Читать книгу: «Лихие»

Name: Лихие
ISBN: 978-5-04-231966-2

Олег Маловичко, Татьяна Загдай

Шрифт:

⁂

Часть 1
Каждый охотник желает знать

Пашка
Москва, 2023 год

Пашка проснулся с ощущением, что он обречен. Толком не успев продрать глаза, схватился за телефон и открыл чатик шестого класса под названием «Зоопарк». Тупые одноклассники еще вчера придумали новый пранк для исторички. После него совершено точно неприятности будут у всех. А идти против своих он не любил, и если совсем по-честному, то просто стремался. Надо было отвлечься. Мобильная игрушка-стрелялка помогла быстро справиться с тревогой и как-то незаметно сожрала полчаса времени на сборы.

За завтраком он прошел четвертый уровень, пока мама разговаривала с кем-то по телефону на повышенных тонах.

– Не, я не приду, открыткой поздравлю… Ну какой брат, пятнадцать лет не общаемся. Что мы будем, семью изображать?

Родственников мамы Пашка никогда не видел, как и отца. Они с мамой вообще жили так, как будто совсем одни друг у друга. Какие-то голоса очень редко возникали в трубке, но маму они явно раздражали и тревожили. И потому вопросы о родне Пашка перестал задавать довольно рано. Вот и сейчас промолчал, отвлекаться от стрелялки тоже не хотелось. Мама сбросила вызов и шутливо пихнула сына в плечо. А потом стиснула его в объятиях.

– Ну можно хоть завтракать без телефона, а?

Пашка недовольно поелозил на стуле, но отталкивать маму не стал. От нее пахло мандариновыми духами, гранолой и молоком. Из-под рукавов футболки на руки выползали затейливые татуировки. Эхо бурной молодости, о которой Пашка тоже ничего не знал.

На улице он продолжил проходить новый уровень стрелялки, стоя под зонтом. Телефон вибрировал от приходящих в чатик сообщений одноклассников, но Пашка решил делать вид, что проблемы не существует. И просто не открывать мессенджер. Кроссовки и джинсы неприятно мокли под косым дождем, пока мама с трудом отпарковывала плотно прижатую с обеих сторон машину. Ей даже пришлось выйти и сложить зеркала у себя и соседа. Куртка и шапка промокли. Пашка даже подумал, что надо бы помочь, но отвлекаться было выше его сил. Лишние движения вообще были ему не свойственны – ловко и быстро в их маленькой семье действовала только мама. Сначала потому, что боялась Пашкиных приступов астмы, а потом просто по привычке.

– Паш, ну садись – опоздаем! Опять в телефоне?

Не отрываясь от экрана, он плюхнулся на пассажирское сиденье. Если бы мальчик поднял глаза, то, возможно, заметил бы старую «тойоту» с облупившейся тонировкой, припаркованную метрах в ста, и наблюдающего за ними водителя в черном капюшоне.

По дороге мама всегда переключала радио в поисках отстойных песен из своего каменного века. Вот и сейчас, перебрав попсовый хит, бодрых ведущих утреннего шоу и новости про СВО, нашла наконец нужную волну и фальшиво подпевала какому-то противно-гнусавому голосу:

Мало-мало-мало-мало-мало огня,
Я хочу еще немного больше-е…

– Мам, потише можно?

Машину обогнала «тойота» с заляпанными грязью номерами. Мама резко перестала петь и с тревогой посмотрела ей вслед.

– Что?

– Ничего. Надоело это старье слушать.

Пашка заткнул уши наушниками и дальше уже не следил за сменой ее музыкальных предпочтений. Возле школы он долго отстегивал ремень, как бы оттягивая момент встречи с одноклассниками, но сзади кто-то упорно сигналил, и пришлось ускоряться.

– Паш, ты ничего не забыл?

– Нет.

– Па-аш?

Пашка нехотя достал из кармана ингалятор – он всегда носил его с собой, еще с детского сада. Но мама все равно каждый раз проверяла, чем ужасно действовала ему на нервы.

– Хорошего дня, ребенок!

Пашка молча вышел из машины. «Ребенок, блин! Бесит!» Мама резко стартанула от обочины, а он нехотя поплелся к школе под дождем. Из припаркованной «тойоты» с поднятым капотом доносилась старая песня It’s My Life. «Точно», – с грустью подумал Пашка. В капоте, согнувшись, копался водитель в черной толстовке и капюшоне – промок, наверно, совсем. Может, и ему постоять под дождем, а потом в медпункт вместо истории? Но додумать свою мысль Пашка не успел. Проходя мимо «тойоты», он неожиданно получил удар от водителя в солнечное сплетение. Мальчик задохнулся, не удалось даже закричать. Водитель быстро положил его на заднее сиденье, сорвал полоски скотча с потолка и заклеил рот. Заранее приготовленными стяжками умело и быстро зафиксировал руки и ноги. Достал из кармана и выбросил в кусты смартфон, закрыл дверь и капот. Сел на водительское и дал по газам.

Женька
Хабаровский край, тайга, 1991 год

– Медведь… – заключил отец, изучив сломанные рамки с сотами, траву и ветки кустарника вокруг пасеки.

Женька знал, что Павел Лиховцев не ошибается в таких вопросах. И, конечно, испугался. А потом еще больше испугался того, что отец почувствует его страх. Не потому, что накажет или пристыдит, – нет, Женька боялся увидеть его разочарование. В свои двенадцать лет он не знал никого, кто был бы умнее или сильнее отца. Тот с ранних лет брал мальчишку с собой в тайгу на пасеку, давал взрослые поручения по хозяйству, несмотря на протесты матери. Павел как будто видел в сыне какого-то другого, взрослого человека. Такого, каким Женька еще не стал, но сможет когда-нибудь. А прямо сейчас, на разоренной пасеке в тайге, он ужасно боялся медведя.

– Иди гнилушек наруби. – Павел улыбнулся одним глазами. Все-таки заметил.

– Я?.. Ладно.

Гнилушками называли наросты на деревьях, которые надо было рубить небольшим топориком. Такой топорик против медведя был, конечно, бесполезен. Да и сам Женька, даже с ружьем, был бы бесполезен точно так же – слишком жалел всякую животину. Женька рубил гнилушки, и везде чудился ему медведь, за каждым шорохом листьев. Набрав мешок, он вернулся наконец к пасеке. Разжег дымарь и, надев маску, пошел к отцу. Павел – без защиты, без сетки – уже снял крышку с улья. Пчел он, конечно, не боялся, как и медведей. Женька дымил, но ветер рассеивал все их с гнилушками старания.

– Ближе держи!

На руку Женьке села пчела. Она сердито жужжала и ползла по коже, как будто прицеливалась, где бы побольнее ужалить. Мальчик подался назад.

– Спокойно! Они страх чуют. Побежишь – зажалят.

Женька не побежал, но пчела все-таки укусила. Он вцепился в дымарь, сжал зубы и не издал ни звука. Отец поднял соты. Солнце играло в рамке, запечатанной медом наполовину. Мед не потек. «Хороший», – подумал Женька. Павел, как будто услышав мысли сына, довольно кивнул.

В бытовке стоял стол и дощатые лавки вдоль стен, на столе – кружки, чайник. Ничего лишнего. В центре медогонка – стальной бак в метр высотой с ручкой и ремнем со шкивом сверху. Женька изо всех сил крутил центрифугу медогонки так, что лопасти стали невидимыми – на руке уже натерлась мозоль, и пчелиный укус горел ниже локтя. Павел открыл кран, и густой мед медленной золотой струей лился через два сита в ведро. Хотелось подставить палец и облизать. Но из ведра мед попадал в канистры, а канистры – в багажник отцовского ГАЗ–69. Когда дело было сделано, Павел достал из багажника ружье.

– Заночуем. Медведь ходить повадится – пасеку совсем разорит.

Женьке в одну секунду стало очень холодно под вечерним августовским солнцем, но спорить с отцом он не стал.

Лежа в темноте на старых фуфайках, натасканных на низкую крышу бытовки, Женька старался не заснуть. Он тряс головой, растирал мочки ушей докрасна, но ничего не помогало. Отец лежал рядом с ружьем в руках и смотрел в сторону леса. Казалось, он не моргал и совсем не шевелился. Привык к долгим охотничьим засадам. Женька сжимал в руках фонарь и рассматривал шершавую руку отца с выцветшей, неумелой наколкой, застрявшую былинку в густой бороде, морщинки возле глаз на загорелой коже и незаметно провалился в глубокий сон.

Проснулся от резкого толчка в бок – Павел жестом показал: свети! Но Женька со сна не сообразил, что от него нужно, и сунул фонарь отцу. Тот отпихнул его и еле слышно выругался.

В темноте в нескольких метрах от бытовки хрустнула ветка. Тяжелое дыхание, треск улья – кто-то огромный был совсем рядом. Женька в ужасе застыл.

Павел выстрелил из двустволки, на доли секунды осветив ульи. Женька увидел метрах в пяти перед собой огромного медведя, который, казалось, смотрел прямо на него.

– Свети давай!!

Женька щелкнул фонарем, но что-то заело. Огромная тень ускользала в сторону леса. Павел схватил из рюкзака ракетницу и с ружьем полез с крыши.

– Пап, ты куда?..

– Добить. В доме запрись.

– Я с тобой!..

Женька не знал, что страшнее – идти с отцом на медведя или остаться ночью в бытовке одному посреди бесконечной тайги. А если отец не вернется? Или первым вернется медведь? Прятать свой страх не было уже никаких сил. Отец увидел, почувствовал, какой он маленький мальчик и какой он, в сущности, трус. И пожалел…

– Я быстро. Нужна будет помощь – попрошу.

Женька слез с крыши и долго смотрел, как Павел уходит в лес. Сначала было видно его силуэт, потом какое-то движение среди веток, а дальше только чернота, которая заползала через глаза и наполняла все тело колючим холодом. Ужасно хотелось заплакать, но он проглотил слезы. Неожиданно впереди раздался выстрел ракетницы – огонек взлетел к небу и тут же упал, осветив фигуру отца. И еще три выстрела следом. «Два – в грудь и один – в голову», – подумал Женька. И был прав.

Утром повезли продавать мед в поселок. Женька с переднего сиденья пялился назад, в багажник ГАЗа, где на брезенте, среди канистр с медом, лежали голова и лапа медведя. Подобные части медвежьего тела Женька видел уже не раз, но впервые знал, как выглядел этот зверь еще живым, слышал его дыхание.

– Пап… А ты сколько их всего убил?

– Не считал… В сезон двадцать. Когда тридцать…

– Как ты их не боишься?

Павел улыбнулся и тепло посмотрел на сына:

– Первого завалишь – страх уйдет.

Пока Павел и Женька носили канистры с медом на склад пчелосовхоза, неприятный мужичок с маленькими глазками заполнял ведомость. Купец – так за глаза называл его Павел. Женьке казалась эта кликуха из сказок Пушкина слишком шикарной для такого невзрачного человечка. Но может, это просто была его фамилия? Пока взрослые говорили, Женька завис в темном дощатом складе, где на полках, между мешками с сахаром, стоял переносной телик. По нему с помехами шли «Утиные истории». Женька прильнул к экрану, а потом против воли поднял глаза на настенный календарь 1991 года с Самантой Фокс в купальнике – и сразу, смутившись, опустил обратно, на уток в телик. Изображение рябило, и Женька слушал разговор Павла и Купца.

– Сахара мне десять мешков посчитай…

– Восемь рублей кило… – проскрипел Купец.

– Я тебе мед по семь сдал!.. Не может мед быть дешевле сахара, я им пчел кормлю!

– Цены выросли. Не нравится – дешевле ищи.

Голос отца стал тише.

– Так только ты возишь!.. Уступи хоть щас, чем мне семью кормить?!

– Не прибедняйся, Паш… Мед твой с левой пасеки, в лесу. Нужны деньги – продай пасеку. Я куплю.

Женька вышел со склада к отцу. Павел стоял, едва сдерживая гнев.

Купец мерзко улыбнулся Женьке.

– Ну чего, сахар брать будешь?

Домой в Литовку ехали молча. По радио глухо, с помехами, играла «Осень» ДДТ. На заднем сиденье стоял одинокий мешок сахара. Мрачный отец смотрел на дорогу, вцепившись пальцами в руль. Женька не решался заговорить с ним. Но Павел сам не выдержал:

– Козел, давно на мою делянку пялится!..

– И что делать? Пап?..

Отец промолчал – может, потому, что не знал ответа, или потому, что это было не его, Женькиного ума, дело. Только выкрутил радио громче.

Павел
Хабаровский край, Литовка, 1991 год

Павел любил лес, наверное, так же сильно, как не любил людей. Иногда ему казалось, что и сам он – часть этого леса. Он забирал у зверя жизнь по праву сильного, чтобы кормить семью. Которую, в свою очередь, считал своей частью. В доме у воды, на краю Литовки, он прожил всю жизнь, кроме нескольких месяцев в хабаровском техникуме и двух лет в тюрьме за хулиганство. Но где-то далеко, в центре страны, происходили необратимые перемены, которые добрались даже сюда, в его дом на краю земли. И Павел впервые не знал, что делать дальше. А потому работал в огороде с особым рвением. Грузил лопатой в ведро коровий навоз и тащил его в огород для компоста.

– Че стоишь, закидывай…

Женька перекладывал навоз скошенной травой и листьями.

В коровнике жена доила однорогую Машку, что-то тихо напевая ей про девичью долю. Павел засмотрелся на уставшую Лену. Прядь волос потным завитком вылезла из-под косынки – она тяжело думала о чем-то своем. Младший сын, Вася, как всегда, вертелся возле матери.

– Женьке иди помоги!

– Я маме нужен. – Вася, как обычно, старался не смотреть Павлу в глаза. – Цедить молоко будем.

Воспитание младшего сына Павел уже давно передал жене. С тех пор как у мальчишки начались приступы астмы, Лена не отпускала его от себя и, конечно, не давала увозить ни в какую тайгу. Павел сперва настаивал, но Вася рос слишком хрупким и плаксивым ребенком. Отец смирился, да и Женьки ему было вполне достаточно.

За спиной у Павла скрипнула калитка.

– Здоров, соседи!

Коренастый, коротко стриженный Юра в модной джинсовке сиял ослепительно-белыми кроссовками посреди грязного двора. Полгода назад он заколотил дом и уехал с семьей в Хабаровск. А теперь вот вернулся холеный, городской. Лена вышла из коровника с ведром молока.

– Привет, Юр… Давно приехал?..

– Да вот только!.. Все хорошеешь, Лен…

– Да иди ты… – Лена улыбнулась, а улыбалась она нечасто теперь. Легонько шлепнула Васю по затылку. – Че стоишь, истукан, здоровайся!

Вася буркнул себе под нос что-то неясное – Юру, в прошлом работавшего физруком в местной школе, он не любил. Как и все остальное, связанное с физической подготовкой. Женька отпихнул брата.

– Здрасьте, дядь Юр!

– Жек, вымахал!.. Скоро выше меня будешь! А банки накачал! Нук, покажи…

Женька напряг мускулы и запыхтел в позе циркового силача, Юра пощупал руку.

– Ого! Как у цыпленка!..

Оба как-то хорошо и звонко засмеялись. Павел тоже улыбнулся – он был рад Юре. Протянул было руку поздороваться, но увидел навоз на пальцах и стал вытирать тряпкой.

– Вернулся, Юрец? Не пошло в городе?

– Ну как «не пошло»… Пойдем перетрем?

Юра с Павлом вышли со двора и направились к пыльной дороге, где пара местных парней таскали вещи в кузов грузовика. Рядом хлопотали нарядная жена Юры и дочка чуть помладше Васьки.

– Я, Паш, вещи забрать. Квартиру купил.

Павел почувствовал неясный укол зависти.

– В Хабаровске?.. Быстро ты…

– А че тянуть? Осталось здесь дом продать, если дурака найду. Тебе не надо?

– Да какой там – со своим мороки… – До Павла наконец дошел смысл шутки. – Ах ты…

Юра отскочил, встав в боксерскую позу, уклоняясь и пританцовывая. Павел принял вызов и пошел на него, растопырив руки.

– Ну хорош, я в чистом… – Юра даже в школе не дрался с Павлом, несмотря на разряд по боксу. Да и повода не было.

Павел примирительно поднял руки. Юра оправился и как-то резко сменил тему:

– Че, совсем в Литовке херово дела?

Павел решил не выделываться – выдал как есть:

– Да не хер тут ловить, загибается деревня…

Юра понимающе кивнул и, оценивающе посмотрев на соседа, выдал настоящую причину своего визита:

– Слушай, Паш, я чего пришел…

Сидя за кухонным столом, Павел рассматривал маленькую дырку на подоле халата жены. Лена расставляла детям тарелки с творогом, поливала сметаной, сыпала сахар. Женька неохотно жевал – он никогда не жаловался. Павел намазал творог на кусок хлеба и передал Васе – тот недовольно скривился.

– Опять, блин, творог.

– Другого нет, – спокойно сказала Лена. В ее словах не было упрека.

По телевизору заиграла заставка «Рабыни Изауры». Павел вдруг ощутил внезапный приступ стыда и бессилия. Было ясно, что он не справился. Что он, здоровый молодой мужик, который способен завалить медведя, ничего не может дать своей семье. Павел вышел из-за стола и закрылся в комнате.

Через минуту звук телевизора из кухни сделался громче, Лена зашла в спальню и прикрыла за собой дверь. Она ничего не спросила – просто ждала, когда Павел скажет все сам.

– Я так просто на жизнь не заработаю! – выдал он наконец.

– С голода не умрем, корова есть…

– Она учебники пацанам купит? Форму школьную, бензин?.. Сдохнем здесь, Лен!.. – Павел горько улыбнулся.

– Это тебе Юра что-то напел?

– При чем тут…

– Я же вижу, ты после него такой стал…

– Какой такой?

– Дерганый. Что он тебе сказал?

Павел немного подумал, покрутив в голове слова Юры.

– Работу предложил. Водилой на фирму к ним.

– В Хабаровске?.. Ну ты что, а дом, пасека…

– С такими ценами пасека в убыток!

– А жить где?

– Снимем! Юрка полгода как уехал – уже купил!..

Лену явно тревожила перспектива таких серьезных перемен. А вот Павел, проговорив вслух предложение Юры, как будто сбросил с себя все сомнения. Сел напротив жены. Глядя в глаза, положил ладонь на ее колено.

– Лен… Ну тебе самой не надоело здесь барахтаться?! Ты же красивая баба у меня… Я хочу, чтоб ты одевалась нормально, работала на хорошей работе, а не горшки убирала за этой мелюзгой детсадовской…

Павел провел ладонью от колена жены к ее бедру, поднимая халат.

– Я ж для вас хочу…

– Ты прямо щас хочешь?

Павел улыбнулся.

– Ну… не против…

Лена засмеялась и сцепила руки на его шее.

– Ехать, дурак…

– Ехать тоже… Пока работа есть.

Павел повалил жену на кровать, от приоткрытой двери отшатнулся подглядывающий за родителями Женька.

Назад дороги не будет – Павел хорошо это понимал. Дом без хозяина загнется и зачахнет. И если в Хабаровске дело не пойдет, восстанавливать его будет не на что.

А пасека… пасека горела. Занявшийся воск чадил черным дымом, над лесом стоял пчелиный вой. Женька и Павел, раздевшись до пояса, блестя потными телами, медными в отсветах огня, ходили по кругу, с лопатами, не давая огню уйти за окоп. Горели сваленные в кучу порубленные ульи, горела бытовка. Все это было похоже на какой-то древний ритуал – жертву, которую Павел приносил таежным богам. Чтобы они простили ему предательство и не покарали за то, что совсем скоро он покинет свою землю.

Женька поднял с земли соту с воском, медом и ползающими на ней пчелами.

– Могли же Купцу продать!..

– Да он бы копейки дал! И глумился! Хер ему!

Павел забрал рамку из рук сына и бросил ее в костер.

Лена
Хабаровский край,
Литовка – Хабаровск, 1991 год

Лена мыла корову теплой водой, протирала бока мягкой щеткой, гладила и шептала на ухо: «Машка, Машенька моя». Однорогая никогда не подводила – молока давала вдоволь, телилась два раза. Машку Лене привела мать, пока еще была жива. И корова как будто связывала ее с родительским домом. Тяжелый деревенский быт был для Лены привычным делом – какой-то невидимый стержень не позволял ей раскиснуть и опустить руки в трудные времена. Как будто мать, и мать ее матери, и все другие женщины стояли за ее спиной.

