Читать книгу: «Покинутый замок»

Верный рыцарь

(1590–1592 гг.)

– Итак, ты его привез.

– Да, святой отец. Вот он. Настоящий чертенок.

Слуга втолкнул в комнату худенького мальчишку.

Быстрым взглядом паренек окинул полупустую комнату. Стол, стул, в углу – деревянное распятие и низенькая скамеечка, чтобы преклонить колени. И это все.

Но за столом сидел тощий, сухопарый монах лет пятидесяти в белой рясе доминиканца. На его неподвижном, пергаментно-желтого цвета лице, казалось, жили только глаза, светлые, пронзительные. Его взгляд колол, как лезвие шпаги, замораживал, как ледяной ветер. И этим пристальным, внимательным взглядом он впился в фигурку мальчика.

– Подойди, – сказал он.

Его голос был чем-то средним между скрипом несмазанных дверных петель и вороньим карканьем.

Мальчик сделал несколько шагов вперед и замер посреди комнаты.

Как будто, он не боялся. Или делал вид, что не боится. Вздернув подбородок, он дерзко смотрел прямо в рыбьи глаза монаха.

– Бартоломе де Сильва-и-Вальес, – произнес монах, и мальчик не понял, было ли эти слова обращением или вопросом.

И поэтому промолчал.

– Бартоломе, – продолжал доминиканец, – ты знаешь, кто я? Ты меня помнишь?

– Да, – кивнул мальчик, – вы мой дядя. Вы приезжали в наш замок два года назад. Я вас помню.

– Два года тому назад, – подтвердил монах, – тогда умер твой отец. Вернее, был убит в пьяной драке. Признаться, этот вертопрах и не заслуживал лучшей смерти. Тебе в то время было десять лет. Да, ты все должен хорошо помнить.

Мальчик молчал, только черные глаза на загорелом лице настороженно блестели. Он был довольно высок для своих двенадцати лет, и, несмотря на свою худобу, отнюдь не выглядел хилым. В нем было что-то дикое, он походил угодившего в ловушку волчонка.

– Теперь, – вновь заговорил монах, – ты остался и без матери. Оно и не удивительно, твой отец превратил ее жизнь в вечное страдание. И даже то, что он ушел раньше, не спасло ее. Перед смертью она поручила мне заботиться о тебе. Вот ее письмо.

Доминиканец протянул листок Бартоломе, словно предоставляя мальчику возможность самому убедиться в справедливости своих слов. Однако Бартоломе не взял письма, он отступил на шаг, как будто не хотел, чтобы его рука хоть на мгновение коснулась костлявой руки монаха.

– Хорошо ли ты умеешь читать?

– Да, святой отец.

– А писать?

– Хорошо, святой отец.

– С чего бы?

– Падре Гонсало, наш приходской священник, занимался со мной.

– Вот как! А что, этот падре Гонсало, отличал Accusativus от Dativus’a?

– Отличал, святой отец, – голос мальчика задрожал от ярости, – и, могу вас заверить, я отличаю тоже.

– Выходит, я имею дело с ученым человеком, – коротко, резко рассмеялся монах, – подойди ближе! Я сказал, ближе! К столу!

Бартоломе нехотя сделал два шага вперед.

– Возьми перо. Пиши. «Я обещаю во всем слушаться своего многоуважаемого дядю, Доминго Вальеса, инквизитора города Толедо. Отныне его воля будет для меня единственным законом». Написал?

– Да.

– Действительно, ни одной ошибки, – пробежав глазами строчки, заметил монах скорее с сожалением, чем с похвалой. Видимо, он предпочел бы найти предлог для придирки.

Брат Доминго ненадолго задумался, на его тонких, бескровных губах появилось подобие улыбки.

– Будем считать, – сказал он, – что ты дал клятву.

– Я ничего вам не обещал! – воскликнул мальчик.

– Во всяком случае, вот это написано твоей рукой.

– Это ничего не значит!

– Конечно, – зло усмехнулся монах, – для рода де Сильва клятвы никогда ничего не значили. И если ты пошел в их породу, это не сулит ничего хорошего ни мне, ни тебе! Во всяком случае, я приложу все усилия, чтобы сдержать слово, данное моей покойной сестре и воспитать ее сына, и, к несчастью, моего племянника, истинным сыном нашей святой матери-церкви. Твой отец, чтоб ему вечно гореть в аду! – был человеком нечестивым и порочным. Три страсти владели им: игра, женщины и вино! Его душа досталась дьяволу! Твой мать, добрая и благочестивая женщина, была, к сожалению, слишком слабой… И если твой отец попросту не обращал на тебя внимания, то она потакала всем твоим прихотям, ведь так? Могу себе представить, каков получился результат! Ты наследовал пороки твоего отца, но вряд ли – добродетели матери…

– Но вы меня совсем не знаете! – запротестовал было Бартоломе. – Вы же видите меня второй раз в жизни!

– Этого вполне достаточно, чтобы понять, кто ты таков! – отрезал брат Доминго. – Но, может быть, еще не все потеряно, и, с божьей помощью, я сумею наставить тебя на путь истинный…

Монах ненадолго задумался и добавил:

– А если не поможет Бог, будем надеяться, поможет порка.

– Педро, – велел он слуге, – отведи его в предназначенную ему комнату.

– Что-нибудь принести ему? – осведомился слуга.

– Да, – наклонил голову монах. – Дай ему молитвенник.

«И это все?» – чуть не вырвалось у Бартоломе. Признаться, он рассчитывал, что после долгой дороги в тряской карете родственник хотя бы догадается его накормить.

Родственник не догадался. Или сделал вид, что его не заботит столь суетная вещь, как ужин.

Бартоломе сглотнул слюнки, которые едва не смешались со слезами обиды, но ничего не попросил. Все-таки он принадлежал к древнему благородному роду, и не в его правилах было выпрашивать подачки.

Мальчик сделал пару шагов к двери, но его остановил окрик инквизитора.

– Бартоломе!

– Святой отец?

– Знаешь ли ты, сын мой, что ты нищий? – прошипел монах. – Да, да! Я хорошо ознакомился с делами вашей семьи. Твой отец, Бартоломе, не оставил после себя ничего, кроме долгов. И вы с матерью последние два года тоже жили в долг. Я сообщаю тебе это, чтобы ты не заблуждался на свой счет. У тебя ничего нет, кроме имени. Ты нищий, Бартоломе. И ты уже достаточно взрослый, чтобы осознать всю горечь своего положения.

Бартоломе осознал. Осознал в одно мгновение. Он одинок, он зависим от мерзкого тощего монаха. У него и в самом деле больше ничего нет. Его прежний мир рушился, переворачивался с ног на голову. И земля как будто и в самом деле закачалась у него под ногами.

– Бартоломе де Сильва-и-Вальес! – звенели в ушах слова инквизитора. – Ты – никто! Ты маленький, глупый мальчишка, да к тому же еще порочный, как и твой отец! Но ты станешь глиной, воском в моих руках! И я сделаю из тебя послушное орудие нашей святой матери-церкви, слышишь ты?!

Бартоломе посмотрел в глаза инквизитору. И взгляд этот был полон ненависти и отчаяния.

Брат Доминго ошибался. Он собирался лепить не из глины, а из стали, только он еще этого не знал.

* * *

Только оставшись наедине с самим собой, в тесной комнатушке, где не было ничего, кроме кровати, стола и шаткого стула, Бартоломе позволил себе по-настоящему предаться охватившему его отчаянью. Хорошо, что дядюшка не видит его слез! Мальчик упал на постель, зарылся головой в подушку и дал волю слезам. Они текли и текли, хотя, видит бог! – он этого не хотел, он пытался сдержаться, но у двенадцатилетнего мальчишки было еще не так много сил и выдержки, чтобы не поддаваться слабости.

Итак, он арестован! Он пойман! Он в клетке, как дикий зверь! Что теперь его ждет? Посты? Молитвы? И ненавистная рожа дядюшки, который мнит себя всезнающим и святым? Бартоломе невзлюбил его с первого взгляда, с тех самых пор как этот родственничек появился в древнем, богом забытом замке у моря. Этот святоша уже в то время с интересом посматривал на мальчишку, наверно, у него тогда и зародилась мысль сделать из своего племянника священника. Нет уж! Не выйдет! А если дядюшка и правда олицетворяет собой святость и набожность, то он предпочтет быть злодеем и грешником!

Как внезапно оборвалось его детство! Еще неделю назад он мог, если ему того хотелось, с утра до вечера пропадать в горах, лазить по скалам, купаться в море. Он мог прыгать вниз с утеса, забираться в самые глухие уголки леса. Или же он мог подняться на полуразрушенную башню, прихватив с собой ветхий томик из библиотеки, оставшейся еще от деда, и, погрузившись в чтение, забыть, кто он и где он, или же наблюдать за вечным движением волн, накатывавших на берег… Он представлял себя путешественником, завоевателем, героем… А что теперь? Все мечты разбиты! Бартоломе всхлипнул, размазал по щекам слезы и огляделся. Уже с интересом. Окно. А за окном – мир. Новый, неизведанный мир.

* * *

Бартоломе распахнул окно. Посмотрел вниз. Второй этаж. Довольно-таки высоко.

Но росший около дома тополь словно протягивал к нему свои ветви-руки. И мальчик не стал отказываться от приглашения. Ухватился за ближайшую ветку, прыгнул вперед, уцепился за толстый сук. В одно мгновение он был уже на земле. Свободен! Нет, почти свободен. От соседнего владения и улицы дом инквизитора отделяла глухая стена. Но на стену легко можно было перебраться с другого дерева. Что мальчишка тотчас и проделал.

Бартоломе оседлал стену и огляделся. Его взгляду предстал очаровательный садик с цветочными клумбами и беседкой.

Этот маленький рай был обитаем.

Бартоломе увидел мальчика и девочку. Он подумал, что они, вероятно, брат и сестра. Мальчик примерно на год старше Бартоломе, а девочка – наверно, на год младше.

Девочка была белокурой и синеглазой. И похожа на ангела. Так, по крайней мере, решил Бартоломе. Зато ее брат, неуклюжий и толстый, на ангелочка никак не тянул.

Оба с удивлением и любопытством посмотрели на нежданного гостя.

– Вы кто? – спросила девочка.

Бартоломе имел не слишком большие познания в области этикета, но счел, что некрасиво разговаривать, сидя на стене и глядя на собеседников сверху вниз. Правда, его никто не приглашал. Но Бартоломе и не ожидал официального приглашения пожаловать во дворец принцессы. Он привык к полной свободе и не сильно задумывался о правилах приличия.

Не долго думая, он спрыгнул вниз. Решил покрасоваться перед белокурой принцессой своей ловкостью и смелостью. И… от толчка не удержался на ногах и сел на клумбу с петуньями. Правда, он тотчас вскочил на ноги, но покраснел, как вареный рак. Надо же было так опозориться перед девчонкой!

– Цветы пострадали, – улыбнулась она. – Но вы, надеюсь, не ушились? Как вас зовут?

– Бартоломе де Сильва-и-Вальес, – Бартоломе поклонился.

– Анхелика, – просто сказала девочка, – а это Бернардо, мой старший брат.

Анхелика! Конечно, как же еще могли звать белокурого ангела?!

Бартоломе пожалел о том, что сейчас у него шляпы, чтобы снять ее перед синеглазой принцессой, плаща, чтобы его полой подмести землю у ее ног, шпаги, чтобы эффектно положить руку на эфес. Ничего нет. А он сам – всего лишь свалившийся со стены мальчишка.

