Читать книгу: «Лес, в котором нет стен»

Лес, в котором нет стен

Глава 1. Тишина, в которой умещается всё

Ива жила в лесу уже столько, сколько помнила себя. Не в том смысле, что она родилась здесь, — нет, она родилась в городе Лист, как и большинство людей, — а в том, что всё, что было до леса, она давно перестала считать настоящей жизнью. Город был сном, который приснился кому-то другому, а она просто помнила его обрывки: запах хлеба из пекарни на углу Третьей Околицы, голос матери, который звал её к ужину, шорох бумаг в мастерской отца.

Лес начинался сразу за последним забором Листа. Город, правда, считал, что заборов у него много, но Ива знала: первый же забор, за которым кончаются огороды и начинается ольшаник, — и есть граница. Всё остальное — притворство.

Её хижина стояла на берегу ручья, который не имел названия, потому что называть ручей — значит признать, что он может кому-то принадлежать. Ива построила её сама, и, если быть честной, построила плохо: крыша проседала каждый год, дверь закрывалась не до конца, а в углу, где спала Ива, зимой выступал иней на брёвнах. Но это не имело значения, потому что Ива не проводила зиму в хижине. Зимой она уходила глубже в лес, в низину между двумя холмами, где ветер не доставал, а снег ложился так ровно, что казалось — кто-то заботливо приготовил постель.

Ива была невысокой, жилистой, с тёмными волосами, которые она коротко обрезала охотничьим ножом, когда они мешали видеть. Она носила одежду, которую не стыдно было порвать и зашить, и сапоги, которые не стыдно было развалить. Она не была красивой и не была уродливой; она была такой, как бывают красивыми деревья — не потому, что их оценивают, а потому, что им некуда деваться, кроме как расти.

Каждое утро Ива вставала до рассвета, когда лес был ещё серым и тихим, как сон без сновидений. Она шла к ручью, умывалась — летом ледяной водой, зимой снегом, — и заваривала себе чай из сушёных ягод и мяты. Потом она проверяла силки, собирала хворост, чинила то, что развалилось за ночь, и разговаривала.

Разговаривала она с лесом. Не в том смысле, в каком сумасшедшие разговаривают с деревьями — с ожиданием ответа, — а в том, в каком нормальные люди разговаривают с тишиной. Лес отвечал, но не словами. Он отвечал ветром, который менял направление, когда Ива думала о чём-то новом. Он отвечал синицами, которые подсаживались ближе, когда ей было одиноко. Он отвечал запахами: сырой земли, мокрого мха, грибов, которые прятались под опавшими листьями.

Ива знала названия всех грибов, но никогда не собирала больше, чем могла съесть. Она знала, где живёт барсук, где ночует лиса, где гнездится сова. Она не считала их друзьями — у Ивы не было потребности в друзьях, — но она знала, что они есть, и этого было достаточно.

Иногда, очень редко, она выходила к городу. Не в город, а к его окраине, туда, где дома редели и поля переходили в перелески. Она покупала соль, спички, изредка — нитки и иголки. Она не разговаривала с людьми, кроме тех слов, которые нужны для торга. Люди смотрели на неё с тем выражением, с каким смотрят на больных зверей: с жалостью, страхом и лёгким отвращением. Иву это не задевало. Она понимала их лучше, чем они думали. Она помнила, каково это — жить в городе, и она помнила, почему ушла.

Лист был маленьким городом. Он лежал в ложбине между холмов, словно кто-то положил его туда, как кладут в гнездо яйцо — осторожно и с надеждой, что оно не разобьётся. У Листа были узкие улочки, спускавшиеся к реке, рыночная площадь с выщербленным камнем, ратуша с башенкой, на которой часовой механизм бил каждый час, но всегда с опозданием на две минуты, словно город не торопился жить.

Ива считала, что Лист — это место, где люди живут не потому, что хотят, а потому что привыкли. И что лес, в котором живёт она, — это место, где можно жить, потому что не нужно привыкать.

Она была, в общем, права. Но не совсем.

Глава 2. Человек, который шёл через лес

Мирт пришёл в лес с другой стороны, не со стороны Листа, а с востока, со стороны холмов, которые назывались Голубыми, хотя были серыми в любую погоду. Он шёл три дня, не зная зачем, и не задавался вопросом, потому что давно перестал задавать вопросы, на которые нет ответа.