Павлу она как-то сразу доверила свою жизнь, а потом и жизнь своих детей – и ни разу об этом не пожалела. Теперь муж считал, что в городе будет лучше, и она шла за ним без сомнений. Только Машку было невыносимо жалко…

Павел обнял Лену за плечи, поцеловал в макушку и легко отодвинул от коровы. Жена отошла к Васе и Женьке. На колоде лежал широкий нож, на полу – корыто для стока крови. Павел дал корове зеленое яблоко и взял тяжелый молот…

После звука удара и сдавленного воя животного Васька в слезах убежал в дом. Лене казалось, что корова смотрела прямо на нее. Умоляла или обвиняла. Павел взял с колоды нож. Лена глубоко задышала и взяла Женьку за плечо. Но он вывернулся и продолжал смотреть. Когда Лена зашла в дом, все было уже кончено.

На следующее утро от заколоченного дома Лиховцевых отъехал ЗИЛ, забитый нехитрым скарбом – банками с самодельной тушенкой, узлами, сумками и чемоданами. За ЗИЛом следовал ГАЗ с семьей. Лена напряженно улыбалась, подбадривая Павла. Перед отъездом она подстригла мужу волосы. А он тщательно побрился, оставив на лице только густые усы. Было печально смотреть на опустевшее мужнино лицо с белесым подбородком. И совершенно невыносимо видеть удаляющийся дом в зеркале заднего вида.

Ехали часа два, и вот уже за окном показались серые девятиэтажки, широкие проспекты, клювы желтых кранов в речном порту, неповоротливые баржи и воды широкой извилистой реки, отражающей солнце. Хабаровск, Индустриальный район, улица Ленина.

Юра уже ждал их возле дома, рулил парковкой неповоротливого ЗИЛа, помог разгрузить вещи, не давая Лене тащить ничего тяжелого.

– Хата не фонтан, зато недорого! Пацанам до школы близко, Пашке до работы! Ну и вода горячая, газ, толчок теплый, не то что в деревне, да, парни?..

Он как будто заранее оправдывался, Лене это не понравилось – казалось, что в брюхе многоэтажки их ожидало что-то чудовищное.

За спиной раздался резкий, протяжный сигнал, и Лиховцевы дернулись. А Юра засмеялся, увидев знакомую картину: на улицу въехал и медленно двигался левиафан мусоровоза – из подъездов тут же потекли люди с мусорными ведрами, чтобы выгрузить их содержимое в открытый зев машины, здороваясь, шутя, переговариваясь.

Предчувствие не обмануло Лену – съемная квартира оказалась крохотной однокомнатной клеткой на пятом, верхнем этаже. За окнами сквозь решетки (от возможных воров с крыши) виднелись серые блоки пятиэтажек. «Как в тюрьме», – подумала Лена. Продавленный диван, раскладной стол-книжка у стены, шкаф в углу с кривой дверцей. Юра с неестественно легкой интонацией заключил:

– Ну че… В тесноте, да не в обиде…

Лена мрачно выдавила:

– Спасибо, Юр.

Юра, кивнув, ушел в прихожую и влез, кряхтя, в свои белые зашнурованные кроссовки. Павел вышел проводить.

– Юр, а че с работой?

– Пока обживайтесь. Потом заеду, расскажу. Лен, пока!

Входная дверь хлопнула, и в квартире повисла невыносимая тишина. Лена, проглотив комок разных чувств, подступивших к горлу, натянула наконец самую ободряющую улыбку и взъерошила Женьке волосы.

– Ну что, новая жизнь?.. Все хорошо будет…

Павел
Хабаровск, 1991 год

Павел уже третий час рылся в открытом капоте своего старенького ГАЗа. Проблем с машиной не было – он просто не мог найти себе другого занятия. С момента переезда прошла уже неделя, а от Юры не было новостей. В городе Павел чувствовал себя чужим. По ночам он открывал в квартире все окна – было трудно дышать сдавленным городским воздухом. Он починил все полочки и дверцы в крохотной однушке, вещи были разложены – пацаны устроены в школу. Даже Лена нашла подработку уборщицей на овощном складе. Запасы еды заканчивались. Можно было начать искать другую работу, но Юра снял им жилье. Мысли роились в голове как пчелы.

Размышления Павла прервал Вася. Он бежал по дороге от школы, волоча рюкзак по асфальту. Ворот рубашки разорван, под носом – красная струйка крови. Пацан ревел и задыхался.

– Батя!! Бать!.. Местные… Женьку бьют!..

Павел, не торопясь, вытер тряпкой руки.

– Сильно?

– Их там шесть человек!

– Че от меня хочешь?..

Вася наконец отдышался:

– Иди, дай им!..

Павел спокойно взял разложенный среди деталей брезентовый ремень от шкива – попробовал на прочность щелчком. Вася приободрился и нетерпеливо оглянулся: щас, мол, зададим, – как вдруг Павел ударил сына ремнем по ногам. Тот вскрикнул от неожиданности.

– Ай!.. Ты че?!

– А че ты-то убежал?!

– Они здоровые! С восьмого класса!

Павел грозно пошел на сына.

– Еще раз его бросишь, я тебя сам убью, понял? Вы должны друг за друга быть, на хера я вас рожал тогда?!

Вася отступал, пытаясь спрятаться за машину, но отец шел за ним и лупил, куда доставал ремень.

– Иди к нему, впрягайся, я сказал!..

Мальчишка бросился обратно.

За спиной у Павла просигналил «паджеро». Из него вышел улыбающийся Юра.

– Макаренко своих табуреткой бил. «Педагогическая поэма», читал?

Павел отрицательно покачал головой.

– Здоров, Юр.

– Здоровей видали.

– Че с работой?.. Неделю балду пинаю… – с некоторой претензией выдал Павел.

– Бог услышал твои молитвы. Садись, отвезешь нас. – В интонации Юры опять сквозила неестественная легкость.

Павел напрягся.

– В смысле?

– Ну ты ж хотел работать? Водилой?

– Ну дай хоть переоденусь…

– Так нормально. Права с собой? Садись…

Павлу показалась странной такая спешка, но не в его положении было возмущаться. Он достал из щитка ГАЗа права, убрал инструменты под капот и направился к «паджеро».

Когда Павел сел на водительское кресло и бросил взгляд назад, все сразу же стало понятно. На заднем сиденье расположились приземистый квадратный мужчина средних лет – Кислый – и молодой щуплый парень в спортивном костюме по кличке Степанчик. Оба бритые, на пальцах печатки. Павел немного растерялся и процедил нелепое:

– Здравствуйте…

Степанчик еле кивнул, Кислый не отреагировал. Характер занятий этих людей был понятен с первого взгляда – бандиты. А значит, и Юра работает на них. Павел почувствовал себя наивным мальчишкой – можно было догадаться, отчего Юра так быстро поднялся в городе. Но давать заднюю было поздно – за руль он уже сел. Несмотря на общее напряжение, повисшее в салоне, Юра вел себя расслабленно и даже почти развязно.

– Поехали!

– Куда?.. – растерялся Павел.

Юра ободряюще тронул Павла за плечо.

– Я покажу.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька бежал по школьному коридору, сбивая орущих малолеток. Мимо уборщицы, горбатой старухи в сером халате с ведром, на котором было накорябано масляной краской «КАЛИДОР», мимо фоток Политбюро на стене. И успел влететь в актовый зал за секунду до того, как в начале коридора показались трое восьмиклассников. Один из них – красавчик с разбитым носом – стукнул кулаком в стену.

– Сука, где он?..

Женька держал дверь актового зала изнутри двумя руками, подперев еще и ногой для верности. Разбитая губа горела, он старался не дышать: если старшаки найдут его здесь – отмудохают по полной за разбитый нос Антона и, как следствие, за его подпорченную репутацию. Антон слыл одним из главных хулиганов школы и борзого деревенского Женьку невзлюбил сразу.

В коридоре послышался приближающийся топот – Женька судорожно завертел головой в поисках укрытия – прятаться за стульями было бесполезно, прыгать с третьего этажа – ноги переломаешь. Из-за кулис выглянула девчонка с косичками.

– Сюда!

Женька бросился за бархатную портьеру. За сваленными в кучу инструментами и наглядной агитацией стоял бюст Ленина, раскрашенный мелками под клоуна. Рядом с ним сидела девчонка с измазанными пальцами – ее работа. Женька попытался спросить, но она приложила розовый от мела палец к его губам и кивнула на дверь. Оба они выглянули в зал через прорезь в кулисах, неловко прикоснувшись щеками.

В этот момент в зал влетели три восьмиклассника во главе с Антоном. Переглянулись – никого. И уже собрались уходить, как вдруг Женька чихнул, надышавшись пылью.

Антон остановился, прыгнул на сцену и направился к портьере. Женька уже приготовился к расправе, но девчонка выскочила из укрытия первой и демонстративно потерла нос. Антон удивленно остановился.

– Ты че здесь делаешь?

– Сачкую. А ты? – Она явно хорошо знала Антона.

– Женьку с седьмого не видела? Чепушила деревенский?

– Здесь не было никого. Че с носом?

Не ответив, Антон прыгнул со сцены и вышел из зала вместе с подельниками. Женька еще немного постоял за шторой и тоже вышел. Девчонка улыбалась, деловито скрестив руки на груди.

– Ты ему в репу дал?

– Он первый полез…

– Он ко всем лезет. Но сдачи только ты дал.

Она достала из потайного кармашка фартука платок и вытерла Женьке разбитую губу. На краешке платка было вышито – ЕВ.

– Это ты? Е-вэ? – Женька посмотрел девчонке прямо в глаза.

Она упрямо смотрела в ответ.

– Лиза Вологжанина. Мать вышивает. Училка, ей кажется, так благородно. Че благородного – тряпка для соплей.

Они еще немного поиграли в гляделки. Наконец Лиза нетерпеливо подняла брови.

– Надо представляться в ответ, але?

– Женя… Лиховцев…

Лиза почему-то засмеялась.

– Лихой, значит?..

Во дворе кто-то свистнул и выругался – знакомый голос. Женька выглянул в окно и увидел Антона с восьмиклассниками у входа.

Лиза села на подоконник.

– Он уйдет, ему к трем на самбо.

– Откуда знаешь?..

– Это мой брат. Тот еще говнюк.

– А это мой…

Женька уже успел подумать, что на сегодня приключений ему достаточно. Но тут увидел, как от домов к школе идет Вася, и даже отсюда, с третьего этажа, почувствовал, как ему страшно. Брата надо было выручать, пока его не увидел Антон. Женька дернулся к выходу, но Лиза схватила его за рукав.

– Обоим наваляют!

– И че мне его, бросить?..

– Я б своего бросила.

Женька посмотрел мимо Лизы на деревянную стойку с пионерскими флагами отрядов и дружин. Он быстро вытащил один с треснувшим древком, доломал его и решительно двинулся к выходу. Лиза громко свистнула. Женька обернулся.

– Я здесь всю дорогу зависаю. Приходи. Ты прикольный.

У Женьки был план, который он прокручивал в голове, пока бежал по коридору к выходу: внезапно появиться и отлупить восьмиклассников древком со спины. Но Антон с дружками уже жестоко били Васю ногами возле крыльца и громко ржали. Женька замахнулся и подбежал к брату.

– Вставай! Вставай, ну!

Но Вася сжался в сопливый дрожащий комок и не хотел драться. Антон воспользовался заминкой и выбил у Женьки древко из рук. Все, что было дальше, сложно назвать дракой – Женьку и Васю просто избили и оставили лежать на асфальте.

Юра
Хабаровск, 1991 год

По дороге Кислый, как всегда, нервничал, отбивая пальцами дробь на колене. Когда тормознули у Дворца спорта, он повернулся к Юре:

– Говорю я. Краб, не лезь, ты любишь… Краб?!

Погоняло Юра получил еще во времена, когда работал вышибалой в ресторане, где собирались хабаровские бандиты, – там они его и приметили. Юра выгодно отличался от основной массы парней в движении – будучи КМС по боксу, легко мог навалять любому. Но главная его сила была не в кулаках, а в удивительной способности решать вопросы переговорами. Юра был спокоен и уверен в своей правоте, чем страшно раздражал Кислого. Тот понимал, что Краба надо держать при себе – не только для дела, но и для того, чтобы не пропустить момент, когда Юра захочет занять его место.

Краба, в свою очередь, напрягала вечная нервозность положенца по Хабаровску. Ему казалось, что это признак потери контроля. А это было опасно не только для самого Кислого, но и для всех его людей. Однако давать советы старшему – себе дороже. И потому Юра продолжал развязно улыбаться и, по возможности, разруливать косяки.

– Я понял. Буду молчать. Все хорошо.

– Да ни хуя хорошего. – Кислый вышел из машины одновременно со Степанчиком.

Юра, бросив Павлу: «Жди здесь!» – последовал за ними.

До Дворца спорта шли клином, по старшинству – Кислый впереди, двое за ним, мимо припаркованного массивного «Ниссана-Патрола».

В зале для занятий тхэквондо было просторно. Маты лежали не только на полу – ими были обтянуты колонны посреди зала и обиты стены на уровне человеческого роста. В спарринге друг напротив друга стояли братья-близнецы Тян. Судил их тоже кореец, Кирилл.

– Чунби… Сиджак!..

Быстрые удары ногами, отскоки, защита.

– Калле!

Кирилл заметил наконец незваных гостей в лице Кислого, Краба и Степанчика. Он подошел и брезгливо посмотрел им под ноги.

– Нельзя в обуви. Ждите в коридоре.

Кислый сурово глянул в ответ – он не привык к такому обращению, но гнев разбился о невозмутимость Кирилла. Кислый кивнул и вышел.

– Чунби… Сиджак!..

Юра, выходя в коридор, подумал, что это недобрый знак.

И оказался прав – ждать им пришлось не меньше четверти часа, после чего Кислый, уже на взводе, самовольно заявился в раздевалку. Один из Тянов разматывал бинты, его брат, видимо, был еще в душевой, откуда доносились звуки льющейся воды, Кирилл переодевался. Тян не скрывал своей неприязни к Кислому.

– И с какого перепуга я тебе платить должен? Ты кто такой?

– Положенец по Хабаровску. Платить не мне. А тем, кто в движении. И тем, кто сидит! – Кислый старался справиться с гневом.

– А я здесь при чем? Я их туда сажал? Они мне что-то дали?

– В общак все уделяют! Джем сказал…

– А мне по хуй на Джема. И на тебя по хуй, положенец!

– Ах ты, сука!

Кислый подался на Тяна, но его вовремя придержал рукой в грудь выступивший вперед Юра.

– Вить, не пыли, спокойно обсудим…

Кислый бросил зверский взгляд на Юру, но тот даже не посмотрел в его сторону.

– Парни, это почему общак считается – он общий! Не наш, не Джема. Он твой и мой. Это не для воров, для спортсменов тоже, для всех пацанов – кого приняли, на адвокатов, мусорам занести, семьям помочь…

Тян посмотрел на него с улыбкой, закачал головой.

– Юра, хороший ты парень, но наивный, пиздец. Джем семьям поможет? Щас! Вы пехота, вам башку оторвут, и семьи ваши будут последний хер без соли доедать! Че, не так?.. Назови хоть раз, чтоб он кому-то помог! Вас Джем раком ставит через эту идею общака! Общак – синяя идея, воровская, а мы не воры! Мы к вам не лезем, а вы в Некрасовке не маячьте!..

Кислый рванулся к Тяну, Юра сдержал его рукой.

– Все, поговорили…

Разговор в самом деле мог бы на этом закончиться, но Кислый решил оставить последнее слово за собой:

– Я вас предупредил, черти косые…

После этих слов Тян схватил ладонью его лицо и толкнул от себя. Кислый с грохотом упал на кафельный пол. Юра в последней отчаянной попытке разойтись без крови бросился к нему. Но Кислый уже выхватил пистолет и выстрелил в Тяна – пуля прошла через шею, кровь брызнула Юре в лицо.

На мгновение все застыли – затем Степанчик бросился на Кирилла, тот схватил его за подбородок и ударил головой в стену. Степанчик обмяк. Кирилл ломанулся к двери, но подскочивший Юра схватил его сзади и повалил на пол. Степанчик, придя в себя, помог удержать Кирилла на полу. Тот отчаянно вырывался, и потому у Кислого не получилось бы выстрелить, чтобы не попасть в своих. Он бросился на него сверху, прижал ствол к животу и нажал на спусковой крючок. Еще и еще. После чего в раздевалке повисла тишина. Юра внезапно понял, что вода перестала течь в душевой – второй Тян услышал выстрелы и затаился.

Душевая была заполнена паром. Две кабинки, без окон, с чахлой лампочкой под потолком. Юра совсем ничего не видел. Он замешкался, приглядываясь, – и тут же из пара на него бросился второй Тян. Они дрались в маленьком, темном, заполненном паром пространстве. Тян бил быстро и коротко с ближней дистанции, руками, ногами, Юра пытался блокировать, отвечать, но большая часть его выпадов уходила мимо. Наконец ему удалось схватить и сжать Тяна, но тот царапнул его, а после, вырвав одну руку, попытался разорвать рот. Закаленный боксом Юра терпел, рычал, еще немного – и ему удалось бы сломать противнику ребра медвежьим захватом. Но тут распахнулась дверь, раздался выстрел – пуля отскочила рикошетом, кусок кафеля со стены рассек Юре щеку. Тян, пользуясь его замешательством, ударил коленом в пах и Юра ослабил хватку.

– Кислый, не стреляй!..

Тян оглушил Юру ударом кулака и резко толкнул на Кислого. Тот выставил руки вперед, но тут же упал под Юриным весом. Голый, распаренный, красный Тян вылетел в раздевалку прямо на Степанчика и схватил его за грудки. Бросив взгляд на труп брата, не останавливаясь, ударил Степанчиком в оконную раму, выбив стекло.

Юра и Кислый, толкаясь в дверях душевой, влетели в раздевалку в момент, когда Тян залез на подоконник и прыгнул вниз.

Подскочив к окну, Кислый выстрелил в Тяна, который, придя в себя после падения, уже бежал к домам через футбольное поле и небольшой сквер от Дворца спорта, сверкая голым телом, изрезанным десятком мелких осколков оконного стекла.

Павел
Хабаровск, 1991 год

Павел уже полчаса сидел в Юриной машине возле Дворца спорта. По радио женский голос надрывно пел: «Мне хорошо рядом с тобой», а Павлу казалось, будто он по колено увяз в каком-то топком болоте и должен прямо сейчас сделать хоть что-то, чтобы окончательно не утонуть. Интуиция охотника подсказывала, что это место пахнет кровью и хорошо их поездка не закончится ни для кого. Внезапно со второго этажа раздался звук, похожий на выстрел. Павел выключил радио и открыл окно. Возня и крики сменились треском разбитого стекла. На асфальт перед машиной тут же полетели осколки. А следом за ними голый человек неловко приземлился на клумбу под окном, сразу вскочил и побежал в сторону Павла, не разбирая дороги. Споткнувшись, он вылетел прямо на машину и уперся руками в капот. Пару секунд они смотрели друг на друга, не дыша. Павел успел заметить ссадины на лице и кровоподтеки на теле от осколков стекла. Затем человек снова побежал, и раздался еще один выстрел. Но он уже успел скрыться за углом футбольной коробки.

Минуту спустя из стеклянных дверей Дворца спорта появились Юра и Кислый. Они тащили Степанчика под руки. Все трое – в крови. Юра с несвойственной ему паникой в голосе крикнул:

– Паша, заводи! Заводи машину!

Павел подорвался открыть заднюю дверь, втроем они погрузили Степанчика. Неожиданно Кислый прижал Юру к машине и приставил к его горлу ствол. Юра в ужасе замер.

– Ты чего?.. Вить…

– Я тебе сказал не лезть!..

Павел увидел сталь и безумие в глазах Кислого. И понял, что он выстрелит.

– Еще раз… Еще, сука, раз…

– Я понял. Я все понял. – Юра примирительно поднял руки.

Кислый отпустил Юру и сел в машину.

Обратно ехали через промзону, начался дождь. Павел тормознул возле канализационного люка. Юра, поднатужившись, поднял его, вытащил из кармана пистолет и сбросил. Машина рванула с места.

Кислого колотило после убийства – он долго и гневно смотрел на Павла и наконец выдал:

– А ты хули сидел, за ним бы бежал!

– Мне сказали, я сидел… – Павел старался отвечать ровно, не нарываясь.

– Сказали!! У автомата тормози!

Павел остановился возле телефона-автомата.

– Он нам брата не простит… Всех спортсменов подтянет, корейцев, всю эту, блядь, шушеру!..

Кислый вышел из машины под дождь и долго возился с телефоном. Слов его было не разобрать, но стало понятно, что смотрящий по Хабаровску оправдывается перед кем-то на повышенных тонах.

«Значит, и у этого есть начальство», – подумал Павел.

На заднем сиденье завозился Степанчик, открыл глаза и неожиданно бодро произнес:

– Здоровый лось этот Тян…

Юра засмеялся, как будто выдохнув.

– Он тебя башкой в окно вписал – я думал все, кабзда Степанчику… Хуй там!