Нужно было что-то сказать, чтобы исправить положение. Извиниться за свою неловкость. Но Бартоломе только и смог вымолвить:

– Простите… Я не хотел… Я случайно…

И покраснел еще сильнее.

Надо же было, чтобы такое случилось с ним именно сейчас! Он карабкался по горным кручам и прыгал со скал в море, он… Неудачник, вот кто он! Смущенный и растерянный мальчишка. Стоит, и слова вымолвить не может, как будто дара речи лишился!

– А вы здорово лазите по деревьям, – с уважением произнес толстый Бернардо. – Я бы так не смог, – не без зависти добавил он.

– Конечно! Не смог бы, – подтвердила Анхелика. – Но, самое главное, ты бы этого делать не стал!

Бернардо благоразумно промолчал. Видимо, он тоже робел перед своей красавицей- сестрой.

– Откуда вы? – спросила Анхелика.

– С побережья.

– Совсем дикий, – вздохнула она.

– Может, и так. Но потому и напугать меня трудно.

– И хвастун, как все мальчишки!

– Зато я не хвастун! – опять возразил вместо Бартоломе Бернардо.

– Ты увалень, – согласилась Анхелика.

– Всем досталась, – вздохнул Бернардо. – Но вы не думайте, она не всегда такая. Не знаю, что на нее нашло…

– Сеньорита, сеньорита! – в садике появилась молоденькая симпатичная служанка. – Вас ищет сеньора! Куда-то вы пропали?!

– Иду, Беатрис, иду. Но как же наш гость?..

– Гость? – Бетрис окинула Бартоломе оценивающим взглядом. – Боюсь, ваша матушка не обрадуется таким гостям.

– Она ничего не узнает. Не правда ли, Беатрис, не узнает?

– Конечно, сеньорита, – кивнула служанка. – Не узнает.

Беатрис было лет пятнадцать-шестнадцать. Смазливая мордашка, ямочки на щечках, лукавые блестящие глазки. Эти искорки в глазах не оставляли сомнений, что уже зажгли не одно сердце, и это только начало. Если юная сеньорита была ангелом, то Беатрис – самым настоящим чертенком.

– Мне нужно идти… – Бартоломе с сомнением посмотрел на стену: недавний конфуз несколько поколебал его уверенность в собственных силах. Не хватало только свалиться еще раз! К тому же, в садике высоких деревьев не росло, а вскарабкаться по отвесной стене едва ли возможно.

– Вам совсем не обязательно возвращаться домой тем же самым путем, – сказала Анхелика, точно прочитав его мысли. – Вы вполне можете выйти через дверь, как все люди делают.

– А можно мне прийти завтра? – осторожно поинтересовался Бартоломе. – Я только что приехал, никого здесь не знаю и… мне немного одиноко.

– Приходите, – легко согласилась Анхелика.

– А вы… а ты… жди меня здесь завтра в это же время, хорошо?

– Хорошо, – улыбнулась она и поинтересовалась. – Здесь… в это же время… Значит, ты опять полезешь через стену?

– Да. Должен же я доказать, что не всегда падаю!

– А я и не думаю, что тебе всегда так не везет, – улыбнулась Анхелика. – Будем считать, что мы договорились.

* * *

Бартоломе не сразу вернулся домой. Простившись с Анхеликой и ее братом, он отправился осматривать город. Зашел в кафедральный собор, поглазел на рынке на лошадей и быков, выставленных на продажу, взобрался на старые крепостные стены, прогулялся по древнему, построенному еще римлянами, мосту.

Мальчишка вернулся домой только под вечер, когда ему сильно захотелось есть. Он надеялся, что дядюшка все же будет кормить его не только наставлениями и молитвами.

Конечно, Бартоломе догадывался, что инквизитору не очень-то понравится его внезапное исчезновение, но все же рассчитывал, что дядюшка не заметил его отсутствия, и намеревался потихоньку проскользнуть в свою комнату. Не тут-то было! На лестнице мальчик нос к носу столкнулся с озлобленным доминиканцем, который как раз собирался куда-то идти.

Глаза инквизитора вспыхнули злобой.

И Бартоломе понял, что вернуться обратно, как все люди, через дверь, было большой ошибкой.

– Где ты был? – прошипел инквизитор и уставился на племянника, как удав на кролика.

– Гулял, – Бартоломе не отвел взгляд.

– Как ты вышел? Как?!

– Через окно.

– Разве я позволил тебе покидать дом?!

– Мне не требуется ничье разрешение. Я сам себе хозяин.

– Ты так думаешь?! – прошипел еще больше разозлившийся инквизитор.

– А разве это не так? – с вызовом спросил мальчишка.

– Я тебя выпорю!

– Никто не смеет прикасаться ко мне! – Бартоломе отступил на шаг.

– Дрянной мальчишка! Я научу тебя, как дерзить! – инквизитор влепил Бартоломе пощечину. – Ты больше никогда никуда не выйдешь без моего разрешения!

– Тогда я сбегу. Вам придется поставить решетки на все окна в доме. Или совсем их заложить кирпичами. И всегда держать дверь на замке. И будет у вас не дом, а тюрьма.

Его левая щека пылала. Он стоял напряженный, дрожащий, с ненавистью в глазах.

Брату Доминго показалось, что Бартоломе вот-вот бросится на него. Он не ожидал такого яростного отпора. И вдруг тоже испугался. Испугался готовности двенадцатилетнего мальчишки сражаться до конца.

– Я вам отомщу! – сверкнул глазами Бартоломе. – Вы не смеете!.. Никто не смеет!..

– Ну-ну, – растерянно пробормотал доминиканец, – я же добра тебе хочу… Я обещал твоей матери, что буду заботиться о тебе… Ты сам виноват, что не спросил разрешения.

– Я не сделал ничего плохого! Я просто вышел погулять!

– Послушай, сын мой, давай договоримся, – уже более примирительным тоном произнес доминиканец (ведь черт знает, что можно ожидать от этого бешеного щенка!). – Ты сможешь гулять, сколько захочешь… Нет, не сколько захочешь… А когда выучишь все, что я тебе скажу…

Что ж, раз судьба свела их вместе, придется как-то сосуществовать… Честно говоря, Бартоломе совсем не хотел становиться бродягой.

– Дядюшка, так ведь я же не против… Я… я хочу учиться… только… Только никогда больше не смейте поднимать на меня руку! Слышите?! Никогда!

– Ладно, ладно, – проворчал инквизитор. – Но и ты веди себя, как подобает!

Бартоломе кивнул.

Первая партия была сыграна вничью.

С этой минуты между ними было заключено безмолвное соглашение. Они терпят друг друга. Дядя делает вид, что командует. Племянник делает вид, что слушается.

* * *

– Верный рыцарь, – мечтательно произнесла белокурая девочка, отложив книгу. – У меня тоже есть верный рыцарь.

Анхелика любила читать рыцарские романы. В мечтах она представляла себя прекрасной принцессой, которой служат храбрые рыцари…

А потом ей пришло в голову, что, может быть, ее верный рыцарь существует не только в мечтах и сказках… Она знакома с ним уже почти два года. Раньше он приходил чаще, чуть ли не каждый день. Теперь раза два в неделю. Говорит, что занят, приходится много заниматься. Скоро он пойдет в университет.

– Верный и отважный рыцарь…

– Вы говорите о Бартоломе? – спросила Анхелику служанка.

– Да-да!

– Верный… Вы просто плохо знаете мужчин, сеньорита!

– А ты хорошо знаешь? – надула губки Анхелика.

– Да уж получше, чем вы!

– Но Бартоломе…

– Верный? Хотите я вам докажу, что это не так?

– Как?

– А вот как… Вы скажете, что заболели, а я выйду к нему в сад вместо вас. А вы потихоньку подглядывайте из окна, но так, чтобы он вас не заметил.

– Хорошо, – неуверенно произнесла Анхелика.

– И посмотрим, что будет!

– Посмотрим…

Беатрис улыбнулась. Анхелика не заметила в ее улыбке скрытого торжества. Служанка, в отличие от своей госпожи, хорошо знала, что будет.

Беатрис давно уже поняла то, о чем Анхелика, на свое счастье, не догадывалась. Анхелику Бартоломе боготворит, смотрит на нее, как на ангела чистоты и непорочности, а ее, простую служанку, так и ест жадными глазами. Она – понятная, земная, доступная, в ее крови горит огонь, который может воспламенить кого угодно, не только неопытного мальчишку. Не знала Анхелика и того, что ее «верный рыцарь», низко поклонившись ей на прощание, у ворот целует служанку. В первый раз он робко чмокнул ее в щеку, а теперь дерзко целует в губы.

Анхелика смотрела в окно, а Беатрис за ее спиной ехидно улыбалась. Мальчишка будет принадлежать ей, когда она того захочет! Не все в этом мире достается знатным и богатым дамам! Есть вещи, которые не купишь.

* * *

Бартоломе, как обычно, легко перемахнул через стену. Спрыгнул мягко, по-кошачьи, почти неслышно.

Анхелика уже ждала его. Но даже не улыбнулась. Бартоломе никогда прежде не видел ее такой… злой. Насмешливой, да. Но не злой. Злость не к лицу ангелам. Злой ангел – уже не ангел…

Бартоломе не узнавал ее, и она смотрела на него как на чужого, словно видела его в первый раз, хотя расстались они всего неделю назад.

Они оба раньше не замечали, как сильно изменились за те два года, что знали друг друга. Ничего не осталось от прежнего диковатого мальчишки. Теперь Бартоломе держался уверенно и спокойно, словно стал осознавать свою силу. И шпага на боку только придавала ему уверенности.

– Я долго не приходил, – словно извиняясь, сказал Бартоломе. – Я не смогу приходить так же часто, как прежде. Я буду посещать лекции в университете.

Анхелика молчала, только гневно сверкала глазами.

– Что-то случилось? – осторожно спросил Бартоломе.

– А ты сам не знаешь?!

– Нет, – искренне признался он.

Чем же он обидел своего ангела? Тем, что долго не приходил или, наоборот, тем, что пришел? Она ждала, но ждала с намерением поссориться – это же очевидно!

– Не знаешь, говоришь?! Ах, ты не знаешь!..

– Нет, – повторил Бартоломе.

Нельзя сказать, чтобы Бартоломе совсем не чуял за собой греха. Но, во-первых, он не думал, что Анхелика узнает о его похождениях, во всяком случае, не думал, что она узнает о них так скоро, а во-вторых, в самом деле не чувствовал себя связанным никакими обязательствами.

– Ты… ты мерзавец! – вдруг выкрикнула Анхелика, ее губы задрожали. – Я тебя видела!.. Я тебя видела с ней!.. Здесь!

– Ну и что?

– Ты… ты… вы пошли в беседку…

Ах, вот оно, оказывается, что! Белокурый ангел ревновал! Белокурым ангелом играли те же страсти, что хитрой служанкой. Принцесса сошла со своего трона. Нет никаких ангелов. Есть только девки. Все женщины слеплены из одного теста, будь то благородная госпожа или простая служанка, королева или цветочница. Он поклонялся своему ангелу, как звезде, считал ее недоступной, а надо было тащить в беседку, как Беатрис. Что ж, хорошо! Он запомнит этот урок. И больше такой ошибки не совершит.

– Да, – подтвердил Бартоломе, – так и было.

– Ты сознаешься!..

