Читать книгу: «Трамвай номер два»

Часть первая. Улица Ленина.

Утро выдалось неважным. Неважным, но ответственным. Освальд Сергеевич не мог себе простить, что у него не хватило воли отказать минувшим вечером хлебосольному хозяину Густаву Марковичу в последнем подношении «на посошок». Это его «на посошок» все еще металось между желудком и гортанью и напирало на двери.

– Специально, небось, меня травит. – беззлобно подумал Освальд Сергеевич о Густаве Марковиче, – Знал же, зараза, что мне завтра лекцию читать, зачем настаивал!?

– Главное встать, умыться, собраться, спуститься вниз и пройти несколько шагов до трамвайной остановки. – думал Освальд Сергеевич.

Трамвай обычно действовал на него умиротворяюще. А там, через три остановки и знакомое даже до отвращения место его службы, куда он ходил, а чаще всего ездил вот уже двадцать лет.

Машины Освальд Сергеевич не водил, поэтому передвигаться по городу он предпочитал либо на такси, либо пешком, либо на костылях, либо как сейчас, на трамвае. Жены у Освальда Сергеевича тоже не было. Вернее сказать, ее не было этой ночью, но это даже хорошо, поскольку состояние героя повествования было таковым, что он предпочел бы скорее сказаться холостым, чем пускаться в длительные и бессмысленные объяснения причин своего не самого лучшего состояния. Жена Освальда Сергеевича уже второй раз за месяц находилась в длительной командировке, и он постепенно начинал привыкать к своему полухолостяцкому состоянию, временами позволяя себе лишнее.

– Иди оно все к черту! – неожиданно и неизвестно кому, глядя в пустую стену напротив, сказал Освальд Сергеевич и натянул левый носок на правую ногу.

Остановка была знакомой и малолюдной. Ждать трамвая пришлось недолго. Как только трамвай стал приближаться, остановка оживилась и пришла в движение, пытаясь занять позицию, позволяющую как можно ближе оказаться к двери. Освальд Сергеевич избегал суеты, он заранее выбрал самую выгодную позицию и только того и ждал, когда подойдет трамвай и отворятся двери. В вагон Освальд Сергеевич обычно входил на автопилоте и занимал ближайшее к входу место. Подошел трамвай, дверь распахнулась, и Освальд Сергеевич уже было занес ногу, чтобы вступить на подножку, когда его неожиданно и довольно бесцеремонным образом оттеснила крупная пожилая женщина в длинном до пола черном пальто и цветном платке.

– Погоди, сынок, помоги бабушке подняться! – требовательно и даже не глядя в лицо Освальду Сергеевичу обратилась старуха и, опершись на его локоть, и пользуясь невольно напрягшимся телом соседа как стартовой площадкой, одним рывком перенесла себя на подножку полупустого трамвая.

– Маразма! – неожиданно сопроводила она свой маневр резким возгласом – не могут нормально для людей остановку оборудовать!

Освальд Сергеевич вздрогнул от неожиданности и проник следом за бабулей, стараясь увернуться от взметнувшейся около его носа полы ее верхней одежды.

Этот неожиданный эпизод, выдернул Освальд Сергеевич из дремоты и заставил сосредоточить внимание на окружающей обстановке.

– Маразма! – опять громко и решительно вскрикнула бабушка, обращаясь к пассажирам, как только закрылась дверь и трамвай начал свое неспешное движение по улице Ленина.

– Вона, сынок, смотри туды! – сказала она, обращаясь к Освальду Сергеевичу, тыча пальцем в окно куда-то поверх деревьев, – видишь что-нибудь?

Освальд Сергеевич тщетно пытался что-то разглядеть за окном в указанном направлении, но кроме здания поликлиники и привычной как мираж бронзовой фигуры Ленина на постаменте, так ничего и не увидел, и поэтому неопределенно покачал головой.

– Да ты тоже тупой, никак! – рассердилась старуха. – Баннер видишь на поликлинике? Реклама! Ну, видишь?!

Освальд Сергеевич, слегка покоробленный таким бесцеремонным с собой обращением, попытался придумать что-нибудь язвительное в ответ, но вынужден был сдаться и просто зло, сквозь зубы, произнес:

– Ну вижу, и что?

– Как что, как что?! – заволновалась старуха – ты что ли не видишь, что на нем?!

Трамвай к тому времени занял позицию как раз напротив баннера, так, что теперь Освальд Сергеевич отчетливо разглядел фотографию полуобнаженного молодого человека в тонких очках, державшего две дыни напротив груди. Надпись на плакате просто обескуражила Освальд Сергеевич, как удар молотка по пальцу:

ГЛЕБ СТАЛ ЖЕНЩИНОЙ, А ЧЕГО ДОБИЛСЯ ТЫ?!

– Маразма! – центр города и такую пакость разместить! – продолжала возмущаться пожилая женщина.

– Что это? – собрав остатки воли, спросил Освальд Сергеевич у женщины.

– Как что, реклама! Реклама клиники по изменению пола! Трансгендерпластика – не знаешь, что ли?

Женщина продолжала возмущаться, но Освальд Сергеевич вдруг неожиданно и резко погрузился в собственные мысли, так что практически перестал ее слышать.

– Чего добился я? – сокрушенно думал он эту странную и непривычную для себя мысль – Глеб стал женщиной, а чего добился я? – он все повторял и повторял про себя эту фразу, пока трамвай не совершил поворот и не остановился на следующей остановке.

– Горького! – объявила вагоновожатый и открыла двери.

В вагон неспеша и полу-боком, с извиняющейся улыбкой на лице вошел подросток и тут же встал у двери. Следом за ним в трамвай вошла собака и села у его ног.

Собака выглядела неказисто.

– Вот, привязалась. – счел нужным объясниться с пассажирами трамвая подросток. – Ну, а че? Я решил домой приведу, будь что будет!

– Отдай мне, – неожиданно вырвалось у Освальд Сергеевич – Отдай мне собаку, зачем тебе? Только неприятности себе дома наживешь, мать из дома выгонит.

Мальчик насупился и прикрыл пса рукой.

– Что вы, зачем? Она сама ко мне подошла, приведу, пусть живет.

– Ну, хочешь я тебе денег дам! – Освальд Сергеевич полез в карман пиджака за кошельком.

– Нет! – еще более решительно поджав губы заявил мальчик, – Друзья не продаются!

«Друзья не продаются!» – мелькнуло в голове у Освальд Сергеевич – какой шикарный слоган для баннера! В чем-чем, а в слоганах он знал толк. Освальд Сергеевич, отвернулся к окну и попытался представить, как бы он выглядел вместе с фотографией пса на плакате.

– Неплохо-неплохо, – думал он про себя – будет, о чем рассказать на лекции, неплохой зачин.

Но кто этот друг, который не продается? – пытался нащупать он мысль, но мысль ускользала, цепляясь за образ найденной собаки, и скрывалась в подворотне, игриво помахивая хвостом.

Друзей у Освальда Сергеевича не было. Он твердо решил не иметь друзей, чтобы никогда их не терять, как он потерял однажды свою первую жену. Освальд Сергеевич плохо переносил боль и был нетерпелив.

– Упрямый мальчишка. – подумал Освальд Сергеевич.

Мальчик, словно прочитав его мысли пошел к выходу.

– Степана Разина! – объявила вагоновожатый. Мальчик вышел, за ним послушно, перебирая короткими лапами по ступеням, спустился пес и они пошли куда-то в глубину двора в сторону магазина «Океан».

– Ни друзей, ни собаки, ни машины! – думал Освальд Сергеевич, пытаясь зацепиться мыслью за свое текущее состояние, но мысль в отсутствии мальчик с собакой уже не казалась ему такой горькой и острой.

Неожиданно он почувствовал на своем плече чью-то руку и невольно вздрогнув поднял взгляд.

Перед ним стоял высокий худой детина с большой сумкой через плечо и счастливой улыбкой.

– Ваш билетик! – отчетливо произнес он и протянул руку.

– Я староедущий! – пытался отшутиться Освальд Сергеевич, но детина не реагировал на шутку и продолжал стоять над ним и улыбаться, протягивая сухую и длинную ладошку, словно вымаливая милостыню. Чем-то его лицо напомнило Освальду Сергеевичу лицо одного актера, играющего князя Мышкина в постановке местного театра. Взгляд «князя» был ясен. Освальду Сергеевичу было крайне неуютно под ним. Казалось, что детина способен видеть его насквозь, и даже устаревшую модель телефона в правом кармане, и связку ключей от дома в левом.

– Не обращайте внимания, – бросилась на помощь Освальду Сергеевичу знакомый кондуктор – это мой племянник, он идиот, я беру иногда его с собой на работу, чтобы не оставлять одного дома.

Кондуктор знала, что у Освальда Сергеевича годовой проездной и никогда не докучала ему бессмысленными просьбами о билете. Тем временем, этот маленький инцидент настолько отвлек внимание Освальда Сергеевича, что он не заметил, как трамвай миновал остановку, на которой ему предстояло выйти, и устремился в сторону старого моста через Ангару.

Мимо проплывали знакомые очертания церкви, которую Освальд Сергеевич по привычке называл планетарием.

Освальд Сергеевич вновь испытал приступ тошноты. «Посошок» бился в гортань, и просился на выход. Освальд Сергеевич, запертый в набирающем ход трамвае тоже страстно желал выйти. Путь через реку казался ему какой-то невозможной и непоправимой ошибкой, которую нужно было немедленно исправить, но чем дольше он искал выход из сложившейся ситуации, тем дальше уходил трамвай и тем отчаянней становилось положение Освальда Сергеевича.

Кондуктор понимающе смотрела на Освальда Сергеевича и кивала головой:

– А вы кажется проехали свою остановку, но ничего, выйдите на следующей и пересядете, с кем не бывает?

Слова кондуктора отнюдь не подействовали на Освальда Сергеевича утешительно. С ним такое случилось впервые. Трамвай уже достиг середины моста, откуда открывался панорамный вид на другой берег, и вокзал. Вокзал одновременно пугал и манил Освальда Сергеевича. Он манил его возможностями и пугал какой-то обреченностью. Освальд Сергеевич верил в то, что, если выйти на вокзале, тот способен поглотить его, вобрав в себя, погрузить в поезд и отправить из знакомой и привычной обстановки города в неизведанную даль, откуда он уже никогда не сможет вернуться.

Стараясь избежать непоправимого,Освальд Сергеевич заблаговременно встал со своего места и, держась за поручни, занял место у двери. Под мостом несла свои воды великая сибирская река. Освальд Сергеевич, повернувшись к вокзалу спиной, устремил свой взгляд в пологую долину, широко раскинувшуюся между двух берегов. Трамвай неумолимо переносил его на левый берег города. Вид на реку сложился в компактный, как на фотокарточке, образ города, а затем образ переплавил мысли Освальда Сергеевича в неожиданно пришедшие ему на ум стихи.

Иркутск обманчиво расслаблен,

июль – созрели лопухи.

Парят асфальт и дирижабли,

и в духоту свежо с реки.

Здесь даже камень пахнет хлебом,

сошлись здесь в споре даль и ширь.

Взгляд, поскользнувшись, взмоет в небо,

чуть зацепив за монастырь.

– Маяковская! – решительно объявила вагоновожатый и Освальд Сергеевич в ту же минуту резво сбежал со ступенек на перрон. Здесь он испытал облегчение. Остановка была ему хорошо знакома. Неподалеку, в студенческие годы, он проходил обучение на профессию проводника, чтобы потом в летние каникулы лихо колесить из одного конца страны в другой, зарабатывая себе деньги на походы с девушками по концертам, ресторанам и кино. По сути, Освальд Сергеевич никогда ни в чем не нуждался. Он даже одалживал деньги знакомым и вел счет бесчисленным должникам. Опыт работы проводником познакомил его с настоящей жизнью и оставил положительные и яркие воспоминания, сюжеты которых часто приходили ему на ум в минуты сомнений и тягостных раздумий. Он всегда мечтал уехать из города навсегда, но сам себе боялся признаться в этом.

– Не в этот раз! – решительно отбросил сомнения Освальд Сергеевич и направил свои стопы к остановке напротив, чтобы сесть на трамвай в обратную сторону. По правде сказать, Освальд Сергеевич никуда не спешил. Он сверился с расписанием в телефоне, чтобы еще раз убедиться в том, что до ближайшей лекции еще полтора часа. Освальд Сергеевич ободрился. Тошнота прошла, и он молодцеватым шагом прошелся по остановке и остановился напротив афиши, наклеенной против правил на стене павильона. «Заседание ложи вольных каменщиков» – прочел он на афише и какое-то время пытался перефокусировать взгляд, не веря собственным глазам. Нет, взгляд его не обманывал. «Ведущий заседание председатель городского отделения Годун Александр Владимирович. Вход по пригласительным билетам». Ниже мелкими буквами был указан адрес: «Маяковского 37, квартира 20».

– С ума сойти! – произнес Освальд Сергеевич. – С ума сойти! – еще раз повторил он вслух и забил адрес в навигатор. Гугл указывал на то, что до места собрания минут десять пешего хода. Время начала собрания, указанное в объявлении, совпадало со временем на часах, а значит, что если поторопиться, то он если и опоздает, то не на много. Освальд Сергеевич решительно положил телефон в карман и устремился к лестнице, ведущей по направлению к улице Маяковского. О приглашении он не беспокоился, поскольку был коротко знаком с Александром Владимировичем и был уверен в том, что его пустят и так.

Через десять минут он уже стоял у неприметного двухэтажно здания. Лишь одинокая фигура с плакатом в руках указывала на то, что в доме проходит событие общественной важности. Фигура показалась Освальду Сергеевичу знакомой, в чем он убедился, когда подошел ближе. Это был общественный деятель и борец с немецким шпионажем Семиполосников. Завидя Освальда Сергеевича, Семиполосников обрадовался, и даже выказал известные жесты приветствия, но Освальд Сергеевич изобразил брезгливую мину на лице и попытался проскочить мимо, делая вид, что не желает замечать присутствия общественного активиста. Это, впрочем, активиста нисколько не расстроило и он, притопывая на месте, громко сообщил:

– Только начали-с, минут пять-семь от силы. Все ваши уже здесь, меня, разумеется, не пускают, хоть я и подал заявку еще за месяц. Второй этаж третья дверь направо, направо третья дверь!

Проводив Освальда Сергеевича взглядом, Семиполосников достал из кармана блокнот и ручку, и сделал какую-то важную отметку.

Освальд Сергеевич вбежал на второй этаж и остановился у двери с номером 25. За дверью он отчетливо расслышал неторопливый говор Александра Владимировича и страшно обрадовался, поняв, что не ошибся. Он осторожно потянул ручку двери на себя, дверь оказалась не запертой. Освальд Сергеевич, стараясь быть незаметным, пригнувшись прошел в просторное помещение, наполненное людьми. За трибуной восседал Александр Владимирович. Как только Освальд Сергеевич показался в проеме, Годун остановил свой монолог и недовольно посмотрел на вошедшего.

– Опаздываете, Освальд Сергеевич, – в голосе Александра Владимировича слышался упрек старшего товарища, – привыкли в своей епархии к анархии!

Зал отозвался вежливых хохотком на невольную рифму ведущего собрания.

– Проходите, но имейте в виду, что впредь я не позволю никому нарушать дисциплину и прогуливать, невзирая на лица!

При слове «прогуливать» сидящий в зале уже не юный, но все еще стройный человек в повязанном французским узлом на шее шарфе нервно хихикнул и оглянулся.

