.

Снова мурашки. И снова я это скрываю.

– А если речь идет о детях?

Лицо мистера Воуды снова становится серьезным.

– Продолжайте.

– Были ли там поселения… что‑то, где жили семьи?

– В долинах городки лесорубов возникали с тысяча девятьсот десятых до тридцатых, пока земли не были вырублены и выжжены до такой степени, что единственным покупателем на аукционе оказалось правительство Соединенных Штатов, приобретшее по доллару и сорок два цента за акр общей площадью сорок восемь тысяч акров, – осторожно и взвешенно отвечает он. – Опять же, уверен, вам это известно.

– Да. – Эта информация есть в наших брошюрах и на стендах в парке. – Но высоко в горах, вдали от людных мест? Детские захоронения? – Хейди вздрагивает, и я понимаю, что слишком близка к правде. – Или это просто страшилка, чтобы бойскауты по ночам не вылезали из палаток?

Мистер Воуда поправляет очки и смотрит на меня так, словно только сейчас понял, что я на самом деле расспрашиваю не о байке, рассказанной у костра.

– Наверное, вам следовало бы начать с женщин.

– С женщин?

– Да, – протяжно произносит он, складывая указательные пальцы домиком. – И с того, что некогда бестолково называли «индейским вопросом». Разумеется, в наши дни никто не стал бы использовать такое дурацкое выражение, но ваша история вполне может привести именно к этому… К Кейт Барнард и женскому клубу и к Гертруде Боннин, которая приехала чуть позднее. Боннин, индианка из племени янктон-сиу, была известной писательницей, а в Оклахому приехала в качестве исследователя от имени Комитета по делам индейцев Всеобщей федерации женских клубов. Вы что‑нибудь слышали об этом? Или, например, читали работу Энджи Дебо по этому вопросу?

– Нет, не читала. – Возникает такое чувство, будто мы где‑то свернули на другой путь, но я готова к поездке, куда бы он ни вел.

Взгляд золотисто-карих глаз мистера Воуды становится ярче – кажется, что в его глазах зажигаются огоньки.

– Моя тетя, Алва Грубе, была видным членом Оклахомской федерации женских клубов. Она воспитывала меня вместе со своим пасынком Бо после того, как моя мать умерла, а отец бросил. Тетушка была изрядной скандалисткой. Она настаивала на создании передвижной библиотеки женского клуба и иногда сама ездила с ней на фургоне по холмам и долинам в крошечные городки, где не хватало книг. Весьма смелое предприятие для женщины в те дни, когда порядочные женщины не выходили из дома в одиночку! Она общалась с мисс Кейт и с Гертрудой Боннин и обожала женщин, которые выходили за отведенные им рамки. Скандальных женщин. Я провел с ней большую часть детства и сам стал восхищаться такими женщинами и обожать их, – мистер Воуда всматривается сквозь толстые линзы в мой значок и нашивку с именем, довольно улыбается, и я понимаю, что принята в клуб женщин, готовых выйти за отведенные им рамки. – Вы сегодня здесь надолго, рейнджер Борен-Оделл?

Я смотрю на часы и морщусь.

– Увы, минут на пятнадцать-двадцать, не больше. – Мистер Воуда тут же расстраивается так же сильно, как я сожалею о необходимости уезжать, но это неизбежно. – Мне предстоит трехчасовая дорога домой, и еще нужно забрать сына.

– Ох… Такова жизнь, – вздыхает он. – Я не успею так быстро собрать для вас нужные материалы. Они немного подзабыты и затерялись в пыли истории. – Он бросается к двери, и его кардиган на мгновение развевается, словно плащ супергероя; я думаю, что на этом аудиенция окончена, но он добавляет: – Оставьте ваши контакты этой юной барышне. Я пришлю вам пакет – записи Гертруды Боннин, Энджи Дебо и некоторых других. Но не прямо сейчас. На следующей неделе я уезжаю на экскурсию в Европу.

Не произнеся больше ни слова, мистер Воуда вылетает за дверь, оставляя нас с Хейди стоять, словно мимо нас только что пронесся торнадо, и мы ошарашены, что до сих пор живы.

– Я же вам говорила, – наконец произносит аспирантка. – Вам нужен был мистер Воуда.

Я с улыбкой достаю из кармана блокнот, записываю почтовый адрес домика и номер своего телефона и передаю листок Хейди.

– Кажется, так и есть.

Выходя из библиотеки, я чувствую себя намного легче. Я больше не изгой, а член тайного общества слегка скандальных женщин. Иду по их стопам. И мне нравится это осознавать.

Идея укореняется в моей голове, и даже долгая и душная поездка на драндулете не способна приглушить ее сияние. Я еду домой под старые песни по радио и позволяю себе фальшивить сколько душе угодно. В пейзаже за окном прерии, и заросли можжевельников сменяются холмами, горными склонами и высокими соснами.

Наконец вдали поднимаются вершины Уайндинг-Стейр. Впервые со времени переезда сюда у меня возникает смутное ощущение, что я на своем месте в этих обступающих меня горах.

По радиорации приходит сообщение, едва я оказываюсь в зоне досягаемости, и, вздрогнув, слышу, что работники энергетической компании нашли на стоянке в начале одной из троп брошенный седан «форд».

– Есть тут кто‑нибудь? – растягивая слова, выдает в эфир Мама Лу. – Машина на десять – тридцать семь, стоит уже три дня. Ключи на сиденье, дверь открыта, шины не спущены, но никаких следов водителя. Прием.

Микрофон оказывается в моей руке прежде, чем мозг успевает сообразить. Эта стоянка находится в отдаленном углу парка площадью в двадцать шесть с половиной тысяч акров, но я довольно близко.