Оба громко заржали, Степанчику было трудно смеяться из-за разбитой губы. Тут в машину вернулся Кислый, и Юра снова напрягся, ожидая вердикта.

– Короче, Краб. Косяк твой. Перед Джемом. Ты провафлил – ты исправляй. Валите из машины – ногами дочапаете.

Юра и Павел вышли под проливной дождь. Юра задумчиво проводил взглядом машину и внимательно посмотрел на Павла.

– Поможешь разобраться?..

– Я?.. Как?..

По лицу Юры красными струйками стекал дождь, размывая запекшуюся на лбу кровь.

– Не знаю, ты охотник!.. Если Тяна не убрать, мы трупы. Ты тоже. Ты с нами был, он тебя видел.

Павел выглядел растерянным – только сейчас он понял, чего от него хочет Юра. А еще он понял, что Юра взял его к себе не случайно. Водитель и хороший стрелок по совместительству – это было его главным преимуществом среди других возможных кандидатов.

– Подумать надо…

– О семье думай! И о пацанах! Что с ними будет, если тебя завалят.

– Юр, да я…

– Подумай, Паш! Подумай!

Юра ушел. Промокший Павел стоял один посреди улицы. Слова Юры продолжали вертеться у него в голове.

Лена
Хабаровск, 1991 год

Лена мыла пол засаленной тряпкой в подсобке овощного магазина. Казалось, что доски были пропитаны запахом гнилых овощей. Нет, она, конечно, пыталась устроиться воспитательницей в детский сад на районе. Красногубая директриса слушала о стаже работы, желании заниматься с детьми и так далее, а сама брезгливо рассматривала ногти Лены, ее застиранную кофточку и в конце концов предложила убирать детский сад. Лена подумала, что мысль неплохая, однако есть риск не получать зарплату несколько месяцев, как это было в Литовке. А есть пацанам совсем скоро будет нечего, если Юра не объявится. Так что овощной магазин в этом смысле казался более практичным вариантом, поскольку его хозяин был не против подкормить персонал списанными продуктами. Лена посмотрела в угол, где лежали ящики с гниющими помидорами, и подумала, до какой же степени бедности они дошли, что этот вариант казался ей удачей. В заднюю дверь постучали, Лена обтерла руки о серый халат и потащила тяжелое металлическое ведро с грязной водой на выход. На пороге стояли Женька и Вася с разодранными рубашками и побитыми лицами. Лена тяжело выдохнула.

– Дрались опять? Герои… Зла на вас нет, почему я за вас краснеть должна?..

Она вылила ведро с крыльца магазина и зашла внутрь. Вася и Женька – следом. Увидев сваленные ящики со списанными овощами, Вася поморщился, но покорно сел перебирать почерневшую морковь. Он выглядел страшно уставшим. Женька продолжал стоять на пороге подсобки и с отвращением смотрел на Васю. Лена отжала тряпку.

– Жень, не стой, помогай…

– Не буду. – Он отвернулся, чтобы не смотреть матери в глаза.

– Че не будешь?

– В помойке рыться.

Лена распрямила спину и бросила тряпку на пол.

– А есть будешь? У нас на ужин только это, ваше величество, отец твой пока зарплату не приносил… Думаешь, мне это нравится?..

Лена очень устала и очень злилась на Женьку. Ругаться и воспитывать не было сил, и потому она просто смотрела ему в лицо. На еще детские веснушки на носу и расцветающий синяк под глазом. Упрямый, как отец. И гордый – тоже в его породу. Она вдруг вспомнила почему-то, как сын с таким же отвращением смотрел на лекарство от кашля, когда был совсем еще маленьким. И морщил нос. Волна злости и бессилия схлынула, Лена взяла в руки тряпку и продолжила мыть пол. А Женька, пересилив приступ тошноты, все-таки сел на корточки рядом с Васей.

Вечером на убогой кухне своего нового дома Лена мешала на сковороде зажарку из добытых овощей. Женька возился в ванной с разбитой губой – что случилось в школе, он так ей и не сказал. А Вася, как обычно, сидел возле телевизора. Пожалуй, это единственное, с чем в новой квартире им повезло, – телевизор был цветной и показывал почти без помех. На экране орехи медленно падали в шоколадное озеро. Следом шла реклама растворимого напитка, риса «Анкл Бенс» – телевизор предлагал им сытую, яркую, американскую жизнь. Как назло, в рекламе была одна жратва. Лена высыпала поджарку в кастрюлю с кипящей водой и повернулась к Павлу:

– Сегодня есть еда, а завтра чем вас кормить?.. И в долг взять не у кого, кто нам даст…

Она ждала ответа, какого-то решения или обещания, но Павел молчал – ее это страшно бесило. Лена взяла нож и начала нервно нарезать овощи – задела палец и ойкнула, по-детски сунув палец в рот.

– Не хотела же ехать… Послушала тебя.

Она отвернулась и шмыгнула носом. Муж подошел и обнял ее. Немного постояли так, кутаясь в тепле друг друга. Затем Павел вышел в прихожую и хлопнул дверью.

Павел
Хабаровск, 1991 год

Павел колесил по городу в поисках нужного адреса. В какой момент он принял решение, толком не мог сказать и сам. Был ли другой выход из этого дерьма? Может, и был, но Павел его не знал. Он хорошо помнил свои двенадцать лет, когда его собственного отца посадили. Помнил, как мать запрещала говорить о нем, раздала его вещи соседям. Как потом он, Павел, отчаянно дрался с мальчишками на соседней улице, чтобы вернуть себе отцовские часы – хоть что-то на память. Мать так просто вычеркнула отца из их жизни. Павел боялся, что история на этот раз повторится. Но своей семьей рисковать он не мог, а значит, обязан был выйти на охоту.

В сумерках Павел остановил ГАЗ у пятиэтажных серых домов, прижавшись к одинокой гаражной коробке, чтобы не быть заметным. Выключил фары. Достал с заднего сиденья рюкзак, из него – бинокль. Настроив резкость, осмотрел двор. У дальнего подъезда стояли небрежно припаркованные машины. Парни спортивного вида напряженно что-то обсуждали. В центре давал указания кореец, которого Павел видел у Дворца спорта, – тот самый оставшийся в живых Тян. Закончив разговор, он ушел в подъезд. Две машины разъехались по сторонам двора: одна – чуть дальше от подъезда, вторая двинулась в сторону ГАЗа и остановилась в десяти метрах от Павла. Спрятав бинокль, он замер, стараясь не привлекать внимания. С водительского сиденья подъехавшей машины вышел крепкий парень в спортивках. Открыл багажник, оглядевшись по сторонам, достал из-под коврика пистолет и спрятал его за пояс…

Около полуночи Павел стоял на пороге Юриной квартиры. Он позвонил один раз, потом второй. Через пару минут дверь приоткрыл Юра. Осмотрел лестницу подъезда за его спиной и только потом пустил внутрь. Войдя в коридор, Павел заметил, что у Юры в руках пистолет – неудивительно, учитывая обстоятельства.

Лиховцев довольно бесцеремонно, не спеша прогулялся по комнатам, с завистью осмотрев квартиру, – телевизор «Панасоник» с видаком, целая полка видеокассет в книжном шкафу, дорогой ковер на стене, в углу гири, гантели, к стене привинчен турник. В телике – Листьев. На журнальном столике доска с шахматной партией в прогрессе, на кухне – каша с тушенкой и пузатая бутыль «Амаретто» на ужин. Кажется, Юра подумал, что это такая мера безопасности. И не угадал.

– Твои где? – спросил Павел, сев за кухонный стол.

– Увез от греха…

Юра тоже сел за стол и продолжил ужинать, даже не предложив Павлу. Лиховцев непринужденно выдал:

– Мне квартира нужна. Своя. Эта.

Юра слегка ошалел от цены, но проглотил и кивнул, продолжая жевать.

– И деньги. Ленке. Если со мной что случится.

Юра вытер салфеткой рот.

– Как сделать – прикинул?

– Подождем. Он на взводе, от любой тени шарахается, щас к нему не подобраться.

– Нельзя ждать, ударит!

– Уезжайте. С Кислым и Степанчиком. Не говорите никому куда. Ему вы нужны, он вас видел.

Юра покачал головой:

– Люди скажут – зассали. Он весь город под себя подгребет…

Павел пожал плечами:

– Ну и пусть. Вы ж вернетесь.

Женька
Хабаровск, 1991 год

На следующий день после драки Женька ждал, что Антон с компанией снова подкараулят их с Васькой после уроков. Но брат грамотно слинял из школы через окно цокольного этажа в подсобке завхоза, а сам он, выходя из здания, не встретил никого, кто собирался бы ему навалять. Женька даже подумал, что Антону прилетело от родаков за разбитый нос. Ведь, по словам Лизы, раньше никто не давал ему сдачи. Вернувшись домой, он немного опасался, что за этот Антонов нос может прилететь и ему. Но до позднего вечера было тихо. А потом произошло странное – отец позвал Женьку помочь с машиной, а сам повез его в центр. И теперь он смотрел на ночную дорогу с редкими фонарями и гадал, чего такого Павел мог придумать в воспитательных целях.

Дорога заворачивала вправо, и руки отца сделали проворот на руле, когда они ехали мимо ночных ларьков, закованных в решетки, мимо дежурящей у дороги стайки проституток с «девяткой» сутенеров за ними.

У входа в сияющий неоновой вывеской клуб топталась мажорная молодежь – в круг поставлены «тойоты», «ниссаны», «мазды». Гудела на всю улицу It’s My Life. Центр жил ночной жизнью – яркой, опасной. Пьяная девица в мини-юбке залезла на машину и танцевала с банкой пенящегося пива в руках.

Павел и Женька смотрели на это из темноты, как из подполья. Отец первым нарушил молчание:

– Завидуешь?

Женька сперва не понял вопроса. Затем посмотрел на молодежь – хорошо одеты, раскованны. Он не знал, как правильно ответить и к чему ведет этот разговор, поэтому просто пожал плечами. Отец ответил за него:

– А я завидую. У них все есть, у нас ничего. Всю жизнь так. Маешься, жилы рвешь, а толку? Я хочу, чтоб мы тоже на красивых машинах ездили. Ели досыта. Одевались нормально. Копейки не считали. Но никто нам ничего не даст просто так. Надо самим брать, или об нас будут ноги вытирать.

Женька смотрел на отца: на лице Павла ходили желваки – он явно собирался с мыслями и сказал наконец главное:

– Мне дело поручили, Жень. Серьезное. Но я один не смогу. Помощник нужен. А доверять я могу только тебе.

Впервые за вечер Павел посмотрел сыну в глаза.

– Ты ради семьи. Ради матери. Брата. На что готов?

В эту секунду Женька понял, что вопрос задан максимально серьезно. И от того, что он сейчас скажет, будет многое зависеть. А потому честно ответил:

– На все, пап…

Павел как-то сразу обмяк и кивнул.

– Завтра вместо школы со мной поедешь. Матери и брату – ни слова.

По пути домой Женька задремал и в своем теплом полусне улыбался – отец решил доверить ему что-то по-настоящему серьезное. И он не подведет!

Утром Женька долго ковырялся с завтраком, пока вечно опаздывающий Вася собирался в школу. Ранец пришлось взять с собой, чтобы мама не догадалась о прогуле. Женька вышел из подъезда и быстро юркнул в машину отца. Куда они едут, Павел не объяснял. За городом взяли надувную моторку и, оставив машину на берегу, двинулись в сторону дальнего острова. Затащив лодку на берег, отец достал свою объемную сумку.

– Нам туда. – Павел кивнул на каменистый холм, торчавший посреди леса.

Пока Женька следом за отцом забирался наверх, он гадал, зачем тот позвал его с собой. В сумке, кажется, было спрятано ружье или обрез – отец всегда брал в тайгу оружие. Это было не ново. Видимо, им предстоит охота. Забравшись на холм, Женька увидел город вдалеке. Ветер раздувал его неровно стриженные волосы.

– Поставь мишень. – Павел опустился на камни и надел рабочие нитяные перчатки.

Женька ставил друг на друга небольшие плоские камушки, почему-то вспомнив, как еще пару лет назад загадывал желания, строив такие пирамидки в тайге. Вот и сейчас он загадал, чтобы у него все получилось – нет, пусть у них с отцом все получится.

Павел раскрыл сумку и достал оттуда автомат, магазины, патроны – целый арсенал. Набил рожок до половины, прикрутил к стволу автомата кустарный глушитель и стал стрелять одиночными по камням. Недовольно хмыкнул и открутил глушитель.

– Барахло… Неси другой.

Женька принес.

– А можно мне?.. Пострелять?

Павел подумал секунду и кивнул.

– В перчатках, все чисто должно быть.

Женька надел перчатки, прицелился и выстрелил. Промах. Отдача ударила в плечо, ствол повело вверх. Отец придержал его руку и, собравшись с мыслями, заговорил:

– Есть такой кореец. Тян.

– Тэквондист, у него брата убили!

Женька приспособился, взял ствол ниже. Про заваруху с Тянами болтали в школе старшеклассники, и Женьке было приятно в разговоре с отцом показать, что он в курсе. Снова выстрел и промах, еще один – точнее. Павел посмотрел на автомат в руках сына и произнес главное:

– А теперь мы его должны убрать. Или он ответит. Мне. Дядь Юре. Этот Тян – как медведь раненый. Помнишь, в тайге? Он теперь нападать будет. Только пуля остановит. Но надо все подготовить. Изучить, когда, куда, сколько народу с ним. Сам я к нему подойти не смогу. А ты – другое дело.

Женька выстрелил и неожиданно для себя попал в самую верхушку пирамидки. Он улыбнулся и посмотрел на отца. Смысл его слов начал доходить до Женьки только сейчас. «Должны убрать» – это убить, значит?

До конца недели Женька прогуливал школу. Он должен был изучить график Тяна, когда и куда тот ходит. Запомнить, сколько с ним людей и, если получится, какое при них оружие. Для этого отец даже отдал ему свои старые наручные часы. Женька наблюдал за Дворцом спорта, прячась в кустах за футбольным полем. Стоял в очереди на прием стеклотары возле дома Тяна. Все это время миллион вопросов не умещались в его голове. За что Тян хотел убить отца и дядю Юру? Потому что именно они убили его брата? Нужно было привыкнуть к мысли, что его отец убил человека. Ему не нравился Тян, но, если бы кто-то убил Васю, он бы тоже отомстил! Что будет с папой, если их поймают?.. А с ним? Одно Женька уяснил без всяких вопросов: «должны убрать» означало, что, даже здесь, с пустыми бутылками в руках, Женька запускал механизм, который приведет к пуле, выпущенной в голову Тяна. Точнее, к трем пулям. Двум – в грудь и одной – в голову, как с медведем. А значит, и он, Женька, станет убийцей.

Говорить обо всем этом с отцом он не умел. И потому просто отчитывался о проделанной работе.

– С ним всю дорогу два шкафа здоровых, вообще не отходят. И во дворе машина. С автоматом не пройти, заметят.

– Номер квартиры узнал?

– У него в доме, как у нас, четыре квартиры на этаже. Или первая справа… Или слева.

– Надо точно узнать.

Женькина жизнь в Хабаровске безвозвратно изменилась. Следить за Тяном было страшно, а находиться дома – мучительно. Он не любил врать матери, но сказать правду было нельзя. И потому Женька все больше молчал за столом. Вот и теперь он торопливо доел суп и выбежал из кухни, где сидел свежепобитый Вася. Брат, конечно, знал, что Женька не ходит в школу, но стукачом, к счастью, не был. Он явно злился на старшего оттого, что теперь некому было его защитить.

Уже на пороге квартиры Лена схватила сына за руку.

– Жень, куда?

– В футбол…

– Васю возьми.

Вася заелозил на стуле и угрюмо пробурчал:

– Я с ним не пойду.

Женьку это задело, но он ничего не ответил, молча продолжив собираться. Лена наблюдала, как сын надевает отцовские часы поверх рукава свитера.

– Что случилось? Поссорились?

Женька молчал, Васька отвернулся. Лена прикрыла дверь на кухню.

– В чем дело? Что за бойкот между вами уже неделю?..

Женька влез в кроссовки.

– Мам, я опаздываю.

– Никуда не пойдешь, пока не поговорим, ясно? Деловой! Ты же старший, Васе помощь нужна, ты видишь, какой он?..

Голос Лены сорвался на плач – она потерла пальцами лоб, чтобы успокоиться.

– Мам… Мам, прости…

Женька потянулся к ней, Лена обняла и прижала сына к себе, как маленького. В этот момент он отчаянно захотел по какому-нибудь случайному волшебству на самом деле уменьшиться и остаться дома. Лена взяла Женьку за плечи и постаралась поймать его взгляд.

– Вы же братья… Нам и так сейчас тяжело всем, помоги ему…

Женя не мог соврать сейчас. И не соврал.

– Хорошо, мам. Я обещаю. Потом. Щас мне идти надо…

В его голосе появилось что-то новое, стальное. Лена удивленно отошла и кивнула. Он кивнул в ответ и быстро вышел на лестничную площадку.

Около часа Женька гонял мяч с пацанами, наблюдая за входом в подъезд Тяна. Возле него стояла «девятка» с приоткрытым окном, а значит, кореец был дома. Нужно было срочно решиться подняться к нему на этаж, пока у Тяна не возникли какие-нибудь дела за пределами собственной квартиры.

На двор опустились сумерки, и пацаны уже начали расходиться по домам с футбольного поля. Женька двинулся наконец к подъезду Тяна, шаря глазами по сторонам.

Он прошел мимо «девятки» с приоткрытым окном. В машине курили неразличимые силуэты. Тихо играл шансон. Женьку замутило от страха, и он невольно ускорил шаг. Дверца машины у него за спиной открылась, и водитель вышел наружу. Было трудно сдержаться, чтобы не побежать, но он справился и быстрым шагом вошел в подъезд.

Поднявшись на третий этаж, Женька свернул направо и завис, не решаясь позвонить в дверь. Он подумал, что хорошо бы попасть в квартиру, где живет кто-то другой. И тогда методом исключения будет понятно, что нужная дверь слева. Дольше мешкать было нельзя, и он позвонил. Глазок тут же потемнел. Кто-то рассматривал Женьку с той стороны и, возможно, решал, не пристрелить ли мальчишку сразу. Наконец дверь открылась. На пороге стоял один из амбалов Тяна. По его позе было видно, что в руке за дверью он держит пистолет. Из квартиры доносилась музыка, которую Женька не узнал. Амбал напряженно посмотрел на мальчишку, потом на лестницу вверх и вниз.

– Тебе чего?

– Секу позовите. – Женьке показалось, что его голос изменился от страха.

– Какого еще Секу?

– Он сказал, здесь живет.

За плечом амбала появился Тян.

– Че там?..

Женька в ужасе понял, что больше не сможет произнести ни слова, даже если его спросят о чем-то. Но к счастью, амбал быстро свернул беседу:

– Нет здесь никакого Секи, вали давай, пацан.

Амбал захлопнул дверь, и Женька помчался вниз по лестнице.

Полкан
Хабаровск, 1991 год

– Сека! Че за кликуха уебищная?

Полкан провернул ручку дверного замка. Тян холодно посмотрел на него и вернулся к столу, за которым его уже ждал Родимов.

Собственная собачья кличка не вызывала у Полкана вопросов. У него вообще мало что вызывало вопросы. Даже когда месяца три назад Светка с рынка заявила, что залетела от него, Полкан просто пожал плечами и дал ей денег на аборт. Но надо знать Светку – сучка та еще, аборт делать отказалась. И теперь Полкан думал иногда, что у него, может быть, будет сын. Вариант с дочерью он, ясное дело, не рассматривал. Вот и сегодня, когда пацан этот зашел, Полкан на секунду подумал: «Вот такой, может, и будет шкет у меня». А потом испугался, что Тян шмальнет в пиздюка, не задумываясь, и засуетился. И Тян это просек. Такими темпами и до беды недалеко – как-то не вовремя он размяк. Люди оставшегося из двух Тянов уже неделю прочесывали город – все были на нервах. Полкан зашел в комнату, сел за стол и стал задумчиво жевать лапшу палочками. По телику фоном шел боевик с Брюсом Ли. Родимов продолжал отчет перед Тяном:

– Короче, Кислый и Краб точно с города свалили. Семьи вывезли, ищем.

– Остальные двое что? – Тян раздраженно выключил телик.

– С водилой пока непонятки. Просто какой-то на подхвате перец.

– А Степанчик?

Родимов довольно улыбнулся.

– А вот Степанчика нашли. На даче шкерится, у жены.

На следующее утро выехали на берег Амура. Полкан любил это место – легкие волны, низкие облака над водой, крики чаек. Стояли молча, привычным составом – с Тяном и Родимовым. К ногам Полкана ритмично летел песок. Голый Степанчик с лицом, превращенным в кровавое месиво, копал себе могилу, стоя на дне ямы.

Оценив глубину, Тян остановил его:

– Хорош.