Мирт был высоким, худым, с лицом, на котором всё было крупным: нос, скулы, брови, — словно кто-то лепил его из глины и не пожалел материала, но пожалел времени на отделку. Он носил бороду, не потому что отращивал её, а потому что забывал бриться. Он носил длинный плащ с капюшоном, не потому что был таинственным, а потому что плащ был тёплым и имел карманы.

Мирт был отшельником, но другого типа, чем Ива. Он не выбирал лес — лес выбрал его. Сначала он жил в горах, потом на побережье, потом в маленькой деревне, которая называлась Камень-на-Ветру, и каждый раз что-то выталкивало его дальше: то ли непонимание людей, то ли собственная неспособность быть среди них. Он не был мизантропом. Он любил людей — по-настоящему, нежно и безответно, как любят луну, — но он не умел быть среди них. Каждый разговор ранил его, каждый взгляд казался слишком близким, каждый звук — слишком громким. Он был тонкокожим существом, и мир для него был слишком шероховатым.

В лесу, к которому он вышел на третий день пути, Мирт впервые почувствовал, что шероховатость уменьшилась. Не исчезла — она никогда не исчезала, — но стала такой, какую можно вынести. Лес был тихим, но не пустым. Лес был живым, но не требовательным. Лес не спрашивал, кто ты такой и что ты здесь делаешь, — он просто позволял тебе быть.

Мирт нашёл поляну у большого камня, и камень показался ему знакомым, словно он уже видел его во сне, который забыл. Он сел у камня и обнаружил, что больше не хочет идти. Это было новое ощущение — за тридцать с лишним лет жизни он никогда никуда не хотел идти и ни откуда не хотел остаться. Он остался.

Первые дни он жил просто так: спал, когда хотелось спать, ел, когда удавалось найти еду, ходил, когда ноги хотели идти. Он не строил жилище — ему было достаточно камня, который защищал от ветра с одной стороны и от дождя с другой. Он не разводил огонь — ему было тепло от собственного тела и плаща. Он был, если угодно, ещё более лесным существом, чем Ива, — он не сопротивлялся лесу, а растворялся в нём.

Мирт говорил мало. Но он слушал. Он слушал лес так, как слушают музыку, — не разбирая на ноты, а впуская целиком. Он слышал, как падает лист, как лопается почка, как бьётся сердце дрозда в его маленькой грудке. Он слышал, как растут деревья — не звук, конечно, а что-то вроде звука, что-то на его грани, — и это его устраивало.

Иногда он разговаривал с самим собой. Не вслух — вслух он не разговаривал даже с собой, — а тем внутренним голосом, который у каждого отшельника становится громче обычного. Он говорил себе: «Мирт, ты, кажется, нашёл место, где тебя не будут искать». И отвечал себе: «Хорошо». И замолкал, потому что добавить было нечего.

Он не знал, что в этом лесу, в нескольких часах ходьбы от его камня, живёт кто-то ещё.

Глава 3. Ручей, который свёл

Они встретились у ручья.

Ива пришла за водой, как каждое утро. Мирт пришёл к ручью, потому что шёл вдоль него, надеясь, что вода выведет его к чему-то, о чём он не знал, но что, возможно, ему нужно. Они увидели друг друга одновременно и замерли.

Лес в это утро был особенно хорош. Туман стоял в низине, густой и белый, как простёганное одеяло, и верхушки сосен торчали из него, как мачты затонувших кораблей. Ручей бежал между камней, и вода в нём была чёрной, потому что туман отражался в ней, — чёрной и блестящей, как полированное стекло. На противоположном берегу росла старая ива, и её ветки свисали до воды, и каждые несколько минут капля срывалась с листа и падала в ручей, и расходились круги, и круги были идеальными, и казалось, что кто-то очень аккуратно рисует их тонкой кистью.

Ива увидела человека. Человек был высокий, бородатый, в длинном плаще, и стоял по колено в тумане, и выглядел так, словно вырос здесь, вместе с травой и мхом. Она не испугалась. Она давно перестала бояться чего-либо, кроме потери леса, а человек не выглядел как угроза лесу. Он выглядел как часть леса, которая по ошибке приобрела вертикальное положение.