В человеке Освальд Сергеевич узнал своего бывшего коллегу Васечкина.

– Буду налагать штрафы на нарушителей дисциплины!

– Пять минут опоздания по уставу общества не влекут за собой штрафных санкций, – вступился за опоздавшего товарища Васечкин.

– Ага, сам погибай, а товарища выручай! Так что ли?! Развели тут круговую поруку! Ты еще в суд на меня подай, Гаагский, – рассердил Годун, – я у себя Сафроновщину не допущу, здесь я закон, понял!?

Васечкин вжал в голову в плечи и ничего не ответил, было видно, что ему больно и он расстроен.

К счастью для Освальда Сергеевича, женщина, сидящая у входа, передвинулась на одно сиденье, освободим место рядом с собой. Освальд Сергеевич благодарно присел на краешек и только было хотел учтиво поблагодарить соседку за услугу, как вдруг неожиданно услышал из ее уст свое имя.

– Освальд! Что ты здесь делаешь?! – драматическим шопотом спросила его дама.

Освальд Сергеевич взглянул на соседку и обмер.

– Галя, как ты здесь!? –вырвалось у него восклицание.

И не мудрено – его первая пропавшая без вести жена нашлась, да еще в столь неожиданном месте.

Вместо ответа Галина приложила указательный палец к губам, давая понять, что сейчас не время и не место задавать вопросы.

Освальд Сергеевич сидел потрясенный, его тело била мелкая дрожь, в голове проносились видения их совместной жизни и обстоятельства неожиданного исчезновения супруги.

Некоторое время он сидел с трудом понимая где находится и каков смысл всего происходящего. Тем временем, заседание ложи продолжалось, и Освальд Сергеевич, немного освоившись, стал обращать внимание на обстановку собрания и подмечать некоторые странности. Так он обратил внимание на необычный костюм председательствующего: Александр Владимирович Годун был одет в фартук каменщика прямо на голое тело. Его кряжистая и довольно безобразная фигура, на диво, весьма соответствовала его наряду. Казалось, что он был собой очень доволен. По всему было видно, что он пользуется успехом у публики. Освальд Сергеевич взглянул в лицо своей соседки и испытал даже что-то вроде укола ревности. Галя смотрела на председателя с нескрываемым обожанием. Никогда прежде он не видел свою супругу такой восхищенной и вдохновленной. За всю свою недолгую с ней жизнь он не добился от нее и десятой доли того уважения, которое она обильно источала на председателя.

– Правда, он уникален!? – прошептала Галя на ухо Освальду Сергеевичу. – Профессор, председатель ложи, выдающийся ученый-краевед, издатель, наконец! Как все это гармонично сочетается в одном человеке!

Александр Владимирович казалось отлично понимал, что говорит Галя Освальду Сергеевичу. Он бросал в ее стороны лихие взгляды, загадочно улыбался и притопывал на трибуне, как породистый и норовистый конь. Освальду Сергеевичу на минуту показалось, что у того даже из ноздрей валил пар, а аудиторию наполнил аромат свежего конского навоза.

– Галя, – мне многое нужно сказать тебе! – взволнованно вымолвил Освальд Сергеевич, – Я так долго и безуспешно искал тебя, что уже отчаялся, давай выйдем наружу и поговорим, я не могу больше ни секунды здесь находится.

– Правда? Ты искал меня? Зачем? Куда ты хочешь увести меня? Что ты мне можешь дать? Ты стал профессором? У тебя наконец появилась машина или ты по-прежнему передвигаешься на трамвае?

Жестокие вопросы неожиданной болью отозвались в сердце Освальда Сергеевича. В памяти всплыл баннер над поликлиникой:

«ГЛЕБ СТАЛ ЖЕНЩИНОЙ – ЧЕГО ДОБИЛСЯ ТЫ?!»

Галя заметила внезапную перемену в лице Освальда Сергеевича и неожиданно смягчилась:

– Ладно, прости, ты такой же нервный, каким я тебя помню в юности. Настоящий Орфей. Прости. У тебя кто-то есть? Ты нашел себе женщину, которая могла бы прощать твои глупости и ценить высокопарные речи?

– Да, я женат – язык Освальда Сергеевича налился каменной тяжестью.

– И как же зовут твою Эвридику?

– Галина!

– Бог мой, как оригинально, ты неисправимый романтик – Галя рассмеялась, и этот смех был хуже всего.

– Хорошо, прости меня еще раз, милый. Давай поступим так: ты выйдешь, а через какое-то время я выйду за тобой следом, только прошу тебя не оглядывайся, иначе все испортишь. Я не хочу, чтобы Александр Владимирович понял, что я ухожу, ты понял? Я не хочу, чтобы он понял, что я ухожу с тобой навсегда! Не оглядывайся! Мы переедем мост и тогда я твоя, только тогда!

Освальд Сергеевич как можно незаметней поднялся с места и на носках вышел в коридор. Одетые в неверном порядке носки давили на ступни и поскрипывали. Тенью Освальд Сергеевич проскользнул мимо Семиполосникова, и почти бегом спустился по улице к остановке трамвая. Ему показалось, что он слышит шаги за спиной, но он не решался оглянуться, чтобы не нарушить данное Галине слово.

– Что же я скажу жене? – лихорадочно думал Освальд Сергеевич, – Как объясню появление в доме другой женщины? Это не собака, она выгонит меня из дома, где я буду жить? Нет-нет, она добрая, она все поймет, мы объяснимся и все уладится. Как все уладится Освальду Сергеевичу не хотелось думать, сейчас это было не важно, ему хотелось вернуться в то время, когда Галя была его единственной и любимой женой, с которой они бродили вечерами по набережной взяв друг друга за руки.

– Мы обвенчаемся, мы непременно обвенчаемся, – бредил наяву Освальд Сергеевич, – прямо здесь, сейчас же, в планетарии!

На остановке было пустынно. Кроме Освальда Сергеевича стояла всего одна девочка в боксерских трусах, лицо которой показалось ему знакомым, но он решил не приглядываться, чтобы не отвлекаться от своих важных мыслей. Девочка же, напротив, разглядывала Освальда Сергеевича в упор, не скрывая своего любопытства.

Подошел трамвай. Времени до прибытия было вполне достаточно, чтобы Галя смогла догнать Освальда Сергеевича, и ему даже показалось, что он слышит ее легкое дыхание у своего плеча.

Двери трамвая отворились. На пороге стоял все тот же детина, и, перегораживая проход сумкой, требовал приобрести билет. Первой прошла девочка в боксерских трусиках, затем настала очередь Освальда Сергеевича.

Освальд Сергеевич достал проездной и предъявил его идиоту. Идиот сначала посторонился, но затем вдруг вернулся в прежнее положение и строго спросил Освальда Сергеевича:

– Дама с вами?

– Да, это моя жена – как можно более невозмутимым тоном ответил Освальд Сергеевич.

– Тогда оплатите за нее проезд.

– Боже, но у меня нет с собой мелочи. Хотите я дам вам свою банковскую карту?

– Мне нужны реальные деньги, в трамвае нет банкомата! – решительно заявил идиот.

В этот момент Освальд Сергеевич услышал за спиной шум. В сторону остановки крича и размахивая руками бежала толпа, возглавляемая невысоким человеком в фартуке каменщика на голое тело.

– Князь, миленький, – взмолился Освальд Сергеевич, – пустите, пропадем же!

– Идите пешком, здесь недалеко. Трамвай отправляется, освободите проход! – билетер сделал узкие глаза и язвительно добавил:

– Да ваша жена, кажется, не особо-то и рада поездке!

Освальд Сергеевич непроизвольно оглянулся и в ту же секунду все было кончено. Галю, словно призрак, подхватило ветром и поволокло в сторону бегущей в след за ней толпе вольных каменщиков. В последнюю секунду Освальд Сергеевич вскочил на подножку трамвая и двери захлопнулись. Лицо Освальда Сергеевича заливали слезы. Он не мог видеть, что происходило сейчас на остановке, но понимал, что творится нечто ужасное.

Неожиданно он почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Это была девочка в боксерских трусах, свободной рукой она набивала кулак о поручень.

– Ося, ты не забыл, – сегодня эфир «Семь пятниц на неделе». Только не заставляй меня нервничать, не опаздывай, пожалуйста.

Трамвай ехал по мосту. Освальд Сергеевич сквозь слезы смотрел на приближающие кресты планетария на другой стороне реки.

– Чкаловская! – объявил вагоновожатый.

Двери распахнулись, и Освальд Сергеевич, ни слова не говоря, вышел. К горлу вновь подкатывала тошнота, силы покинули Освальда Сергеевича и он, не отходя от остановки, присел на лавочку. Мимо прошел мальчик с собакой. Завидя рыдающего Освальда Сергеевича, мальчик остановился и сделал несколько неуклюжих шагов назад.

– Дядя не плачь, собака ваша.

Он протянул Освальду Сергеевичу поводок и вложил его в безвольно повисшую ладонь.

– Ваша! – крикнул парнишка, – Мне все-равно мать не разрешит держать ее дома! – и уже не оборачиваясь мальчик зашагал прочь.

Освальд Сергеевич взглянул на часы. Занятия уже начались. Он безнадежно опаздывал.

Часть 2. Бой с тенью.

Жизнь тем и хороша, что не терпит долгих зависаний. К Освальду Сергеевичу реальность подкралась сзади в образе его давнего приятеля и коллеги по институту Густава Марковича, у которого он был накануне в гостях, и которого сам Освальд Сергеевич в тайниках души считал виновником своего нынешнего состояния.

– Дружище, – хлопнул по плечу Освальда Сергеевича Густав Маркович, – тебя со всеми собаками ищут по всему институту, а ты тут на остановке прохлаждаешься! Что за вид, что за псина с тобой? Ты что ли аудитории перепутал? Нашел себе благодарного слушателя?

– Черт, я крайне хреново себя чувствую, кажется я безнадежно опоздал, надо звонить в деканат и объясниться.

– Не проблема, сейчас все уладим, хочешь я скажу, что тебя вызвали в следственный комитет?

– Твои шутки немного не ко времени.

– Разве? Ладно, просто позволь мне уладить этот вопрос, а потом поговорим.

Освальду Сергеевичу не хватило воли что-то возразить, и Густав Маркович отошел несколько метров от остановки и, набрав на мобильном телефоне некий номер, дал несколько коротких и отрывистых указаний, которых Освальд Сергеевич как ни старался, расслышать не мог.

Спустя несколько минут Густав Маркович с совершенно довольным видом вернулся и торжественно объявил Освальду Сергеевичу, что все улажено и они могут с чистой душой прогуляться по набережной и спокойно поговорить.

– Пожалуй, я бы предпочел сейчас посидеть где-нибудь в тихом уютном месте, – высказал пожелание Освальд Сергеевич, – но, боюсь, что с собакой нас никуда не пустят. Помнишь, как мы в студенчестве просаживали последние гроши в кафе «Уют», но там сейчас кажется не наливают.

– И не надо, – подмигнул приятелю Густав Маркович, – у меня все с собой. Я знаю тут неподалеку одну очень уютную лавочку, где нам никто не помешает. На, взбодрись немного, – Густав Маркович выудил из-за пазухи чрезвычайно симпатичную фляжечку с синей крышечкой и протянул Освальду Сергеевичу.

Освальд Сергеевич покорно взял из рук Густава Марковича фляжку и сделал пару коротких глотков. Содержимое фляжки оказала на Освальда Сергеевича заметное благоприятное воздействие. Вскоре он уже был в состоянии подняться и последовать за Густавом Марковичем по направлению к набережной, где они довольно быстро обнаружили ту самую выше упомянутую скамейку, которая действительно располагалась в весьма укромном месте, со всех сторон укрытом густой зеленью. Друзья комфортно расположились на скамейке, Густав Маркович вновь достал свою заветную фляжечку с синей крышечкой и прерванная на остановке беседа возобновилась под мерное побуликивание опорнящейся фляжки.

– Так ты, скажи мне, шутил про комитет или нет? – осторожно поинтересовался Освальд Сергеевич.

– Какие шутки в наше время, просто надо иметь связи везде, только и всего.

– Ты, что ли на них работаешь?

– Это они нам немного помогают, сам понимаешь, без поддержки в органах настоящие дела не делаются. Прослушки, провокаторы, стукакчи, то-се.

– То есть, ты хочешь сказать…

– Ничего я не хочу сказать, ты и сам должен все понимать. Ты мне лучше скажи, где ты пропадал, почему лекцию сорвал?

– Я был на заседании собрания «Вольных каменщиков».

– Масонов, что ли, ты в своем уме, вообще-то?

– Не уверен, если честно, и представь, мало того, заседание проводил Годун.

– Годун?! Да ты и верно спятил. Газет что ли черносотенских начитался? Годун конечно председатель, и сегодня действительно состоялось заседание секции топонимистики, которую он возглавляет, но это далеко не масоны, у них совершенно научный подход, если хочешь знать. У меня уже есть полный распечатанный отчет о мероприятии.

– Топонимистики? Что-то новенькое!

– Направление действительно новое, передовое, хотя и уходящее корнями в 18 век. Вульгарно говоря, его последователи исходят из того, что на ход истории оказывают влияние названия объектов. Тот, кто контролирует процесс наименования, тот держит историю под уздцы, и тем самым осуществляет власть над процессами. Понятно? Если где-то возникает проблема, один из способов решения, это ее переформулирование, или переименование, если хочешь. Понял?

– И что, это работает?

– Представь себе, да. И многие уже это поняли. Вон наш Васечкин там уже входит в Совет заседателей, а у него нюх собачий, не то что у нас с тобой, стариков.

– Ладно тебе, был бы нюх, не поперли бы из института.

– Тебе ли не знать почему его поперли? Сам-то ты больно за него вступился!

– Не, ну силы были неравными.

– Да-да, помню: «Мы проиграли» в популярном блоге – это был сильный ответ реакционерам, хе-хе.

– Ну, знаешь, я протестовал!

– Ладно-ладно, не умаляю твоих заслуг, но, согласись, что он от увольнения только выиграл. Ты рейтинги его посмотри – нам с тобой уже за ним ни в жизнь не угнаться, несмотря на то, что ты всегда отводил ему роль придворного шута при своем королевстве.

– Да, ладно, шута, я со всем уважение…

– Давай не будем, ладно! Я отлично помню, как ты высмеивал его пение на наших посиделках.

– Ну, поет, он и вправду скверно, согласись, но не за скверный же вокал, его в конце концов уволили, в самом деле.

– Случайное попадание: целили в лося, а попали в зайца, так бывает. Ладно, без бокала нет вокала. Давай, еще по глотку и хорош, а то опять нажрешься как вчера.

– Ты сам меня спаивал.

– Да кто тебя спаивал, ты, похоже, не помнишь, что устроил: вцепился в бутылку в мертвую, а я тебе говорил, что моя настойка особая, с ней нельзя перебарщивать.

– Чем же она особая?

– Тем, что в умеренных дозах вызывает прилив сил и уверенности в себе, а в больших башню срывает и уносит ее за Новоленинские болота. Бывал там хоть раз?

– Нет, не приходилось как-то.

– Надо как-нибудь тебя туда на рыбалку свозить. Знаешь, как это нервы успокаивает. Представь: утро раннее, солнце еще не встало, мы сидим в лодочке, у нас в руках удочки, тишина, и тут у тебя начинает поплавок дергаться: «Плю-плю-плю», ты подсекаешь, и начинаешь подтягивать на себя осторожно, работаешь катушкой, а катушечка у тебя японская, идет бесшумно, и ты чувствуешь тяжесть на том конце, как она бьется, трепыхается, родная. Красота!