– Зачем же мне отпираться, если ты все своими глазами видела!

– Негодяй!

Анхелика размахнулась, чтобы влепить пощечину своему опозорившемуся «верному рыцарю», но Бартоломе перехватил ее руку. Он не хотел причинять ей боль, он просто не позволил себя ударить. Но Анхелика вскрикнула, словно ее руку зажали тисками.

– Значит, – он попытался улыбнуться, но вышла кривая усмешка, – я пришел, чтобы проститься. Что ж, бывает.

Он не собирался вставать на колени и просить прощения. Что случилось, то случилось.

Анхелика всхлипнула. Все пошло не так. Она думала, что он будет молить ее о прощении, а она поломается и простит. Но он и не думал извиняться! Он ушел. Он не вернется. Наверно, будет переживать, но не вернется. Такие гордецы, если уходят, не возвращаются.

* * *

Их было трое в комнате. Три женщины. Высокая, чопорная, прямая донья Лус – мать Анхелики. Анхелика – белокурый ангел с заплаканными глазами. И Беатрис – молоденькая, смазливая служанка, обычно смешливая, с ямочками на щечках и задорными искорками в глазах. Сейчас Беатрис стояла с потупленным взором, оклеветанная, униженная, подавленная.

– Она украла мой перстень, матушка! – Анхелика указала на Баетрис. – Матушка, накажите ее!

Анхелика умоляюще смотрела на донью Лус. Она пришла просить защиты. Ее служанка оказалась воровкой. На самом деле, конечно, ничего Беатрис не крала. Хотя нет, украла! Только не кольцо, а парня. Лучше бы она украла кольцо!

«Как она со мной, так и я с ней!»

Но какой же она была дурой! Беатрис и Бартоломе ее попросту провели! А она полагалась на преданность своего верного рыцаря, полагалась на преданность своей верной служанки, почти подруги… Нельзя доверять людям! Эти двое давно поглядывали друг на друга! Только она ухитрялась не замечать этого. Что ж, они увидят, она уже давно не маленькая, наивная девочка. Она умеет мстить! Точнее, учится. И, кажется, у нее это неплохо получается.

– Она воровка! Она украла мой перстень, мой любимый перстень!

– А ты не потеряла его?

– Я никогда ничего не теряю! И никогда ничего не забываю!

Последняя реплика предназначалась Бетарис.

Анхелика бросила на молоденькую служанку взгляд, полный ненависти.

Девушка вздрогнула, как от удара.

– Кажется, раньше Беатрис не в чем было упрекнуть, – задумчиво произнесла донья Лус. – Я ей доверяла.

– Я тоже, матушка! Но как же мы ошибались! Матушка, я не хочу больше видеть ее!

– И ты уверена, что это она?

– Больше некому, матушка. Только Беатрис убирает в моей спальне, только Беатрис знает, где лежат мои драгоценности. А перстня нет на месте! Это был ваш подарок, матушка! И мое любимое украшение! Он был мне так дорог! А теперь его больше нет!

На глазах Анхелики блестели слезы.

Она и не подозревала, что так хорошо умеет играть. Да и играла ли она? Потеря еще жгла ее сердце. А Беатрис была виновна! И знала, за что ее наказывают!

– Ну ты и с… – процедила служанка сквозь зубы.

– Она еще и оскорбляет меня, матушка!..

Донья Лус сощурила глаза, как хищница. Теперь она была готова, как тигрица, разорвать того, кто посмел бы обидеть ее милую доченьку, ее белокурого ангела.

– Замолчи, дрянь! – рыкнула она на Беатрис. – Ты уволена! Убирайся немедленно! Сейчас же!

– Но, сеньора, я не виновата, клянусь вам!..

– Видеть тебя не могу! Мы пригрели змею на своей груди! Вот как ты платишь за доброту!.. Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь больше не было! И благодари Господа, что я не сдала тебя городским властям, как воровку!

– Я не воровка!

– И да, жалованья ты не получишь, – не обращая внимания на ее гневные выкрики, продолжала донья Лус. – Твои гроши никак не возместят нам потерю. Ну, что ты стоишь?! Вон!

– Спасибо, мамочка! – пискнула Анхелика.

Соперница наказана! Анхелика невольно улыбнулась. Последнее слово осталось за ней. Если кто-то считал ее неопытной, глупой девочкой, он жестоко ошибся! Соперница изгнана. Только Бартоломе не вернешь. Ушел. Бросил. Если он когда-нибудь ей снова встретится, она и ему отомстит!

Подаренная шпага

(1590–1597 гг.)

Бартоломе вырвал таки у инквизитора часок-другой свободы по вечерам. Брат Доминго, удостоверившись, что мальчишка никуда не сбежит, стал беспрепятственно отпускать его на прогулки. Впрочем, Бартоломе и не собирался спрашивать разрешения. Он понемногу привыкал к своему новому образу жизни. Нет, это не было смирением. Он действительно хотел учиться. И был даже благодарен инквизитору за такую возможность, хотя по-человечески никакой симпатии у него желчный родственник не вызывал.

Приятелей среди уличных мальчишек Бартоломе себе не завел, так что в часы, оставшиеся от занятий и чтения, просто бродил по узким улочкам или же сидел на крутом берегу речки. Ему нравилось ощущение свободы. Правда, быть свободным в городе это совсем не то, что быть свободным в горах или у моря. Там дует вольный ветер, здесь же, куда бы ты не пошел, вокруг тебя всюду каменные стены.

Однажды из одного из раскрытых окон Бартоломе услышал звон клинков. Да-да, этот звук Бартоломе не перепутал бы ни с каким другим: так звенели скрещивающиеся клинки. Кто-то сражался на шпагах или рапирах.

Бартоломе немного владел шпагой. Старый солдат, который жил в деревне около замка, как-то дал мальчику несколько уроков.

Окно было слишком высоко, Бартоломе не смог бы туда заглянуть. Но любопытство не отпускало его.

– Чей это дом? – спросил он молоденькую продавщицу цветов, которую часто видел поблизости.

– Там живет человек, – сказала она, – который учит молодых идальго владению оружием.

Значит, правда: там обучают искусству фехтования. Сердце Бартоломе часто забилось. Он тоже хотел учиться!

Как же туда попасть? Как напроситься в ученики?

Он понимал, что денег на обучение владению оружием дядюшка ему не даст. А если он с пустыми руками заявится к маэстро, тот ему вряд ли обрадуется, более того, просто вышвырнет за дверь как паршивого щенка. Конечно, на уличного мальчишку-оборванца Бартоломе не походил. Одет он был пусть небогато, но опрятно и добротно. Куртка, панталоны, чулки и туфли – черные и только рубашка – белая. Будущему монаху роскошь ни к чему.

Инквизитор нанял для обучения племянника учителей греческого и латинского, философии и риторики, но занятия музыкой, танцами и фехтованием счел совершенно излишними. То, что полагалось знать юному идальго, ни к чему духовному лицу. И никого не интересовало, что Бартоломе совершенно не питал никакой склонности к духовной карьере.

Теперь Бартоломе все свободное от занятий время проводил под окнами дома учителя фехтования, точно влюбленный под окнами своей невесты.

Раз пять он уже брался за тяжелое кольцо, служившее дверной ручкой, которое держал в пасти бронзовый лев, но каждый раз отдергивал руку, словно испугавшись, что лев его укусит.

Он так и не решился постучать. Что он скажет?.. «Возьмите меня в ученики?» «А у тебя есть деньги? Ты можешь заплатить за обучение?»

Молодые идальго были частыми гостями учителя фехтования. Через несколько дней Бартоломе уже знал в лицо всех или почти всех посетителей.

И заприметил одного разодетого вельможу. Тот всегда шел по улице, напевая песенку, и провожал взглядом всех симпатичных встречных девушек. Он всегда был весел. А у продавщицы цветов он всегда покупал букет или, по крайней мере, бросал ей монетку. Девушка отвечала ему улыбкой.

Бартоломе решил, что с таким человеком можно договориться.

– Простите, – однажды обратился к нему Бартоломе дрогнувшим от волнения голосом, – вы не могли бы взять меня с собой?

– Куда? – не понял молодой человек.

– Туда, – Бартоломе кивнул на заветную дверь.

– А, – сразу же догадался кабальеро, – посмотреть хочешь. Пошли.

Бартоломе даже не ожидал, что все получится так просто.

Их встретил среднего роста худощавый человек лет сорока пяти, чьи волосы уже начали седеть и редеть, а на лице уже появились морщины.

Как Бартоломе понял из разговора, учителя фехтования звали Карлосом Эскивелем.

– Это мой слуга, – указал молодой человек на мальчишку, который держался у него за спиной.

– Пусть подождет в прихожей, – бросил учитель фехтования.

Бартоломе неприятно задело то, что его назвали слугой. Кабальеро мог бы представить его как приятеля или младшего брата. Конечно, Бартоломе понимал, что ни на того, ни на другого он не похож. Для друга он слишком юн, а для брата слишком бедно одет. То есть сойти мог разве что за бедного родственника. Но все равно было обидно.

Впрочем, Бартоломе быстро забыл об этом, потому что получил возможность хотя бы наблюдать. Дверь в фехтовальный зал осталась приоткрытой, точнее, Бартоломе сам ее приоткрыл.

Кроме молодого человека, с помощью которого Бартоломе попал на урок, здесь бы присутствовали еще двое парней.

Если не учиться самому, то хотя бы иметь возможность наблюдать, как учатся другие… На него никто не обращал внимания, и он стоял у приоткрытых дверей, пока маэстро не начал прощаться с учениками. Тогда Бартоломе незаметно проскользнул в фехтовальный зал, чтобы получше рассмотреть развешанные по стенам шпаги и рапиры. Вернувшийся учитель фехтования с удивлением обнаружил в зале мальчишку, о котором уже успел забыть.

– Эй ты! – окликнул он его. – Что ты тут делаешь? Твой хозяин уже ушел.

– Я… – растерялся Бартоломе. – Простите… Я хотел…

– Что ты хотел? – прищурился Карлос.

– Можно мне иногда приходить сюда… посмотреть? – выпалил Бартоломе.

– «Посмотреть», – передразнил его Карлос. – Вот что, приятель… Веник – в углу. Подмети зал!

– Я – кабальеро! – вздернул подбородок Бартоломе.

– Да ведь ты только что говорил, что слуга!

– Я этого не говорил! – воскликнул Бартоломе. – Я…

И осекся. Если он честно скажет, как было дело, его, скорее всего, выставят за порог…

– Вот что, благородный сеньор, – усмехнулся учитель фехтования, – у тебя выбор: навести здесь порядок или убираться отсюда к дьяволу, и чтоб я тебя больше не видел! Понял?

Бартоломе понял.

– Хорошо, – тихо произнес он, опустив голову. – Я… я сделаю…

Скинул куртку и поплелся в угол за веником.

Карлос молча наблюдал за ним.

Наконец Бартоломе, злой, красный от стыда, бросил веник в угол…

– Эй ты, дохляк! Ты хоть шпагу-то поднимешь? – окликнул паренька Карлос.

– Подниму, – по губам мальчика скользнула улыбка.

– Ну, держи, – учитель фехтования протянул ему эфесом вперед рапиру.

Глаза мальчишки загорелись.

Карлос оценивающим взглядом окинул его фигурку: а мальчишка вовсе не так хрупок, как ему показалось сначала. Скорее, изящен. Видимо, не врет насчет своего аристократического происхождения. Он довольно высок для своего возраста, у него широкие, прямые плечи, под рубашкой уже слегка угадываются мускулы. В то же время было в нем что-то диковатое, настороженное, хищное. Точно он был неприрученным зверем.