Степанчик обреченно бросил лопату на песок, выпрямился. Оказалось, что яма ему по грудь. Родимов присел на колено, чтобы не возвышаться над ним.

– Не вспомнил, где друзья твои?..

– Они мне не сказали…

Родимов скептически кивнул, глядя куда-то на воду. Степанчик засуетился.

– Ну вы сами бы сказали?..

– А водилы имя?.. – включился Тян.

– Да я хер его знает! Лесник какой-то, его Краб с деревни привез, за шныря был!.. Тян, ты ж видел, я брата твоего не трогал! Это Кислый!..

Тян устало отвернулся.

– Кончай его.

Родимов поднялся и достал обрез двустволки. Степанчик замотал головой.

– Нет! Стой! Водилу Пашей зовут, на Красной речке живет, на Ленина, в двенадцатом доме, квартиру не знаю…

Тян с интересом наклонился к нему.

– Может, и про Кислого вспомнишь с Крабом?

– Тян, я отвечаю, я все сказал, гад буду… Возьми меня к себе, я, сука, землю буду жрать…

Степанчик пополз к Тяну, но тот оттолкнул его и впервые с момента смерти брата рассмеялся.

– Да на хер ты мне нужен, такой разговорчивый!

Он кивнул Родимову, тот выстрелил из обреза. Облачко крови взлетело из ямы, раздался звук упавшего тела и какое-то собачье поскуливание. Родимов шагнул к яме и выстрелил из второго ствола. Скулеж затих. Полкан взял в руки лопату и посмотрел вниз.

– Как бы еще придумать, чтоб они сами себя закапывали?..

Полкан копал и думал о Светке. Сучка, она, конечно, но надо бы заехать.

Лиза
Москва, 2023 год

Лиза уже два часа сидела в длинном коридоре дежурки. Ее колотил озноб, слезы выплакала еще дома. Сначала сын не отвечал на звонки, потом телефон и вовсе оказался вне зоны доступа. Часам к восьми вечера она обзвонила одноклассников и учителей – Пашки в школе не было, у знакомых тоже. В полиции Лиза ожидала услышать про подростковый возраст и положенные двое суток, но заявление приняли сразу. И оставалось только ждать, но ждать не было уже никаких сил. Мимо нее провели какого-то алкаша – тот попытался сказать что-то, но его толкнул в спину мент:

– Давай, блядь, иди…

Следом показались двое оживленно беседующих оперов:

– …думаю, не буду такую брать, проще корейца, там лет пять они нормальные…

Лиза вскочила и подошла к ним.

– Простите, я… У меня сын пропал…

– Вы заявление написали?..

– Да, час назад уже…

– Ну, значит, ждите, вас вызовут. Сядьте.

Опер посмотрел на Лизу холодно, как на вещь. Она погасила готовые вырваться слова, кивнула, отошла, но не села. Бытовой разговор сотрудников полиции продолжал звучать, как будто Лиза слышала его, находясь на дне глубокой ямы.

– …и я, короче, залез цены посмотреть, а там, мама дорогая, корейцы убитые по три миллиона!

Дверь кабинета наконец открылась. Лиза рванулась туда, но секретарь громко бросила в коридор не ее фамилию.

– Проскуряков!

Низенький мужик, которого Лиза даже не видела, отлепился от стены и зашел в кабинет.

– А я?.. Простите, а… – Слезы снова подступили к горлу.

– Ждите, женщина.

Дверь перед ней закрылась. Лиза отошла к стене.

Она попыталась успокоиться, зацепиться глазами за что-то, рассматривая плакаты, и пропустила момент, когда кто-то остановился за спиной.

– Елизавета Сергеевна…

Лиза оглянулась – за ней стоял капитан Тукаев, усталый и равнодушный.

На экран аппаратной Тукаев вывел запись с камеры наблюдения.

– По вашему запросу отсмотрели камеры на предполагаемом маршруте вашего сына.

В углу экрана была видна старая «тойота». Пришлось вглядываться, чтобы заметить, как человек в капюшоне заталкивает Пашку в машину и уезжает. Этот кошмар Лиза уже тысячу раз видела во сне. А теперь паранойя стала реальностью. Лиза часто задышала. Тукаев видел и не такое, так что сразу налил ей воды.

– Что… кто это… вы… – Ее раздавил ужас.

– Пока не установили. Но он явно готовился. Взял ребенка там, где камер нет, мы эту-то случайно нашли… – Тукаев бубнил в одной тональности. – Выбрал время, когда мальчик был один и рядом не было свидетелей. Он следил. Вы могли его заметить раньше. Это не случайный человек. Среди ваших знакомых есть, кто мог его похитить?

Лиза еще раз посмотрела на экран – момент похищения стоял на стоп-кадре.

– Да, есть… Но он… не мог…

Пашка
Московская область, 2023 год

Пашка скулил через стягивающий рот скотч. Дышать становилось все тяжелее – сопли текли из ноздрей, глаза опухли. Похищение детей было байкой, которую мама рассказывала ему с самого детства. В начальной школе он шарахался от стремных взрослых, старался не ходить возле алкогольных магазинов в темноте. Читал новости и смотрел сериалы о маньяках, иногда вместе с мамой. И постепенно ужасы чужой жизни стали казаться страшными сказками, не имеющими к нему никакого отношения. И вот он лежит на заднем сиденье машины какого-то мужика, который точно его убьет. Если повезет, то сразу. А может, будет пятнадцать лет в подвале держать? «Не хочу, не хочу!» Отчаянный страх накатывал на него волнами. Машина притормозила и съехала на обочину к лесу. Капли дождя отбивали ритм по крыше. В окнах стало совсем темно.

Мужик вышел и оглядел дорогу в обе стороны. Открыл заднюю дверь, посадил Пашку на сиденье и вытер ему нос. Достал бутылку воды и, плеснув на ладонь, протер мальчику лицо и волосы. Пашка вздрагивал от каждого прикосновения. Мужик убрал салфетки и внимательно посмотрел на него.

– Успокойся… Не будешь орать – сниму.

Пашка постарался дышать ровнее и кивнул.

– Один звук, и опять так поедешь.

Он снова кивнул, нервно и быстро. Мужик резким движением отклеил скотч, мальчик глубоко задышал и заплакал.

– Не реви. На, попей.

Мужик приставил бутылку к его рту, Пашка судорожно глотнул, поперхнувшись, снова заплакал. Уже негромко, но горько, отчаянно.

– Хорош… Все… Успокойся…

– Ат… Ат… пустите… меня… п… пожалуйста… отпустите…

– Паш…

Пашка дернулся на свое имя, это подарило ему вдруг какую-то тень надежды. Откуда он знает, как его зовут? Мужик спокойно продолжил:

– Я тебе ничего не сделаю. Мы сейчас отойдем в лес…

– Не-ет!..

Надежда испарилась, и Пашка снова заскулил. Но мужик твердо взял его за плечи.

– Дослушай! Успокойся!.. Ты пойдешь в лес размять ноги, поссать и подышать воздухом! Я тебя развяжу, но веди себя нормально, не дергайся. Не дури!.. Я тебе ничего не сделаю. Я твой отец.

Часть 2
Во имя отца и сына

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька трясся на заднем сиденье ГАЗа в обнимку с мешком картошки и смотрел на яркое осеннее солнце через зеленое стеклышко от бутылки. С поручением Павла он справился, остальное тот сделает сам. Страх за отца теперь корябал где-то в животе – там, где раньше ощущался голод. Хотя голод семье Лиховцевых уже не грозил – после обеда мама принарядилась, и вместе с отцом и Женькой они поехали в тот самый овощной магазин, где мама работала уборщицей. Закупили впрок самую свежую свеклу, морковь, лук и картошку – стандартный суповой набор! Или как там это называется? Хозяин овощного – пожилой толстый армянин Артур – делал маме комплименты и помогал отцу грузить овощи в машину. По дороге домой мама и отец весело болтали, как раньше, как будто Павлу не предстояло на днях убить человека.

ГАЗ подъехал к дому Лиховцевых, Лена и Женька взяли в руки тяжелые сумки и двинулись к подъезду.

– Черт!

Мешок в руках Павла порвался – картошка покатилась по асфальту. Женька метнулся было к отцу, но тот остановил:

– Идите, я сам соберу.

Павел заталкивал картошку в мешок, но из дыры она снова сыпалась на землю.

Женька и мать с тяжелыми сумками медленно поднялись по лестнице. На их этаже под ногами хрустнуло стекло разбитой лампочки. Лена посмотрела вверх.

– Опять разбили, что ж такое…

Женька напрягся, он почувствовал запах незнакомого одеколона, который висел в воздухе. Пока Лена открывала дверь, он, повинуясь недавно приобретенной привычке, осмотрелся. В пролете, который вел на крышу, мелькнул темный силуэт. Человек сидел в темноте не дыша. Женька даже не видел его, а чувствовал – как того медведя ночью на пасеке. И перестал дышать. Он вошел в квартиру, поставил кульки с овощами на порог и прикрыл дверь. Лена разувалась, Вася уже раскладывал на кухне продукты. Женька схватил мать за локоть.

– Я к отцу. Дверь закрой и не выходи.

– Что случилось?

– Закрой дверь, сказал! – прошипел Женька и вышел.

На лестничной клетке он услышал, как замок провернулся изнутри два раза – закрылась. Медленно, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, Женька спустился по лестнице вниз. И столкнулся с Павлом прямо возле подъезда.

– Бать, не ходи туда…

– Сколько их?.. – Отец опустил мешок картошки на землю и встал на колено, как будто поправляя бечевку.

– Я одного видел… В подъезде. На лестнице на крышу…

Павел из-за мешка оглядел двор. У соседнего подъезда стояла тонированная «пятерка».

– Иди к машине. Спокойно.

Павел бросил картошку в багажник, сел за руль, Женька – рядом с ним. Было трудно дышать, сердце колотилось, и очень хотелось плакать.

– А мама?.. Васька?..

Отец завел машину и выехал со двора. Минут через двадцать остановился у телефонной будки неподалеку от дома Тяна. Павел набрал номер и сказал коротко:

– Никому не открывай, будут ломиться – звони ментам… Я все объясню, как приеду!..

Вернувшись к машине, Павел накинул брезентовую куртку электрика, надел кепку и очки. Достал из подпола в багажнике пистолет, глушители, завернул в тряпку и сунул Женьке за пояс со спины, прикрыв кофтой. Пистолет как будто обжег кожу.

– Положи в щиток на этаже у его квартиры.

– Сейчас?.. А вдруг тебя узнают?!

– Женя, успокойся!

Павел стиснул плечи сына и посмотрел ему в глаза.

– Иди!

Женька сжал губы, кивнул, слезы прочертили дорожки по щекам, он шмыгнул носом, но пошел.

Машина с охраной была на месте. Женьке по-прежнему казалось, что на него смотрят все: и пацаны с футбольного поля, и амбалы из машины, и редкие прохожие. С трудом пересилив страх, он зашел в подъезд. Открыл распределительный щиток на этаже – скрип дверцы показался мальчишке невыносимо громким. Он достал сверток из-за пазухи и положил внутрь.

До самых сумерек Женька просидел во дворе на качелях. Он не чувствовал подступившего холода и не замечал, что с самого утра ничего не ел. Ему уже стало казаться, что отец не придет, что, возможно, его уже убили люди Тяна, как и маму с Васей. И теперь Женька останется здесь вечно качаться на этих скрипучих качелях, как будто и он уже умер и угодил в свой персональный ад.

Эти мысли с бешеной скоростью крутились в его голове, пока возле дома не показался Павел. Лицо его было скрыто надвинутой кепкой, брезентовая куртка наглухо застегнута, через плечо перекинута холщовая сумка электрика.

Как под гипнозом, Женя смотрел на отца. Павел на секунду встретился с ним взглядом – и сразу отвел глаза, не замедляя ход. Его поглотила темнота подъезда.

Павел
Хабаровск, 1991 год

Павел выкрутил лампочку – подъезд погрузился во тьму. Подсвечивая фонариком, он подошел к щитку и открыл дверцу – та громко скрипнула. Павел замер, но медлить было нельзя, возле его квартиры тоже стоял убийца.

Открыв сумку, Лиховцев разложил на полу провода, кусачки, инструменты электрика. На один из счетчиков поставил осколок зеркала, чтобы видеть лестницу за спиной. Вынул из щитка и развернул сверток, оставленный Женькой. Надел глушитель на пистолет. Он не успел даже подумать о том, что впервые будет стрелять в человека. Лязгнула дверь подъезда. Снизу приближались шаги. Лиховцев взял пистолет, стоя спиной к лестнице.

Заметив Павла, Родимов остановил Тяна рукой и двинулся первым.

– Э, ты кто?..

Лиховцев обернулся, и Тян тут же узнал его.

– Это он, блядь!..

Павел нажал спусковой крючок. Осечка. Мгновение – и он бросился по лестнице наверх. Тян, Полкан и Родимов – за ним, доставая пистолеты на ходу. Бежали молча – криков и мата не было слышно, – только стремительный бег диких зверей, заряженных на убийство.

Добежав до пятого этажа, Лиховцев оказался в ловушке – выход на крышу был закрыт амбарным замком. Павел бросился в угол и развернулся, вскинув оружие. Родимов вылетел на него и тут же упал с кровавой дырой в горле. Полкан в ужасе бросился вниз, в пролет.

Тян и Павел одновременно нажали на спусковой крючок. Первая пуля Тяна рикошетом от щитка ударила кого-то в открывшейся квартире. Раздался женский крик и грохот хлопнувшей двери. Вторая пуля пробила Павлу бок. Лиховцев же попал в голову Тяну с первой попытки, но по касательной. Тот побежал было по лестнице вниз, но кровь залила его лицо. Павел выстрелил дважды в спину и, спустившись на один пролет, добавил контрольный в голову. Он посмотрел на мертвого Тяна и почувствовал невыносимую усталость. Дыра в боку кровоточила, и Павел подумал, как хорошо было бы просто сесть на бетонный пол и отключиться. Но во дворе его ждал Женька – сына он не мог подвести.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Прошло совсем немного времени после того, как Тян и его амбалы вошли в подъезд. В окнах верхнего этажа громыхнуло и вспыхнуло сразу несколько выстрелов – как будто фейерверк запустили прямо на лестнице.

Один из амбалов, закрыв голову поднятой курткой, выбежал из дома и бросился к машине, где сидели охранники. Когда он залетел с подмогой в подъезд, Женька сначала медленно, а потом все быстрее пошел к дому. Что ему делать, он не знал. Осторожно поднялся на пару пролетов – сверху были слышны крики, мат, женский плач, испуганные голоса жильцов. Паника от неизвестности нарастала, пока на лестнице он не увидел капельки крови, которые вели не к выходу, а к неприметной двери подвала, обитой узкими рейками. Женька открыл дверь и увидел в дальнем углу подвала отца, который, видимо, сумел сползти по ступеням вниз. Выглядел Павел очень плохо – даже в сумраке была видна кровавая рана, которую он зажимал ладонями. Женька задавил подступившие слезы – сверху быстро приближались чьи-то шаги. Он захлопнул дверь и встал на дороге перед Полканом и охраной.

– Я его видел! Мужика с пробитым боком.

Полкан больно схватил его за руку.

– Где он?

– К остановке дернул! Вон к той!

Женька боялся, что амбал Тяна узнает его и все поймет. Но странным образом это узнавание сработало в его пользу – Полкан и охранники двинулись к остановке. Женька быстро вынул из кармана шапку-пидорку, оттер кровь отца со ступеней и вышел во двор.

Он понимал, что не сможет помочь Павлу сейчас – надо было выждать время, пока суета в доме не утихнет. Но за эти два-три часа отец мог просто истечь кровью, не дождавшись помощи. Что он тогда скажет маме? Да и как с этим вообще можно будет жить дальше?

Женька рассеянно гонял мяч с пацанами, чтобы не привлекать лишнего внимания. Изо всех сил давил в себе слезы и подступавшую волнами панику, изображая обычного двенадцатилетнего пацана, которому не нужно было решать слишком взрослые проблемы. И все это время внимательно наблюдал издалека, как санитары заносили в машину скорой раненого жильца, облепленного воющими домочадцами, как бандиты говорили с ментами, как от дома отъезжали машины милиции. Наконец собравшиеся люди Тяна разъехались – у подъезда никого не осталось. Детская площадка тоже опустела, Женьку колотил озноб от страха и холода. Когда на нижних этажах погасло последнее окно, он бросился в подъезд и дернул дверь в подвал. Она оказалась закрыта. Женька постучал.

– Бать… Батя! Это я!..

За дверью что-то зашевелилось и лязгнуло – железная балка, которая держала ручку изнутри, упала на бетонный пол. Женька открыл дверь и увидел мертвенно-бледного Павла, отец направлял на него пистолет. Взгляд Лиховцева был мутный – он потерял много крови. Женька опустил пистолет и наклонился к отцу:

– Пап, ключи где у тебя?

Павел не сразу понял, о чем говорит Женька.

– От машины, пап!..

Отец указал глазами на правый карман куртки.

– Ты ж… водить не можешь…

– Я видел, как ты… Разберусь…

Отцовский ГАЗ никак не хотел двигаться с места. Женька заводил мотор, машина дергалась, но все время глохла. В панике он заревел, так горько и отчаянно, как делают это оставшиеся в одиночестве дети, которым запрещают плакать. Вытираясь рукавом и часто хватая ртом воздух. Срыв длился недолго – Женька умолк, закрыл глаза и сжал губы. Вцепившись в руль, выровнял дыхание. Завел, тронулся и, двигаясь рывками, кое-как доехал до нужного подъезда.

Открыв дверь в подвал, Женька посветил фонариком и застыл, увидев отца, уронившего пистолет. Страшно бледного, будто жизнь в нем держалась на тоненькой ниточке, которая вот-вот оборвется.

– Идем, бать…

Женька помог Павлу подняться и спрятал за пояс ТТ, выпавший из его руки. Из подъезда он вышел первым, чтобы осмотреться. Затем вернулся к Павлу, которого прислонил к стене. Обнял, взвалил на себя, и вместе они двинулись к машине.

Посадив отца на переднее сиденье рядом с собой, Женька тронулся увереннее. ГАЗ поехал мягче.

– Пап, в больницу?

– Огнестрел, спалят… Пуля навылет прошла, заживет… – Павел говорил с трудом, придерживая кое-как перевязанную рану. – Тут налево поверни… Ствол за гаражами сбросишь.

Женька все сделал так, как велел отец: бросил сумку и пистолет в коллектор городской канализации, а после доехал до телефона-автомата где-то посреди безлюдной промзоны и довел Павла до будки.

Уже через полчаса они сидели в машине втроем с дядь Юрой. Когда его «марк» остановился рядом с ГАЗом, Женька выдохнул и едва не бросился тому на шею. Павел сам обрабатывал рану ватными тампонами из раскрытой аптечки. Лил перекись, морщился, рычал. Дядь Юра наблюдал за ним.

– Парни глянули подъезд твой. Никого. Ленка и малой в порядке.

Павел благодарно кивнул.

– Кто еще знает?.. – Юра посмотрел на Женьку.

– Только сын.

Дядь Юра одобрительно положил свою большую ладонь на Женькино плечо и улыбнулся.

– Ну что, Жень… Ты теперь взрослый… Повезло нам всем сегодня. Была гроза, да Бог отвел, – задумчиво посмотрел на его раскрытый ворот. – Ты че без креста?

Женька пожал плечами.

– Некрещеный…

– Непорядок. Защита нужна.

Павел слабо застонал и завалился вбок, Юра подхватил его.

Лена
Хабаровск, 1991 год

В первый раз в жизни Лена зашивала рану своему отцу, когда ей было лет тринадцать, – мать лежала в хабаровской больнице с кровотечением после выкидыша, а отец спьяну распорол ладонь тесаком. После снегопада скорую в Литовке ждать было бесполезно, так что справлялись сами. Швейная иголка тяжело шла через грубую отцовскую кожу – он плакал, не таясь, потеряв долгожданного сына. А Лена старалась представить, что стягивает края ткани для юбки-клинки на уроке труда. Рука ее оказалась легкой. Много позже Лена ловко шила и Павла после бытовых травм или неудачной охоты. Но в этот раз все было иначе – Павел лежал в окровавленной ванне с огнестрельным ранением. Испарина на лбу, бледное лицо, ввалившиеся щеки. Протыкая иглой края раны, Лена старалась унять дрожь в руках.

– Какая охота ночью?.. В городе?.. За идиотку меня держишь?..

– Говорю же, мы не поехали, только собирались… Ружье проверяли, случайно выстрелило… – Павел говорил с трудом, оттого слова его звучали неубедительно.

Лена слишком резко потянула иглу на себя – Павел застонал.

– А почему тебя Женька привез?..

– Он мне на работе помогал.