– Да я сроду рыбы не ловил, какой из меня рыбак? Я и подсекать не умею.

– Не боись, я тебя за два приема научу, не таких натаскивал. Ладно, давай теперь о деле поговорим. У тебя эфир вроде сегодня, я не ошибаюсь?

– Эфир, точно, у меня из головы вылетело!

– Вот, благодари судьбу, что я у тебя есть. Пока я рядом, твоей башне из слоновой кости ничего не грозит. Скажу по секрету, хозяин был очень недоволен последним твоим выступлением, когда ты с Припевченко чуть ли не в обнимку сидел.

– Я не в обнимку сидел, а коммуникацию выстраивал, надо же мне было его на разговор вытащить, а то он сидел в студии как деревянный, косил на меня своим лиловым глазом – по всему видно было, что не доверяет.

– Тебе чье доверие важнее, Припевченко или хозяина? Ты и рубашку того же цвета, что и он надел, о чем ты думал вообще?!

– Да, я в шутку же!

– Хороша шутка, тебя хозяин чуть ли не в предатели записал, ты ж знаешь, он сейчас нервный, кругом измена.

– Ну, ты объясни там, что есть законы жанра, не могу же я все время Припевченко грязью поливать, я семью подставлять не могу.

– В общем так, я конечно объясню, но ты там дай сегодня в эфире понять на чьей ты стороне, иначе могут быть последствия.

– Какие еще последствия, говори прямо.

– Не забыл, чем ты хозяину обязан?

– Ты про квартиру что ли?

– Квартира херня. Помнишь кто тебе телевизор починил? Хозяин грозил, что заберет у тебя телик, если узнает, что ты переметнулся.

– Ты че, о чем говоришь, где я буду темы черпать для креатива?! Это конец карьеры, можно из института уходить!

– Ладно, не переживай, я его успокоил, но нам нужны новые слоганы, а ты бухаешь как сапожник, давай, приходи в чувство, включайся в работу.

– Слушай, у меня есть свежий слоган. Сегодня родился!

– Давай, интересно.

– Видишь эту псину, сфотографируй меня с ней.

– Изволь, не проблема, что-то она у тебя больно смирная какая-то, хотя это хорошо – давай, встань с ней рядом, улыбнись. Готово! Ну, и что дальше? Какой слоган-то?

– «Друзья не продаются!»

– Блин, ты уверен?

– В чем? В том, что не продаются?

– Да нет, тут у меня сомнений нет, что брехня собачья, ты объясни, как это будет работать, в чем посыл?

– Ну, это посыл к общественности. Общественная реклама, так сказать. Смысл такой, что нельзя продаваться, нельзя собаке сменить своего хозяина, ты понял?!

– Ну ты, креакл, в натуре! Тонко! Думаю, хозяин оценит. А то тебя уже некоторые со счетов списали, молодчина! Давай «на посошок» и дуй на свой эфир, я вижу ты в форму начинаешь входить, действует настоечка-то! Я тебя фляжку презентую, можешь приложиться для поднятия духа, только, чур, не больше двух подходов. Давай такси вызову, а то опять куда-нибудь на своем трамвае укатишь, знаю я тебя. Как носки, кстати?

– Поскрипывают.

– Ну-ка покажи!

Освальд Сергеевич снял ботинок и поставил ногу на скамейку.

– Вот ты, балда! Конечно будут скрипеть, ты же левый носок на правую ногу надел! Переодень, а то удачи тебе не видать. Если одеть правильно, то и дырочки будут на месте, а то видишь у тебя большой палец выглядывает, а должен мизинец!

Друзья выпили по последней. Пока Освальд Сергеевич переодевал носки, Густав Маркович вызвал такси и вскоре напротив остановилась машина, в которую он и сопроводил приятеля, слегка приобнимая его за изрядно оплывшую талию.

– И я тебе по секрету скажу – наклоняясь над ухом уже сидящего на заднем сидении друга произнес Густав Маркович, – у меня есть совершенно достоверная информация, что твой соведущий по эфиру Куржак получил от Припевченко финансирование на свой проект СКИТ. Ты понял? Все рвут поводки, пока мы сопли жуем, надо действовать, иначе мы окажемся на обочине. Хозяин – это наш последний шанс. Давай, шеф, гони!

Густав Маркович протянул водителю купюру крупного достоинства и успел дружески похлопать Освальда Сергеевича по плечу, прежде чем взревел мотор, и машина скрылась за поворотом.

В студии было жарко. Ведущая эфира Анталия Савченко была одета в короткое черное платье с глубоким вырезом и черные, провоцирующие на дискуссии, колготки. В центре стола восседал патриарх программы Моисей Иванович, по правую руку от него Медведь-горой, спускающей в море, глубоко проседал в кресле Куржак Семимеров. Освальд Сергеевич успел выхватить у него на входе микрофон и провозгласить аудитории о собственном прибытии:

– Извините, что опоздал, трамвай сломался.

– Ты собственно, не опоздал, – успокоила его Анталия, – мы едва начали представление ведущих, присаживайся, мы начинаем.

– Спасибо, но я постою.

– Что-то новенькое, тебе кунаки зад, что ли, прострелили? – по-свойски пошутил Моисей Иванович.

– Давайте серьезно, профессор, мы в эфире, – попыталась контролировать ситуацию Анталия, – С нами в студии ведущий аналитик института глобальных трансформаций, главный креативщик города, острослов и женский писатель Освальд Сергеевич Смит, патриарх программы Моисей Иванович Гольдбабров, и автор Соборного каталога иркутских топонимов, коротко СКИТ, Куржак Анатолий Сапронович. О чем мы сегодня хотим поговорить?

– Я хочу поговорить о каталоге иркутских топонимов! – вызвался Освальд Сергеевич.

– Я не против – сказал Патриарх, но у меня болит зуб, поэтому я буду молчать.

– Я тоже за, при условии, что Освальд Сергеевич вернет мне микрофон – согласился Куржак.

– Освальд Сергеевич, верни микрофон и мы начинаем – подвела итог Анталия и щелкнула мышкой.

– Я верну, но прежде должен сделать комплимент ведущей.

– Делай, – согласилась Анталия и поправила декольте.

– Пусть сначала отдаст микрофон, а потом говорит что угодно – насупился Куржак. – Я может тоже хочу сделать Анталии комплимент, почему у Освальда Сергеевича всегда первое слово?

– Потому что я стою, а ты сидишь – пошутил Освальд Сергеевич. – Мне сверху видно лучше все, ты так и знай!

Анталия зарделась и скрестила руки на груди.

Моисей Иванович занервничал и спрятал лицо в ладонях. Куржак встал и придвинул свободное кресло вплотную к Освальду Сергеевичу так, что ему поневоле пришлось сесть в кресло и выдохнуть.

– Твои боксерские трусы бесподобны, однако в платье ты мне нравишься больше.

– Ты не мог видеть моих боксерских трусов, поскольку я ношу их только на тренировках.

– Как же наша встреча на остановке, я даже тебя, старуха, признаться, не сразу узнал.

Анталия еще раз покраснела, но взяла себя в руки и прямо глядя в глаза Освальду Сергеевичу легонько постучала пальцем у себя по виску, давая понять, что не имеет представления, о чем сейчас говорит аналитик.

– Пожалуй, ты сказал достаточно, чтобы задать тон беседе, если не трудно, передай микрофон Анатолию Сапроновичу, слушатели горят желанием узнать в чем суть его каталога и на какие ресурсы он опирается.

– Пожалуйста, – обиделся Освальд Сергеевич, и незаметно плеснул из маленькой фляжки себе в стакан и немедленно выпил.

– Мой каталог опирается уже на существующую базу данных и на те сведения, что мы собираем по архивам с использованием личных ресурсов авторов и частных лиц.

– Это никому не интересно – перебил его Освальд Сергеевич, – вопрос был откуда ты получаешь финансирование на свой проект.

– Извините, коллеги, звонок в студию – перебила Анталия спор двух ведущих – у нас звонок в студию. Говорите, вы эфире.

– Але? Меня зовут Семиполосников Семен Семенович, я активист и общественный деятель…

– Как-как ваз зовут? Я не расслышал, – вмешался Освальд Сергеевич, – Семиподлосников?

– Нет, вы ошиблись, Семен Семенович Семиполосников.

– Ааа, Семидоносников!

– Черт с вами, зовите как хотите, у меня важная информация, я хочу сказать, что…

– Донести, вы хотели сказать?

– Я хотел сказать, что у меня есть информация…

– Вы это уже говорили, не надо бесконечно бубнить одно и то же. Вы в эфире, говорите.

– Черт, дай же человеку сказать – вмешался Куржак.

– В самом деле, дай человеку закончить мысль – поддержала Куржака Анталия.

– Мысль? Это мысль?! – рассердился Освальд Сергеевич – хорошо, скажите, наконец вашу мысль, Семидоносников, и прощайте уже наконец навсегда.

– В городе зреет заговор, Васечкин немецкий шпион, а ваш ведущий Смит Освальд Сергеевич является связным организации, отвечающий за постмодернистскую агитацию и пропаганду.

– Какой абсурд, почему сумасшедшим дают слово в эфире?! – возмутился Освальд Сергеевич – Вы лжец, дорогой, банальный лжец!

– Я видел вас на собрании топомистического общества, и сделал об этом отметку в своей тетради! – настаивал Семиполосников, – Я выведу вас и вашего приятеля Васечкина на чистую воду!

– Так, большое спасибо за ваш звонок, Семен Семенович, звоните нам еще, но сейчас мы хотим поговорить на тему Соборного каталога иркутских топонимов, вам есть что сказать по этой теме? – предприняла отчаянную попытку модерации Анталия Савченко.

– Да, есть. Топомистическое общество имеет своей целью уничтожить базу данных СКИТ и захватить интеллектуальную и политическую власть в городе.

– Довольно, мы вас отключаем – взорвался Освальд Сергеевич.

– Дай же человеку закончить – вступился за оратора Куржак, – На мой взгляд человек говорит очень интересные вещи.

– Поздно, он выдернул шнур и отключил связь – обреченно выдохнула Анталия и выпила воды из стакана.

Побагровевший Освальд Сергеевич выглядел победителем.

– Нужно навести порядок в студии – воззвал к Патриарху Куржак.

Гольдбабров жестами показал, что у него болит зуб и дал знак Анталии взять контроль за ситуацией на себя.

– И так, на чем мы остановились? – вернулась к теме беседы Анталия.

– Я начал рассказывать о принципах организации информационного ресурса СКИТ

– Черта-с два! Я задал вопрос об источниках финансирования этого ресурса, откуда ты получаешь деньги, и кто на самом деле за этим стоит?!

– Я тебя попрошу не перебивать меня!

– А я попрошу не увиливать!

– Хам!

– Холуй!

– Так, мы уходим на рекламную паузу, через десять минут мы вернемся в эфир. Вы слушаете радио «Правда-Матки» программу «Семь пятниц на неделе» оставайтесь с нами.

Из глубокого, буквально бездонного колодца сна Освальда Сергеевича как джина из бутылки вызвал телефонный звонок. Просыпаться отчаянно не хотелось, болела голова, и эту боль Освальд Сергеевич ощущал сквозь сон, будто бы сквозь глубокую воду, боль была мучительной, но Освальд Сергеевич знал, что стоит ему проснуться, как она станет просто невыносимой. К счастью звонок прекратился, и Освальд Сергеевич было начал опять медленно погружаться на глубину, как звук возобновился, с еще более требовательным и настойчивым звучанием. Освальд Сергеевич не открывая глаз нащупал на полу мобильник и нажал на громкую связь.

– Але, слушаю!

– Ты живой? – поинтересовался знакомый голос.

– Маркович, ты?

– С утра вроде был. Как ты?

– Еще не понял, а в чем дело?

– Раз живой, я к тебе сейчас подскочу.

– Ты что оседлал кенгуру? Хочешь успеть составить завещание? Учти, я ничего подписывать не буду.

– Галя дома?

– Какая Галя?

– У тебя, что их много? Жена твоя, спрашиваю, приехала?

– Завтра должна приехать. Слушай, ты по ходу купи что-нибудь от головы, пожалуйста, сил нет.

– Уже. Думаешь, я не догадываюсь, что тебе нужно в субботу утром.

– Блин, так болит, как будто по ней обухом били.

– Может били, да ты не помнишь?

– Ладно, давай, жду.

– Уже еду, через пять минут буду, какой этаж напомни.

– Четвертый, лифт не работает.

– Иди дверь открывай, юморист.

– Не уверен, что ее закрывал, даже как входил не помню.

– Не удивительно, что ты забыл имя супруги. Всё, я подъехал, у тебя есть время почистить зубы и сходить в туалет.

Освальд Сергеевич поднялся и с удивлением обнаружил, что спит в носках и верхней одежде. На умывание ушла минута, еще минуту потребовалось на то, чтобы почистить зубы. В зеркале Освальд Сергеевич с удивлением обнаружил фингал под левым глазом. Фингал был не слишком заметен, судя по всему, удар пришелся вскользь, задев скулу. Открытие неприятно удивило Освальда Сергеевича, но времени на маскировку тональником супруги у него не было – в дверь уже звонили. Однако открывать Освальду Сергеевичу не было никакой нужды, поскольку дверь была действительно не заперта.

Густав Маркович сия и блестя как новенький пятак появился на пороге, и в ту же секунду притворно прикрыл глаза рукой.

– Майн гот! Что я вижу? Тебя все-таки измудохали эти мерзкие хоругвиеносцы Припевченко!

– Не говори ерунды, я сам не знаю откуда это моем лице.

– Ты хотел сказать, что не помнишь, верно?

– Не помню – да, у меня страшно болит голова. Синяк – это херня по сравнению с тем, что мне приходится испытывать, если бы на моей голове росли кудри, я наверное все бы их вырвал с корнем.

– Не представляю тебя с кудрями, по-моему, ты полысел уже на втором курсе.

– На первом, сразу как познакомился со своей первой женой. Ты купил, что-нибудь от головы?

– На выпей.

– Что у тебя?

– Моя фирменная.

– Издеваешься, я еще от вчерашнего не отошел.

– Все потому, что ты перебрал, я тебя предупреждал – нужна норма. Как в аптеке. Ты после нашей встречи еще пил?

– Выпил пару рюмок, может больше, не помню.

– До эфира или после.

– Кажется во время.

– Тогда понятно, это была критическая доза. Сейчас сделай два глотка и немного посиди в тишине, не болтай.

– Хорошо, постараюсь.

Густав Маркович передал Освальду Сергеевичу заветную фляжку и тот приложился к ней, как умирающий в пустыне путник. Через минуту он почувствовал, как боль стала отступать, а тело наливаться приятным теплом.

– Вижу, что полегчало. Ладно, я сейчас позвоню, и выясню, что случилось, а ты пока позвони супруге и узнай, во сколько точно она приезжает, нам кое-что надо успеть сделать до ее возвращения.

– Я ничего не собираюсь делать в свой выходной, точное время возвращения Галины не знает никто – все зависит от обстоятельств, которые не поддаются контролю, поэтому она может появится на пороге в любой момент.

Однако, Густав Маркович его не слышал, он уже звонил по телефону и, судя по реакции на его лице, на том конце провода ему сообщали информацию, не укладывающуюся в привычные рамки. Густав Маркович коротко поблагодарил невидимого собеседника и молча сложил телефон.

– Поздравляю! – после некоторой паузы произнес он, – Ты вчера устроил скандал прямо в эфире. И тебе надавали по морде.