– Тебя как зовут-то, волчонок?

– Бартоломе Себастьян де Сильва-и-Вальес! – сверкнул глазами мальчишка.

– Ладно, дон Бартоломе, – улыбнулся Карлос, – посмотрим, на что ты способен.

* * *

В тот вечер Карлос дал Бартоломе тупую рапиру и велел:

– Защищайся, как сумеешь.

Бартоломе если и не умел как следует парировать удары, зато быстро соображал, был вертким и ловким.

– А из тебя выйдет толк, – заключил учитель фехтования.

И Бартоломе получил разрешение присутствовать на занятиях. Мальчишка понимал, что его пустили из милости, вел себя тихо и незаметно, немедленно исполнял, если просили принести или унести оружие, и пожирал глазами фехтовальщиков.

В конце концов, Карлос, если не сильно уставал за день, стал уделять внимание и непрошенному ученику. Поначалу урок длился недолго: полчаса или чуть дольше. А потом Карлос и сам не заметил, как эти упражнения сделались ежедневными, а Бартоломе де Сильва стал его самым любимым учеником. Учеником, подающим самые большие надежды.

Однажды Карлос застал Бартоломе за чтением книги, о существовании которой сам, признаться, забыл.

У Бартоломе в руках была «Книга Херонимо де Каррансы, рассуждающего о философии оружия и мастерстве владения им, а также о христианской атаке и защите», изданная в 1582 году в городе Санлукар-де-Баррамеда.

– Можно, я возьму почитать?..

– Возьми. Правда, я не думаю, что ты разберешься в этом трактате.

– Я разберусь, – на губах Бартоломе появилась знакомая усмешка, точь-в-точь такая же, как и в первый день знакомства с учителем фехтования.

У Карлоса имелся пяток руководств по фехтованию, но он, признаться, редко в них заглядывал.

Бартоломе прочел все, что смог найти: у Карлоса, в библиотеке или в книжной лавке, благо на книги инквизитор денег не жалел.

Глядя на успехи, которые делает его ученик, Карлос впервые задумался о том, что у него нет сына, некому передать свое дело. Может быть, мальчишку к нему привела сама судьба?..

* * *

…Они сидели за столом напротив друг друга: стройный худощавый юноша и лысоватый мужчина лет пятидесяти.

Бартоломе только сейчас понял, как сильно сдал его учитель за прошедшие семь лет: постарел, осунулся, в глазах появилась усталость. Скоро ему будет не по силам преподавать фехтование.

Бартоломе не решался ему сказать, что пришел проститься.

Карлос заговорил первым:

– Ты был лучшим моим учеником. Лучшим из всех, скольких я помню…

Бартоломе не ответил.

– Я передал тебе все свои знания. Все, что мог.

– Я никогда этого не забуду. Тем более, что я ничем не могу вас отблагодарить. Во всяком случае, пока.

– Можешь!

– Я что-то могу для вас сделать?

– Да. Бартоломе, моя рука слабеет, глаза теряют свою остроту… Мне пора на покой.

– Я надеюсь, что это произойдет еще не скоро.

– Бартоломе, – Карлос посмотрел в глаза своему ученику. – Я хотел бы видеть тебя своим преемником.

– Меня?.. – молодой человек даже растерялся. – Я… я не могу…

– Почему? Ты превзошел меня. Сейчас и мне с тобой не справиться. В конце концов, это верный кусок хлеба! А ты, как мне известно, не богат.

– Вы предлагаете мне заняться преподаванием, ремеслом?! Хоть и благородным, но все-таки ремеслом! – Бартоломе вздернул подбородок. Точь-в-точь как четыре года назад, когда ему предложили взять в руки веник.

Карлос улыбнулся. Они оба вспомнили об одном и том же.

– А пол ты тогда все-таки подмел…

Бартоломе поморщился: это были не самые приятные воспоминания в его жизни.

– Не думал я, что в тебе так сильна фамильная спесь!

– Дело не в этом, – смутился Бартоломе. – То есть не только в этом…

– В чем же тогда?..

– Не хочу учить людей убивать друг друга. Они и так слишком хорошо это делают.

– Мне странно слышать это от тебя, Бартоломе!..

– Я и сам не предполагал, что так будет.

– Фехтование – это высокое искусство… Защитить слабого…

– Но я уже убивал, – горько усмехнулся молодой человек.

– Ты ни в чем не виноват. Ты просто оборонялся, защищал свою жизнь.

– Я не знал самого себя. Я думал, я могу держать себя в руках, быть выдержанным, хладнокровным… А я…

– Ты очень изменился после того происшествия.

Карлос был единственным, кому Бартоломе рассказал о своем приключении с незнакомкой и о том, как убил ее бывшего любовника.

– Понимаете, – сбивчиво продолжал Бартоломе, – сначала я растерялся… потом это прошло… и я увидел страх в глазах своего противника. В этот миг я понял, что выиграл. Я мог его пощадить. Я не пощадил.

– Пощадишь в следующий раз. Тебе еще представится случай!

– Карлос, – тихо произнес Бартоломе, – я боюсь следующего раза! Я боюсь сам себя. Боюсь, что я опять не смогу остановиться! Я боюсь, что в моей душе живет дикий зверь, который жаждет крови.

– Обычно люди боятся быть убитыми, – с удивлением сказал учитель фехтования, – ты же боишься убить… После этих слов, я уверен в тебе, как ни в ком другом! Уверен, что ты сумеешь сдержать себя, иначе ты бы так не говорил!

– Не знаю… Мне нравится чувство опасности. И сознание своего превосходства!

– Так ты, говоришь, в монахи собрался? – грустно улыбнулся Карлос. – Ну-ну.

– В любом случае, я не могу согласиться на ваше предложение. Я уезжаю. Завтра.

– Куда?

– Для начала – в Италию.

– А, Рим, полный соблазнов, таинственная Венеция, Болонский университет, – отвел глаза Карлос. – Понимаю…

– Да. А потом… Как повезет. Я хотел бы посетить Париж, Гейдельберг и Прагу…

– Но ведь ты вернешься? – учитель фехтования не хотел терять надежду.

Он вдруг осознал, что привязан к своему ученику сильнее, чем тот к нему. Он передавал ему свои знания и с радостью видел, как совершенствуется его мастерство. Он относился к нему почти как к собственному сыну. Мальчишка впитывал новые знания, как губка. Он превзошел своего учителя. Он действительно был очень способным, самым способным из учеников Карлоса. Другого такого не будет. У него вообще больше никого и ничего не будет. Он чувствовал, что силы изменяют ему. А передать свое дело было некому.

– Может, да, может, нет. Я хотел бы увидеть дальние страны.

– Ты собрался попытать счастья в Новом Свете?

– Вероятно.

– Пройдет время, и ты поймешь, мир везде одинаков, что людьми везде движут одни и те же страсти, даже если у них черная или желтая кожа.

– Хочу убедиться в этом на собственном опыте, – ответил Бартоломе.

«Не уезжай», – хотел сказать Карлос, но сдержался. Бартоломе и так все понял.

– Я так решил, – ответил он на безмолвную просьбу. – Мне очень жаль.

Бартоломе словно впервые увидел своего учителя, увидел уставшего и постаревшего человека. Карлос был бледен, под глазами обозначились темные круги.

– Тогда… пойдем со мной.

Вслед за учителем Бартоломе вошел в фехтовальный зал с развешанным по стенам оружием.

Карлос взял в руки одну из шпаг: толедский клинок с посеребренным эфесом и протянул бывшему ученику.

– Это тебе. Возьми.

Бартоломе отступил на шаг. Глаза его подозрительно заблестели, словно он был растроган до слез.

– Я не заслужил, – словно с усилием произнес он. – Ведь я вас покидаю…

– Подарки делают не за заслуги, – грустно улыбнулся Карлос. – Я хочу, чтобы ты помнил меня. Кто знает, может, однажды этот клинок спасет тебе жизнь…

– Я и так никогда не забуду вас!

– Бери, бери! Я уверен, что никогда еще не вкладывал благородный клинок в более надежные руки.

Мгновенье поколебавшись, Бартоломе взялся за рукоять шпаги. Он принял подарок учителя.

Незнакомка

(1595 г.)

Запряженная парой вороных лошадей карета свернула с площади в узкую улочку. Прохожим в таких случаях надо быстренько отскакивать, чтобы не попасть под копыта и колеса.

Бартоломе успел подхватить на руки девочку лет восьми, которая растерянно замерла посреди улицы, и прижаться к стене. Он и сам не понимал, как и почему это сделал. В минуту опасности он сначала действовал, потом думал. Усердные занятия фехтования не прошли для него даром. Он действовал и думал быстро.

Девочка, которая, наконец, хоть и поздно, поняла, что надо бы испугаться, вырвалась и со всех ног рванула прочь, только пятки засверкали. Впрочем, Бартоломе ее и не удерживал.

– Проклятая девчонка, чтоб тебе провалиться в преисподнюю! Могла бы хоть поблагодарить…

Он заметил, что карета остановилась, только когда к нему приблизился лакей и вежливо сообщил, что с ним хотят поговорить.

Бартоломе подошел с явным намерением высказать владельцу кареты все, что он думает, о его кучере, его лошадях, о нем самом, о его матери и о его бабушке.

Затянутая в перчатку узкая, изящная рука отдернула черную кожаную занавеску, закрывавшую окно, и взгляд черных глаз Бартоломе встретился со взглядом больших синих, удивительно синих глаз, в обрамлении темных изогнутых ресниц.

В карете сидела женщина! Прекрасная женщина!

Незнакомке было уже под тридцать, но это был расцвет зрелой, чувственной красоты. Во взгляде отражались ум, опыт и… порок! Слова замерли у Бартоломе на устах. Он растерялся, хотя такое с ним редко случалось.

Какое-то время они просто молча рассматривали друг друга. Женщина заговорила первой.

– Вы храбрый юноша, – сказала она. – Как вас зовут?

– Бартоломе де Сильва, к вашим услугам, сеньора!

– Вы благородного рода, не правда ли? Впрочем, это так. Я редко ошибаюсь.

Бартоломе вскинул голову. В этих словах он усмотрел намек на свой скромный костюм, хоть и опрятный, но видавший виды. На нем был простой черный камзол, черный плащ.

– Ну, ну, не злитесь, – ласково улыбнулась незнакомка. – Вы храбрый и благородный человек.

– Черт побери, это я и без вас знаю! – проворчал Бартоломе.

– Я виновата, – притворно вздохнула красавица. – Лишь благодаря вам я избежала тяжкого греха, пусть и невольного. Как бы я смогла жить, если бы из-за меня погиб ребенок?! Вы спасли и его, и меня… Девочку – от увечья, если не от смерти, меня – от тяжких мук совести.

Это была ложь. Откровенная ложь. Только у порока могут быть такие невинные и честные глаза.

– В конце концов, – выдавил Бартоломе, – виноваты не вы, а ваш кучер.

– Я его уволю. Сегодня же.

И это тоже неправда. Но так ли это важно?

– Вы, должно быть, студент? – спросила она.

– Вы угадали, сеньора.

– Что вы изучаете?

– Право, сеньора.

– А, будущий законник! С вами страшно иметь дело. Ну да ничего, я рискну.

Она рассмеялась низким, гортанным смехом. Бартоломе почувствовал, как по его телу пробежала дрожь.