– Семьсот… пять-четыре-девять. Нахожусь в этом районе. Я этим займусь.

– Пять… четыре… кто? – спрашивает Лу, наш диспетчер.

Она успела произвести на меня впечатление по ежедневным разговорам по радио. Носится со всеми, как мать, но далеко не добрая и пушистая. Не терпит пустой болтовни. Парни называют ее Мама Лу, но только за глаза.

– А… Пять-четыре-девять, – повторяет она, вспомнив недавно выданный мне позывной. – Ты уверена? Милая, это стоянка у кольцевой тропы далеко в лесу. Не думаю, что парни из энергетической компании еще там…

Она не заканчивает предложение, намекая, что мне, одинокой женщине, соваться туда, наверное, небезопасно.

Это полная противоположность разговору с мистером Воудой. Хотя, конечно, кое‑какие причины для тревоги есть. Брошенные машины в глухих местах обычно означают неприятности – заблудившийся или травмированный турист, сорвавшаяся сделка наркоторговцев, браконьер, эмоционально нестабильный человек, решивший уйти в леса, беглецы от проблем с законом или потенциальный самоубийца, ищущий подходящее место. Кольцевая тропа ведет к ручью Холсон, который течет через сотни акров заповедника для водоплавающих птиц, впадает в реку Фурш-Малин и с ней, наконец, в озеро Уистер. Недавние дожди залили все вокруг. Не исключено, что придется иметь дело с утопленником.

– Я десять – семьдесят шесть. Прием.

Я разворачиваю драндулет и ощущаю легкий прилив адреналина. Мне не хватало этого чувства.

– Ты уверена, пять-четыре-девять? У кольцевой тропы радиосвязи не будет. Давай проверю, кто может тебя там встретить.

– Не надо. Я сообщу, когда осмотрюсь. Пять-четыре-девять, конец связи.

Брошенная машина стоит три дня. «Едва ли это разумно назвать горячим следом», – напоминаю я себе, съезжая с шоссе на гравийную дорогу. Драндулет скрипит так громко, что вспугивает пару пасущихся оленей. Кто бы ни был на тропе, о моем приближении он узнает заранее. «Если, конечно, жив».

Когда я подъезжаю к стоянке, там тихо. Никаких следов электриков, если не считать колеи от машины и выброшенной банки из-под «Маунтин дью». Серебристый «форд» стоит в углу с распахнутыми багажником и пассажирской дверцей. Стая ворон, сидящих на соседнем дереве, верный признак, что людей рядом нет. Но еще вороны не прочь полакомиться мертвечиной.

Я выхожу, не убирая руки с рукоятки оружия, и делаю несколько шагов в сторону машины. Птицы разлетаются. Зеркальная тонировка, какую любят наркоторговцы, мешает заглянуть в машину, но выглядит она обычно. Ей всего несколько лет. За ней хорошо ухаживали.

Кто открыл дверцу? Если ее нашли в таком виде электрики, они бы наверняка сказали Лу. Она бы передала эту информацию мне. Кто побывал здесь после отъезда электриков?

Снова осматриваю лес и по широкой дуге иду к машине. Нервы напряжены до предела.

– СНП! Охрана порядка!

Всматриваюсь, прислушиваюсь. Ответа нет, только гравий скрипит под подошвами.

Я уже почти могу заглянуть внутрь машины, когда замечаю три характерные отметины у ручки двери и в грязи пустую тубу из-под «Принглс». Этого достаточно.

– Медведь, – шепчу я, ни к кому не обращаясь. – Ладно.

Черные медведи умеют открывать незапертые двери, багажники, окна в домах, холодильники и почти все виды упаковок. Они быстро учатся и мастерски владеют любыми приемами, приближающими их к еде.

Почти смешно: вломившийся медведь привел меня в состояние полной боевой готовности. Только это никак не объясняет появление «форда» на площадке. В салоне машины чисто, никаких следов крови или борьбы. На зеркале заднего вида висит связанный крючком ангел. На полу валяется детская заколка, раскрашенная в цвета радуги с единорогом в середине. Это семейная машина, на какой чей‑нибудь отец мог ездить на работу в банк или страховую компанию.

Подходя к лесу, я ищу отпечатки ног на тропе, но нет никаких признаков, что здесь недавно кто‑нибудь был. На краю стоянки потревоженная трава показывает, что кто‑то не то шел, не то скользил по покрытому мхом и лесной подстилкой склону. Пройдя немного по следу, я окликаю:

– Эй? Есть тут кто‑нибудь? Служба парков!

Ответа нет, если не считать отражения моего собственного голоса от усеянного булыжниками склона, на котором следы заканчиваются. Обратный путь к тропе не дает ничего, кроме следов медведицы с медвежатами.

Тени удлиняются, и я возвращаюсь на стоянку, чтобы осмотреть машину и описать ее содержимое. Присаживаюсь на корточки над тубой из-под «Принглс» на случай, если в ней было что‑то кроме чипсов, и, подняв голову, над царапинами от медвежьих когтей на виниловом покрытии дверной ручки, над идеальным засохшим отпечатком лапы на рулевой колонке вижу солнцезащитный козырек.

За угол козырька заткнута фотография. Лицо на ней мне знакомо.

1.«Ворота на запад» – мемориальный комплекс в Сент-Луисе.

2.«Новый курс» (1933–1939) – экономическая политика Франклина Делано Рузвельта по выходу США из Великой депрессии.

3.Война между штатами – одно из названий Гражданской войны в США (1861–1865).

4.Индейская территория – земли, выделенные для заселения индейцами по договору 1834 года, значительная часть которых располагалась на территории современного штата Оклахома.

5.Фриско – Сан-Франциско.

Бесплатный фрагмент закончился.