– Нельзя ли поподробней, сгораю от любопытства. Надеюсь это была не Анталия, я этого не переживу.

– Нет, это был Куржак. Его еле от тебя оттащили.

– Черт, у чувака, похоже, снесло крышу.

– Возможно, но все говорят, что ты был невыносим. Тем ни менее, из программы выгнали его, а не тебя. Будем считать, что первый раунд мы выиграли. Надо будет на новоселье тебе боксерские перчатки подарить или лучше патронташ.

– Настоящих хулиганов не выгоняют! То, что я был невыносим еще не повод лезть с кулаками, мне надоели эти мордобои еще в школе, ты бы знал, как я резво бегал по лестницам в тринадцать лет. Спорт с тех пор ненавижу.

– Я тебя предупреждал, что Куржак опасен, теперь у тебя есть личный повод ему отомстить.

– Как я ему могу отомстить, у нас разная весовая категория?

– Можно взломать базу СКИТ и оставить его без работы.

– Не пойму, а твой какой интерес?

– Не мой, этого хочет хозяин. Он, между прочим, оценил твой креатив. Плакаты с твоим псом уже развешаны на всех углах, кстати, где собака?

– Кажется я забыл ее в такси, но да черт с ней.

Густав Маркович густо рассмеялся:

– «Друзья не продаются!» Ты не слишком привязчив, как я погляжу.

– Слушай, не дави на гнилуху, я, пожалуй, действительно хочу проучить Куржака, какой у тебя план?

– План не у меня, с тобой хочет поговорить Годун. Он назначил встречу на семь часов «у бабра», ты не против?

– Не против, но мне нужны деньги на такси.

– Тебе идти сто метров по прямой, зачем такси?

– До семи еще пропасть времени, я не собираюсь тупо торчать дома, переваривая дерьмо в своей голове.

– Понятно, деньги есть, это твоя доля за рекламу с собачкой. – Густав Маркович передал небольшую стопку с деньгами Освальду Сергеевичу и посмотрел на часы – Мне кажется пора выходить.

– Спасибо, что поддержал! Ты мой единственный верный друг, как мне кажется. – Освальд Сергеевич небрежно бросил деньги на журнальный столик – Может точно, давай махнем вместе на рыбалку.

– Не вопрос, сделаем все дела и махнем. Лодка у меня есть, снасти я куплю, с погодой бы повезло, а то такая жара стоит – вся рыба на глубину ушла.

– Я даже не заметил.

– Сушь страшная, а он не заметил! Месяц уже как ни капли. Ладно, давай, у меня еще дела, а ты приводи себя в порядок и не опаздывай, Годун этого не любит.

– Плевать мне, что он любит, а что нет. Оставь мне свою фляжку.

– Да не вопрос, только больше двух рюмок не пей, я тебе вечером позвоню узнать как встреча прошла.

– Годится, звон!.

Густав Маркович попрощался и вышел.

– Звони, звони, колокол! – в спину приятелю произнес Освальд Сергеевич и налил свою первую рюмку.

Сразу вслед за первой выпитой рюмкой Освальду Сергеевичу вернулся аппетит. Он открыл холодильник, хотя заранее было известно, что в нем, кроме замороженных овощей и фруктов ничего нет. Желудок Освальда Сергеевича отказывался переваривать замороженные продукты, поэтому он решил подкрепиться где-нибудь в общепите, а для этого следовало привести себя в порядок.

К счастью, основная проблема укладки волос перед Освальдом Сергеевичем не стояла – череп его был гол как коленка кокотки, а щетина еще не пробилась сквозь болезненную, вызванную злоупотреблениями бледность. Борода у Освальда Сергеевича не росла, вернее сказать, росла плохо. Освальд Сергеевич решил в это утро вырядиться пижоном, а для этого отыскал в гардеробе любимы шорты, гавайскую рубаху и английский колониальный шлем, привезенный с последнего семейного вояжа по берегам Черноморского побережья. Синяк Освальд Сергеевич решил не маскировать, а просто прикрыл глаза солнцезащитными очками. Мельком взглянув на себя в отражение тяжелого антикварного зеркала на выходе, Освальд Сергеевич остался собой доволен и слегка, по привычке прихрамывая, он спустился вниз на многолюдную праздную улицу города.

Спустившись, Освальд Сергеевич вдохнул ноздрями знакомый запах утреннего города и улыбнулся: ярко освещенная летним солнцем центральная улица производила впечатления шумного бала, среди которого Освальд Сергеевич внезапно оказался, и это ощущение пробудило в нем атмосферу детского праздника, каким всегда была суббота для него когда-то. Тогда, правда, на улицах еще росли тополя, в «Баньке» продавали мороженное, у Шпиля тусили голуби, а не вечные продавцы мыльных пузырей.

Неожиданно Освальд Сергеевич вспомнил, как однажды в «Баньке» с родителями он ел мороженое перед посещением театра юного зрителя, а рядом за столиком сидел пьянчуга, и пил пиво из бокала. В какой-то момент пьянчуга отлючился, и из его разинутого зева вывалилась розовая челюсть. Маленький Ося непроизвольно поперхнулся мороженым и его стошнило прямо на столик кафе, в результате чего он испачкал свою новенькую матроску, в которую был одет. Родителям срочно пришлось его эвакуировать домой и спекталь они пропустили, отчего было вдвойне обидно, но что было обидней всего – он утратил вкус к мороженому на всю оставшуюся жизнь.

Воспоминание всколыхнуло в желудке Освальда Сергеевича кислоту и он усилием воли подавил в себе приступ, заставив себя думать о чем-то более приземленном и не таком далеком, как его быстро пролетевшее детство.

– «Бизнес подмял все!» – подумал Освальд Сергеевич про себя, но тут же укорил себя за поверхностность и идеологичность. Бизнеса в городе не было, просто жители пускали пузыри и ездили на конях и верблюдах вокруг статуи императора, воздвигнутом на постаменте из финского мрамора.

Улица Ленина в той точке, где оказался Освальд Сергеевич, словно распутье на знаменитой картине Васнецова, сулила богатырю три дороги, три направления, и у каждого были как свои преимущества, так и подводные камни. Хуже всего то, что все эти виды города уже были отражены на открытках и широко растиражированы. Для человека со вкусом, к каковым Освальд Сергеевич себя по праву причислял, это сулило перманентные муки. Ни стоящий к нему своим лицом-дворцом спортивный комплекс, ни статуя бабра на входе в лубочный квартал, ни перспектива Амурской-Ленина не отвечали высоким эстетическим стандартам Освальда Сергеевича и будили в нем бунтарский дух. Освальд Сергеевич в тайне мечтал о разрушении.

Мечтам своим Освальд Сергеевич предавался редко и старался их не афишировать. Долгие годы он размышлять над тем, как придать своим мыслям пристойный вид, чтобы они напоминали не кровавый революционный мятеж русской революции, а вполне буржуазный философско-эстетический анархистский разгул «новых левых» в Париже, и пришел к выводу, что лучшим выходом было бы придумать культурный проект, который перепишет историю города в анекдотах и каламбурах, большую часть из которых он сам и сочинит. Эта однажды пришедшая в его голову мысль об «ино-городе» не давала ему покоя, и заставляла мозг сочинять все новые и новые истории, которые взгромождались на голову одна другой, как акробаты в цирке, и приятно щекотали его честолюбие за невидимые усы, вызывая блуждающую улыбку на его лице.

Погруженный в собственные мысли он сам не заметил, как перешел улицу, свернул направо и уже приближался к статуе Ленина, указывающего на фасад бывшего Русско-Азиатского банка, который украшал свежий баннер с его, Освальда Сергеевича фигурой, и печальной собакой на руках.

«Друзья не продаются!» – с удовлетворением прочел Освальд Сергеевич слоган и огляделся вокруг, в надежде встретить в общественности подтверждение позитивного воздействия посыла, но к своей досаде заметил только одинокую фигуру полной женщины в черном, что-то нечленораздельно причитающую.

Он подошел к женщине поближе и тут она издала громкий вдох и с досадой на всю улицу провозгласила:

– Маразма! Одного… (неразб) сняли, другого повесили! Центр города! Друзья не продаются! Скоро будут писать о том, что хорошие жены на сторону не ходят, прости меня, Господи! Одни собаки у них в друзьях, где семейные ценности, где дети, в конце концов!

Освальд Сергеевич от неожиданности вжал голову в плечи, резко развернулся и быстро зашагал в противоположном направлении.

– Карфаген должен быть разрушен! – приговаривал он про себя одну и ту же фразу, – Это не город, а радиоактивный могильник, по которому ползают недобитые зомби!

Освальд Сергеевич почти бежал, от хромоты его не осталось и следа. С новой, охватившей его страстью и в мечтах об ино-городе он и не заметил, как миновал злобный анималистичный символ губернской столицы и углубился в бодрый новодел 130-го квартала.

Прогулка в ритме бегства подействовала на Освальда Сергеевича успокаивающе. Шорты, гавайская рубаха и колониальный шлем органично вписывались в интерьеры псеводо-памятников деревянного зодчества и придавали владельцу необходимую для неспешного променада импозантность и отчужденный, как у иностранца вид.

Уверенный в собственной неотразимости и неузнаваемости, Освальд Сергеевич неожиданно был остановлен окликом приятного надтреснутого голоса любителя-краеведа Васечкина, вышедшего на свою традиционную прогулку по городу. Васечкин находился в окружении преданной свиты, состоящей из немыслимых красавиц, словно сошедших с каталога мод Ватикана весна-лето за 1960 год.

– Освальд Сергеевич! Какая удача! Дамы и господа, не могу себе отказать в удовольствии не представить вам иркутскую гордость и достопримечательность 130 квартала – ведущего аналитика института глобальных трансформаций, главного креативщика города, женского писателя Освальда Сергеевича Смита!

«Дамы и господа», представленные исключительно дамами навели на Освальда Сергеевича свои монокли и что-то неопределенно прошамкали, с выражением крайнего любопытства на своих несколько подвялившихся, но сохранивших архитектуру родового благородства лицах.

Казалось, что публика в лице Освальда Сергеевича набрела на китайского фокусника и сейчас пребывала в ожидании некоего трюка, который он просто обязан им исполнить, в подтверждении своей репутации.

Освальд Сергеевич, не нашел ничего лучшего, как в ответ широко раскинуть руки и раскланяться на все четыре стороны, глупо отставляя правую ножку и преувеличенно глубоко сгибаясь в изрядно оплывшей талии. К огорчению Освальда Сергеевича одна из пуговиц его гавайской рубахи не выдержала этого упражнения и резко отскочила, обнажив мягкий живот владельца в области пупка.

От неожиданности Освальд Сергеевич непроизвольно снял очки и принялся разглядывать асфальт под ногами, в надежде по свежим следам отыскать беглянку, но тем только усугубил свое положение, поскольку теперь в область обозрения достопочтенной публики попал не только его пупок, но и синяк, украшавший его скулу под левым глазом.

– Что ж, я вас не только с объектами замечательной познакомил иркутской старины, ее прошлого, но и будущее, которыми мы нашли отражение не только в этом уникальном квартале, но и такие его обитатели, как выдающиеся ученые и деятели культуры – в своей манере неконтролируемого потока сознания зачастил Васечкин, одновременно подводя итог своей экскурсии и отвлекая находящуюся под гипнозом его обаяния публики от растерявшегося Освальда Сергеевича, – Желающие могут приобрести мою книгу с авторской подписью и фотографией на память на фоне памятника с автором, который несомненно украсил город и квартал, по которому мы только что так замечательно прогулялись, и куда мы еще не раз обязательно вернемся, чтобы…

Освальд Сергеевич обрадованный, что ему не придется исполнять никаких китайских трюков на голове, отошел в сторону, где спокойно дождидался покуда Васечкин закончит свой немудрящий бизнес, и распустит пестрый цветник, состоящий исключительно из орхидей, по домашним оранжереям.

– Неплохо прошвырнулись! – обратился он к Освальду Сергеевичу, рассовывая по карманам мелочь и продолжая улыбаться – Ну, что по одной? Погода шепчет.

– Да, уж. Извини, что был не готов сходу включится. Неловко как-то получилось.

– Фигня, у них реакция замедленная, они, скорей всего, все-равно ничего не заметили – ты слишком быстро для них перемещался. Кто это тебя? – участливо поинтересовался Васечкин, осторожно указывая на гематому под глазом Освальда Сергеевича.

– Долго рассказывать. Я бы чем-нибудь перекусил, если не возражаешь.

– Не вопрос, я знаю по соседству неплохое местечко, где готовят замечательный кофе и подают славные печенюшки.

При слове печенюшки желудок Освальда Сергеевича испытал непроизвольные спазмы отвращения.

– Ты чем-то нормальным способен питаться?

– Не понял? – развел руками Васечкин.

– Ну чем-то кроме тортиков, печенюшек, конфет, и кофе?

– Ты ж знаешь, я привык на презентациях перекусывать. Кстати, знаю неподалеку одну симпатичную галерейку – можно вина выпить с сыром.

Освальд Сергеевич в эту минуту испытал сложную эмоцию, на борьбу с которой ушли все его силы.

– Че-то перехотелось. Как дела вообще-то?

– Все, как и прежде: поездки, конференции, встречи с интересными людьми, заседания Топонимистического общества.

– Готовите новый план переименований?

– Не, мы без плана, что мы Совнарком какой-то? Действуем по вдохновению, вон, памятник репродуктивной немощи государственной власти недавно открыли. Ты понимаешь, тут главное на опережение действовать, забивать площадки, чтобы сталинисты нас не опередили. А то наставят везде своих Сталиных, житья от них не будет. Однажды ты проснешься в незнакомом тебе городе, обещаю!

Сложная эмоция в душе Освальда Сергеевича неожиданно усилилась, и он почувствовал острую потребность остаться в одиночестве.

– Читал, мое последнее интервью Нью-Йорк Таймс? – продолжал Васечкин свою мысль. – Скоро о нас весь мир заговорить. Ждем приезда Пореченкова и съемки рекламы йогурта. Сергей Зверев тоже обещал поддержать – мы ему грамоту вручили за спасение Байкала – он теперь своих земляков в Думе представлять будет – представляешь?! После этого никто не скажет, что мы провинция. Посмотри какие я туфельки урвал, переобулся на лето – последняя модель коллекции «Дочки Ганнибала».

– Слушай, этот придурок Семиполосников вчера звонил в эфир и заявил, что ты немецкий шпион, а я твой агент!

– Ну, знаешь, мне все-равно, меня из института уже турнули, я теперь на фрилансе, на доходах это не отражается, но геморроя меньше. Узнаваемость выросла в разы, рейтинг упоминания в СМИ зашкаливает, список друзей трещит по швам: 222 интервью за этот месяц, 517 комментаривев, 440 выездов на природу, один субботник, 92 музея, 10 выездов заграницу, включая Киргизстан. Новую книгу пишу: «Мои встречи с интересными людьми в подготовительной группе детского сада и чему я научился на уроках труда и физической культуры в начальной школе». В общем, как обычно, не хватает часов в сутках, чтобы все воплотить.

– Следующая книга будет о том, как ты научился пользоваться вилкой и ножом? Смайл.

– Отличная идея. Смайл.

Друзья пожали друг другу руки.

– Привет супруге!

– И ты тоже передавай, моя завтра из командировки возвращается!

– Я позвоню, есть одна интересная идея для статьи: благотворное влияние шампанских вин на нравы сельских жителей сибирской глубинки.