– Сколько вам лет?

– Семнадцать, сеньора.

– Вы мне нравитесь, – произнесла синеглазая незнакомка после недолгого молчания. – Вам говорили, что вы красивый юноша?

Говорили, да. Молоденькая служанка, с которой он встречался вечерами. И юная торговка цветами. Цветы он как раз покупал для служанки. Которая не знала о торговке цветами… И одна милая крестьяночка тоже говорила… Как ее звали? Он даже не удосужился узнать ее имя…

Так что, если эта женщина полагает, что имеет дело с неопытным юнцом, то она глубоко заблуждается. В свои семнадцать лет Бартоломе уже давно растерял всю наивность юности. Не обманывался он и на счет этот дамы. И все же воскликнул:

– А вы прекрасны, сеньора!

– Я знаю, – улыбнулась она. – Знаю. Но мне все равно приятно услышать это из ваших уст.

– Полагаю, десятки храбрых кабальеро говорили вам более изысканные комплименты.

– Это так, – склонила голову незнакомка. – Но это не снижает ценность ваших слов.

От таких комплиментов Бартоломе даже покраснел. Слегка, правда. Он редко терялся.

– Где вы живете?

– Я?..

– Где вас найти?

– Меня… найти?..

– Что же вы смущаетесь, право?! Ведь вы только что были храбры, как лев!.. Вы всегда так стеснительны?

– Нет, сеньора.

– Я хочу в этом убедиться.

– Как, сеньора?

– Ждите сегодня вечером на ступенях собора святого Иеронима.

– Вы так добры…

– Нет, – сказала она. – Нет. Я своенравна и капризна. Считайте, что это мой каприз. Вы – мой каприз. И вы можете за это дорого заплатить. Не испугаетесь?

– Нет.

– Иного ответа я и не ожидала, – рассмеялась она. – Вы слишком молоды, чтобы уметь видеть опасность, и, наверное, любопытны.

– Да, сеньора.

– В таком случае, до вечера. А пока примите от меня этот перстень…

– Это плата за жизнь девчонки? – вздернул подбородок Бартоломе.

– Какой вы гордый! Нет, это не плата. Это знак. Покажете его моему лакею, который придет за вами. Затем предъявите его моей служанке, которая откроет вам дверь. До встречи, мой герой! Эй, трогай! – последнее восклицание относилось к кучеру.

– Да, сеньора, – отозвался тот.

Бартоломе проводил взглядом удаляющуюся карету.

* * *

Поздно вечером перед собором Бартоломе встретила служанка и темными переулками отвела его в дом на окраине города. Потом он уже приходил один, и все та же служанка, которую звали Маргаритой, по условному стуку открывала ему дверь. Другой прислуги Бартоломе в доме не видел. Этот дом, как он понял, был снят лишь для таких тайных свиданий.

Синеглазая сеньора не назвала ему своей фамилии.

– Называй меня донья Исабель. Или просто Исабель, – сказала она ему.

Бартоломе не стал допытываться. Знатная дама хотела сохранить в тайне свое маленькое приключение. Бартоломе признавал ее право иметь свои секреты. Бартоломе не пытался их выведать. Как-то раз, обмолвившись, Маргарита назвала свою госпожу «маркизой». Но Бартоломе удержался от расспросов.

– Ты не болтлив, и это мне нравится, – однажды заметила Исабель, и Бартоломе заключил, что за ним, возможно, следили. Кажется, он не разочаровал таинственную незнакомку. Он ничего никому не сказал. Даже близким друзьям. Да и были ли у него близкие друзья?.. Так, приятели…

То, что аристократка выбрала именно его, льстило его самолюбию. Впрочем, знатное происхождение было здесь ни при чем. Бартоломе был уверен, что древностью рода ничуть не уступает таинственной «маркизе». Она была богата. Но Бартоломе и этому не придавал особого значения. Скорее, его тщеславие тешило то, что он оказался в любовниках у женщины еще замечательно красивой, но уже обладавшей немалым жизненным опытом.

В то же время Бартоломе понимал, что их связь долго не продлится, что он – всего лишь игрушка на час, ее мимолетное увлечение, каприз, и, в свою очередь, относился к донье Исабель так же.

Развязка наступила даже скорее, чем он предполагал.

Бартоломе всегда спал чутко, как зверь. Его разбудил негромкий звук повернувшегося в дверном замке ключа. Донья Исабель тоже проснулась, но уже от шума шагов. В спальню кто-то вошел.

– Проклятие! – прошептала маркиза. – Лежи тихо и не высовывайся! Надеюсь, мне удастся его спровадить!

– Кого?

Она не успела встать, не успела даже ответить, чья-то рука отдернула полог кровати. В глаза ударил свет: незнакомец поднял фонарь.

– Ах ты сука! – произнес вошедший, даже не столько возмущенно, сколько удивленно. – Распутная девка!

– Альфонсо, я…

– Что – ты?! Не успел я уехать, как ты сразу же затащила в постель какого-то мальчишку!

– Не «как только», а два месяца назад, – поправила донья Исабель, уже слегка пришедшая в себя. – Может, ты бы совсем не вернулся, откуда мне знать?

– Кажется, я вернулся как раз вовремя, чтобы всем воздать по заслугам!

– А ты? Ты был мне верен, а?

– И ты еще смеешь задавать вопросы!

Альфонсо рванул из ножен шпагу. Исабель вскрикнула. Но клинок рубанул по подушке. Альфонсо целил в голову юного любовника, но… только перья взметнулись вверх. Бартоломе хватило одного мгновения, чтобы скатиться с кровати. И уже в следующий миг он был на ногах, сжимая шпагу в правой руке и обмотав плащом левую. Собственно, плащ, который свисал с его руки, – это все, что на нем было.

Альфонсо поставил с глухим стуком фонарь на прикроватный столик и повернулся к неожиданному противнику. Видимо, он не ожидал, что мальчишка так быстро схватится за оружие.

Первой мыслью Бартоломе было: опрокинуть фонарь, в темноте выскользнуть за дверь, затем – вниз по лестнице, и бежать, бежать, бежать!.. «Да уж, Бартоломе, ты еще не бегал в чем мать родила по улицам Саламанки! Если кто-нибудь увидит, станешь посмешищем на всю жизнь!»

А Исабель (вот гадина!) могла бы и догадаться, что надо сделать: фонарь-то рядом с ней, могла бы и погасить! Так ведь нет же! Сидит в постели, пялится и только что не аплодирует занятному представлению.

Но через мгновение Бартоломе уже забыл и про фонарь, и про маркизу. Остались только сверкающие клинки и глаза противника. Альфонсо разъярился не на шутку. Но никак не мог достать своего более быстрого и изворотливого противника. Бартоломе ускользал. Альфонсо, крупный и широплечий, чертыхался, натыкаясь на мебель.

Они наносили и отражали удары, а по стенам и шторам носились их длинные искаженные тени.

Бартоломе внезапно успокоился.

Он и сам не ожидал, что все пойдет так легко, не сложнее, чем в фехтовальном зале. Его рука словно сама знала, что делать, а шпага стала как будто продолжением его руки. Он слился с клинком, стал с ним одним целым. Он предвидел движения противника, он действовал быстрее!

Наконец его выпад достиг цели. Укол был верным и точным. Альфонсо упал без вскрика, без стона: шпага пронзила сердце.

Из постели выбралась донья Исабель, завернувшись в простыню, как в саван. Склонилась над телом Альфонсо. Осмотрела. Для пущей убедительности потрогала. В таком виде она походила на жрицу какого-то кровавого культа над трупом принесенного в жертву.

– Мертв.

Бартоломе содрогнулся. Он стоял над телом только что убитого им человека и не знал, что делать дальше.

– Уходи отсюда, – сказала она. – Уходи немедленно!

– А как же ты?..

– Я и без тебя разберусь!

– Но…

По правде говоря, Бартоломе с превеликим удовольствием сейчас сбежал бы и как можно быстрее, но гордость не позволяла ему отступить столь поспешно.

– Уходи! А мой перстень оставь себе.

– Какого дьявола?! – возмутился Бартоломе. – Если ты думаешь, что я был с тобой ради выгоды…

– Бедный, но гордый. Что ты, я знаю! Не из-за денег, конечно, нет! Но и не по любви… Так что оставь эту безделушку на память о нашем коротком знакомстве.

– Похоже, мне проще ограбить, чем принять подаяние, – усмехнулся Бартоломе. И сам поразился собственным словам. В такой момент он мог смеяться!

– И проще убить, чем о чем-нибудь попросить, – закончила она.

– Я никогда раньше не убивал.

– Ты много чего раньше не делал, – насмешливо улыбнулась маркиза. – Но ты быстро учишься. Глядя на то, как ты хладнокровно отправил Альфонсо на тот свет, и не подумаешь, что ты новичок в такого рода делах.

– Но я и правда…

– А перстень все-таки храни. Это не подаяние и не плата за твои услуги, дурачок. Это подарок. Удивительно, но я почти влюбилась в тебя!

– Я запомню, – пообещал Бартоломе.

– Альфонсо мне уже порядком надоел, – задумчиво произнесла донья Исабель, – но убивать его все же не следовало…

– Так вышло…

– Да уходи же наконец! – донья Исабель сгребла в охапку его одежду и сунула ему в руки.

– А ты? Что будет с тобой?

– За меня не бойся. Я найду, что сказать.

– Что?!

– Скажу, что в спальню ворвался грабитель, Альфонсо защищался, но был убит. Вор испугался и убежал. Вот и все.

Бартоломе вынужден был согласиться. Точнее, ему очень хотелось согласиться и побыстрее исчезнуть.

– Не беспокойся, мне поверят. А если не поверят, то сделают вид, что поверили. А если увидят здесь тебя, будет только хуже.

Глядя в эти невинные синие глаза, любой бы поверил, что перед ним сущий ангел.

Сказать по правде, он за донью Исабель и не беспокоился. И только нежелание показаться трусом и стыд за то, что покидает женщину в беде, не позволяли ему стремглав броситься вниз по лестнице.

– Ты и правда сумеешь вывернуться?

– А что мне еще остается делать?! Да уходи же, черт возьми! Или ты хочешь дождаться стражи?!

Она буквально вытолкала Бартоломе за дверь. Впрочем, он не сильно упирался.

Выскочив из дома доньи Исабель, он забился в какой-то темный переулок и принялся торопливо одеваться. Его трясло, но не от холода: ночь была душной и теплой. Сначала он не мог попасть ногой в штанину, потом рукой – в рукав.

Одного чулка в наличии не оказалось.

Бартоломе сначала натянул единственный чулок, потом опять снял.

И поймал себя на том, что стоит и размышляет, в каком случае у него будет более дурацкий вид: в одном чулке или вообще без чулок? И это после того, что случилось!

Наконец сообразил, что темной ночью его, скорее всего, никто не увидит, даже если он прогуляется по городу вообще без штанов.

Ему действительно никто не встретился на пути. Кроме метнувшейся из-под ног кошки.

Сейчас он не вполне понимал сам себя. Сейчас в нем словно жило два человека: один – напуганный мальчик, который совершил, должно быть, самую страшную ошибку в своей жизни, и второй – насмешливый и хладнокровный мужчина с повадками хищника. Он хотел выиграть, хотел победить, он рвался к этой победе, он жаждал самоутверждения, и, наконец, восторжествовал. И теперь он уверился в своей силе и в своем мастерстве.