Лене было проще поверить, чем услышать правду. С первого появления Юры она чувствовала – происходит что-то непоправимое. Но пока оставалась молчаливым наблюдателем скорее по привычке, по сложившемуся укладу семьи, который велел следовать за мужем. Павел взял ее за руку и попытался улыбнуться.

– Все хорошо, Лен…

– Ну поехали к врачу, раз хорошо! Че я тогда сама тебя здесь штопаю!..

Павел изменился в лице и больно сжал ее ладонь.

– Лена… Лена!.. Ни о чем меня не спрашивай. И никому ничего не говори. Все хорошо. Все кончилось.

Лене вдруг стало жаль мужа – ему было очень больно и страшно, наверное, не меньше. Она устало посмотрела ему в глаза.

– Женьку не тяни в дела свои!..

Женька
Хабаровск, 1991 год

Дядь Юра садиться за руль ГАЗа не стал – Женька привез и дотащил отца до верхнего этажа сам. И теперь сидел рядом с Васей на одеяле, расстеленном на полу, и с тревогой смотрел на дверь ванной, где мать зашивала рану отцу. Он все еще боялся за его жизнь и думал, как будет врать маме, если она спросит. Вася завозился на подушке и сел.

– Че с папой случилось?

– Тебя не колышет.

Даже в темноте на лице брата были видны свежие ссадины.

– Он меня бил, чтоб я тебя не бросал. А ты меня бросил!

– Завтра в школу приду.

– Значит, оба огребем. Не надо было сдачи давать. Получили б пиздюлей и жили спокойно. А теперь они нас каждый день чморить будут.

Школьные проблемы с Антоном казались теперь Женьке чем-то совсем далеким и маленьким по сравнению со всем тем, что произошло этой ночью. Вася повернулся к брату спиной, маленький и хрупкий. Женька посмотрел в потолок, по которому ползли отсветы фар проезжающих машин.

– Не ссы. Придумаю че-нить.

– Как со мной придумал? – раздался знакомый мужской голос.

Женька в ужасе увидел фигуру в дальнем углу комнаты. Там в тени сидел человек.

– А ты думал – все? Ты меня убил, Жень. Я теперь твой.

Женька замотал головой.

– Это не я…

– Не, не. Подельник – тоже считается.

Человек подался вперед. Женька узнал окровавленного Тяна и закричал…

– Тихо, тихо!..

Мама прижимала его к себе, потного, бьющегося в плену одеяла. Когда начался этот кошмар и проснулся ли от него Женька – было непонятно. За окном рассвело, Лена тревожно щупала ему лоб.

– Жень?.. Приснилось что-то?..

– Не помню…

Он посмотрел на отца – тот сидел на диване в трусах и майке и выглядел уже почти хорошо. Мама откинула одеяло – матрас под Женькой был мокрым. Павел холодно поморщился.

– Ничего, бывает… Мойся, мать белье сменит.

Зозуляк
Хабаровск, 1991 год

Следователь Зозуляк терял терпение – уже третий час он без особого результата опрашивал жильцов подъезда, где ночью было убито трое. Двое бандитов-спортсменов и случайно попавший под раздачу сосед его возраста. Бандитов было не жалко, а вот убийство ни в чем не повинного мужика, который вышел в семейках вынести мусор и получил шальную пулю в грудь, вызывало у следователя негодование. Давать показания люди боялись – времена не те. Сегодня болтнешь лишнего, а завтра местная шпана придет и за тобой. Зозуляк не мог мириться с набирающей силу бандитской властью региона. Но еще больше его бесило бедственное положение милиции – людей не хватало, как и средств на их содержание. Дочери нужно было купить новую скрипку в комиссионке и пару нотных тетрадей в Доме книги, на которые жена выделила остатки семейного бюджета до конца месяца. И Зозуляк прикидывал, что надо бы перезанять у свояка до зарплаты, потому что взяток капитан не брал и с бандитами не якшался. Перед ним стоял свидетель – бессмысленный мужик в майке-алкоголичке, спортивных штанах с вислыми коленками и тапках на босу ногу. Он смотрел на следователя снизу вверх, но ничуть не пасовал перед ним, возможно, потому, что был бухой, прямо скажем, в говно.

– В подъезде шмалить начали, я с окна глянул, с-под занавески, а хули я тут… первый этаж… и короче, мужик выбежал, к остановке сквозанул – и в автобус!..

– Как выглядел? Рост, комплекция?.. Во что одет был?..

Мужик прикрыл глаза, как бы доставая из памяти образ подозреваемого, но тяжело покачал головой.

– Как ты не запомнил, тут три метра!.. – Зозуляк раздраженно указал на его окно с открытой форточкой. Свидетель сам удивленно оценил расстояние и наморщил брови.

– А, так я ж его не видел!..

– Ты же сам только что…

– Я вспомнил!.. Это пацан сказал!..

– Какой еще пацан? – Зозуляк все еще слушал пьяный бред мужика только потому, что больше никто из соседей толком ничего не сказал.

Свидетель выставил руку на высоту примерного роста Женьки.

– Вот такой где-то пацан… Я же за занавеску сразу… Ну мало ли, соседу вон прилетело… А пацан такой – он туда! Туда побежал, на остановку!..

Зозуляк задумался. Мужик замялся, не зная, как намекнуть.

– Командир… Ты это…

Капитан вздохнул, покачал головой и достал из внутреннего кармана неожиданный дамский кошелек с защелкой, который дала ему утром жена. Он выудил оттуда купюру и незаметно сунул ее свидетелю. «На нотные тетради не хватит теперь, – подумал Зозуляк, но тут же успокоил себя: – Ничего, обычную разлинуем».

Он еще раз зашел в подъезд, осмотрел стены, ступени – и только сейчас заметил вход в подвал. Дверь не сразу, но поддалась. Капитан спустился вниз и включил свет – на ступенях увидел следы крови. Выглянул наружу, но свидетель уже куда-то сквозанул.

– Слышь!.. А пацан-то как выглядел?

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька смотрел на лики святых под сводами церкви, задрав голову. Он никогда особенно не задумывался, есть ли Бог на небе или где-то еще. Родители, как типичные советские люди, в Бога не верили и в церковь не ходили. Только баба Нюра – мамина мать – принесла в дом иконку, когда отца посадили. Сам Женька не помнит – ему было года три тогда, но лик Богородицы с младенцем стоял с тех пор за чашками в кухонном буфете – рядом с Женькиной заначкой конфет. С убийства Тяна прошло уже несколько дней, а кошмары не отпускали. Павел не говорил с сыном о произошедшем. Женьке казалось, что за отцом вот-вот придут бандиты или милиция. А его заберет к себе мертвец. Мальчишка плохо ел, осунулся и побледнел. В конце недели за ним приехал дядь Юра и повез к знакомому батюшке.

Пока Юра, перекрестившись, покупал свечи в церковной лавке, а потом ставил их к иконам с привычкой и ловкостью воцерковленного, Женька с батюшкой сели в притворе. Батюшка тихо и монотонно твердил заученное:

– Мы все грешны первородным грехом, переданным нам при рождении прародителями. При крещении ты перестаешь жить для себя. И начинаешь жить перед Христом. Ты умираешь для плотской, греховной жизни, возрождаясь от Духа Святого в духовную, святую жизнь. В момент крещения – все грехи с тебя спишутся…

Женька внимательно слушал, а в конце прямо просиял:

– Все-все?..

– Все… За три дня откажись от скоромной пищи, в день таинства не ешь вовсе…

Батюшка продолжал говорить что-то еще, но Женя уже не слушал – он почувствовал вдруг, что жизнь его теперь не кончена и выход все-таки есть.

Лена
Хабаровск, 1991 год

После сцены в ванной Лена не задавала лишних вопросов. Она убедила себя, что у мужа были неприятности, с которыми он, по всей видимости, справился. В городе неспокойно – времена такие. Больше всего ее волновал Женька – Лена могла бы расспросить сына, чего он так испугался в ту злополучную ночь, но знала, что тот непременно расскажет отцу. И хуже от этого будет всем.

А через несколько дней, пока пацаны были в школе, Павел повел ее на рынок и велел примерить самые красивые и дорогие платья в угловом чепке. Пока Лена стояла в носках на картонке, Павел торговался с дородной продавщицей теть Настей и в итоге купил жене целый гардероб. К подаркам в этот день добавились и золотые украшения от рыночного барыги. А вечером за богато накрытым столом Павел сообщил семье, что завтра они переезжают в свою собственную квартиру.

Собирать вещи Лене было не в тягость – нажили они немного. К тому же выбраться из клетки на последнем этаже хотелось с того дня, как они в нее заехали. Но все же какое-то смутное чувство тревоги нарастало глубоко внутри.

В день переезда Лена надела новое платье – парней у нее было достаточно, чтобы не таскать тяжелые сумки. К тому же Юра снова помог.

В новой квартире было просторно и светло. Лиховцевы в восторге и удивлении разошлись по комнатам – их было три. Лена вышла на балкон и увидела пятиэтажные панельки и Амур, раскинувшийся широкой синей полосой. Солнце светило в глаза – она зажмурилась. На кухню Юра уже притащил сумки с провизией.

– Лен, может, организуешь нам по-быстрому?

Лена выложила на стол финскую колбасу, запаянную в целлофан, бельгийскую ветчину в консервных банках, шпроты, раздала пацанам сникерсы, разлила в пару стопок водку «Довгань». Паша включил телевизор – заиграла знакомая заставка «Санта-Барбары». Юра встал из-за стола.

– Ну что, за новоселье?

Лена и Юра подняли свои стопки. Пацаны чокнулись кружками с колой. И только Павел сидел как будто чужой на празднике. Муж не пил с тех пор, как угодил в тюрьму девять лет назад, но за столом всегда поддерживал общее веселье. Дело было не в водке, а в том, что Павлу будто неприятно было само присутствие Юры. Он ждал чего-то. Лена нарушила неловкое молчание:

– Спасибо тебе, Юр.

– Мне за что, мужа благодари. Он у тебя шустрый, далеко пойдет.

Лена посмотрела на молчаливого Павла и по его ответному взгляду окончательно убедилась, что его ранение и эта квартира связаны. Юра налил еще.

– Будем!

Чокнулись, выпили. Лена тряхнула головой, заморгала слезящимися глазами, закашлялась, Юра ласково похлопал ее по спине.

– Ну, ну…

Павел встал и выключил телик.

– Лен, к пацанам иди.

– Сами справятся…

Она наткнулась на его жесткий и незнакомый взгляд, кивнула и вышла из кухни. В коридоре Лена остановилась и прислушалась. Юра налил себе еще, продолжая праздновать чужое новоселье.

– Че суровый такой?.. Все ж хорошо.

Павел молчал.

– Субботу не забивай. В Комсомольск повезешь, к Джему. Мы пить будем, а ты же трезвенник.

Вечером Лена сидела перед зеркалом в новой спальне и расчесывала мокрые волосы. В полумраке она рассматривала свое лицо – темные круги под глазами и наметившиеся морщины. А ей ведь только двадцать восемь. В деревне женщины старели и грубели быстрее от тяжелого быта. Но какую цену придется им заплатить за удобную городскую жизнь? Эти мысли не давали Лене расслабиться.

В спальню зашел Павел. Он прикрыл дверь и снял майку – повязка на простреленном боку уже не мешала. Он сел за спиной жены и посмотрел на нее через зеркало так же тепло, как раньше. Зарылся лицом в ее шею, погладил руками грудь. Лена напряженно отстранилась.

– Ну ты чего, дети не спят…

– У них комната своя, их щас оттуда хрен вытащишь…

Павел настойчиво посадил жену на кровать, и сел перед ней на колени.

– Давай… Отметим… новое жилье…

Лена посмотрела на него сверху вниз, измученная своими мыслями.

– Оно же дорогое, Паш… За какие заслуги? Что ты сделал?

– Тс-с, тихо…

Муж закрыл Лене рот поцелуем, потом рукой и спустился ниже. Лена легла на кровать и попыталась расслабиться. Но ее взгляд уперся в потолок с аляповатой тяжелой люстрой чешского хрусталя. Она лежала и думала, что эта люстра в любой момент может на них обрушиться.

Павел
Хабаровск, 1991 год

«Паджеро» пронесся под городской стелой – Комсомольск-на-Амуре. Павел вез Юру и Киселя из Хабаровска уже больше четырех часов. Кисель напряженно молчал всю дорогу – Лиховцев затылком чувствовал его недобрый взгляд. Юра же травил байки, в которые Павел толком не вслушивался. В Комсомольске Лиховцев никогда не был. Этот город был меньше, моложе, беднее Хабаровска, а потому, как часто бывает, – наглее. Старый центр тянулся в небо шпилем мини-Кремля, за широким главным проспектом стояли дома пятидесятых годов, поздние сталинки, за ними возвышался лес девятиэтажек.

«Паджеро» въехал под расписную арку в китайском стиле. Во дворе плотно стояли джипы и «мерсы» с тонировкой. Из них выходили люди, которых объединяло что-то общее, едва уловимое – исходящая от них угроза, скрытая сила. Хорошие пиджаки и свитеры облегали мощные фигуры, чуть более заплывшие у старших. Переломанные носы, заросшие шрамы на бровях выдавали спортсменов. Татуировки на пальцах и следы тюремных боев – шрамы от ножей, обкусанные мочки ушей, перерезанные и криво сросшиеся веки – выдавали уголовников.

Золото было главным атрибутом каждого гостя. Печатки на пальцах, да не по одной, браслеты, часы, массивные цепи в расстегнутых воротах рубах, а у кого-то золотом сияли и зубы. На входе обнимались, смеялись, говорили. Все были одеты на выход, но среди гостей не было ни одной женщины. Вот так выглядела сходка.

Хабаровских поставили на задворках, Павел еле вписался между двумя «мерсами», Кислый чуть не ободрал дверь, вылезая и протискиваясь. Одернул плохо сидевший пиджак.

– Нарочно, что ли, нас сюда поставили, место показывают?.. Давай…

Павел достал из багажника подарок – коробочку с ленточкой, и все трое зашли в ресторан «Чуфанька».

Это было приличное заведение в китайском стиле. Красные фонари, драконы на стенах, стулья с резными спинками. Кислый и Юра ушли за большой стол, во главе которого сидели трое принимающих блатных «Общака» – по всей видимости, они были тут главными. К тому, что сидел по центру, одна за другой подходили группки бригад, смотрящие городов с подарками и поздравлениями. Павел подумал, что это, видимо, и был Джем. И оказался прав.

Для водителей накрыли отдельно, за деревянной перегородкой. Павел сел с ними, кивнул и стал наблюдать за большим столом. Кислый в сопровождении Юры вручил Джему в подарок золотые часы. Джем – чуть заплывший в талии, плечистый, с хитрым прищуром, открыл коробку. На левой руке часы у него уже были, потому он натянул подарок Кислого на правую. Над столами стоял гул, со сцены звучала живая музыка – конечно, шансон. Павел немного расслабился, набрал еды с каждой тарелки на столе, занес вилку, но тут подошел Юра.

– Идем, Джем пообщаться хочет.

Павел с грустью посмотрел на тарелку – ему не хотелось возвращаться в гущу событий, Юра неверно понял этот взгляд.

– Да оставь, потом доешь!

Лиховцев вслед за Юрой подошел к столу Джема. Тот добродушно указал на место рядом с собой. Павел сел. Джем протянул руку:

– Евгений…

– Павел…

Обменялись рукопожатиями. Джем изучающе оглядел Павла.

– Егерь, да? Или лесник, кто ты?..

– Охотник. Еще пчел держал, пасека была…

– Ну… Пчеловод как-то несерьезно. А вот Егерь…

Переходя к делу, Джем тут же сменил интонацию беседы – улыбка испарилась, лицо стало серьезным.

– Красиво корейца исполнил. Грамотно. На пацана не подумают, везде шнырять может. Наблюдать. Подтащить, что надо, да?

Павел бросил гневный взгляд на Юру – он слил Джему все подробности и главное – рассказал про Женьку. Джем кивнул официанту, ему и Павлу тут же наполнили рюмки. Павел холодно посмотрел Джему в глаза.

– Я не пью.

– Еще лучше. – Джем хитро улыбнулся и поднял рюмку. – Ну что… Найдем еще работу. Для трудовой династии.

Павел замер и встревоженно глянул на Юру – тот явно уже знал, для чего Джем его вызвал. Джем наклонился к Павлу и тихо заговорил:

– Никто не должен знать, что вы с нами. Ты просто работяга. Водила на подсосе. Пацан живет обычной жизнью – в школу за трояками ходит, в магаз за хлебом. В терках, стрелках не светитесь. Жена не знает, никто – только мы.

Джем указал на себя, Юру и Павла. Павел кивнул.

– Ясно.

Джем снова выпил и покровительственно хлопнул Павла по плечу.

– Есть дело одно – там тебе Юра потом расскажет…

Юра взял Павла под локоть и увел обратно за водительский стол. Лиховцев продолжил есть уже остывшее мясо. И думал о том, что если не отказаться сейчас, то ему придется убивать снова и снова. Но мог ли он сказать «нет» этим людям? Он злился на себя, но больше на Юру. Ведь если бы он не рассказал Джему подробностей, то никто бы не узнал о Женьке.

Тем временем за главным столом Джем коротко махнул рукой и поднялся из-за стола. Музыка мгновенно смолкла, лица гостей стали серьезными.

– Братья… Мы даем порядок. Не мусора и не администрация. Мы. Бродяги. Кого обидели, наехали, прижали – куда люди идут? Не к ментам. К нам. А раз мы за всех отвечаем. Пусть все и платят.

За столами переглядываются, но общее непонимание высказывает вслух только Кислый:

– Нам и так платят.

– Коммерсы. Деловые. А я за всех говорю. За весь народ дальневосточный.

– И работяги, что ли?

– Все!

Джем явно терял терпение. Но тут на помощь пришел Юра:

– Типа налога.

Джем показал Кислому на Юру Краба, вот, мол, учись, как надо. Краб продолжил:

– Налоги все платят. Без исключений. Мы помогаем людям. А это время, ресурс, пусть платят.

– И как нам, по домам ходить собирать? – Кислый готов был ударить Юру.

– Кислый, ты меня доебать сегодня хочешь? Организуй! В районах ставь смотрящих, как я тебя поставил на город. Пусть окучивают. С каждого дела берут, с каждой конторы, с каждого ларька, с каждого предприятия.

– А где людей взять?

– Подпрягай молодняк, они за «спасибо» шуршать будут. Устрой им досуг, чтоб по улицам не шароебились. Секции, кружки, лагеря летние. Возьми под крыло. Мы здесь навсегда, на перспективу работай.

Кислый завелся и хотел поспорить еще, но Джем оборвал его:

– Все, хорош о делах.

Кто-то за столом хлопнул в ладоши, из динамиков заструилась You can leave your hat on, и в зале появились полуголые девушки-стриптизерши. Павел смущенно уткнулся в тарелку.

Гости откинулись на спинки стульев, в глазах заблестела разгоряченная алкоголем похоть. И только Кислый напряженно наблюдал, как Джем перешептывался с Юрой о каких-то своих делах, в которые его, положенца по Хабаровску, они не посвящали.

Павел ждал возле машины, пока Юра трахал стриптизершу в салоне. Стекла изнутри запотели. Наконец задняя дверь открылась. Краб показал в сторону девушки.

– Будешь?

Павел покачал головой.

– Да нормально, им заплатили.

Девушка, одеваясь, задрала юбку. Павел изучающе посмотрел на нее, но вслух произнес:

– Я за это не плачу.

– Такой положительный, аж страшно. Передовик. Труда и производства.

К машине, докурив, подошел Кислый.

– А вы не охерели, пацаны?

– А че такого? – Юра искренне удивился, но девушку прогнал. – Так, давай, а то нам еще часов шесть обратно пылить…

Кислый открыл дверь «паджеро» и увидел на полу использованный презерватив.

– Блядь, Юра!

– Да че такое-то?

Юра заржал и смахнул презерватив ботинком на асфальт.

– Твою мать, окна открой!

– Поехали, Паш!

На выезде со стоянки ресторана их жестом остановил один из местных братков. Выпивший, пошатывающийся Джем не спеша сел в машину. Кислый раздраженно смотрел на него.

– Сам во Владик зассал лезть, а мы для него Хабару зачистили!

– И мы щас главные. – Юра довольно улыбнулся.

– Только Степанчик в землю лег! Дите оставил и жену вдовой!

– Ну ты ж ей помогаешь, так что все нормально…

– Ты че несешь, пес?..

Юра осекся.

– Извини. Не то хотел, просто… Вышло как вышло. Чего уж теперь…

Машина Джема выехала наконец со стоянки. «Паджеро» двинулся в сторону Хабаровска.

Домой вернулись под утро. Сперва заехали на окраину, в частный дом Кислого, калитку отрыла его сожительница. По разговорам Юры и Кислого Павел понял, что это и есть вдова Степанчика. Она стояла в халате и зевала. Юра Краб вышел из машины размять кости.