– Звони, звони, колокол – привычно пробормотал Освальд Сергеевич в сутулую спину Васечкина. Он все еще не мог простить ему, что был вынужден прекратить носить шарф на выход – два человека на один институт с одинаковым узлом на шее это был перебор для небольшого столичного городка в Восточной Сибири.

Если чем и хорош град Иркутск, так это тем, что двум людям высокой культуры отношений просто не разойтись, они обречены постоянно сталкиваться лбами, только потому что местный культурный код прост и неизменен: бабр, 130-й квартал, прогулки по городу.

Встреча с Васечкины слегка вывела Освальда Сергеевича из равновесия. Чтобы вернуть себе стоическое настроение он решил погулять среди могил Иерусалимского некрополя. Здесь, среди руин Центрального парка и в тени поржавевшего каркаса Колеса Обозрения его мысль наконец достигла нужной глубины. Взгляд Освальда Сергеевича без труда и напряжения бурил могильные плиты и проникал в суть исторических явлений. Костяки жителей города ежились под этим взглядом и натягивали на себя истлевшие от времени покровы.

– Мы живем среди могил – продумывал Освальд Сергеевич свой очередной посыл к общественности, – Это город мертвых. Все, чем мы заняты, это бесконечная реставрация картин минувшей жизни. Скоро мы окончательно превратимся в музей под открытым небом и основным нашим занятием станет проведение бесконечные экскурсии среди руин для китайских туристов.

Освальд Сергеевич знал только одного человека, который был в состоянии остановить надвигающийся Апокалипсис. Это был Бредников. Бредников произвел на Освальда Сергеевича неизгладимое впечатление, и он публично обязался всем, и каждому встречному, рассказывать о том, какой это замечательный и разумно действующий человек. Образец государственного мужа 21 столетия. Человек, остановивший карнавал, и заменивший его на шествие, был способен смело и открыто противостоять сетевым попугайчикам, вообразившим себя рупором общественности. Рупор в городе должен был один, и Освальд Сергеевич имел все основания рассчитывать на выдвижение своей кандидатуры на эту роль. Бредников, исполняющий функцию городского главы, как нельзя лучше подходил на роль главного распорядителя на похоронах старого Иркутска. Бредников – просто Бредников, решил Освальд Сергеевич, так и назову свою программную статью об ино-городе, в котором не будет места ни общественным активистам, ни сборщикам старья, ни безумным старухам, болтающимся под ногами. И то, что он временами спонтанно переходит на английский это даже хорошо. У моего города должен быть англо-саксонский акцент, к черту это сибирское барокко с его деревянными ставнями и покосившимися воротами, утлые изъеденные плесенью дворы, заблеванные, провонявшие аммиаком подворотни.

На волне вдохновения Освальд Сергеевич испытал сильное желание с кем-нибудь поделиться своими чувствами. Но ни супруги, ни друга, ни даже собаки рядом с ним не было. Он взглянул на часы и понял, что единственным человеком, который сейчас ожидает с ним встречи «у бабра» был Годун Александр Владимирович. Скромный профессор, глава масонской ложи и председатель Топомистического общества, вопреки собственным утверждениям, не любил ждать и ненавидел опаздывающих всей душой.

Неожиданно, уже на выходе из парка Освальда Сергеевича остановил одноглазый человек в пиратском костюме с обезьянкой на плече:

– Не желаете ли стихотворное гадание по сходной цене? – напрямик обратился «пират» к Освальду Сергеевичу.

Освальд Сергеевич внимательно пригляделся к человеку в костюме и сквозь окутывавший того туман густого перегара опознал черты идиота-кондуктора в злосчастном трамвае № 2.

Открытие Освальда Сергеевича потрясло, но он всеми силами старался сохранить видимость спокойствия.

– А на что гадание? – как можно более безразличнее спросил он, поглядывая на часы.

– На будущее, разумеется, 100 процентная реализация. 200 рублей один подход, постоянным клиентам скидка.

Обезьянка на плече «пирата-идиота» заволновалась и села так, что Освальду Сергеевичу стал заметен ее красный зад, выглядывающий из-под короткой «матроски».

– Ну, давайте, только быстро – согласился Освальд Сергеевич, обдумывая сюжет для своего блога – его постоянные читательницы обожали всякие пророчества и предсказания.

«Пират» раскрутил специальный барабан, висевший у него на шее, и как только тот остановился, обезьянка проворно сунула в него свою ручку, извлекла маленький сложенный листочек и шустро протянула его Освальду Сергеевичу.

Освальд Сергеевич немного волнуясь взял листок, развернул его и прочел вслух, слегка кривляясь, как на сцене:

«Не бздите люди,

Вас отправляют, когда,

Купить картошки куль,

Или батон хлеба,

Даже в этот, хреновый час

Вам посылаются сигналы с неба!»

– Что значит сие предсказание? – удивленно подняв брови спросил Освальд Петрович пирата.

– То и значит, – невозмутимо ответствовал идиот, – что вас ждет некое поручение, которое надлежит исполнить.

– А вы верите в сигналы с неба? Ну, то есть, в предопределение?

– А вы отказываете мне в профессионализме?

Для идиота слишком казуистический прием – подумал Освальд Сергеевич, но от ответа воздержался.

– А можно с обезьянкой на память сфотографироваться – спросил он, еще раз взглянув на часы – он уже опаздывал на встречу минуты на три.

– Конечно можно, полтинник сверху и пожалуйста.

– А она не кусается?

– Кто ж сейчас не кусается? Шучу, – нет, конечно, если вы не будете, то и она вас не тронет.

– Гарантируете?

– Зуб даю!

– Глаз, я смотрю вы уже заложили.

Обезьянка неожиданно зашлась визгливым дурным хохотом.

– Ну теперь вам действительно ничего не угрожает – вам удалось ее рассмешить. – сказал пират, пересаживая обезьянку на плечо Освальда Сергеевича. – Давайте ваш телефон.

Освальд Сергеевич в момент снимка замер и свел оба глаза к переносице. Его читательницы ценили его за юмор и легкое отношение к жизни.

Закончив съемку Освальд Сергеевич расплатился с «пиратом» и уже было собрался уходить, как тот неожиданно его остановил окликом.

– Постойте, я хочу подарить вам сувенир.

– Не стоит, я не люблю сувениров.

– Не вам, вашей супруге. Баба у тебя же есть, я надеюсь.

– Баба? Баба у меня есть. – в тон хотел пошутить Освальд Сергеевич, но так и не нашел, что сказать в продолжение этой репризы.

– Это ей, – пират выудил из огромной сумки, висевшей у него на плече большую кружку и протянул ее Освальду Сергеевичу. – Последняя осталась.

Освальд Сергеевич повертел кружку в руках и, вдруг, с ужасом заметил портрет той самой старухи, которая так неудачно попадалась ему в последнее время под ноги. Кружку опоясывала надпись крупным шрифтом: МАРАЗМА!

– Что это?

– Местный мем, идет нарасхват, баба твоя рада будет! – с этими словами пират развернулся и не прощаясь пошел в глубину парка.

На секунду Освальду Сергеевичу показалось, что его разыгрывают. В образе пирата-идиота ему вдруг померещились черты местного шоумена, предводителя дурацкого войска Ивановича. В нерешительности Освальд Сергеевич некоторое время смотрел удаляющемуся пирату в спину, пытаясь разгадать мучившую его загадку. Присев пирату на левое плечо, покачивалась мерно обезьяна. Пораженный своим открытием Освальд Сергеевич было кинулся в вдогонку «пирату», но потом взглянул на часы, махнул рукой и быстро зашагал вниз в сторону городского центра, манящего веселым шумом молодых еще неокрепших голосов и прохладными струями фонтанов. Огромное малиновое солнце, лишенное лучей, висело в опаловом зное.

Часть 3. Мене, текел, упарсин.

Александр Владимирович Годун в ожидании Освальда Сергеевича прохаживался вдоль постамента и делал вид, что изучает особенности анатомии символа города, сжимающего в зубах зверушку. Бабр имел зверский вид и Александр Владимирович мысленно был солидарен с авторским решением скульптора. Живя в Сибири, Александр Владимирович четко усвоил основное правило: чтобы выживать, нужно иметь бульдожью хватку, иначе свора псов и шакалов вырвет из пасти последний кусок и пустят тебя по миру, да еще будут норовить ухватить тебя за ляжку.

Одет Александр Владимирович был консервативно. Строгий спортивный костюм красного цвета изящно обтягивал его фигуру, подчеркивая ее достоинства и скрывая недостатки, особенно хорошо в этом наряде выглядели его ляжки, и, судя по угрюмому выражению на лице, не покидающем его в последнее время, Александр Владимирович никому не собирался их уступать.

В общем, со стороны могло показаться, что на маленьком пятачке исторического Иркутска встретились два бабра – один живой и в человеческом обличии, и другой – его скульптурная копия, наделенная звериными чертами.

Дополнительное сходство с бабром Годуну придавала и его уверенная, и, можно сказать, агрессивная походка. В ожидании Освальда Сергеевича, Александр Владимирович несколько нервничал и сердился.

Подходя к памятнику, Освальд Сергеевич придал свой походке независимый вид и вытащил гавайскую рубаху из штанишек.

– Привет! – первый поприветствовал знакомого Освальд Сергеевич, – он хоть и почти не опоздал, но чувствовал некоторую неловкость, за то, что заставил Годуна ждать.

– Здорово! Классно выглядишь, по погоде! – одобрительно окинул он взглядом из-под лохматых бровей приятеля.

– Тебе спортивное тоже к лицу, выглядишь брутально, жаль у меня борода почти не растет.

Годун довольно провел ладонью по подбородку, а затем еще раз прошелся по густой гриве модельной прически, но ничего не сказал.

Освальд Сергеевич почувствовал под колониальным шлемом выступившую злую испарину на своем голом черепе.

– Давай о деле поговорим – миролюбиво предложил Годун. – пошли присядем где-нибудь в тенечке, не должно на ходу разговаривать на серьезные темы.

– Может по пивку?

– Давай, я угощаю.

Приятели зашли в стилизованную под русский кабак пивную, заняли место у окна и Годун заказал по большому бокалу янтарного солодового пива. К пиву подали три вида соленых сухарей и фисташки.

– В общем так, – сказал Александр Владимирович, отхлебывая из бокала так, что у него на усах остался белый след от плотной, долго не оседающей пены. – буду с тобой предельно откровенен, я на тебя рассчитываю.

– Ну, разумеется, всегда к твоим услугам. В чем вопрос? – ответствовал Освальд Сергеевич забрасывая в рот ржаной сухарик – он чувствовал что успел изрядно проголодаться – прогулка по старому кладбищу всегда вызывала в нем зверский аппетит.

– Нет, в данном случае я имею в виду особую откровенность, ты понимаешь? Думаю, что мы уже можем друг с другом разговаривать на одном языке. Я очень рад, что ты посетил заседание общества, для меня это добрый знак.

– Честно говоря, это произошло случайно.

– Случайностей не бывает! – отрезал Годун. – Хотя я в общем-то агностик.

– Правда? А я думал, что магометянин. – пошутил Освальд Сергеевич.

Годун на мгновение нахмурился, но потом решил не сердиться и сделал еще один глоток из кружки.

– Ааа! – Радостно протянул он и откинулся на спинку стула мощным торсом – Люблю этот вкус, с горчинкой!

Освальд Сергеевич улыбнулся и тоже отхлебнул из своего бокала, но было заметно, что делает он это скорее из вежливости – пиво никогда не было его любимым напитком.

– В общем, я тебе о принципах наших рассказывать не буду, сам нагуглишь без труда, но помни, что принципы это одно, а реальная жизнь совсем другое. Кто определяет тактику, тот и определяет стратегию, меньше знаешь, спокойней спишь, мне, правда, это не мешает, хе-хе!

Освальд Сергеевич сделал еще пару глотков и с удивлением заметил, что голод уходит, а настроение поднимается. Он слушал Годуна расслабленно, но с интересом.

– Хочу, чтобы между нами выстроились партнерские отношения. Я знаю, что тебе нужно, ты поможешь достать то, что нужно мне.

– И что же, по-твоему, нужно мне?

– Я помогу тебе вернуть твою первую жену, не спрашивай меня как, но это я тебе обещаю.

– Не актуально, честно говоря. Я не располагаю, к сожалению, отдельным жильем, а возвращаться в квартиру бабушки своей первой супруги у меня нет никакого желания. Но у меня есть свои идейные трения с Куржаком, и свой взгляд на будущее города. Я так понимаю, что ты хочешь, чтобы я помог тебе получить доступ к его каталогу топонимов?

– Ерунда, причем тут Куржак, – он мне не конкурент, пусть собирает свои пазлы на здоровье! Тут игра на другом уровне, принципиально ином!

Слово «ином» внезапно зацепило Освальда Сергеевича, и его глаза загорелись. Уж не ино-город Годун имеет в виду? Нет, не может быть, откуда бы ему знать?!

– Еще раз, повторюсь, тебе тут много знать не нужно, но и в темную я тебя использовать не могу, да и не хочу. Исполнитель должен знать на что он идет, это мой принцип. У общества далекие цели, процессы развиваются в нужном направлении, мы взяли под контроль администрацию, строим, учим, просвещаем массы, двигаем и переворачиваем камни, но под каждым камушком лежит по змее, и у нас тоже случаются провалы, откаты назад и неудачи, которые тормозят процесс.

– Ты Певченко имеешь в виду? Старый маразматик безнадежно застрял в прошлом.

Годун поджал губы и сузил и без того не самые широкие глаза. Его ладони сжались в кулак и побелели от напряжения.

– Все тормозит не старый – все тормозит одна из школ.

– Что?

– Китайская мудрость о познании истины. Ничего другого кроме истины меня интересует, ты понял?

– Что есть истина? – ухмыльнулся Освальд Сергеевич.

– Старая античная казуистика. Вы, постмодернисты, подхватили упавшее знамя, которое за века человеческой истории изрядно истрепалось. Мы же, топонимистицисты, живем в реальном мире, следуем традиции, и лишь слегка ее корректируем. Мы, в отличии от вас, знаем, как управлять процессами, хотя вы нам совсем не мешаете, а где-то даже мы идем с вами нога в ногу. Прежде чем что-то создать, приходится разрушить.

– Или переименовать.

– О, ты неплохо подкован, мой друг.

Годун и Освальд Сергеевич уже почти по-приятельски выпили из бокалов и заказали еще по одной кружке.

– Мои личные счета к делу не относятся. Есть силы, которые за ним стоят, вот тут я вижу реальную проблему. Город наводнили хоругвеносцы – вот, кто представляет реальную опасность. СКИТ лишь звено в цепи, надо добираться до корней, а не рубить ветки.

– Что ты называешь корнями?

– Старик и его наследие.

– Но Старик уже в могиле, как он может тебе помешать?

– Речь идет о его наследии, есть сведения, что готовится его канонизация – сам понимаешь, процесс не должен выйти из-под контроля.

Освальд Сергеевич, пытаясь скрыть охватившее его волнение посмотрел в окно. Годун тоже, хрустнул суставами и последовал за ним взглядом. В этот момент мимо прошла девочка в боксерских трусах и с осуждением посмотрела на сидящих за столом собеседников. Освальд Сергеевич побледнел и поправил солнцезащитные очки на лице.

– Коротко говоря, речь идет о чуде.

– О чуде?!

– О псевдочудесах, я бы сказал.

– Час от часу не легче. Я, пожалуй, отхлебну из своей фляжечки.

Освальд Сергеевич достал из кармана фляжку и сделал большой глоток.

– Желаешь? – спросил он Годуна, – протягивая ему фляжку.