Оказывается, так легко и просто отнять у человека жизнь! Он и сам не ожидал.

Ему уже приходилось драться на дуэлях, но он никого не убивал. Одного противника ранил, другого – обезоружил. И вот теперь он – убийца!

«Ты преступник, Бартоломе! – говорил он себе. – Ты убийца!»

«Не ты его, так он бы меня! Я же только защищался!»

«Неправда. Ты хотел этой победы. Полного торжества!»

«Я защищался!»

«Достаточно было просто ранить его. Например, проколоть руку или бедро. А ты что сделал?!»

«Для этого нужно мастерски владеть оружием…»

«Скажи еще, что ты не мог ограничиться тем, чтобы его слегка покалечить. Ты ведь понял, что он слабее тебя, но ты довел дело до конца! Тебе нравится сражаться, друг мой!»

«Ты хочешь сказать, что мне нравится убивать?!»

«Тебе нравится сражаться. Тебе нравится риск и ощущение опасности. Ты как хищный зверь, впервые отведавший крови».

«Да нет же, нет! Я так не хочу!»

«А я в этом не уверен, дружок».

«Что же мне теперь делать?! Что?!»

«Пойти домой и лечь спать, – посоветовал ему все тот же внутренний голос. – Мертвого все равно не поднимешь, так какой смысл мучиться?»

…Спустя несколько дней Бартоломе услышал разговоры о том, что в стычке с грабителями погиб дон Альфонсо де Охеда. Бартоломе знал это имя. Он уложил лучшего фехтовальщика в городе.

Месть Бартоломе де Сильвы

(1597 г.)

Алехандро наполнил кубки.

Четверо друзей сидели в таверне. И повод выпить у них был. Сегодня дон Пабло Герра тяжело ранил на дуэли своего противника. Приятели сочли это геройством. Но потребовали, чтобы победитель-Пабло поставил угощение.

Все четверо были молоды, все считали себя храбрецами, гордецами и забияками.

И лишь дон Энрике де Агилар подозревал, что в этой компании на него смотрят свысока. Потому что до сих пор не совершил ни одного подвига и, по правде говоря, не имел никакого желания их совершать. Энрике понимал, что он отнюдь не храбрец. И боялся даже того, что его товарищи об этом догадаются.

Они и догадались. Давно догадались.

Именно потому Мануэль Давила и завел этот разговор.

– Слухи ходят о твоей сестре, – сказал он, глотнув вина. – Знаешь?..

– Какие слухи? – насторожился дон Энрике.

– Что она держать себя не умеет… Что она… – Мануэль наклонился к уху Энрике и шепотом добавил несколько слов.

– Ты всем скажи! – воскликнул дон Алехандро. – От друзей секретов быть не должно!

Энрике побледнел.

– А то вы не знаете! – рассмеялся Мануэль.

Приятели понимающе заулыбались.

– Вы клевещете на мою сестру!

– Спроси ее сам, – скривил губы Алехандро. – Любопытно, как она будет оправдываться.

Алехандро был заводилой в этой компании молодых кабальеро. С его губ не сходила насмешливая, кривоватая усмешка. Его острого языка весь городе боялся. Если он начнет распространять слухи, это погубит репутацию семьи…

– Я спрошу, – пробормотал Энрике.

– И Бартоломе де Сильву тоже спроси! – ехидно посоветовал Алехандро.

– Этот точно ни в чем не сознается! – сказал Пабло.

– Хоть сознается, хоть нет… Если ты, Энрике, не накажешь этого негодяя, то тебе все будут считать бабой и тряпкой!

– Но я не знаю, как…

– Твоя сестра опозорена, а ты не можешь постоять за честь семьи!

– Но я все-таки не верю, что Тереса сделала что-нибудь предосудительное…

– Неужели ты думаешь, Бартоломе только вздыхает под балконом, этим дело и ограничивается? – усмехнулся Алехандро. – Я думал, ты лучше знаешь и свою сестру, и своего приятеля!

– Ты просто побаиваешься Бартоломе! – вставил Мануэль.

– А ты так нет!

– Я могу себе это позволить. У меня нет сестры, – заметил Мануэль.

– Но если человек не может вступиться за честь сестры, это позор! – кивнул Пабло.

– И рано или поздно о шашнях Тересы станет известно всем, – поддакнул Мануэль.

– Но Бартоломе – мой друг, – заколебался Энрике.

– У Бартоломе нет друзей! – рассмеялся Мануэль. – Ему никто не нужен! И с тобой он свел знакомство только затем, чтобы подобраться к твоей сестре!

– Накажи его, Энрике!

– Докажи, что ты мужчина!

– Пролей чужую кровь, наконец!

– Ты хочешь, чтобы я с ним дрался?! – охнул Энрике.

– Конечно, нет! – рассмеялся Алехандро. – Неужели я такой дурак, чтобы не понять, чем это для тебя закончится?! Да и для любого из нас!

– Предлагаешь напасть всем четверым враз?

– Нет, – покачал головой Мануэль. – Уж извини, но это – твое дело…

– И зачем же сразу – дуэль?.. Есть и другие способы поквитаться, – усмехнулся Алехандро.

– Другие?..

– Можно нанять убийцу, – посоветовал Пабло.

– Пусть попробует сам справиться. Во всяком случае, если он хочет не потерять нашего уважения…

Энрике переводил взгляд с одного приятеля на другого. Он понимал, что Алехандро, Мануэль и Пабло хотят его руками отомстить за собственные обиды и за собственный страх. Но если они правы, и его сестра действительно опорочила себя, выхода у него просто нет. Мало того, что друзья сочтут его трусом, сплетни о Тересе разнесутся по всему городу. Если об этом уже не знает каждая подзаборная собака! Тем более, если это правда… то Бартоломе и Тереса действительно заслуживают самого серьезного наказания. И он их накажет! Как? У него еще есть время подумать. По крайней мере, до следующего вечера.

* * *

Луна взошла над крышами домов. Площадь, на которую выходил фасад дома семьи де Агилар, теперь хорошо просматривалась. Энрике не знал, благодарить ему луну или проклинать. Молодой человек прятался в темном переулке. Он надеялся, что здесь его никто не заметит, зато он сам вовремя увидит любого, кто появится на площади. Но и его сразу узнают, как только он покинет свое убежище в густой тени и окажется в полосе лунного света… А что лучше: чтобы узнали или чтобы не узнали?.. Вернее, узнает или не узнает? Потому что поджидает он только одного человека – дона Бартоломе де Сильву. Своего бывшего друга. Своего врага. Энрике не мог ответить на вопрос, что он вознамерился сделать: поквитаться с коварным злодеем или предать друга? И или то, и другое?.. Он не знал даже, хочет ли он действительно сделать то, что задумал. Ждет ли он, что Бартоломе придет или, наоборот, надеется, что сегодня он не появится? А если придет, то что будет дальше? Бартоломе позовет Тересу, и она выйдет на балкон? Или она украдкой откроет ему дверь?

Энрике трясло. «Холодно! – говорил он себе. – Слишком холодно! Очень холодная ночь!»

Но ночь была теплой. Энрике понимал, что это страх заставляет его дрожать, но не хотел даже самому себе признаваться в своей трусости. Он чувствовал себя так, словно должен выполнить неприятную, трудную, но неизбежную обязанность. Кто его обязал? Приятели? Он сам? Некая идея, имя которой «честь»? Энрике и сам не знал…

К счастью или к несчастью, Бартоломе де Сильва не заставил себя долго ждать.

Энрике сразу узнал его. Он двигался легкой, пружинистой походкой ловкого, уверенного в себе человека. Он спешил… навстречу гибели!

И злоумышленник вышел из тени…

– Энрике! – Бартоломе сделал шаг навстречу другу и протянул руку.

И задохнулся от внезапной, резкой боли в груди, напоровшись на острый кинжал. Бартоломе даже не вскрикнул. Несколько мгновений он еще стоял на ногах, потом рухнул на колени, а, когда Энрике выдернул кинжал, упал на мостовую.

Энрике замер, еще не веря тому, что он сделал… Все произошло так легко и просто, словно у него уже был опыт в кровавых делах. И рука его не дрогнула. Рука, вогнавшая клинок в сердце друга. Нет, в сердце врага, обесчестившего его сестру!

Бартоломе не шевелился и не стонал. И все же у Энрике не хватило духу проверить, дышит ли он.

После краткого мгновения торжества Энрике охватил ужас, накрыл холодной волной, захлестнул с головой. Страх подхватил его и понес прочь. Энрике остановился и перевел дух только на окраине города. Куда он бежал? Он и сам не знал. Он, как заяц, петлял по узким притихшим улочкам, раза три чуть было не упал, споткнувшись в темноте.

Энрике перешел на шаг и постарался собраться с мыслями. Кровь стучала в висках, гулко, загнанно билось сердце.

И вдруг почувствовал, что его тянет назад. Вернуться и посмотреть, что там. Точно ли Бартоломе мертв. Ему даже пришло в голову первым «обнаружить» труп и поднять тревогу.

Но тела на месте не оказалось. Энрике прошиб пот, сердце застучало еще чаще. Неужели Бартоломе ушел? Нет, этого не может быть! Может, просто уполз чуть подальше? Энрике прошелся по площади в одну сторону, в другую… Но ничего и никого не обнаружил. Остановился. Задумался. Было слишком темно, он мог не заметить труп в тени домов. Энрике обследовал ближайшие улицы. Увидел, что кто-то лежит, привалившись к стене дома. Пнул эту тушу носком сапога, а в ответ услышал недовольное хрюканье. Свинье явно не понравилось, что потревожили ее сон в грязной луже. Но убитого (или все же не убитого?) и правда нигде не было.

Энрике била дрожь. Он хотел снова бежать отсюда, но вдруг успокоился. Внезапная мысль вернула ему самообладание. Труп просто обнаружила ночная стража. Как он сразу не догадался?!

Можно было возвращаться домой.

– Что с тобой? – спросила мать. – Ты так бледен…

Энрике снял шляпу, провел рукой по волосам. Пряди прилипли ко лбу. Он взмок от пота.

– Меня едва не убили, – еле вымолвил он. – Грабители…

– Ты не ранен? – забеспокоилась сестра.

– Нет, – покачал головой Энрике. – Мне удалось убежать.

– Слава Богу! – Тереса облегченно вздохнула.

И вдруг переменилась в лице.

– Где это случилось? – тихо спросила она.

– Неподалеку от нашего дома.

Энрике зло усмехнулся. «Волнуешься за своего любовника? Однако как я удачно придумал про грабителей. Правдоподобно получилось!»

* * *

Проходили дни, о Бартоломе не было никаких известий, и Энрике мало-помалу уверился, что он избавился от своего друга-врага. И вполне убедил себя в том, что поступил, как и следовало, отомстив за поруганную честь семьи. Ему даже захотелось кому-нибудь рассказать о своем подвиге, чтобы никто не считал его больше трусом, ведь он, как-никак, отправил на тот свет лучшего фехтовальщика в городе. А о том, что случилось это не в честном поединке, можно было и не упоминать…

Одно плохо: вся правда о похождениях Тересы выплыла наружу. Кто-то распустил слухи. Энрике подозревал, что здесь не обошлось без его приятелей, но потребовать от них ответа не решался. Отныне репутация рода де Агилар была запятнана. Правда, нашлась возможность замять дело. Дон Хусто Варгас готов был сделать Тересе предложение. Богатый старик. Друг семьи. Он и раньше посматривал на Тересу с интересом, но о женитьбе не заговаривал. Видимо, понимал, что не стоит портить жизнь молоденькой девушке. Теперь совсем другое дело. Теперь, с его стороны, – это желание помочь, даже жертва… Еще бы! Кто теперь ее возьмет, после того, что было…

Оставалось поговорить с сестрой.