– Привет, Лар!

Она кивнула. Кислый обнял Ларису за талию и повел в дом. Юра проводил их взглядом и плюхнулся на сиденье рядом с Павлом.

– Че, Паха, поехали?..

Но Павел не спешил, он долго собирался с мыслями и наконец выдал:

– Юра, я… с Тяном… думал, это один раз. Я больше в это не полезу. И сына не потяну.

Юра напрягся.

– Паха, давай не нервничай, спокойно во всем разберемся.

– Да я спокоен, – раздраженно ответил Павел.

– Точно?

Юра посмотрел на загоревшиеся теплым светом окошки дома Кислого.

– Чтоб ты понимал. Как все работает. Мы или свои. Или свидетели. Я, ты, Женька. Так и никак иначе.

Павел обреченно посмотрел на него. Он ждал, что Юра заговорит о деле. Скажет, кого по приказу Джема нужно завалить следующим. Этот вопрос висел в воздухе, и Павел подольше хотел оставаться в моменте, где никто еще не озвучил новых правил этой бесконечной игры. Юра нарушил молчание:

– Валиев.

– Депутат?

– Джем хочет его бизнес отжать. А тот уперся. Времени неделя до начала торгов. С Женькой, без Женьки – сам решай. Поехали.

Домой Павел добрался часам к семи. Он долго поднимался по лестнице – знал, что увидеть Женьку сейчас будет мучительно. Лиховцев понимал, что справиться с новым делом одному, без сына, за неделю будет невозможно. Он добрался наконец до своего этажа и тихо открыл дверь ключом, чтобы никого не будить. Воскресенье все-таки – пусть отсыпаются. Однако в детской звучал встревоженный голос Лены, и Паша сразу направился туда. Женька, весь потный, сидел на смятой постели и тяжело дышал. Лена обнимала его и покачивала, как маленького. Когда отец появился в дверном проеме, Женя тихонько вскрикнул. Павлу показалось, что сын смотрит куда-то в пустоту, чуть выше его плеча. Что он там видит? Павел обернулся, но не нашел, чем объяснить этот полный ужаса взгляд. Увидев мужа, Лена прижала сына еще крепче.

– Паш, у него температура, горит…

Лена
Хабаровск, 1991 год

Врач из поликлиники пришел еще до обеда. Всю ночь просидев возле постели сына, Лена была ужасно встревожена – Женька все время что-то бормотал про мертвеца, и она боялась галлюцинаций на фоне высоченной температуры. Хотя того, что температура была ни при чем, она боялась еще больше. Женька лежал в кровати под двумя одеялами. На тумбочке стояли лекарства, градусник, миска с уксусной водой и марля прямоугольником. Пожилой участковый врач сложил фонендоскоп в чемоданчик.

– Не спадет – дадим антибиотики, пока я вирусного не вижу…

Лена посмотрела на мужа, молча наблюдающего за доктором, и все-таки сказала:

– Он бредит… Говорит, к нему мертвец лезет…

– А что вы хотите, время какое… Видиков насмотрелся… Как учится?

Лена покачала головой – никак.

– Ясно. Поите пустырником, на среду к неврологу запишу.

Врач накинул пальто поверх халата и задержался в дверях. Лена, как водится, достала деньги из шкатулки и протянула доктору.

– Спасибо…

Он взял купюры с поклоном. Закрыв за ним дверь, Лена села на Женину кровать и погладила сына через одеяло.

– Теплое питье, и спи. Врач сказал, вируса нет, хорошо все будет.

Женька посмотрел на мать своими больными, слезящимися глазами и будто выплюнул ей в лицо:

– Не будет!.. Это я его убил, понимаешь, я убил!..

Лена обернулась и с ужасом посмотрела на Павла. Тот опустил глаза и вышел из комнаты.

Лена рванулась за мужем – она потребует все объяснить прямо сейчас! Захлопнув за собой дверь спальни, Лена гневно зашептала:

– На кой черт мы переехали сюда! Какого хрена я тебя послушала?

– Я из-за тебя переехал, всрался мне этот город, я б в тайге нормально жил!

– Я тебя убивать не просила!

Лене показалось, что последние слова прозвучали слишком громко, на высокой ноте, – ей невыносимо было слышать свой голос. С того дня, как она зашивала мужу рану, и до этого самого момента Лена постоянно думала о том, что произошло, но только сейчас, произнеся вслух правду, осознала ее по-настоящему. А еще впервые она испугалась реакции мужа. Павла загнали в угол – он мог только нападать, потому что признавать свои ошибки было не в его правилах. Он повернулся и медленно пошел на нее.

– Пасть закрой! Что-то тебя не сильно заботило, когда ты бабки мои брала на тряпки свои…

– Я не знала…

– А ты думала, откуда они? Простому водиле столько платят? С ходу ей – квартира, видик, шмотки – все ты знала!

То, что говорил Павел, тоже было правдой – она знала с первого дня, просто не хотела принять это. И она виновата, но сейчас все исправит. Лена твердо и тихо произнесла:

– Мне этого не надо…

– Да? Ну давай сюда рыжье, давай!

Павел подошел к жене и сорвал цепочку с ее шеи.

– На!.. Забери, зажрись!..

Лена сняла кольца. Серьги не поддавались, она дернула, раскровив правое ухо, и бросила золото ему в лицо. Мог ли один из них остановиться после всего, что было сказано? Павел точно уже не смог бы.

– Давай!.. Тряпки тоже давай!..

Он дернул вниз рукава платья – тонкая ткань треснула по шву. Взбешенный, схватил Лену и с силой бросил на кровать. На ее шее сомкнулись его большие ладони. Лена хрипела, лицо ее налилось кровью. Через наплывшую на глаза пелену она видела лицо Павла – это был уже не ее муж, а совсем другой человек, которого она не знала. Неожиданно гнев его иссяк – глаза блеснули испугом, как будто Павел увидел себя со стороны. Он резко отскочил к стене и тут же пополз к жене на коленях. Обнимал и целовал ее ноги, притягивая все ближе к себе.

– Ленка… Леночка… Ну ты что… Все будет хорошо… Слышишь?.. Все будет хорошо…

Но она знала, что хорошо уже не будет. Павел стоял на коленях, прижимая к себе Лену в остатках разорванного платья, со следами его ногтей на плечах. Он раскачивал ее, как ребенка, целовал в затылок, из его глаз текли слезы. Лена смотрела на Павла и совсем ничего не чувствовала: ни страха, ни жалости. Она отчетливо поняла, что ничего уже не склеить. И тихо сказала:

– Я тебе детей не отдам.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Каждый крик и движение в родительской комнате отзывалось в голове Женьки ударом – после парацетамола температура немного упала, но тело колотил озноб. Он выдал тайну отца, и именно он виноват в том, что происходило сейчас за стеной. Вася сделал телевизор громче, и в наступившей тишине из родительской спальни мелодия из «Каникул Бонифация» звучала зловеще. Прошло еще каких-нибудь минут двадцать, прежде чем в коридоре послышались шаги – в комнату вошел Павел.

– Выключи.

Вася торопливо вырубил телевизор. Мама села на Женькину кровать. В распухших мочках ее ушей застыла кровь. Лена куталась в халат, старательно прикрывая шею, и безучастно смотрела куда-то мимо отца. Павел наконец с трудом произнес:

– Мы с матерью расходимся. Я уезжаю… Слушайте мать.

Он хотел добавить что-то еще важное, но, видимо, передумал и просто выдохнул:

– Не поминайте лихом.

Павел встал и тяжело направился к двери. Женька бросился за ним, схватил за куртку и сполз по отцовским ногам. Павел попытался освободиться, но сын вцепился в его штанину, как маленький, обнял, прижался. Там, в подвале, Женька уже чуть не потерял отца, и мысль о том, что больше никогда его не увидит, была чудовищна. Но главное – это он выдал тайну!

– Бать, не уходи!.. Ты из-за меня?.. Из-за меня?.. Прости, я не хотел!..

Павел поднял сына и взял его заплаканное, сопливое лицо в свои большие руки.

– Молчи. Это не из-за тебя. – Его голос стал мягким.

Лена схватила Женьку за рукав.

– Пусти его. Жень, пойдем.

Но Женька уже все решил:

– Я с тобой! Возьми меня!..

Павел замешкался, Лена испуганно потянула сына к себе.

– Женя!..

Но Павел резко схватил ее за руку:

– Он сам решил.

Тем же вечером ГАЗ остановился возле старой пятиэтажки, из которой совсем недавно съехали Лиховцевы. Женька и Павел вынули из багажника две барыжьи сумки с вещами и остановились, глядя на клетки окон верхнего этажа. Все снова обрушилось в Женькиной жизни. На него вдруг тяжело навалилась тоска по уютному запаху маминой стряпни из кухни, по вечно бубнящему телику, который круглосуточно смотрел Вася. Что еще ему предстоит потерять?

В квартире стояли знакомый старый топчан и раскладушка, на полу – чайник, кружки и пачка рафинада – на табурете. Когда Женька разбирал вещи, из сумки случайно выпала и разбилась старая косметичка с зеркалом. Он поднял самый большой осколок.

– Мамина.

Павел задумался и взял осколок у сына из рук. Он ушел на кухню и соорудил странную конструкцию, соединив проволокой зеркало, какую-то стальную коробочку и остатки поломанной телевизионной антенны.

Вышел на балкон и повесил ее на провод для белья. На ветру странная штука покачивалась и издавала тихий звон. Женька смотрел за его действиями с растущим беспокойством.

Вернувшись, Павел крепко обнял Женьку, и сын, не ожидавший от отца такой ласки, влип в него, прижал к себе изо всех сил, едва сдерживая слезы. Павел тихо зашептал ему на ухо:

– О делах здесь ни слова. Мусора могут слушать. Через все. Через телефон, через телик, даже выключенный. Только на улице, когда я скажу. Ясно?

С каждым спокойным словом отца Женька все больше сжимался.

– Хорошо…

Павел, по-прежнему прижав его к себе, рукой повернул голову сына к балкону, так, чтобы он видел тихо звенящую конструкцию.

– Если что. Придут вдруг. Просто убери. Я увижу с улицы. Пойму. И если увидишь, что я убрал, – домой не иди.

– Понял…

Постояли еще. Женька все-таки решился объяснить:

– Пап, прости, пожалуйста, я…

Но отец оборвал:

– Я дядь Юре ничего не скажу. Понимаю, болел, бред там, лихорадка. Но ты должен себя контролировать. Ты меня подвел.

– Я больше не буду, пап. Я понял.

Они по-прежнему обнимали друг друга, но в этом объятии не осталось ни любви, ни близости. Говорили шепотом, на ухо.

– Мама сказала, надо к невропатологу… Нервы лечить.

– Нервы – не болезнь. Ты должен сам в себе эти психи гасить…

– Хорошо, пап.

Через плечо отца Женя уже несколько минут смотрел на Тяна в старом продавленном кресле в углу комнаты.

На следующий день Женька проснулся только после обеда – отца дома не было. Чувствовал он себя нормально, как будто оставил слабость и лихорадку в теплой квартире рядом с матерью. Он побродил по дому – было ужасно тихо. Женька включил телевизор и сразу вспомнил о Ваське. Брат обычно раздражал его своими капризами и нытьем, но без него было пусто. Про маму он не хотел даже думать, чтобы не расплакаться. Телевизор не показывал ничего интересного – только новости, где Ельцин и Гайдар говорили о чем-то очень далеком и непонятном. Женька вышел на балкон и увидел на полу древко от знамени, которое он когда-то, в другой жизни, вынес из актового зала. Рядом лежал отцовский набор инструментов. Немного поразмыслив, он вбил молотком несколько ржавых и кривых болтов в древко от знамени. Получилось что-то вроде биты, утяжеленной металлом на конце. Женька взял в руки свое новое оружие и вышел из дома.

Перехватив брата по дороге из школы, он повел его за гаражи, где Антон с дворовыми пацанами играли в стенку. Проигравшим прописывался удар мячом по заднице – Антон бил со всей силы, ему это явно нравилось. Женька ждал – пацанов было четверо, включая Антона, так что месть могла обернуться новым избиением Лиховцевых. Наконец тот простился с друзьями и пошел в сторону дома через небольшой сквер. Женя быстрым шагом нагнал его.

– Эй, говно!

Антон обернулся и не успел ничего ответить или закрыться – Женя обрушил на него удар своей самодельной биты. Антон кричал и закрывался руками… Шляпки ржавых гвоздей царапали и рвали кожу на руках и лице, впивались в тело. Антон упал и свернулся, но Женя продолжал бить. С жутким блеском в глазах он оглянулся на Васю.

– Иди!.. Иди, въеби ему!..

Вася испуганно затряс головой – нет. Женька заорал на брата:

– Бей!..

– Не надо, Жень!

Вася часто задышал и брызнул ингалятором в рот, от стресса у него начался приступ астмы. Женька еще раз с силой ударил Антона и зашипел ему в лицо:

– Еще раз на нас полезешь, хоть пальцем тронешь, сука, хоть посмотришь криво – я тебя убью, понял?.. Ты меня понял, мразь?!

– Я понял!.. Понял!..

Женька снова поднял биту, но в этот момент в него с разбега вписалась Лиза, едва не сбив с ног.

– Пошел отсюда, урод!! Оставь его в покое!..

Женька словно опомнился.

– Лиза, ты че? Он же первый лез!

Увидев ужасные раны Антона, Лиза закричала:

– Помогите!.. Помогите, кто-нибудь!..

Женька растерянно смотрел на Лизу и на биту в своих руках. Но тут Вася потянул его за рукав:

– Жень, идем… Жень!..

Женю мотало, как пьяного, – он отбросил биту в кусты и постарался убедить себя в том, что восстановил справедливость. Ведь в прошлый раз на асфальте школьного двора лежали они с Васей.

Дома Женьку уже ждали Юра и отец – он совсем забыл о том, что сегодня нужно было ехать в церковь. Обычно крестины проходили после утренней службы в воскресенье, но для Юры батюшка, видимо, сделал исключение. Женя переодел футболку, испачканную кровью Антона, и они сели в Юрину машину.

Под темными сводами старой церкви Женька увидел маму – она безразлично рассматривала оклад иконы Николая Чудотворца, и теплый свет от лампады падал на ее уставшее лицо. Женька сдержался, чтобы не броситься к ней при всех. К тому же мама одной рукой обнимала Васю, и Женька подумал, что, наверное, она не сильно скучает по старшему сыну.

Бородатый батюшка объяснил родителям и крестным, что и как нужно делать, зажег свечи. Женьку переодели в белую крестильную рубаху до колен. Батюшка читал «Символ веры», ему вторил хор:

– Во ниспослание благодати и избавления и о спасении души раба Божьего Евгения Господу помолимся…

Женька слышал хор и молитву батюшки как-то издалека, он смотрел на луч света, падающий через боковое окошко церкви, и как будто чувствовал, что прямо оттуда на него смотрит Бог. И этот Бог знает о нем абсолютно все.

Батюшка трижды опустил Женькину голову в купель.

– Крещается раб Божий Евгений во имя Отца… аминь… Сына… аминь… и Святаго духа… аминь…

Протерев лицо и мокрые волосы полотенцем, Женька снова посмотрел в боковое окошко и улыбнулся. Улыбнулся ли Бог в ответ, он не знал.

Пашка
Московская область, 2023 год

Пашка никогда не видел своего отца даже на фото. Еще совсем мелким в гостях у соседского мальчика он ужасно удивился, что у того есть отец. Ему искренне казалось, что все дети вокруг живут только с матерями, ну или с бабушками в крайнем случае. Чуть позже несколько раз он прямо спросил мать об отце, но Лиза уходила от ответа и только раз призналась, что отец не хочет их видеть. И она не намерена вспоминать о человеке, которому они безразличны. И вот теперь, глядя на отца, Пашка не понимал, зачем человеку равнодушному, каким всегда представлялся ему отец, было красть из дома своего ребенка.

Мальчик поерзал на сиденье – запястья болели от стяжек, но еще больше болела голова от новой информации.

– Мама говорила, ты нас бросил…

Отец ничуть не изменился в лице.

– Я просто не мог раньше приехать.

– Почему?..

Евгений промолчал и оглянулся на шумно проехавший мимо грузовик, спрятавшись в суете жеста. Пашка настаивал:

– Почему ты просто не пришел к нам?.. Домой?.. Зачем…

– Так, Паш, тихо…

– Откуда я знаю, что ты правду говоришь?..

– Это долгий разговор. Я тебе все объясню, потом. Просто верь мне. Так надо. Сейчас я тебя развяжу. Но любой косяк – свяжу снова. Я этого не хочу. А ты?

Паша покачал головой. Может, этот человек врет? Но зачем? Если бы он хотел убить или еще чего похуже – давно бы сделал. Ну или, по крайней мере, не стал бы его развязывать. C другой стороны, может, это какое-то странное извращение – похищать детей, представляясь их отцом? Евгений достал раскладной нож и выпустил лезвие. Пашка вздрогнул, нож быстро разрезал стяжки. А если все-таки отец?

Евгений вышел из машины и прошел несколько метров в глубь леса. В темноте через стекло Пашка видел, как он снимал чехол с незаметного на первый взгляд старого джипа. Уже какое-то время мальчику было тяжело дышать – сначала скотч, потом новость об отце. Обычно он легко отслеживал приступ и просто брал в руки ингалятор. Но сейчас, ощупав карманы, понял, что его нет. Перспектива задохнуться где-то в подмосковном лесу в разы усилила панику.

Когда Евгений открыл заднюю дверь «тойоты», Пашка уже хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

– Где ингалятор?.. – Евгений ощупал карманы мальчика.

– В… выронил…

– Как выронил?.. А запасной?..

Паша испуганно помотал головой.

– Наклонись… Локти в колени, вниз голову!.. Воздух набрал и держи!.. Набрал – держи!.. Плюй!.. Сплевывай!.. Да по хер куда!

Мальчик вспотел, он набирал ртом воздух, держал и сплевывал. Дыхание становилось ровнее, и спустя еще пару минут приступ совсем прошел. Паша откинулся на сиденье и уставился на Евгения.

– Откуда ты знаешь? Про астму? Что делать при приступе?..

– У Василия то же самое было. У брата моего. Твоего дяди… – Он протянул Паше бутылку воды. – Попей и в ту машину пересядь.

Паша застегнул куртку и потянулся за шапкой, которая упала под сиденье. Рядом с ней лежал ингалятор. Мальчик быстро сунул его в карман и вышел из «тойоты».

Лиза
Москва, 2023 год

Лиза проснулась от телефонного звонка. Вернувшись из отделения полиции, она приняла снотворное, что-то еще от сердца и отключилась. Ей снилось лето и сочный арбуз, который она ела. И совсем еще маленький сын, лица которого почему-то не удавалось разглядеть. Реальность с новой силой накрыла ужасом и тоской.

– Алло?..

– Елизавета Сергеевна, доброе утро.

– Что-то выяснили?.. – Лиза узнала голос Тукаева.

– Не по ребенку, насчет мужа вашего… Лиховцев вышел по досрочному два месяца назад.

Холодная волна пробежала по спине.

– Два месяца, почему мне ничего не сказали?..

– Вы в разводе, технически вы ему никто, вас не обязаны ставить в известность.

Лиза сжала трубку так сильно, что у нее побелели пальцы.

– Он убийца!! Вы это понимаете?! Дело читали его?!

Голос в трубке оставался таким же равнодушным.

– Елизавета Сергеевна, я сейчас пробиваю возможность объявить их в розыск…

– Что значит «пробиваете»? Он у меня сына украл!

В дверь позвонили, Лиза повернула замок, продолжая кричать в трубку:

– Сутки прошли, вы с места не сдвинулись!!

Дверь открылась снаружи. На пороге стоял подтянутый мужчина средних лет, с седоватой бородой. Он твердо и спокойно сказал:

– Полиция не поможет.

Лиза ничего не поняла, она стояла в коридоре и смотрела на незнакомца. В трубке продолжал булькать Тукаев.

– Вы кто?..

– Кармазов. Игорь. Я вам помочь могу. Зайду?..

Лиза отключила Тукаева и отошла от двери, позволяя мужчине пройти. Кармазов осмотрел лекарства на столе.

– Спали сегодня?..

– Ваше какое дело?.. – быстро бросила Лиза, но тут же добавила: – Под утро вырубилась. Сначала полиция, потом спасатели…

– Это плацебо. Чтоб не сидеть. Знаете, как мы это называли? В органах? Сибурде. Симуляция бурной деятельности. Активное движение без малейшего результата.

Лиза потихоньку начала осознавать, что пустила в дом незнакомого мужика, который мог оказаться кем угодно.

– Вы кто и зачем пришли?!

– Я же сказал. Игорь. Могу помочь.

– Вы из полиции?