– Не-не! – замахал короткими ручками Годун. – Дело серьезное. Хоругвеносцы заявляют, что от могилы идет свечение. Есть даже сведения о исцелениях. Пока эта информация основана на единичных свидетельствах, но я подозреваю, что вскоре эта «утка» пойдет в массы, и мне нужно подготовить аргументированное разоблачение.

– Какая моя роль в этом? Чем я могу быть тебе полезен? Я не специалист по чудесам.

– Нет там никаких чудес! – рассердился Годун, – Я подозреваю, что они что-то намешали в состав, гм… почвы. Мне нужен верный человек, который доставит образцы землицы с могилы для анализа.

– Почему бы тебе просто не пойти и самому не взять ее?

– Мне нельзя! – коротко, не желая вдаваться в объяснения отрезал Годун – И потом, нужен нейтральный человек с общественным авторитетом, который сможет подтвердить, что выемка грунта прошла именно там, а не в каком-то другом месте.

– Забавно, никогда ни в чем подобном еще не участвовал. Можно же селфи на могиле сделать? У события необычная аура идентичности.

– Не только можно, но и нужно. И чем скорее, тем лучше. Подозреваю, что они скоро выставят охрану, и тогда можно будет сдавать дела в архив и подыскивать себе новое место жительства, город для нас будет потерян. Кстати, есть и косвенное свидетельство того, что они что-то готовят. Мой источник в епархии сообщил, что с захоронения временно убрали могильную плиту. Надо поторопиться!

– Ладно, я согласен, ненавижу шарлатанов. Сегодня же, как стемнеет, и отправлюсь в паломничество ко святым местам, хе-хе. Надо успеть до возвращения супруги.

– Сегодня? – не секунду Годун задумался, – Что же, отличное время, луна в созвездии Козерога, полнолуние, при сильном влиянии Сатурна сулит предприятию успех! А ты сейчас о своей второй жене, я так понимаю.

– Не занудствуй, ладно?! А то я тебя отправлю ко всем чертям.

– Напугал! Хе-хе! Ладно, не буду, я понимаю, чувства чувствами, но реальные отношения прежде всего.

– Да, нет у меня никаких чувств! Ни чувств, ни друзей, ни машины! Жизнь в общем-то проиграна!

– Мене, текел, упарсин.

– Что?

– Не важно, машина не проблема! Сделаешь дело, я тебе свою уступлю. Давай я за тобой даже заеду. Скажи время, когда будешь готов, и машина будет стоять у твоего подъезда минута в минуту.

– Давай к одиннадцати. Адрес ты знаешь.

– По рукам!

Приятели еще какое-то время сидели за столом, пили пиво, и разговаривали, но содержание этих разговоров было столь незначительным, что даже стоит упоминания на этих страницах. Когда сообщники вышли из ресторана на улицу, небо впервые за все лето заволокли тучи и в воздух стал плотным и влажным, как перед грозой.

Несмотря на кажущуюся легкость, с которой Освальд Сергеевич согласился на предложение Годуна, сердце его наполнило какое-то беспокойство. Он смутно ощущал некую тревогу, и пожелал поскорее расстаться с Александром Владимирович, чтобы в одиночестве как можно более тщательно разобраться с собственными мыслями. Расставались коротко, по-приятельски, расставались ненадолго, до назначенного часа оставалось не более трех часов.

Вернувшись домой, Освальд Сергеевич прилег на диван и ненадолго забылся коротким сном. Снилась ему всякая дрянь. Во сне он почему-то расхаживал в одних трусах и бил коромыслом в тяжелые ворота. Ворота растворились и на пороге стоял черт в образе Годуна и посмеиваясь, просил за его брюки выкуп. Сон был неприятный, вероятно поэтому Освальд Сергеевич не стал его досматривать до конца и быстро проснувшись пошел варить себе кофе. Приготовив напиток, он налил в единственную стоявшую на столе кружку и только тут заметил, что это была та самая с бабой, подаренная пиратом, причем фотография на кружке была размещена так, что если пить из кружки правой рукой, то неизбежно будешь смотреть ей глаза в глаза. Пришлось Освальду Сергеевичу держать кружку левой рукой, но все равно удовольствия от напитка он не получил. Кофе так и остался недопитым почти на треть.

На часах было около десяти тридцати, – самое время поразмыслить над тем, какой наряд себе подобрать. Все-таки, он должен напоминать человека, приехавшего на могилу в стены монастыря, а поэтому, абы что тут не годилось. Гугл помог плохо, ничего подобного одеждам паломников и пилигримов у него в гардеробе отродясь не водилось, поэтому он решил, что оденется как можно проще: синие джинсы и белую тенниску. На ноги Освальд Сергеевич обул любимые, подаренные женой на минувший день рождение мокасины. Джинсы Освальд Сергеевич выбрал старой модели и несколько ему великоватые, что придавало его фигуре мешковатый вид. Белая тенниска тоже была несвежей, с надписью на груди «Речьфлот». Футболка была не в его стиле: с дырочками для вентиляции, но Освальд Сергеевич ее когда-то выцепил и приобрел, как казус, и очень ценил за допущенную в названии ведомства ошибку. За выбор тенниски Освальд Сергеевич себя похвалил и в душе даже взбодрился: двусмысленности в брендах всегда были его слабостью.

Уже на выходе Освальд Сергеевич внезапно вспомнил о головном уборе – его голый череп нуждался в покрытии, особенно с наступлением сумерек, поскольку свет от уличных фонарей преломляясь в его зеркальной поверхности, делал Освальда Сергеевича заметной мишенью, как для злобных сибирских насекомых, так и для случайных, не всегда доброжелательных взглядов криминальных элементов, населяющих ночные улицы каторжанской столицы. Освальд Сергеевич, поколебавшись, выбрал кепку с той же надписью, что и на тенниске. Дублирование смыслов никакого конфликта не вызывало, а лишь подчеркивало дурной вкус персонажа, образу которого он невольно желал соответствовать, отправляясь в свое шутовское «паломничество».

Без пяти одиннадцать Освальд Сергеевич спустился вниз и обнаружил уже ожидавшего его в автомобиле Годуна. Машина стояла со включенным мотором, поэтому, как только Сергей Освальдович занял место на пассажирском сидении, машина незамедлительно тронулась.

– Поедем по набережной! – объявил Александр Владимирович пассажиру. Вид у него за рулем был чрезвычайно деловой и сосредоточенный, – Ненавижу центр, особенно улицу Ленина.

Освальд Сергеевич коротко кивнул головой, давая понять, что не возражает и даже разделяет чувства Годуна. Он знал историю его последнего увольнения и не хотел, чтобы у его водителя портилось настроение по этой причине. Кроме того, он сам любил набережную в дань юношеских воспоминаний о годах его учебы в институте и первой любви.

– У тебя ошибка в названии орфографическая, – заметил Годун, мельком взглянув на Освальда Сергеевича.

Освальд Сергеевич усмехнулся:

– Зато со смыслом все в порядке! Не просекаешь ты фишку, Саня.

Александр Владимирович криво улыбнулся, но улыбка потерялась в его густой щетине, как горный ручей в густой чаще.

Машина миновала главный корпус института, местный музей палеонтологии и географии, шпиль, резиденцию генерал-губернатора и устремилась в сторону Старого моста через Ангару. Это был любимый маршрут Освальда Сергеевича. Сколько раз за свою жизнь он его проходил, но ни разу не проделывал это в обратном порядке. Эта простая мысль удивила Освальда Сергеевича и взволновала, как предвестие чего-то нового в жизни, что уже начало входить в нее со вчерашнего дня, когда он так по-дурацки проскочил свою остановку на трамвае.

В районе памятника первому космонавту дорогу машине перегородила странная процессия, состоящая из людей в белых балахонах, с флагами, хоругвями и фонарями на длинных шестах, переходящих набережную в сторону Ангары.

– Что это, удивился Освальд Сергеевич?

– Черт знает, – ответил ему мрачно Александр Владимирович и, слегка опустив голову, стал пристально вглядываться в процессию как бы исподлобья, шевеля длинными и густыми, похожими на антенны насекомого бровями.

Наконец он выхватил кого-то взглядом, приоткрыл окно, высунул в него голову и громко выкрикнул:

– Вадик, ты что ли?

Человек в синей рубашке, заправленной в брюки с несколько оттопыренным правым ухом оглянулся и, мгновенно узнав в торчащей из окна голове лицо старого товарища, радостно вступил с ним в бойкую перекличку:

– Сашка, ты что ли?! Ты че по ночам шарахаешься?

– Вот точно этот вопрос я хотел тебе задать, но ты меня опередил на секунду. У вас тут празднование дня Нептуна намечается?

– Вроде того. – замялся Вадик – Мы с братией, понимаешь, решили заплыв организовать, на 220 метров, в знак единения двух континентов: Азии и Америки, понимаешь?

– Пока не очень, а чего ночью?

– Такая концепция. Вы, хоть и не историки, но должны знать, что Иркутск всегда духовно окормлял Америку, хотим эту традицию постепенно возрождать. Днем мы уже плавали. Но прикинули так, что ночью тоже надо окропиться. Что у нас ночь, то на другом континенте день, поэтому решили два заплыва проводить: по Иркутскому и по Тихоокеанскому времени. А с тобой рядом кто, Оса, что ли?

– Он самый. Мы день рождения речного флота прошедший решили с ним отпраздновать.

– Айда, с нами! Речной флот нам по теме, объединим два повода, придадим празднику массовость!

– Я не против, – обрадовался Освальд Сергеевич, – но мы праздновать не будем, я плавки не захватил.

– Как знаешь, я тоже плавать не собираюсь, я здесь по культурной линии, отвечаю за вручение призов в рамках мероприятия.

Годун припарковал машину, и вскоре приятели присоединились к процессии, пристроившись ей в хвост. Настроение участников было приподнятым, если избегать использования слова «экзальтация».

Первый космонавт планеты, словно найдя портал в пространственно-временном континууме, высунувшись в него по плечи, с удивлением наблюдал за процессией с гранитного постамента.

Высыпавшие на небесном небосводе звезды, отражаясь в водах реки, создавали ощущение открытого космоса. Полная луна, словно прожектор, подвешенный в небе опальным режиссёром, изгнанным из города за вольнодумство, ярко освещала сцену действия.

Пока хвост колонны еще пересекал бульвар, голова ее уже вошла в воду и поплыла по реке, приподнимая над водой знамена и освещая путь фонарями на длинных шестах. Кто-то затянул длинное монотонное пение на старославянский распев, и хор голосов подхватил его, соединяя звуки в единый мотив, который уносился вниз по течению Ангары. Было очень торжественно, горели свечи, освещая исполненные вдохновения лица участников заплыва и тех, кто вышел поддержать спортсменов.

– Вадик, – осторожно поинтересовался у товарища Александр, – тебе не страшно в этом участвовать?

– А че бояться? – спокойно взглянув в глаза товарища отвечал Вадик, – поди не утонут, я вон сам уже лет двадцать как на плаву, и ничего, это первые пять лет не по себе, а потом привыкаешь.

– А че не на байдарочках? На байдарочках-то сподручнее континенты соединять – поинтересовался нечуткий Освальд Сергеевич.

– Да посчитали, что вплавь на порядок дешевле. Да и публике нравится. Ты смотри сколько зрителей собралось. Друзья оглянулись назад и убедились в том, что публики поглазеть собралось действительно много. Правда слово «поглазеть» здесь плохо подходило – костяк собравшихся составлял китайские туристы, глаз которых почти не было видно, зато они с явным удовольствием снимали на камеры своих телефонов шествие и что-то между собой возбужденно обсуждали, энергично жестикулируя.

– Сувениры будут просить – со знанием дела пояснил Вадик. – Критически не хватает раздаточных материалов, не умеем мы еще проводить международные мероприятия, средств не хватает. Столичный город, а подходы провинциальные.

Освальд Сергеевич знал Вадика еще с учебы в институте. Они, можно смело сказать, дружили. Особенно близко они сошлись по окончании учебы, чему способствовала их совместная горячая любовь к любительскому театру и артистическим перформансам. Но сейчас Освальд Сергеевич чувствовал, что Вадик зашел слишком далеко, и эта широкая вольность мировоззрения может ему дорого стоить.

– Ты знаешь, – обратился Освальд Сергеевич к Годуну, – мне все это напоминает сцену в одном известном романе. Там, правда, все сумасшедшим домом закончилось.

– «В то засушливое лето утонуло два поэта. Два поэта из шести – будет гроб кому нести» – мрачно продекламировал Александр Владимирович.

– Поди, накличешь еще! – нервно усмехнулся Освальд Сергеевич.

– Всё, что я обещаю, я делаю – когда-нибудь. Всё, что хочу, сбывается – рано или поздно.

– К черту твои шутки, пошли в машину! – заволновался Освальд Сергеевич.

– Это не шутки, это цитата. Классиков знать надо. – покровительственно усмехнулся Годун, и кивнул Вадику, давая понять, что им пора, и они прощаются.

Вадик коротко, едва заметно кивнул друзьям в ответ. На долгие прощания у него не было времени. По окончании заплыва он готовился сказать речь, и вручить участникам заплыва памятные подарки и сувениры. Перформанс был стихией Вадика, и театр, вышедший на бульвары города, его необычайно вдохновлял и волновал своей древней традицией уличных представлений.

– А ведь он мог министром стать – мрачно, глядя в бегущее навстречу дорожное полотно, сказал Александр Владимирович, – все предпосылки для блестящей карьеры и такой финал!

– Ну, ты рано на нем крест ставишь, – поспешил успокоить Александра Освальд Сергеевич, – я, вон, тоже, не бог весть каких высот достиг, но не отчаиваюсь. Какие наши годы?

– Одно дело женский блог вести, а другое в сплавах в ледяной воде участвовать. По доброй он, думаешь, воле? Врагу не пожелаю. А все этот Певченко, будь он неладен. Сломал парню жизнь, подстрелил на взлете!

– А мне понравилось, – не согласился с приятелем Освальд Сергеевич, – есть в этом какой-то вселенский символизм, ощущение выхода в открытый космос.

– Ты еще про инопланетян мне расскажи, – усмехнулся Годун, но было заметно, что он раздражен. – про выпуклый космос набережной.

В сердцах Александр Владимирович так надавил на педаль газа, что едва не сбил переходившую в районе Нижней Набережной по пешеходному переходу необычную пару: дама в одежде леопардовой раскраски переводила, придерживая под руку, полную, одетую в черное старуху.

Дама в леопардовом среагировала мгновенно: услышав визг тормозов, она в ту же секунду буквально выдернула свою спутницу из-под колес набравшего скорость автомобиля. Он страха и неожиданности Освальд Сергеевич закрыл глаза, а когда открыл их, старуха уже стояла на обочине и грозила Годуну кулаком, выкрикивая проклятия. Ее спутница успела достать телефон и сделать несколько снимков. Годун спрятался за приборной доской и, суетливо перебирая маленькими ножками, старался нащупать педаль газа.

– Маразма! Ирод! Ведьмак! – неслись в след убегающего на всех парах авто проклятия. – Ни дна тебе, ни покрышки! Кикимора болотная! Каракатица!

– Черт их по ночи носит! – сердился Годун на пешеходов, оглядываясь, как будто ожидая погони. – Обошлось, на наше счастье.

– Может вернемся, – засомневался Освальд Сергеевич. – Он впервые задумался над тем, что зря согласился на предложение Годуна.

– Дело надо доводить до конца, не в моих привычках с полдороги возвращаться. Давай я тебе Владимира Семеновича поставлю, он на меня всегда успокаивающе действует.