Девушка стояла на балконе. Она не услышала шагов брата за спиной.

– Ждешь? – спросил Энрике.

Она вздрогнула.

– Ждешь? – повторил он свой вопрос.

Тереса молчала.

– Он не придет.

Она хотела что-то сказать, но ее губы лишь беззвучно шевельнулись.

– Бартоломе де Сильва не придет, – повторил Энрике. – Он больше никогда не придет. Потому что Бартоломе де Сильва мертв. Я убил его.

– Нет, – она даже улыбнулась. – Тебе это просто не по силам. К тому же, ты его боишься.

– Я убил его, – повторил он, и Тереса поняла, что он говорит правду.

Она не закричала и не разразилась слезами, она просто страшно побледнела.

– Ты вонзил ему кинжал в спину?

– Нет, в грудь, в сердце…

– Ты не смог бы посмотреть ему в глаза. Ты ведь трус.

– А я и не смотрел! – выкрикнул Энрике. – Я просто ударил его! Вот так! – и Энрике, выдернув из ножен кинжал, с размаху всадил его в дверь.

– Братец, а ты, оказывается, еще и подонок, – произнесла она не столько со злостью, сколько с удивлением.

До этого Энрике никогда не слышал от тихони-сестры ни единого бранного слова.

– Человек, ударивший в спину одного, ударит и второго. И даже если убитый был подлецом, это все равно ничего не меняет.

Она хотела сделать шаг, но ноги подкосились, и Тереса просто села на пол, глядя перед собой остановившимся взглядом.

Энрике и не думал утешать сестру.

– Шлюха! – воскликнул он. – Шлюха! Тебя следовало бы запереть в монастыре до конца твоих дней, чтобы ты замаливала там свой грех! Но дон Хусто просит твоей руки. Благодари Бога за то, что он послал тебе такой случай! Ты смешала с грязью наше доброе имя! – Энрике сорвался на крик, а крик перешел в визг.

– Я не выйду за него, – еле слышно произнесла Тереса.

– Выйдешь! Куда ты денешься?! У тебя выбор: замуж либо в монастырь!

– Монастырь…

– А это уж как я решу! – зло рассмеялся Энрике.

Он был уверен, что сестра сдастся. В конце концов, они с ней оба были слеплены из одного теста. А уж себя-то он хорошо знал.

* * *

– Отец, он очнулся!

Бартоломе с трудом разомкнул веки. Над ним склонились двое: пожилой, седоусый, но еще крепкий мужчина, и девушка. Ее круглое, простоватое лицо покрывали многочисленные веснушки. Не красавица. Совсем не красавица. Скорее, наоборот, дурнушка. Но в глазах и отца, и дочери отражалось искреннее участие и беспокойство.

– Я же говорила, он скоро придет в себя! – воскликнула девушка. – И врач говорит, что надежда есть.

– Надеяться надо всегда, – произнес мужчина. – Бог не зря дал людям надежду.

Бартоломе хотел приподняться, но не смог. Не смог даже оторвать голову от подушки. Он никогда в своей жизни не чувствовал себя таким слабым. И это ощущение собственной беспомощности неприятно поразило его. Ему с трудом удалось собрать свои мысли, но он вспомнил все. Ночь, полную луну, подлый удар Энрике…

Бартоломе хотел спросить, что же с ним теперь и где он сейчас, но девушка предупредила его вопросы:

– Вы не волнуйтесь, все уладится. Пока вы останетесь у нас. Пока не наберетесь сил. Врач говорит, вас пока нельзя беспокоить.

Он и не волновался. У него просто не было на это сил.

Потекли однообразные дни…

Каждый раз, очнувшись от тяжелого сна, в который Бартоломе погружался, несмотря на боль в груди, видел в кресле у окна веснушчатую девушку. Она, шила или вышивала, и разговаривала то ли с ним, то ли сама с собой.

– Вы, сеньор, меня не знаете, а я вас знаю… Давно вас знаю, – как-то раз доверительно сообщила она. – Потому что давно за вами наблюдаю… И не только за вами…

– Правда? – еле слышно отозвался Бартоломе.

– Когда мне тоскливо и одиноко, я смотрю в окно… По ночам мне часто не спится. Не знаю, отчего… И я встаю и тоже смотрю в окно. Когда светит луна, все очень хорошо видно. Наш дом выходит на площадь, а вы часто приходили туда, дон Бартоломе. И я вас видела. Вы приходили к той девушке, что живет напротив… К сеньорите де Агилар. Она красивая. Я понимаю, она очень красивая. Такая утонченная, воздушная… Не то что я, – тут Эстер горестно вздыхала и разглядывала свои руки, крупные, костистые, тыльная сторона ладони тоже покрыта веснушками…

Она рассказала, что ее отец – известный в городе оружейник, зовут его Хорхе Рамирес, а она, Эстер, – его единственная дочь. Рассказала и о том, что отец мечтает, как она выйдет замуж за достойного и работящего человека, которому он передаст свое дело, ведь сыновей у него нет. И она была бы готова, да вот только не обращает на нее никто внимания. Она некрасива. Она вообще страшненькая. Не повезло ей. Но она все равно надеется. А пока ее единственные развлечения – ходить в гости к подруге и смотреть в окно. Она уже изучила все привычки соседей. И про дона Бартоломе много знает. Как-то раз она не выдержала и спросила у служанки доньи Тересы, кто этот молодой кабальеро, который ухаживает за сеньоритой де Агилар. Вот почему она знает его имя.

Она с ним даже встречалась… однажды… Может быть, благородный сеньор помнит, однажды они стояли рядом в церкви, у чаши со святой водой. Нет, не помнит? Конечно, он не обратил внимания на простую, ничем не примечательную девушку.

Нет, Бартоломе не помнил… Или не мог вспомнить. Сейчас ему было трудно вспомнить даже имена близких друзей. Мысль терялась, ускользала…

А еще она рассказала о своих наблюдениях подруге. И та сказала, что дон Бартоломе де Сильва известен скандальными похождениями… Тут Эстер немного замялась.

– Надо полагать, у меня не лучшая репутация, – с трудом вымолвил Бартоломе и попытался улыбнуться.

– А я не поверила всему, что о вас говорят.

– Ты славная девушка. Но людям нельзя доверять. Я убедился в этом на собственном опыте.

– А я думаю, вы еще увидите, что есть люди, достойные доверия.

В ту злосчастную ночь, когда Бартоломе чуть не погиб, Эстер, как обычно, глядела в окно и мечтала. И тут появился сначала дон Бартоломе, потом дон Энрике. Она узнала и того, и другого. И ночь была лунная.

Эстер видела, как один человек ударил другого кинжалом, и как дон Бартоломе упал. Эстер страшно перепугалась и разбудила отца. Вдвоем они перенесли раненого к себе домой. Отец тотчас побежал за врачом, а Эстер осталась с доном Бартоломе. Как она боялась, что умрет! Он был бледным, как мертвец, и истекал кровью…

Но, даст Бог, теперь все будет хорошо. К счастью, врача удалось быстро найти.

На следующее утро отец сообщил о том, что случилось, Доминго Вальесу, благо все в городе знают, что он приходится дону Бартоломе родственником. И дядюшка взял все расходы на себя. Только врач говорит, что раненого не нужно беспокоить и пока и речи быть не может о том, чтобы перевезти его в дом инквизитора. Но пусть дон Бартоломе ни о чем не беспокоится. Правда, он их совсем не стесняет! (При этих словах Бартоломе даже усмехнулся). Они всегда рады помочь ближнему…

Речь Эстер лилась тихо и плавно…

А Бартоломе думал о том, как ему повезло, что эта девушка ночами смотрела в окно и, должно быть, мечтала о прекрасном рыцаре.

Бартоломе даже нравилось слушать эту безыскусную, плавную, успокаивающую речь. Иногда, правда, он утомлялся и засыпал. Тогда она сидела тихо, неподвижно, как будто ее и нет вообще.

Да, Эстер была некрасивой: крепко сбитой, крупной, высокой, ширококостной. Но и под грубой оболочкой может скрываться нежная и чувствительная душа. Бартоломе был тронут ее заботой. Но сейчас мог лишь поблагодарить ее взглядом или сказать два-три слова благодарности. Это все, на что он сейчас был способен.

Он потерял ощущение времени и пространства. Точнее, весь его мир сжался до размеров небольшой комнаты, где помещалась кровать с балдахином, столик и кресло у окна, а в кресле – неизменная Эстер. А время словно остановилось. Не было больше ни дня, ни ночи. Ничего больше не было, только слабость и боль. Он часто забывался сном. Во сне он видел себя то придавленным каменной плитой, которая не дает ему вздохнуть, то упавшим на дно глубокого колодца. Какие-то люди заглядывали в этот колодец, он видел только их глаза, то удивленные, то полные сочувствия, то равнодушные…

Бартоломе не стонал и не жаловался. Лишь иногда, на грани сна и яви, в момент пробуждения, слабы и тихий, как вздох, стон срывался с его губ. Первым ощущением при пробуждении была боль. Больно было дышать, не то что говорить. Но он бы в этом ни за что не признался. Особенно своему дяде. И даже отвечал, если хватало сил.

Инквизитор заходил через день.

Однажды брат Доминго застал здесь врача и первым делом задал вопрос:

– Он выживет?

– Все в руках Божьих, – осторожно ответил тот.

– Он выживет?

– Будем надеяться…

– Он выживет или нет?!

– Думаю, да. Рана опасна, но он – сильный молодой человек…

– Именно это я и хотел от вас услышать! – сказал брат Доминго, а затем повернулся к племяннику и неожиданно попросил:

– Бартоломе, ты не умирай… Пожалуйста, не умирай!

Бартоломе никогда не видел таким своего дядю: сейчас беспощадный инквизитор выглядел растерянным, даже жалким. Он вглядывался в бледное лицо Бартоломе, пытаясь отыскать хоть какие-то благоприятные признаки. Дыхание молодого человека было столь тихим и легким, что иногда брату Доминго казалось, что тот уже и не жив.

– Бартоломе, не умирай! – повторил он. – Что я скажу твоей матери, когда настанет и мой черед, и я встречусь с ней на небесах?! Ведь я обещал, что буду заботиться о тебе!.. Но ты никогда не прислушивался к моим советам! И вот до чего довела тебя твоя беспутная жизнь!

– Ах, вот чего вы боитесь! – раненый даже слегка улыбнулся. – В таком случае, вам нечего беспокоиться… Вы с ней не встретитесь. Душа моей матери в раю… если, конечно, рай существует… А вас, святой отец, туда вряд ли возьмут.

Инквизитор тоже улыбнулся. Впервые в жизни Бартоломе видел его улыбку.

– Насмехается, значит, выживет!

* * *

Три недели Бартоломе оставался в доме оружейника. Затем инквизитор прислал за ним слуг с паланкином. Еще через десять дней Бартоломе уже смог вставать с постели, даже совершать небольшие прогулки. Но все еще чувствовал себя слишком слабым. Каждое утро при пробуждении первым ощущением была боль. Впрочем, боль то ли мало-помалу отпускала, то ли он начал к ней привыкать. Ко многому можно привыкнуть, даже к боли. Привычное перестаешь замечать.