– Нет, скорее смежник, и то бывший. Двадцать три года назад я посадил вашего мужа. Сейчас работаю на себя. Безопасность. То-сё.

Лиза поежилась и сильнее закуталась в кофту.

– Откуда вы знаете про…

– Остались связи. Любой запрос по Лиховцеву – мне звонят. Я, когда его посадил, вроде как дело жизни выполнил. А сейчас он опять на свободе. И уже наворотил по новой. Я его найду и упрячу. Поедете со мной?

– Куда?..

– Искать.

Лиза не доверяла словам этого человека – она вообще мало кому доверяла.

– Полиция же ищет…

– Ребенка похитил муж. Бывший, но не чужой, не педофил с улицы. Для ментов это семейное дело, мало ли кто прав, кто виноват… Более того, они ему сочувствуют. Ставят себя на его место. А что, если б моя сына забрала?.. Не ждите результатов от них. Так вы едете?

Слова Кармазова звучали логично, бессмысленный Тукаев не вызывал у Лизы доверия. Да и ждать, пока кто-то найдет Пашку, было невыносимо. Так что Лиза быстро собрала дорожную сумку и вышла из дома вслед за Игорем.

Возле открытого багажника его БМВ она замешкалась, увидев кейс от карабина. Кармазов, поймав ее испуганный взгляд, спокойно погрузил рядом дорожную сумку.

– Не волнуйтесь, разрешение есть.

Лиза села в машину и посмотрела на экран телефона с фотографией сына. Входящих звонков и сообщений не было. Игорь резко тронулся с места и выехал со двора.

– Женя дерзкий, действует на опережение. На его месте я бы сразу покинул Москву. Отсюда два пути, Дмитровка и Ярославка, я запросил поиск черной «тойоты» по ним за вчера…

– Через старых друзей?

Игорь кивнул.

– Его засекли на Ярославке, так что направление мы знаем…

Кармазов открыл бардачок и передал Лизе распечатку – «тойота» в редком потоке машин. Лиза смотрела на нечеткое изображение водителя в капюшоне – она старалась узнать в нем бывшего мужа, но не смогла.

– Если известно, на какой он машине, надо его взять!..

– Лиза, еще раз. Полиция не поможет. Это неповоротливая система, Женя знает ее слабые места. Он уже сменил машину, уверяю. Но я его все равно найду. У меня личный мотив.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Светофор помигал желтым, а зеленым не стал – стекло было разбито. Отец тронул ГАЗ вслед за небольшим кортежем из «мерседеса» и неповоротливого джипа.

Женька сидел рядом и вытягивал шею, чтобы увидеть, за кем они едут. Когда Павел сообщил, что у них новое дело, мальчишке стало страшно – он дергался от звонков городского телефона, прислушивался к шагам за дверью. И проверял, висит ли мамино зеркало на балконе, даже когда дома не было отца.

Павел снова притормозил, когда кортеж остановился у здания правительства области. Женька понял, что невысокий крепкий мужик, который вышел из «мерседеса», окруженный тремя охранниками, и есть их новый объект. Объект – так говорил отец, словно расчеловечивая живое.

– Кто он?

– Депутат Валиев.

– Он ведь нам ничего не сделал…

Озвучив эту мысль, Женька тут же пожалел об этом. Отец не любил лишних вопросов. Но Женька хотел знать почему. В прошлый раз было понятно, что Тяна необходимо убить, чтобы выжить самим. Это не оправдывало, но позволяло окончательно не сойти с ума. Павел спокойно повернулся к сыну, готовый ответить на его вопрос.

– Такие, как он, всю кровь с народа высосали! Он богатство края себе присвоил и продает, чтобы карманы себе набить, а людям – хер, он страну дербанит, понимаешь? Такие хуже воров, воры хотя бы у работяг и бедных не берут. А этому по хер, лишь бы жрать и жрать…

Павел выдержал паузу.

– Покрутись возле дачи его, здесь к нему не подобраться…

Женька успел побывать октябренком и даже пионером, но вся эта чушь типа классовой ненависти его не трогала. Он готов был ненавидеть Купца, который хотел отжать у отца пасеку, но не настолько, чтобы убивать его. При этом спорить с Павлом он не умел и тихо ответил:

– Да. Сделаю.

Дача Валиева оказалась большим деревянным домом из бруса на берегу Амура. Высокий забор, охрана. Женька расположился в лесу, выходящем к участку, в полутора километрах от дома. Поставил палатку, развел костер, погрел консервы. Его задачей было наблюдать, и он исправно смотрел в бинокль. Возле дома ничего не происходило, пока наконец «мерседес» не заехал в распахнутые ворота. Джип сопровождения тут же развернулся и уехал. На пороге дома Валиева встретила домработница, пухлая, невысокая, за пятьдесят, из гаража выглянул парень лет семнадцати, с бутылкой в руках. Увидев его, Валиев громко выругался, парень что-то ответил, Валиев толкнул его в грудь, замахнулся, но не ударил. После чего, продолжая громко возмущаться, вошел в дом.

Вечером у костра Павел ковырял банку консервов охотничьим ножом, пока Женька докладывал о своих наблюдениях.

– Ночью в доме трое остаются. Он с сыном и охранник. Домработница в семь уходит на автобус.

– Охранник спит, дежурит?

– Не знаю. Он в доме ночью.

– Сын взрослый?

– Семнадцать. В школе моей учится…

Павел задумался.

– Обойди вокруг дома, изучи забор. Где он там, какой. Где пролезть легче. В городе он весь этаж выкупил в доме. Все в решетках, двое постоянно сидят. На заводе охрана. А на даче всего трое… Проще.

На следующий день Женька дождался отъезда Валиева и с биноклем на шее пошел к его дому. Обходил за деревьями, кустами, стараясь не выглядывать, чтобы не запалиться. Со стороны берега в заборе была калитка, и, чтобы рассмотреть ее, Женьке пришлось выйти на полоску пляжа. Неожиданно калитка открылась. В панике Женька бросился в кусты на невысоком холме и успел укрыться за мгновение до того, как к берегу выбежал сын Валиева. Рубашка расстегнута, волосы всклокочены, в руках – полупустая бутылка «Амаретто». Приложившись из горла, парень отбросил ее на песок и стал снимать с себя одежду. Женька наблюдал за ним из-за кустов с возрастающим беспокойством. Под порывами холодного осеннего ветра Валиев-младший разделся догола, вошел в воду и поплыл мощными, быстрыми гребками. С берега его было уже почти не видно.

Женька оглянулся на раскрытую калитку. Это был хороший шанс подойти ближе и рассмотреть территорию. Но его беспокоила уплывающая все дальше от берега фигура. Он услышал негромкий звук, похожий на крик. Когда Женька посмотрел в бинокль, парень уже исчез под водой. Возле дома не было никого, кто мог бы помочь.

Секунда сомнения, и он побежал к реке, на ходу сбрасывая куртку и кроссовки. Поплыл прямо так, в джинсах и майке, и нырнул в том месте, где, как ему казалось, ушел под воду парень. В первый раз под водой он никого не нашел, холод обжигал кожу и сводил пальцы. И только со второй попытки, набрав больше воздуха, Женька схватил за волосы потерявшего сознание парня и потянул к берегу.

Откачивать пришлось недолго – сын Валиева быстро пришел в себя, откашливаясь водой. Он удивленно хлопал глазами, глядя на Женьку.

– Откуда ты здесь взялся?..

Лиховцев еще не успел придумать убедительный повод.

– Просто мимо шел…

– Так и шел бы! Кто тебя просил?

– Сам же орал. – Женька даже обиделся.

Ильяс немного подумал, натянул штаны и кивнул в сторону дома.

– Идем.

На территории охранник кормил возле будки большую лохматую собаку. Увидев Женьку, собака подорвалась и залаяла, натянув поводок.

Парень успокоил и собаку, и охранника.

– Марс, сидеть!.. Это ко мне.

Вслед за сыном Валиева Женька вошел в гараж и перестал дышать. Гараж был обустроен под жилье подростка, любая прихоть которого тут же исполнялась. Посередине стоял мотоцикл БМВ, на стене висела электрогитара «Фендер». Парень достал из холодильника две банки колы и бросил одну Женьке.

– Вообще, я хорошо плаваю. Просто судорога. Что ты тут забыл?..

Женька отпил колы и выдал первое, что пришло в голову:

– Место смотрел. Для рыбалки.

– Без удочек? Типа, разведка? Так делают вообще? Да насрать, главное, оказался в нужное время… Или, наоборот, как посмотреть… – Он показал рукой на забитые всякими удивительными вещами гаражные полки. – Выбирай.

– Что? – не понял Женька.

– Что хочешь.

– Зачем?

– Бери! Не хочу быть должен.

Женька прямо задохнулся от возмущения: он что, думает, что всех может за свои игрушки купить?

– Слышь, да мне по хер, че ты хочешь, не хочешь! Че те надо от меня? Спасибо бы сказал!

Парень неожиданно рассмеялся.

– А ты, блин, тот еще фрукт. Ильяс.

Он протянул Женьке руку, Женька не сразу, но пожал ее.

– Женя…

– Погоди… Это ты точно возьмешь…

Ильяс порылся в каком-то ящике и достал оттуда спиннинг. Хороший, немецкий, но покрытый пылью и убранный с глаз долой.

– Отец подарил, я все равно не пользуюсь.

– А он не возбухнет?

– Не, он все делает, что я хочу.

Женьке и правда понравился спиннинг, но брать его было нельзя. Да и торчать тут с Ильясом было опасно.

– Не могу, он дорогой.

– Тогда приходи, порыбачим. Ты ж хотел… Я вообще не любитель, но ты прикольный кекс. От сохи, во всей красе…

Ильяс по-свойски подмигнул. И Женька улыбнулся ему в ответ.

Зозуляк
Хабаровск, 1991 год

Аудиенции у шефа Зозуляк добивался несколько дней, но Лисицын все время был в отъезде или чем-то страшно занят. Было понятно, что на самом деле он просто сливался, чтобы не объяснять капитану, почему не может дать ему все необходимое для расследования. Зозуляк был идейным гвоздем в заднице системы и оттого нравился мало кому из начальства. Вот и сейчас, окончательно потеряв терпение и всякий стыд, капитан самовольно ворвался в кабинет Лисицына.

– Владислав Анатольич!

– Людей не дам!

Лисицын, красивый, чуть рыхловатый, с женскими чертами, в двубортном пиджаке и цветастом шелковом галстуке, раскрыл и забросил в рот сосательную конфету.

– А я раскрываемость дай, да? Ни людей, ни бензина, бумаги сраной нет…

– Орать не надо, Зозуляк!

– А мне только орать остается! Орать и петь! – Зозуляк театрально ударил себя в грудь и громко запел: – Эту песню не задушишь, не убьешь! Не убьешь, не убьешь!..

– Отставить, Зозуляк! Сядь!.. Сядь, сказал!.. – Лисицын явно не в первый раз наблюдал подобные выступления капитана. – Ты месяц этих Тянов мусолишь, там ясно все, киллер работал, гастролер, висяк! И, между нами, если эти твари друг друга перекрошат, всех до единого, я только рад буду!

– Так они же не только друг друга, в людей тоже прилетает!

Лисицын посмотрел на него устало, в значении – «вот ты заебал». Но Зозуляк не смутился и продолжил:

– Там не так все просто! Пацан был наводчик, значит, киллер из местных! И если мы щас с рук спустим – давай гробы строгать заранее, он не остановится! Мне люди нужны, опера, ходить ногами, работать на земле, а я один, как тополь на Плющихе!

– Их три было…

– Так дай еще двоих!..

– Петь… У меня таких разговоров десять на день, а личный состав сокращается, нормальные бегут с такой зарплаты, а кто остается, сам знаешь, на зарплату не живет! Дай что-то конкретное в руках подержать, кроме этих сказок венского леса, и я посмотрю, идет?

Зозуляк отсалютовал портретам Ельцина и Дзержинского над столом шефа и быстро вышел, продолжая прерванный куплет:

– Эту песню запевает молодежь, молодежь, молодежь!..

Лисицын швырнул ему вслед скомканную бумагу со стола.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька не сказал отцу, что спас Ильяса. Как будто это было проявлением слабости или рушило первоначальный замысел. А его планы пойти с сыном Валиева на рыбалку и остаться в доме на ночь Павла не удивили. И, кажется, даже не обрадовали, хотя Женька считал, что справился со своей задачей процентов на двести. Отец какое-то время обдумывал услышанное, потом достал из рюкзака фонарь и протянул Женьке.

– Уснут – маякни. Один раз – все пучком. Два раза – уходи, проблема.

– А собака?

– С глушака вальну.

Женька кивнул и пошел к дому. Он старался представить, что это обычный день, который он проведет в компании школьного приятеля. С пацанами в Литовке они сто раз ходили на рыбалку. Только вот в Хабаровске у Женьки так и не появилось ни одного друга. Сперва потому, что он был новеньким и никто не хотел получать с ним за компанию от Антона, а теперь он просто больше никому не мог доверять.

Собака на входе залаяла на Женьку, натянув привязь. Он невольно подумал, что, может быть, уже завтра лаять во дворе будет некому.

Из дома неожиданно вышел пьяный Валиев и уставился на Лиховцева.

– Это кто?

– К Ильясу, друг… – подскочил из подсобки охранник.

Из гаража с удочками вышел Ильяс. Отец удивленно посмотрел на него.

– У тебя друзья есть?

Ильяс брезгливо скривился и повел Женьку к выходу.

– Идем, не слушай его…

– Ты когда рыбачить начал?.. Я тебя сто раз звал… – Валиев качнулся, но не упал.

– Я с тобой не хочу!..

На берегу Женька выставил удочки и занялся прикормом, Ильяс достал из рюкзака бутылку «Амаретто», отхлебнул сам и протянул Женьке. Тот отказался и подумал, что депутат Валиев все-таки ужасно мерзкий тип и, может быть, Ильясу будет даже лучше потерять такого отца. И тут же испугался таких мыслей. Ильяс отхлебнул еще.

– А у тебя нормально с батей?

– Вообще без проблем.

– А с матушкой?

Женька пожал плечами, не понимая сути вопроса. Ильяс нахмурился.

– Моя умерла. Месяц назад. Рак.

Женька не знал, что говорят в таких случаях, а потому просто продолжил слушать.

– Отец, мудак, довел ее. Грыз постоянно. Нажрется и… – Ильяс замолчал.

Женька сел рядом с ним на песок.

– Он ее бил?

– Мне тоже прилетало. Видишь бровь?.. Его работа. Он потом отойдет, тише воды ниже травы, деньги, подарки… Она его прощала. Я говорил, давай в Уфу, к твоим… – Ильяс пожал плечами, как будто видел перед собой мать и прямо сейчас говорил с ней. – Умирала, сказала: я-то не боюсь, тебя жалко. Остаешься… Это как надо было человека довести, чтоб он смерти радовался!..

Он хлопнул себя ладонями по коленкам и резко встал, чтобы не расплакаться. Женька, стараясь не смотреть Ильясу в глаза, поправил удочки.

Как теперь можно было предать человека, который ему открылся? Но подвести отца было нельзя.

– Ильяс, можно я у тебя сегодня на ночевку останусь? Не хочу домой…

Было бы здорово услышать «нет», но Женька точно знал, что его новый друг не откажет.

Джем
Хабаровск, 1991 год

Джема разбудила громкая трель телефона из кабинета. Он сел в постели и посмотрел на часы – половина первого. Тихо выругался – от таких поздних звонков ничего хорошего ждать не приходилось. Телефон продолжал звонить. Рядом недовольно завозилась жена.

– Тихо, спи…

Джем накинул халат и вышел, прикрыв дверь в спальню. В коридоре споткнулся об оставленный на полу игрушечный грузовик, снова выругался и раздраженно схватил телефонную трубку в кабинете.

– Да…

– Джем…

Джем узнал голос, остановился, даже выпрямился. И заговорил едва ли не заискивающе:

– Тунгус…

– Прими поздравления. Сразу не мог позвонить…

Джем не сразу сообразил, что речь шла о его недавнем дне рождения. И ответил только после небольшой паузы:

– Да, конечно, я понимаю…

– Не буду твое время тратить, у вас же ночь сейчас…

Было понятно, что Тунгус говорит с издевкой и время звонка только демонстрирует его, Джема, место в этой пищевой цепочке.

– Да ерунда…

– Ты не говори ничего. Слушай. – Тунгус спокойно продолжил: – До меня слух дошел за твои терки с депутатом местным. С этим татарином, как его…

– Валиев.

– Осади. Не твоего полета птица. За ним серьезные люди. Установа простая – десятой дорогой его обходи; чтоб, сука, волос не упал с головы, отвечать ты будешь. Ты понял? Не слышу?!

Джем сжал губы – здесь, на Дальнем Востоке, никто не смел так говорить с ним. Но Тунгус был выше его власти.

– Я понял, Тунгус.

– Хоп.

Длинные гудки в трубке. Убрать Валиева Джем поручил Крабу чуть меньше недели назад. Но отчета от Юры пока не было. И потому он сразу набрал его номер.

– Юр… отменяй все.

Женька
Хабаровск, 1991 год

В доме Валиева было очень тихо. Ильяс крепко спал в своей кровати с открытым ртом, изредка похрапывая. Женьке постелили на полу. Он смотрел на настенные часы в виде огромных наручных и считал секунды. Как будто можно было заговорить, замедлить время. Он представлял, как отец откроет калитку и выстрелит в Марса – тот заскулит и затихнет. Охранника тоже придется убрать, чтобы пройти в дом. А вот как Павел поступит с Ильясом, Женька не знал. Но лишние свидетели отцу были не нужны. Можно было закрыть парня в комнате, но без замка ненадежно. Да и вычислить их с отцом сыну убитого бизнесмена будет несложно. Нет, Павел не оставит Ильяса в живых. Женька поднялся с постели, достал фонарик и вышел в коридор.

Валиев спал в кресле перед выключенным телевизором. Бутылка водки на журнальном столике, копченая рыба кусками, набитая пепельница. Женька на цыпочках прошел мимо него и поднялся по лестнице на второй этаж. Ступени скрипели, и ему казалось, что хозяин дома вот-вот появится прямо у него за спиной. Женька даже хотел этого, ведь тогда план отца провалится и ему не придется принимать решение самому. На втором этаже он вошел в комнату, окна которой выходили в сторону небольшого холма. Милые цветочки на обоях, трюмо с пустым флакончиком духов. Тут явно никто не жил. Женька подошел к окну и сдвинул занавеску – возле конуры увидел спящую собаку, в окошке будки – заснувшего с кроссвордом охранника. Ногой случайно задел что-то – бутылка «Амаретто». Ликер у Валиевых пил только Ильяс. Женька представил, как он приходил сюда и сидел на постели матери. Тошнота сжала горло, он направил в окно фонарь и зажег его один раз. А потом еще раз, отменяя план отца. И решительно повторил сигнал.

Часть 3
Красный дракон

Пашка
Владимирская область, 2023 год

Отец, ну или тот, кто им представился, всю дорогу молчал.

Их новой машиной оказался старый просторный джип с правым рулем. Трасса за окном с двух сторон была окружена лесом. Пашка старался вспомнить, как сбегали из плена герои фильмов и сериалов, которые он смотрел в большом количестве. Но подходящих вариантов не было. Открыть дверь на ходу он не решался, в карманах не лежало ничего полезного, кроме ингалятора.

– Куда мы все-таки едем?..

Евгений молчал.

– Ответь, я имею право знать!..

– Потерпи, расскажу. Но не сейчас.

– Почему?

На приборной панели загорелся сигнал – топливо на исходе. Евгений прижался к обочине, остановился и достал из бардачка стяжки. Пашка испуганно спрятал руки за спиной.

– Не надо… Пожалуйста… Я хочу ноги размять, в туалет сходить нормальный, воздухом подышать…

– Воздухом? На заправке?

– Пожалуйста…

Глядя на бледного мальчика, Евгений немного подумал и бросил стяжки обратно в бардачок.

На заправке было совсем пусто – только мужик в спецовке возле шлангов и женщина за прилавком, которую было видно через стекло. Евгений повернулся к сыну.

– От меня ни шагу. Дернешься – дальше в багажнике поедешь.

Паша кивнул и вышел из машины. Бежать в лес было бы глупо – городской подросток ненавидел даже шашлыки на природе, не говоря уж о том, чтобы выжить и выбраться. Можно попросить помощи у женщины за прилавком, но туда надо еще добраться. Евгений на секунду отвлекся, вставляя шланг в бензобак, и Пашка быстрым шагом пошел к входу.

– Стой!.. – Евгений дернулся за ним, но на пути вырос заправщик.

– Какой бензин?

Пашка успел проскользнуть внутрь, когда отец поймал его за плечо. Мальчик вздрогнул и спросил у кассирши:

– А где у вас туалет?..

