Бабушка и говно

— В этот раз я сделаю по-своему, бабушка.

Он сказал это не грубо. Скорее, констатируя факт. Как инженер, объявляющий о расчётах, не оставляющих места для споров. Но для неё это был не голос. Это был акт террора. Её вселенная, выстроенная на фундаменте беспрекословного «по-моему», дрогнула. Не «пожалуйста», не «можно я», не привычное для неё ворчание исподтишка. Прямота. Честность. Это было страшнее любого бунта. Это была декларация независимости.

Он не кричал. Не спорил. Просто констатировал. И в этой тихой прямоте была такая чудовищная сила, что старуха, восседающая в своём ворсистом троне-кресле, аж подалась вперёд. Воздух вокруг неё загустел, будто зарядился статикой вибрирующего, напряжённого нерва. Её мир, выстроенный на фундаменте беспрекословного «как я сказала», дал трещину. И трещина эта прошла прямо по её лицу, исказив знакомые черты в гротескную маску гнева.