Годун нажал кнопку СД на панели и из динамиков раздался хриплый баритон певца под слегка расстроенную гитару:

«В кабаках зелёный штоф, белые салфетки…»

– Редкая запись с квартирника. Гордость моей коллекции.

– Ты только мертвых собираешь?

– Не обязательно. Но коллекции суеты не любят, я тебе так скажу.

Какое-то время ехали молча, затем Освальд Сергеевич достал телефон и нашел последнее фото, сделанное в парке с обезьянкой.

– Взгляни, мне тут мысль одна в голову пришла слоган зашабашить.

Годун мельком взглянул на фотографию и усмехнулся невидимой улыбкой.

– Рядовая фотография идиота с обезьянкой. Какой тут может быть лозунг?

– «Дружба без предрассудков!» – не обиделся на «идиота» Освальд Сергеевич. Он понял, что Годун просто его не узнал со сведенными на фотографии к носу глазами и в английском пробковом шлеме на голове.

– Ниче! Хозяину должно понравиться. – одобрил Александр Владимирович замысел.

От того, что Годун назвал потенциального заказчика «хозяином», Освальд Сергеевич впал в некоторую беспомощность. Так хозяина называли только члены семьи, и та простая мысль, что он – Освальд Сергеевич, с Годуном, принадлежат одной фамилии, его неприятно поразила.

– Ну все, приехали! – сказал Годун, притормаживая на площадке в трехстах метрах от стен монастыря. – Дальше мне нельзя. Ждать тебя, к сожалению, не имею возможности, у меня на ноль ноль часов по полуночи оргкомитет по похоронам губернатора назначен.

– А он что ли умер? – удивился Освальд Сергеевич.

– Ну, мало ли. Люди разное болтают. Никто не вечен, особенно губернаторы. Сам понимаешь – в России живем, нельзя события пускать на самотек.

– Не перестаю тебе удивляться, Александр Владимирович.

– «На каждой ветке по попугаю».

– Что?

– Ничего. Папуасская мудрость о трудностях познания истины. Утром я тебе позвоню.

– Звони. – согласился Освальд Сергеевич, но на этот раз он почему-то воздержался от привычной присказки про колокол.

«Нет ребята, все не так, все не так ребята» были последними цивилизованными звуками, которые он услышал, покидая уютный салон автомобиля.

Как только нога Освальда Сергеевича вступила на дурно положенный асфальт рабочего предместья, его тут же взяли в плотное кольцо непроницаемая мгла и какой-то смутный, идущий будто бы из-под земли гул. В воздухе пахло гарью и приближающейся грозой. Душу Освальда Сергеевича объяла необъяснимая тревога и скверные предчувствия.

Только сейчас Освальд Сергеевич осознал в какую авантюру ввязался. Сделав несколько шагов по направлению к стенам монастыря, он вдруг понял, что ворота обители на ночь закрываются и что, похоже, все это было частью грандиозного розыгрыша, в который вовлечены Годун, Густав Маркович, и может кто-то еще, кто сейчас скрывается в кустах и над ним похохатывает. Убедившись, что ворота закрыты, Освальд Сергеевич походкой праздного гуляки от бедра направился в сторону реки. Окрестности освещала полная луна, время от времени пробивающаяся сквозь нависшие тучи. В воздухе пахло приближающейся грозой, и откуда-то издалека уже доносились ее приближающиеся раскаты.

Подойдя к обрыву реки, Освальд Сергеевич неожиданно заметил внизу какую-то активности. В неверном свете луны он смог различить только двух человек с баграми, энергично подтаскивающих к берегу фигуры в белых балахонах. Освальду Сергеевичу показалось, что люди, работающие баграми были одеты в костюмы космонавтов. Все происходило деловито, слаженно, без единого крика и производило впечатление продуманного по стадиям процесса, в котором соглядатаи явно были лишними. Освальду Сергеевичу на миг показалось, что один из подгребающих на секунду отвлекся и поднял голову. Освальд Сергеевич невольно пригнулся, и поспешил отойти от обрыва, чтобы не привлекать к себе внимание, и не отвлекать людей от работы. Освальд Сергеевич твердо решил возвращаться домой. Но было уже поздно. Пройдя всего пару сотен метров Освальд Сергеевич услышал за спиной приближающиеся шаги и вскоре грубый окрик: «Земляк, закурить не найдется?» не оставил никаких сомнений, что за ним снарядилась погоня.

Именно это бесцеремонное к нему обращение: «земляк» возбудило в нем дремлющий инстинкт самосохранения. Он как-то безошибочно сразу определил, что эти люди лишь прикидываются земными существами, а сами принадлежат к совершенно иной стихии, в которой обитают жуткие сущности, чуждые всему земному.

Не тратя сил и времени на ответ, Освальд Сергеевич, что есть сил рванулся в сторону дороги. Ориентиром ему служил освещенный памятник Верховному правителю России, который, казалось, являл собой символ государственной власти и порядка посреди дикой сибирской степи. Шаги за спиной ускорились тоже, Освальд Сергеевич отчетливо слышал, что в погоне участвуют несколько человек, кто-то пытался зайти сбоку, отрезав его от монумента, стараясь не дать Освальду Сергеевичу выйти из тьмы предместья в спасительный свет прожекторов. Освальд Сергеевич инстинктивно сунул руку в карман и нащупал связку ключей от дома, которые он сжал в кулаке и приготовился к обороне. Когда до монумента оставалось не больше десяти-пятнадцати метров, и Освальд Сергеевич уже мог отчетливо разглядеть на нем сомкнувших штыки белогвардейца и буденовца, один из преследующих подлой подножкой сбил Освальда Сергеевича с ног. Освальд Сергеевич, теряя равновесие, пробежал по инерции несколько шагов, а затем рухнул всем весом своего уже немолодого тела на высушенную до плотности бетона землю. В ту же секунду раздался гром и первые крупные капли дождя упали на ее выжженное лоно. Освальд Сергеевич почувствовал, как невидимая мощная сила схватила его за ноги и поволокла по земле в сторону реки. Ощущение бессилия и ужаса немедленно сменилось четким пониманием необходимости любой ценой бороться за свою жизнь и это острое чувство вызвало в Освальде Сергеевиче невиданный приток сил и отваги. Левой рукой Освальду Сергеевичу удалось зацепиться за молодую растительность и вывернуться на спину. Дождь усилился, струи хлестали по лицу Освальду Сергеевича и мешали разглядеть противника. Было понятно только, что их несколько и что силы неравны. Новый мощный рывок за ноги на этот раз привел к тому, что на поясе у Освальда Сергеевича что-то напряглось, а затем лопнуло, полностью освободив Освальда Сергеевича от волочения по земле. Вместе с напряжением, Освальда Сергеевича покинули и джинсы, которые остались в руках преследователя. Преследователь, с брюками в руках на секунду потерял равновесие и чуть было не упал. Это позволило Освальду Сергеевичу вскочить на ноги и размахнувшись, несколько раз разрезать воздух кулаком с зажатыми в нем ключами перед носом разбойника.

– Маразма! – неожиданно для себя закричал Освальд Сергеевич – Маразма, тля!

Противник от неожиданности опешил и отступил на шаг назад.

Освальд Сергеевич развернулся, и собрав все силы, рванул на этот раз в сторону монастырских врат. Бег его был почти прекрасен. Он бежал, как античный олимпиец – свободный, обнаженный, в одних трусах, майке и кепке «Речьфлот». К счастью, подаренные женой мокасины, остались у него на ногах, и это дало ему преимущество перед менее спортивно экипированным соперником.

Достигнув монастырских врат, он отчаянно заколотил в них что есть мочи руками и ногами. За мгновение до того, как его настигли преследователи, ворота распахнулись, впустив Освальда Сергеевича, и в ту же секунду с силой закрылись, оставив ночных хищников ни с чем. За вратами слышался стон и скрежет зубовный, но внутри ограды царил вечный покой и пахло сиренью. Жизнь Освальда Сергеевича была вне опасности.

– Проходи, гостем будешь – первое, что услышал Освальд Сергеевич, придя в себя. Вид его был жалок. Мокрый, перепачканный в грязи, в трусах и мокасинах на голых ногах, в майке Речьфлот и такой же кепке, чудом сохранившейся у него на голове, он походил на легендарного Филиппида, известившего афинян о победе греков и тут же испустившего дух. Первые минуты после своего чудесного спасения Освальд Сергеевич не мог ни думать, ни говорить. Он даже с трудом осознавал, что с ним, и где он находится. Чувства вернулись к нему только в скромной коморке, в которой стоял стол, стул, и небольшой диванчик. Комнату на два отделения разделяла печь. В углу за занавеской был устроен небольшой иконостас. В комнате было тепло.

Войдя в каморку человек снял шапку и перекрестился. Гость покрутил головой, но счел, что креститься ему в таком виде как-то не с руки, да и не было у него такой привычки отродясь, и наверняка бы он все напутал, поэтому он предпочел снять кепку и ограничиться поклоном.

Человек посмотрел на гостя с сочувствием.

Внезапно Освальд Сергеевич почувствовал у своих ног какое-то движение. От страха он отскочил к двери, но хозяин его успокоил.

– Не боись, это приятель мой, гусь канадский. Не знаю, уж, как он в Сибири оказался, должно быть из зоопарка убег. Вот, ко мне прибился, так и живем теперь вместе, второй уж год пошел. Я так считаю, что звери сами себе хозяина выбирают. С кем хотят, с тем и живут, а кто им не по душе, от того уходят, чтобы он ни делал и как бы не баловал.

Гусь, подошел к Освальду Сергеевичу, ткнулся клювом ему в ноги и, внезапно успокоившись, прилег в углу, сложив крылья.

– А ведь, по правде говоря, это он тебя спас. Как заваруха у вас там началась он первым шум поднял. Кричит, крыльями машет. Ну, я смекнул, что дело не ладно, взял колун и пошел к воротам. Умный зверь, я тебе скажу. Не даром говорят: «Гуси Рим спасли», слыхал небось?

Освальд Сергеевич молча кивнул головой.

Человек взял с печи ведро с водой, снял с гвоздя на стене алюминиевый ковш, повесил на плечо полотенце и обратился к Освальду Сергеевичу:

– Пойдем на улицу, я тебе полью, обмоешься немного, человеческий облик примешь.

Освальд Сергеевич послушно последовал за хозяином, пригибая голову на выходе, чтобы не удариться головой о косяк. Каморка была низкой, и рассчитана на человека с малым ростом, и более скромной комплекции, чем была у Освальда Сергеевича.

Вода была теплой и мягкой. Судя по всему, печь недавно топили, и она не успела остыть. Закончив омовение, Освальд Сергеевич, ведомый хозяином, вернулся в дом и присел на диван.

– Ну, вот теперь другое дело, дай я хоть тебя разгляжу как следует. – молвил хозяин. – На пьяницу ты вроде не похож, что тебя носит-то по ночам, добрый человек?

Освальд Сергеевич не знал, что ответить этому незнакомцу на его простой вопрос. Сказать ему правду, что он и сам толком не знал, что его сюда привело, он не посмел, поэтому брякнул первую ложь, что пришла ему на ум:

– В паломничество приехал, хотел на могилу Старика взглянуть.

– Эээ…, да ты, никак, писатель? – удивленно спросил хозяин – тут у нас вроде мавзолея – настоящее поломничество из литераторов.

– Вроде того, женский блог веду в интернете.

– Вона оно что, – усмехнулся человек, – А у нас тут женский монастырь, по нашей ты, стало быть, части.

Только сейчас Освальд Сергеевич как следует разглядел собеседника.

Это был небольшого роста ладно сложенный крепкий старик. Одет он был просто, в одежду темного цвета, так что было трудно разобрать, что это за одежда, просто серые брюки и рубашка в цвет с длинными рукавами. На вид ему было лет 60, может больше. Седина покрывала его еще густые волосы и аккуратно постриженную бороду.

В его присутствии Освальд Сергеевич чувствовал себя неудобно. Особенно неприятно было то, что он был вынужден врать. Это смущало его даже больше, чем то, что он сидел перед стариком в одних трусах. Старик, словно прочитав его мысли, вышел в другую половину за печкой и через некоторое время вынес оттуда сложенный сверток темно-синего цвета и передал его Освальду Сергеевичу.

– Одевай! – скомандовал он гостю, передавая сверток, – Думаю, что тебе как раз будет.

Освальд Сергеевич развернул сверток и обнаружил джинсы старого покроя, с лейбом «Teхas Jeans» на заднем кармане.

Джинсы оказались Освальду Сергеевичу немного тесноваты в поясе, но он решил не застегивать верхнюю пуговицу, что при выпущенной тенниске было почти незаметно. Только сейчас Освальд Сергеевич вспомнил, что должен поблагодарил хозяина кельи за спасение.

– Если бы не вы, не знаю, что и было бы. Я в долгу перед вами!

– Да, видать, ты, парень, под покровом родился. Не я тебя спас, а Богородица. Празднование иконы Тихвинской иконы Божией Матери, сегодня. Если хочешь, давай вместе акафист к празднику прочтем.

– Не знаю я молитв, старик, извини.

– Не беда, повторяй за мной, или просто слушай. Ты крещенный, чай?

– Немец я по отцу.

– Немцы тоже люди, давай, становись.

Старик подвел Освальда Сергеевича к иконостасу и начал читать молитву:

«Взбранной Воеводе, Владычице нашей Богородице благодарственная пения восписуем о явлении чудныя Ея иконы, к нейже притекающии присно избавляются от враг видимых и невидимых…»

Освальд Сергеевич молча стоял перед иконостасом и старался не думать о том, как нелепо он сейчас выглядит. Все события минувшей ночи совершенно лишили его воли и казались каким-то странным сном, от которого он желал проснуться, но не мог.

Закончив чтение, старик перекрестился. Освальд Сергеевич покорно перекрестился вслед за ним, а после в изнеможении сел на диван.

– Устал ты, парень, отдых тебе нужен. Давай я тебе воды дам, – предложил старик. – На подкрепись, – протянул он ему кружку с водой и просфору.

Освальд Сергеевич взял кружку, сделал из нее глоток и закусил круглым пресным хлебом с пропечёнными на нем символами. От голода и усталости у нее немного кружилась голова, и тянуло в сон.

– А вы монах, что ли?

Старик усмехнулся.

– Да, какой я монах. Так, подвизаюсь на пенсии. Двор мету, вроде сторожа. Обитель хоть и женская, а мужик все-равно нужен – сам убедился, народ лихой в окрестностях проживает. Я, признаться, и сам по молодости был вроде тех ребят, что тебя обидели.

– Разбойничали, стало быть?

– Какой там, так – хулиганили немного с приятелями. Те штаны, что на тебе, мы когда-то с одного прохожего сняли. Еще и побили его крепко. Только не простым он человеком оказался, всю милицию города на уши подняли. Мы за эти джинсы хорошие деньги могли выручить, но не успели. Поймали нас, двоих посадили – меня и приятеля, а портки так и не нашли. Как нас ни крутили, мы решили не сознаваться. Приятеля и в живых-то уже нет – утонул по пьянке, а я, вишь, вроде как на покаянии.

Старик задумался.

– Да я и не жалею, по правде сказать, что нас поймали, кабы ни тюрьма, все равно бы в историю какую-нибудь угодили, может быть, чего и похуже натворили.

Освальд Сергеевич чувствовал, что проваливается в сон.

– Пойду, пожалуй, брюки я вам завтра занесу.