Почти все светлое время суток Бартоломе проводил либо в небольшом саду, который примыкал к дому инквизитора, либо в патио, сидя в кресле, с книгой на коленях. Но даже чтение утомляло его. Бартоломе с удивлением обнаружил, что, оказывается, и для умственных занятий нужны силы. Почему-то он раньше он этого не замечал… Трудно было сосредоточиться, трудно было удержать мысль…

А еще он понял, что расстояние измеряется не варами, эстадо и лигами, а возможностями человека. Или их отсутствием. Раньше и городские предместья были близко, теперь сад перед домом – далеко. Раньше Бартоломе ничего не стоило идти пешком с утра до вечера или весь день провести в седле, теперь он с трудом преодолевал несколько ступеней.

За чтением в патио его и застал брат Доминго.

После того как инквизитор убедился, что жизни его драгоценного племянника больше ничего не угрожает, они стали видеться реже. И добрых слов от дядюшки Бартоломе больше не слышал.

– Она выходит замуж, – сообщил брат Доминго.

Бартоломе молча перевернул страницу.

– Ты слышишь? Она выходит замуж!

– Кто?

– Твоя любовница.

– Которая? – с нарочитым равнодушием спросил Бартоломе.

На самом деле, он сразу догадался, о ком идет речь, и его сердце сжалось. Тереса де Агилар выходит замуж… Нет, он не собирался просить ее руки, но все равно ревность и обида обожгли его.

– Ты погряз во грехе! – сказал дядя. – Жаль, что ты все же не сдох! Для тебя же было бы лучше.

Но теперь Бартоломе знал, что брат Доминго так не думает.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, то, в конце концов, отыщешь свою смерть!

– Я не ищу. Она сама всех находит. И, знаете, еще ни разу не опоздала.

– Я полагаю, к тебе она придет раньше времени.

У Бартоломе не было никакого желания спорить, а длинные разговоры его по-прежнему утомляли.

К счастью, появился старый слуга и доложил, что дона Бартоломе желает видеть какая-то юная сеньорита. Она не назвала своего имени.

Инквизитор презрительно хмыкнул, но удалился, предоставив возможность племеннику оговорить с посетительницей наедине.

Бартоломе так надеялся, что увидит Тересу! Но эта была Эстер.

Девушка улыбнулась радостно, широко, но несколько смущенно, словно извиняясь за то, что побеспокоила знатного сеньора. И вся она выглядела какой-то неловкой, неуклюжей. Платок у нее на голове съехал набок, из-под него выбивались жесткие, прямые, медного цвета пряди. В руке девушка держала черный веер, но забывала его использовать по назначению. Просто вертела в руках, словно не зная, что с ним делать.

– Я проходила мимо, – пробормотала она, – и подумала, что надо бы узнать, как вы…

– Я очень рад тебя видеть, Эстер!

И он действительно был рад. Хотя Тересе обрадовался бы больше…

– Благодарю, сеньор…

– Я в долгу перед тобой, Эстер. Если бы не ты…

– Сеньор…

– Чем я могу отблагодарить тебя, Эстер?

– Ваш дядя деньги предлагал, – смущенно призналась она. – Только мы, слава Богу, не бедствуем…

– И все же, Эстер…

– Мне вполне достаточно, что вы живы и здоровы, дон Бартоломе, – она отвела взгляд.

– Эстер, если тебя когда-нибудь понадобится помощь, защита, позови меня!

– И к моим услугам будет первая шпага Саламанки? – рассмеялась Эстер, и краска густо залила ее щеки. – Вы за меня не беспокойтесь, сеньор, и я сама за себя постоять могу.

«Глядя на тебя, готов поверить», – хотел сказать Бартоломе, но смолчал, чтобы не обидеть свою спасительницу.

А Эстер уронила веер. Не нарочно. Ей было чуждо всякое кокетство. Девушка действительно очень стеснялась и потому вела себя неловко.

Прежде чем она успела сделать хоть одно движение, Бартоломе наклонился и поднял веер. Поднял, прежде чем успел подумать. Ведь это было так естественно – оказать маленькую услугу женщине. И вдруг с удивлением ощутил, что его движения, как и прежде, легки и уверены. От резкого движения голова не закружилась, едва затянувшаяся рана не отозвалась болью. Он снова стал самим собой. Он был еще слаб, но в это мгновение понял, что силы вернутся и все будет хорошо.

Он даже негромко рассмеялся. Это было радостное ощущение жизни, окончательно одолевшей смерть. Эстер подумала, что он смеется над ней, над ее неловкостью, смутилась еще больше и поспешно попрощалась.

Этим же вечером Бартоломе сказал дяде, что уедет, как только почувствует себя достаточно окрепшим. Он хочет продолжить свое образование, посетить Рим, слушать лекции в Пизанском и Падуанском университетах.

– Смотри, не сверни себе шею, – проворчал инквизитор, но возражать не стал.

* * *

– Он жив! – Энрике плюхнулся на стул напротив Мануэля, стащил шляпу, швырнул ее на залитый вином стол и вытер вспотевший лоб рукавом вместо платка. Молодой человек был очень бледен, на носу и на лбу выступили капли пота. Всклокоченные волосы торчали во все стороны.

– А, ты о Бартоломе де Сильва, – отозвался Мануэль. – Я тоже слышал, что он поправляется.

– Я не слышал! – взвыл Энрике. – Я видел! Я сам его видел! Только что! Надеюсь, он не видел меня!

– «Видел – не видел», – передразнил Мануэль своего приятеля. – Он-то в любом случае знает, что ты жив… То есть пока еще жив.

– Мне лучше уехать!

– Ты уже в штаны наложил?! – усмехнулся Мануэль. – Впрочем, чего еще от тебя ждать…

Энрике тяжко вздохнул. Он прибежал в таверну, где обычно встречался со своими друзьями, чтобы попросить у них совета. Но застал здесь только насмешливого Мануэля Давила. Лучше бы здесь был помешанный на драках и защите чести Пабло или злой и ехидный Алехандро. А Мануэль, хоть и самый разумный из всей компании, вмешиваться не будет. Только посмеется.

Энрике, опершись локтями о стол, обхватив голову руками.

– Что же мне теперь делать? – жалобно спросил он. По всей видимости, вопрошал он не столько Мануэля, столько судьбу.

Бартоломе де Сильва жив. Бартоломе де Сильва будет мстить.

Одно было хорошо. Он, Энрике де Агилар, не повинен ни в чьей смерти…

– По крайней мере, я не убийца!

– Ты не убийца, Энрике, ты труп. Или я не знаю Бартоломе.

– Мне нужно уехать!

– Надо же быть таким трусом! – зло усмехнулся Мануэль Давила.

– А что мне делать?! Сидеть и ждать?! Он меня найдет!

– Если он захочет, он тебя найдет, независимо от того, будешь ты сидеть и ждать или нет, – заметил Мануэль и наполнил два кубка. – Да ты пей, приятель! Вдруг завтра уже не сможешь!

Энрике отмахнулся.

– Еще можно было запереться в своем доме и жить, как в осаде, – ехидно посоветовал Мануэль.

– Тебе легко говорить! Оказался бы на моем месте!..

– Я не такой дурак!

– Но ты же сам меня убеждал, что нужно мстить…

– Убеждал. Но сам бы такую глупость не сделал, – улыбнулся Мануэль. Он хотел что-то еще добавить, но вдруг улыбка застыла на его лице. Теперь Мануэль смотрел мимо Энрике, куда-то за его спину.

Энрике обернулся. И медленно встал, словно не понимая, что ему теперь делать: бежать или встречать свою судьбу. В таверну вошел Бартоломе.

– Поговорим? – тихо спросил он.

– Что тебе от меня нужно?!

– Хочу посмотреть тебе в глаза.

Но как раз это Бартоломе сделать и не удавалось, Энрике отводил взгляд.

Мануэль отодвинулся подальше вместе со стулом, всем своим видом показывая, что, если начнется потасовка, он в нее ни на чьей стороне ввязываться не собирается, и нескрываемым интересом приготовился наблюдать за развитием событий.

– Не ожидал я от тебя такого, Энрике…

– А ты разве не вступился бы за честь своей семьи? Если бы нашелся злодей, опозоривший твою сестру? А?

– Злодей! – усмехнулся Бартоломе. – Тереса ничего не имела против, если я хоть что-то понимаю в женщинах!

– Но разве ты не поступил бы так же, как я, на моем месте?

– Конечно же, нет! Я вызвал бы этого человека на поединок! На честный поединок!

– Верно! – воскликнул Энрике. – Как же я мог забыть! У тебя же никого нет! Семейные узы для тебя ничего не значат!

– Ничего. Совершенно ничего, Энрике, – тихо произнес Бартоломе. – Дружба для меня значит гораздо больше. Вернее, значила…

– И что… ты теперь со мной сделаешь?..

– А чего ты заслуживаешь, по-твоему? – снова усмехнулся Бартоломе.

Энрике побледнел еще больше. Ему даже в голову не пришло, что сейчас Бартоломе, ослабевший, исхудавший, вряд ли будет таким же грозным противником, как и прежде. Энрике боялся его, боялся любого. Боялся человека, чья репутация дуэлянта говорила сама за себя.

И Энрике перешел к мольбам.

– Бартоломе, не убивай меня! Пожалуйста, не убивай! У меня есть сестра, мать, невеста… Я должен о них заботиться… Я не должен умирать!.. Я…

Сейчас Энрике очень напоминал побитого пса, который ползает на брюхе, выпрашивая пощаду.

– Не убивай меня… Прости, ради всего святого!.. Не убивай!..

– Но я и не собирался! – рассмеялся Бартоломе.

Еще полчаса тому назад эти слова были бы ложью. Бартоломе действительно намеревался если не прикончить Энрике, то, по крайней мере, как следует проучить.

Но сейчас у него вдруг стало легко на душе, как после принятия важного и правильного решения. Он смеялся. Он чувствовал себя счастливым, несмотря на потерю любимой и предательство друга. С каждым днем, с каждым часом, он ощущал, как силы возвращаются к нему, и это торжество жизни зажгло веселые искорки в его темных глазах. Он радовался возвращению к жизни. Он был готов всех простить. Даже Энрике.

– Я прощаю тебя, Энрике!

– Ты… меня прощаешь? – еще не веря в свою удачу, вымолвил Энрике де Агилар.

– Я тебя прощаю. Но ведь простить, это не значит относиться к человеку так, как прежде, верно, Энрике? – Бартоломе презрительно улыбнулся. – Я тебя прощаю, Энрике, но в моих глазах ты все равно дерьмо!

Энрике вздохнул, но этот вздох больше походил на всхлип.

– Я прощаю тебя, Энрике, – повторил Бартоломе. – Я умею убивать. Но я умею и не убивать. Что гораздо важнее. Может быть, когда-нибудь ты это поймешь!

* * *

– Говорят, ты его видел, да? – Алехандро насмешливо прищурился. У него были светлые глаза, с кошачьим разрезом.

Энрике де Агилар брел по улице, пошатываясь, точно пьяный. А лицо у него было даже не бледным, а серым, как у человека, на которого свалилось большое горе. Он никого не замечал. Алехандро остановил его, схватив за рукав.

– Что?

– Это я спрашиваю – что? Бартоломе де Сильва вызвал тебя на дуэль?

– Нет…

– Значит, просто надавал тебе по роже, а? – Алехандро откровенно смеялся над приятелем.