– Не надо, не заноси. Давно надо было их отдать, да все случая не было. Буду считать, что исполнил я свое покаяние. Давай я тебя до ворот провожу.

Освальд Сергеевич с трудом преодолевая земное притяжение поднялся с диванчика и вышел следом за стариком. Гусь, дремавший в углу тоже проснулся, встрепенулся и последовал за гостем.

– Гляди, провожает тебя – усмехнулся старик.

На улице уже светало. Воздух после прошедшего ливня был чист и ясен. Ничто не напоминало Освальду Сергеевичу о событиях страшной ночи. Освальд Сергеевич чувствовал в душе необычную легкость, так, словно память была вымыта пролившимся ночью дождем добела.

Проходя мимо могилы Старика, Освальд Сергеевич остановился.

– А что, правду говорят, что от могилы сияние идет?

– Я, брат, слухам не верю, и глаза меня по старости тоже подводят, так что ничего я тебе ответить на твой вопрос не могу. Хочешь – возьми себе немного земли с могилы, раз, уж, ты на поклонение приходил – пусть тебе память будет.

Старик протянул Освальду Сергеевичу обертку от просфоры, которой он угощал гостя, и Освальд Сергеевич, взяв с холма щепотку земли, завернул ее в бумагу и положил в карман.

– Ну, с Богом, ступай!

– До свидания!

– Прощай!

Ворота закрылись и только теперь Освальд Сергеевич вспомнил, что так и не спросил имени у своего спасителя.

Выйдя на дорогу, Освальд Сергеевич вдруг осознал, что у него нет денег. У него даже не было телефона, чтобы заказать такси. Сил на то, чтобы добираться домой пешком у него тоже не было. Транспорт почти не ходил. В отчаянии Освальд Сергеевич голосовал всем подряд. Наконец, рядом остановился машина и какой-то веселый и молодой голос, открыв пассажирскую дверь, предложил Освальду Сергеевичу забраться внутрь.

Не колеблясь ни секунды Освальд Сергеевич неловко вскарабкался в кабину и, предупредив водителя, что у него нет с собой денег, сел в кресло.

– Понятно, что нет! – усмехнулся водитель, трогаясь, – Стал бы ты мусоровозку тормозить. Тебе куда надо?

– В центр, желательно.

– Без проблем! Пристегивайся!

– Да шучу я! – остановил Освальда Сергеевича водитель, когда тот заметался в пояске ремня. – Просто дороги жуткие, держись крепче, я люблю погонять, когда никого нет.

– В пятницу после работы с девками на Иркут ездили купаться. – без всякого вступления начал водитель свой рассказ, так, как будто бы возобновил только что прерванный с Освальдом Сергеевичем на середине разговор. – День Ивана Купалы решили отпраздновать. Вода теплая, как молоко. Я место знаю на Иркуте, там вроде острова намыло, везде песочек, благодать. Костерчик, водочка, то-се. Девки, смотрю, разделись догола и в воду полезли. Не представляешь, какая красота! Сиськи стоят как башни! Давай они в воде прыгать, мы, кричат, русалки, иди к нам! Они прыгают, а сиськи скачут вверх-вниз, вверх-вниз…

Освальд Сергеевич слушал и постепенно проваливался в сон. Ему снились девки, с огромными грудями, которые прыгали вокруг него в танце и били грудью ему по голове. Когда удары становились особенно сильными, он на мгновение просыпался и понимал, что машину подбрасывается на ухабах, а он, повторяя по инерции ее скачки, бьется макушкой о низкий потолок кабины.

– Эй, дядя, вставай, приехали! – кто-то сильно тряс его за плечо и настойчиво пытался вернуть его к реальности.

– Где я? – спросил Освальд Сергеевич, открывая глаза, совершенно не понимая где он находится. Мысленно он все еще пребывал на песчаных берегах Иркута, где гонялся за толстозадыми девками и пил с ними водку.

– Где-где – передразнил его молодой голос, – В центре, как ты и хотел!

– Это вокзал? – Освальду Сергеевичу наконец-то удалось усилием воли выдернуть себя из сна.

– Вокзал, конечно, а тебе куда надо было?

– Ты же сказал, что в центр едешь?

– Куда центрее – середина земли. Хочешь в Москву, хочешь во Владик. Я, кстати, Владик больше люблю. Там океан. Я под Владивостоком служил, в стройбате, правда. Решил денег на дорогу заработаю и наймусь на судно моряком в загранку. Хочу другие страны посмотреть пока молодой.

– И континенты…

– И континенты тоже. А то женишься, не до того будет. Ты сам-то женат, дядя?

– В командировке жена, заграничной. Сегодня должна вернуться.

– Аааа! – понимающе протянул водитель, давая понять, что ему теперь ясны мотивы раннего появления своего спутника на дороге. – Ну, встречай жену, цветы купи, шампанского.

Освальд Сергеевич поблагодарил водителя, выбрался из кабины и оказался прямо напротив пригородных касс. Освальд Сергеевич перешел трамвайные пути и долго всматривался в стеклянный павильон, борясь с искушение пройти сквозь него на платформу, сесть в первый же проходящий поезд, и уехать из города навсегда.

Но потом он вспомнил, что у него нет денег, что на нем тенниска «Речьфлот» и чужие, не сходящиеся на талии брюки, что сегодня приезжает жена, что на компьютерном столике стоит та жуткая кружка с надписью «Маразма» и, что он не может все оставить в таком ужасном состоянии, и будет вынужден вернуться, хотя бы на время, домой, чтобы все исправить, прийти в чувство, а только уже потом, с холодной головой, что-то такое предпринять, что изменит это бессмысленное течение его жизни навсегда и бесповоротно.

Из раздумья Освальда Сергеевича вывел подъехавший к остановке трамвай № 2. Трамвай остановился прямо напротив Освальда Сергеевича и он, все еще погруженный в собственные мысли, вошел в пустой вагон и сел на свое привычное место у окна.

– А я все думала: вы или не вы? – услышал он знакомый голос – Думаю: вроде он, но одет как-то по-бичевски. – продолжала она радостно.

Освальд Сергеевич поднял глаза и вопросительно уставился на подошедшую к нему вагоновожатую. Его рука невольно потянулась в задний карман брюк за проездным, но вместо него в его руке оказался сложенный вчетверо листок пожелтевшей от времени бумаги.

– Не надо, не надо! – замахала на Освальда Сергеевича руками кондуктор, – Я же знаю, что у вас годовой абонемент на трамвай. Вы собачку свою, кажется, потеряли. А я ее сразу узнала, по плакату: «Друзья не продаются». Представляете, она сама ко мне в вагон зашла, будто вас найти хотела. Вы, наверное, с ног сбились ее искать. Ну, слава богу, нашлись.

Вагоновожатая подвела к Освальду Сергеевичу собачонку, и та покорно уселась у его ног. – Второй день со мной ездит, не отходит ни на шаг.

Собака и вправду была та же, что и на плакате. Освальд Сергеевич протянул руку и почесал ей за ухом.

– Спасибо большое! – растроганно произнес Освальд Сергеевич, пытаясь скрыть предательски навернувшиеся на глаза слезы, – Я вам очень благодарен.

– Да, не за что. Не теряйтесь больше. – кондукторша вернулась на свое место и принялась пересчитывать мелочь в своей сумке.

Освальд Сергеевич развернул зажатый в ладони листок и с недоумением уткнулся взглядом в надпись на старославянском:

«Мечь ихъ да внидетъ въ сердца ихъ!»

– Чепуха какая-то! – подумал Освальд Сергеевич раздраженно, – Нельзя создать оригинальный дискурс на чужом контексте. Во всяком случае, этому его научили на своем примере встречавшиеся на жизненном пути мудаки.

Освальд Сергеевич осторожно свернул бумажку в обратном порядке и вернул в карман на прежнее место.

– На сегодня достаточно и чудес, и загадок! – решил он, и сосредоточился на виде за окном.

Поглаживая лежащую в ногах собаку, Освальд Сергеевич рассеянно наблюдал за тем, как трамвай пересекает мост и медленно погружается в глубину исторического квартала. Перед его мысленным взором пробегали все события прошедших суток. Карнавал встретившихся ему на пути героев то, вдруг, превращался в шествие, то вновь возвращался к нездоровому виду праздничной и немного экзальтированной манифестации, угрожающей его спокойствию и рассудку, и лишь собака, лежавшая у его ног, ощущение ее мягкой и упругой шерсти на кончиках пальцев, возвращало его разум в состояние равновесия и покоя.

Мысленно перебирая в уме всех ближайших родственников, и даже немного взбираясь по ветвям генеалогического древа вверх, Освальд Сергеевич приходил к выводу, что со стороны наследственности ему никакие сюрпризы не угрожают, все произошедшее с ним, за исключением разве что заседания масонского общества, вполне укладывалось в обыденную канву событий жизни провинциальной столицы.

– Нужно ограничить прием алкоголя, только и всего, – успокаивал себя Освальд Сергеевич. Из трамвая он выходил уже вполне уверенной походкой, собака шла за ним следом.

Зайдя в необитаемую квартиру, Освальд Сергеевич первым дело налил собаке в блюдце воды и проверил почту на компьютере.

Среди вороха обычного спама он обнаружил письмо от Годуна.

Тон письма Освальда Сергеевича удивил.

В письме Годун извещал его, что вынужден срочно покинуть город вместе со всей семьей. «На некоторое время», как писал Годун, «пока все успокоится». С его слов, на него была организована настоящая травля. Причиной травли явилась фотография, которую опубликовала в сети та самая дама в леопардовом костюме. На фотографии, приложенной к письму, был запечатлен момент ДТП на переходе. На ней у Годуна и Освальда Сергеевича был совершенно испуганный вид.

По утверждению дамы, приятели – достаточно известные в городе лица, – совершили на переходе наезд на пожилую женщину и скрылись с места происшествия. Женщина, к счастью, отделалась легкими ушибами, и ее здоровью сейчас ничего не угрожает, тем ни менее, случай вопиющий и общественность взбудоражена. Кто-то даже требовал немедленного возмездия и суда над виновниками.

Освальд Сергеевич закрыл глаза. Вчерашняя головная боль возвращалась. Жизнь превращалась в сплошной кошмар.

– Проклятый город! Я должен с этим немедленно покончить! – решил Освальд Сергеевич, налил себе в блюдце воды и выпил.

Неожиданно раздался звонок на домашний телефон.

Освальд Сергеевич усилием воли заставил себя взять трубку.

– Але, Освальд Сергеевич? – спросил знакомый и невероятно бодрый голос.

– Да, слушаю.

– Это, я, Густав Маркович. Ты где пропадал? Я звоню тебе на сотовый, ты не отвечаешь, звоню на домашний, тоже тишина. Что с тобой?

– Со мной все в порядке. Я умер. Приезжай на поминки.

– Давай, выпивка будет? Я мигом, венок только прихвачу. Одна нога там, другая здесь!

Освальд Сергеевич положил трубку и огляделся. Собака, попив воды, свернулась калачиком на коврике у двери.

– Надо бы купить ей корма – подумал Освальд Сергеевич, но о том, чтобы спуститься вниз в магазин под домом не могло быть и речи.

– Не все решают деньги – подумал Освальд Сергеевич, равнодушно глядя на стопку купюр, пылящуюся на журнальном столике. У него даже не было сил на то, чтобы выбросить стоящую возле компьютера сувенирную кружку с недопитым кофе. В кофе плавала сдохшая муха, которая настойчиво напоминала Освальду Сергеевичу о бренности всего сущего.

Неожиданно в голову Освальда Сергеевича пришла спасительная мысль:

– Я должен себя грохнуть! Я должен уничтожить все свои аккаунты во всех социальных сетях, выйти из них навсегда, обрушить свой популярный блог женского писателя, уничтожить себя!

Мысль придала энергии Освальду Сергеевичу. Он бросился к компьютеру и принялся хаотично стучать по клавишам. Волнение мешало ему достичь желанного результата, он то и дело нажимал не то, что хотел, ошибался, начинал сначала. Освальд Сергеевич сильно волновался и одновременно сердился на себя. Когда он уже был в одном клике от того, чтобы осуществить задуманное, в дверь позвонили. Собака от неожиданности моментально проснулась, вскочила и залаяла. Освальд Сергеевич вздрогнул и, секунду поколебавшись, пошел к двери.

На пороге, увешенный патронташем, с венком на голове и удочками в руках стоял Густав Маркович.

– Здорово креакл, все творишь? – сказал Густав Маркович – кивая в сторону открытого ноутбука.

– Проходи, я в одном щелчке от самоубийства.

– Прекрасно, венок у меня есть, куда повесить?

– Полагаешь, это смешно?

– Это тебе, я не шучу. Сообщество женских писателей города решило наградить тебя лавровым венком и серебряным подстаканником, как лучшего блогера года. Поздравляю!

– Спасибо, кружка у меня уже есть, теперь будет подстаканник.

– Но, приятель, это еще не все новости!

– Меня разыскивает милиция за наезд на пожилую женщину на пешеходном переходе?

– Плюнь, все знают, кто был за рулем. Ты простой пассажир трамвая № 2 с пожизненным абонементом. Годун в бегах. Максимум, что тебе угрожает – вызов в суд в качестве свидетеля, да и то, вряд ли. Я уже позвонил кому надо, дело на контроле.

– Мне все равно. Я тоже уезжаю.

– Уезжаешь? Куда? Ты что ли с ум сошел? Хозяин в курсе?

– Я уезжаю во Владивосток, хочу наняться на корабль матросом и соединять континенты.

– Понятно, на выпей!

– Я больше не пью.

– Когда приезжает Галина?

– Должна сегодня, какое это имеет значение?

– Для меня точно никакого. Но послушай, я не сказал тебе самого главного! Ты не знаешь какой сегодня день!

– Пасха? – Освальд Сергеевич рассеянно сунул в руку в карман брюк и извлек сверток с землей. Он осторожно развернул сверток. Сказывалось напряжение бессонной ночи – от земли шло легкое свечение. Освальд Сергеевич поспешно убрал сверток в карман и прислушался.

Он явственно слышал колокольный звон.

– Это конец! – подумал Освальд Сергеевич, – Все обстоит гораздо хуже, чем я думал.

– Ты слышишь? – на всякий случай решил он переспросить друга.

– Что?

– Звуки! Колокола, как будто.

– А, это? С Крестовки благовестят! Сегодня же праздник, воскресенье.

– Благовест? Откуда ты знаешь?

– Так я же пою в церковном хоре, не знал что ли, у меня тенор – просто нарасхват!

– Не знал. Звони-звони, колокол! – просветлел лицом Освальд Сергеевич.

Освальд Сергеевич подошел к окну и осторожно заглянул за опущенную штору.

За окном неторопливо начиналась воскресная жизнь столичного города. Возле фонтана, осторожно придерживая дочь за руку прогуливался в парусиновых брюках Куржак, куда-то спеша по своим делам на маленьком самокате проехал Глеб. Навстречу ему приветливо улыбаясь во все щеки, и помахивая ручкой, пробежала девушка в боксерских трусиках.

– Такое ощущение, что сегодня праздник – весь город собрался. А ты чего с удочками?

– Ну, ты странный. Сегодня День рыбака, чудак! Это святое! Я от трех приглашений отказался! Рыба после дождя поднялась с глубины и бросается на крючок как сумасшедшая. Лодка уже на воде, водка куплена – мы едем на рыбалку, чувак!

Страшно чесалась голова. Освальд Сергеевич поднес руку к макушке и почувствовал, как сквозь кожу на черепе пробивается жесткий ежик.