Кассирша показала на правую дверь. Евгений, секунду подумав, подтолкнул его к туалету и тихо сказал:

– Глупостей не делай…

В узкой кабинке пахло мочой, в мусорном баке горкой лежала скомканная туалетная бумага. Ни окошка в углу, ни тяжелого предмета, чтобы разбить зеркало. Хотя разбить зеркало он, наверное, не решился бы. За дверью были слышны голоса отца и кассирши:

– Кофе, выпечка в дорогу?

– Нет, спасибо.

– Водички ребенку?.. Карта наша дисконтная?

– Только заправка.

По голосу было понятно, что Евгений терял терпение. Пашка осмотрелся еще раз. В дверь постучали. Если он закричит, что сделает кассирша? Вызовет полицию? Или испугается отца и позволит увезти мальчишку в неизвестном направлении? Ручку с силой потрясли снаружи – сейчас отец выломает дверь. Пашке неожиданно стало холодно – он по привычке сунул руки в карманы и сжал ингалятор. Решение пришло тут же. Это был не выход, но хотя бы далекая надежда на то, что мама его найдет. А она ищет – это он знал наверняка. Пашка вытащил из кармана ингалятор и положил его сбоку, за грязным флаконом жидкого мыла. Открыл щеколду и вышел. Евгений заглянул внутрь и посмотрел на зеркало.

«Надписи искал», – догадался Паша.

Зозуляк
Хабаровск, 1991 год

Зозуляк всеми местами своего капитанского тела чувствовал, что напал на нужный след. Подросток-наводчик подтвердил теорию, что по Тянам работали местные. И теперь нужно было прижать кого-то из «Общака», чтобы узнать заказчика. Азербайджанец Тимур не был крупной фигурой, и уверенности в том, что он обладает информацией, тоже не было. Зато капитан знал, как именно он его прижмет. Зозуляк с двумя операми сидел в старой «буханке» с символикой аварийной службы городской электросети и пытался привести в чувство худого торчка Алика.

– Алик, еще раз повтори.

– Че повторить?

– Что я тебе сказал только что.

Алик почесался и неуверенно выдал:

– Держать… дверь…

– Держать дверь… Зачем?..

– А?..

– Зачем держать, Алик?..

– Ну… чтоб… вы вошли…

– Молодец, Алик. Правильно. Чтоб мы вошли.

Зозуляк достал пакетик с дозой и протянул Алику, тот попытался схватить, но капитан тут же убрал руку.

– Но надо понимать. Алик, соберись… – Он подождал, пока тот сфокусируется. – Подашь ему знак, хоть что-то вякнешь, мигнешь по-хитрому – заедешь по полной. Понимаешь? Обратная сторона сковородки. Так что в твоих интересах. Договорились?

Алик кивнул и почесался снова. Зозуляк поморщился.

– С богом, пошел!..

Алик неуверенно поплелся в мигающем свете фонаря в сторону добротного частного дома.

– Он сказал: «Поехали!» – и махнул рукой…

Капитан кисло улыбнулся, глядя через окно в спину торчку, и вышел вслед за ним.

Алик подошел к кривой калитке и просочился во двор, на него лениво залаяла дряхлая псина из конуры. Торчок подошел к окну и свистнул. Реакции не последовало. Тогда он бросил камушек в стекло. Почти сразу окно открылось, и в проеме показалось пухлое лицо Тимура.

– Ле-е, ты че кидаешься?..

– Тимур, это я… Алик… Есть че?

Алик нервозно оглянулся – Тимур сразу напрягся и глянул в темноту за его плечом.

– А ты че, куда смотришь? Ты один?

Зозуляк, ругнувшись одной мимикой, присел у соседского забора и махнул рукой своим. Алик нервозно почесался.

– Тимур, выручай, кроет, пиздец… Вот, я бабки принес…

Тимур после небольшой паузы кивнул на дверь.

– Заходи… – И закрыл окно.

Пока Алик поднимался на крыльцо, Зозуляк и опера бесшумно зашли на участок.

Тимур открыл тяжелую дверь и тут же, увидев капитана, с пакетом в руках бросился в туалет. Но высыпать содержимое в унитаз не успел – Зозуляк схватил его за руку и за шею.

– Ну куда ж ты так торопишься, Тимурчик?..

Минут через пятнадцать на столе под абажуром уже лежали несколько пакетов с порошком эфедрином, найденных в доме. У дверей терся испуганный Алик. Тимур со скованными наручниками руками сидел на стуле.

– Это эфедрин, ле… Аптечный препарат. Не криминал. – Он брезгливо посмотрел на торчка. – А те пиздец, понил? Шакал ебани…

Зозуляк рассмеялся.

– Ты знаешь, что внутривидовая борьба острее, чем межвидовая?

– Чего? – не понял Тимур.

– Ничего! Сенкевича смотри, Дарвина читай! Прав ты, Тимурчик, я с этим максимум тебя ночь подержу. Но! Видишь товарища? – Зозуляк показал на одного из оперов. – Корреспондент местного кабельного ТВ. Завтра он даст репортаж о заразе, захватившей город, и твою моську покажут всей Хабаре, что дальше будет, рассказать?..

Судя по изменившемуся лицу Тимура, он и сам догадался.

– Наркоман хуже пидораса! Это не я сказал, Джем дал постанову. А торговец дурью – ты – вообще демон. Тимур, тебя через день битами поломают на Амуре, славной русской реке!

– Че ты хочишь? Сколько тибе надо?

– Вот разговор! Ребят, погуляйте.

Опера поднялись и вывели из дома Алика. Зозуляк наклонился ближе к Тимуру:

– Я знаю, к тебе половина блатных за винтом ходят. Против наркотиков, а сами торчат, шизофрения, да? Но я не об том. Они здесь же долбят, зависают, домой не тащат заразу… А кайф – дело такое, пизданешь, потом сам не помнишь… Мне от тебя одно слово надо, и я уйду, дорогу забуду. Ну или мы тебя пакуем уже как полагается и будем из тебя звезду делать.

Тимур выдержал паузу и тихо произнес:

– Какое? Слово?..

Прямо от Тимура, не откладывая визит на утро, Зозуляк явился домой к шефу.

– Капитан, ты охерел, среди ночи? – Лисицын спрятал пистолет в кладовку и заглянул в детскую.

– Спите!

Сели на кухне. Шеф закрыл дверь и поставил на плиту чайник. Зозуляк сгреб в кулак сушки из вазочки на столе, одну за одной отправляя в рот во время разговора.

– Корейцев Кислый убрал.

– Откуда дровишки?

– Агентура. Дело кто-то из своих провернул, из его бригады. Сначала одного брата грохнули, оставшийся Степанчика прижал, который у нас пропавшим числится. А Кислый уже его порешил. Возле дома Тяна в день покушения терся пацан, наводчик.

– Пацан? – Лисицын недоверчиво нахмурился.

– Подросток. Дай мне наружку. За Кислым и Крабом. Посмотрим за ними, пойдем по контактам. Выясним, кто это, раскрутим убийство.

Лисицын озабоченно откинулся на спинку стула. Зозуляк отправил в рот последнюю сушку.

– Извини… Не жрал целый день.

– Да бери сколько хочешь. Дело серьезное. Посередке не соскочишь. У тебя жена, дочь. Ты до конца пойдешь? Не боишься за них?

Капитану не понравился этот вопрос. Точнее, вопрос был логичный, но задал его Лисицын как-то нервозно, заерзав на стуле и не глядя ему в глаза.

– Так я для них все делаю. Дочка пусть в нормальном городе растет…

– Ну да. Все правильно. Просто сейчас мало таких осталось. – Лисицын секунду подумал и добавил: – Как мы.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Проснувшись в доме Валиева, Женька чувствовал себя отлично. Он, как никогда, был уверен в правильности своего решения и в том, что обязательно найдет слова, чтобы объясниться с отцом. Домработница подала им с Ильясом завтрак, а после оба они сели на мопед и помчали в сторону города.

В шлеме был только Женька, волосы Ильяса развевались на ветру. Впереди показалась пустая автобусная остановка, и Женька закричал Ильясу в ухо:

– Здесь тормози!..

– А?..

– Здесь!.. – Женька махнул в сторону остановки.

Ильяс сбросил скорость и остановился.

– Могу до города довезти.

– Не надо, я на автобусе… – Женька слез с мопеда.

– Ладно, в школе пересечемся… Не теряйся…

Пожали руки как старые друзья. Ильяс с пылью развернулся и поехал обратно. Женька смотрел ему вслед, пока мопед не исчез за горизонтом. Вслед за Ильясом растворялась и его уверенность. Повернувшись к остановке, Женька увидел припаркованную на обочине у деревьев машину отца. Нехотя поплелся к ней, забросил на заднее сиденье рюкзак, сам же сел рядом с Павлом. Отец явно ждал объяснений. И тут Женька понял, что не готов сказать ему правду – все важные слова в одну секунду вылетели из головы.

– Че там случилось?..

– Охранников двое было. И собака не засыпала. – Голос Женьки прозвучал слишком тихо, он не нашел в себе силы посмотреть Павлу в глаза.

Отец понимающе кивнул.

– Ты, когда врешь, что-нибудь одно выбирай. Или охрана, или собака. А то перебор, палишься…

– Я не вру!..

– Молчи!..

– Пап, я правда… – Женька понимал, что увяз – стоило сразу объяснить, а теперь уже было поздно.

– Ты понимаешь, если я тебе доверять не смогу, то все! Просто правду скажи, дальше придумаем, как быть, но скажи правду!..

Женька сдался:

– Мне жалко его стало!..

– Коммерса?

– Сына его! Он не виноват, он сам отца не любит! Давай придумаем, как по-другому!..

– Нет времени думать, Жень! Краб неделю дал, сегодня последний день.

– И че теперь?.. Пап?..

– Не знаю!.. Че, друга себе завел? Подставил и меня, и себя! И мать с братом!..

Женька замолчал. Он не чувствовал прямой угрозы от Краба, сколько бы отец ни объяснял ему правила игры. Все-таки дядь Юра был его крестным отцом, и представить, что он может что-то сделать Лиховцевым, было трудно. Но то, как отец не с первого раза завел машину и нервозно давил на газ по дороге домой, все больше сжимало Женьку изнутри.

В квартире Павел первым делом набрал номер.

– Да… Нет, не получилось… Ну там… были обстоятельства… Хорошо…

Он опустил трубку на рычаг и задумчиво держал еще какое-то время. Женька испуганно ждал.

– Ситуация такая, Жень. Мы для них – или исполнители, или свидетели. Так и никак иначе. Краб к себе вызвал. Скажу, был один. Ты не в курсе. Он тебя не тронет, крестный все же…

– Пап, ты че?.. Пап… Давай я с тобой пойду… Я объясню, как было!..

– Дома сиди. До вечера не вернусь – матери звони. И никому ни слова.

Женька задохнулся от услышанного, бросился к отцу и вцепился в него, как волчонок. Он никуда его не отпустит. Как вообще он мог так поступить с отцом? Павел попытался оттолкнуть сына – не вышло, он выкрутил Женьке руку до вскрика и затолкал в туалет, подперев дверь стулом. Женька отчаянно колотил кулаками изнутри.

– Пап! Па-а-ап!.. Открой, пап, открой!..

Но в коридоре раздался глухой звук – входная дверь захлопнулась.

Лисицын
Хабаровск, 1991 год

Лисицин гнал по разбитой трассе, поглядывая на приборную панель. Заправиться в городе он не успел из-за жены и теперь рисковал убить движок опустевшим бензобаком. Форс-мажоры всегда ужасно его раздражали. Так же, как люди, которые их устраивали. Майор еще со школы терпеть не мог выскочек. Сам он был старательным мальчиком и так же старательно поднимался по карьерной лестнице, укрепляя свои позиции всеми возможными способами. Но сейчас ситуация для него сложилась довольно опасная, а потому решать вопрос надо было быстро.

Лисицын свернул с трассы, бросил «Волгу» на разбитой грунтовке и спустился с берега реки, опасливо поглядывая то вокруг, то на часы. От притулившихся рядом гаражей отделился и двинулся в его сторону Юра Краб.

– И че такого срочного?

Павел
Хабаровск, 1991 год

После разговора с Юрой Павел возвращался домой. Больше всего его пугала новость о том, что менты теперь знают о Женьке. С самого начала он понимал, что сын может пойти как соучастник, но почему-то верил, что возьмет все на себя и никто не узнает. Он поднимался по ступеням и с каждым новым шагом твердил, что сделал все правильно. Что другого выбора не было. Что просто защищал семью. Это было правдой, но не всей. В разговоре с Юрой он поймал себя на том, что с интересом ждет, когда Краб озвучит сумму. Павел зашел в квартиру и убрал стул, подпирающий дверь в туалет. Женька бросился к нему и крепко, невыносимо сжал. Он погладил сына по затылку.

– Все нормально…

– Пап, я больше никогда тебя не подведу… Никогда… – Женька посмотрел на него зареванными, распухшими глазами.

– Мы теперь кое-что другое должны сделать, Жень… И я надеюсь, теперь ты меня не подведешь. Да, Жень?..

Женька шмыгнул носом и яростно закивал. Отец освободился от объятий и сел на диван.

– Накосячили мы с тобой. Кто-то нас видел. Конкретно тебя. У дома Тянов. И теперь один человек, мент, начинает это раскручивать. Краб сказал – коммерса пока трогать не надо…

– Почему?

– Лишний шум поднимется, а нам это сейчас ни к чему, мент и так волну поднял…

– Так… получается, я правильно сделал?

Павел не мог допустить еще одной слабости сына, не в этот раз.

– Как же, «правильно». Нам с ментом этим придется разобраться. Из-за тебя…

Женька
Хабаровск, 1991 год

Иногда в школе Женька чувствовал себя обычным подростком: он как будто запирал другого себя в холодной квартире с решетками на окнах и несколько часов жил как все. Такое случалось, когда он мельком видел в коридоре Лизу Вологжанину. Поговорить с ней было теперь невозможно – после того, как он избил Антона, девчонка избегала его или демонстративно игнорировала. Надо было поговорить, но Женька все не решался.

Вот и теперь с Ильясом они сидели на подоконнике напротив актового зала – Женька показал ему рисунок на оторванном тетрадном листе. Ильяс одобрительно хмыкнул.

– Она рисовала?..

– Красный китайский дракон. Символ доброго начала «ян». Стихия воды, – явно повторяя слова Лизы, пробубнил Женька.

– Подарок?

– Не, с парты ее спер.

– Серьезно? Иди поговори с ней уже!

– Че-то стремно…

– Да че тут такого. Привет, извини, пойдем на дискотеку…

Женька молча свернул рисунок. Ильяс слез с подоконника.

– Ссыкло.

Женька зло посмотрел на друга – его это явно задело. По кривой улыбке Ильяса было понятно, что он берет на слабо. Но Лиховцев, сжав губы, все-таки вошел в актовый зал.

– Лиза… Ты здесь?..

В зале было тихо. Он уже собрался с облегчением уйти, когда за широкой портьерой на сцене раздался скрип, как будто кто-то переступил с ноги на ногу. Женька замер.

– Я просто поговорить хотел… Мне не нравится, что ты от меня прячешься и отмораживаешься, когда видишь. Как будто я говно какое-то!..

– Ему пять швов наложили, ты в курсе?!

Дальше прятаться было глупо, и Лиза вышла на сцену. Она стояла у рояля и смотрела на него сверху вниз.

– Губа криво срослась, и шрам на всю жизнь.

– Извини… – искренне сказал Женька.

– Перед ним извиняйся!

– Не буду! Он по делу схлопотал!.. Я тебя не хотел обидеть, не хочу, чтоб ты думала, что я урод!

Лиза, секунду подумав, спрыгнула со сцены вниз.

– Ты не урод. В этом и проблема.

– В смысле?

– Ты хочешь как лучше. А делаешь только хуже. Тебе родители не говорят, как надо?

Вопрос больно кольнул Женьку – он снова вспомнил про другого себя, запертого в квартире.

– Мать ушла. А с отцом мы не сильно разговариваем.

Лиза поймала его взгляд и посмотрела так, будто она все знала о нем, видела его настоящего.

– Я возьму над тобой шефство. Это не значит, что я тебя простила.

Женька не знал, что ответить, и выдал первое, что пришло в голову:

– Будешь ходить со мной?..

– Фу. Что за слово дурацкое – «ходить»? – Лиза улыбнулась. – Ну и куда пойдем?

Женька растерянно молчал.

– Эх ты, кавалер. В пятницу. В четыре. На смотровой.

Она достала изо рта жвачку, поцеловала его в щеку, засунула жвачку обратно и прошла мимо Ильяса, наблюдавшего за ними через стеклянное окно распашной двери в зал.

Павел
Хабаровск, 1991 год

Новое дело исполнить было гораздо проще, чем предыдущие два. У объекта не было охраны – только ментовские погоны и табельное оружие. Правда, за своего от ментов могло прилететь по полной, поэтому обычным способом действовать было нельзя.

Машина Павла остановилась за городом, рядом с одинокой автобусной остановкой на трассе. На лавке сидел худой мужчина в выцветшей афганке. Он задумчиво наматывал кусок синей изоленты на палец.

– Моисей?.. Я Павел, от Краба.

Моисей кивнул и молча направился по грунтовой дороге в лес. Удивленный таким приемом, Павел последовал за ним. Минут десять спустя они вышли к большому карьеру. Человек в афганке оценивающе посмотрел на Лиховцева.

– Со взрывчатыми веществами доводилось работать?

– В тайге, в скале подрыв делал.

– В Торе сказано – поступай с ближним так, как хочешь, чтобы он поступал с тобой.

Эти слова прозвучали довольно дико, учитывая обстоятельства.

– Еврей, что ли? – удивился Павел.

– Для создателя нет разницы. Вот ты, например. Как хочешь умереть?

– Я не хочу. – Разговор приобретал странный оборот.

– Ну этого же нельзя исключать. С нашим образом жизни.

Павел искренне задумался.

– Быстро. Чтоб не понять. Раз, и все.

– Вот именно. Поэтому рассчитывай. Место планируемого взрыва максимально близко к объекту устранения. Чтобы сразу. Без мучений и свидетелей.

– Это понятно, – согласился Павел.

– Что за объект? Место размещения. Без имен и подробностей.

– Дом. Обычный, пятиэтажка. Думаю, на кухне ебануть, типа взрыв бытового газа.

Моисей покачал головой:

– Из деревни сам? Под газ не получится, любая экспертиза выяснит…

– Не сразу. Ее делать будут месяц. Нужно щас это на газ списать.

Моисей достал из кармана небольшую пластмассовую коробку с антенной, обмотанную синей изолентой.

– Дистанционным взрывателем пользовался?

– Нет. Шнуром.

– Красная кнопка… – Моисей передал Павлу взрыватель.

Тот покрутил коробку в руках и нажал. Неожиданно громкий взрыв взметнул гору песка в пятидесяти метрах от них. Павел резко отшатнулся.

– Еб твою!.. Ты че не предупредил?

– А я тебя просил нажимать?.. Слышал поговорку: сапер ошибается раз в жизни? А минер – ни разу, если ошибся, он уже не минер, понятно?

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька стоял у трансформаторной будки возле дома Зозуляка и прикидывал, как заберется на нужный балкон. А еще он думал о том, что пятница не скоро, и тут же ругал себя за эти мысли. Ему хотелось отделить все, что касалось Лизы, от этой, другой жизни. Потому что не знал, имеет ли право этот Женя ходить с девчонкой. «Ходить» – и правда слово дурацкое! Он улыбнулся сам себе и тут же испуганно посмотрел в сторону ГАЗа, где ждал отец. В этот момент из подъезда вышел капитан милиции Зозуляк. Он сел в свою машину и быстро уехал. Отец как бы невзначай высунул руку в окно. Это был условный сигнал.

Женька быстро пошел к дому и с кошачьей грацией забрался по трубе сначала на козырек подъезда, потом – на балкон квартиры на втором этаже. Скрип стекла – и через минуту он уже открыл балконную дверь.

Квартира была типовой однушкой, ровно такой, как у них с отцом. Только очень уютной. Вязаные салфеточки, опрятные цветы на подоконнике и сервант с большим семейным фото, видимо из ателье. Отец, жена и дочь. Женька подошел ближе и случайно наступил на куклу, лежащую на полу. Он замер и нестерпимо захотел прямо сейчас вылезти с балкона обратно на улицу. Но в дверь тихонько постучали. Женька открыл замок и впустил отца.

Павел прошел на кухню, поставил сумку на пол и открыл духовку. Женька крутил в голове разные фразы и не мог придумать, как убедить отца.

– Па-ап… Давай его одного сделаем…

– Не, все должно выглядеть как несчастный случай. Или менты за своего нам голову открутят. – Павел вынул из сумки желтоватые толовые шашки.

Женька замотал головой, в глазах стояли слезы.

– Пап… Нельзя так…

– Ну-ка, успокоился…

– Тян нас убить хотел, коммерс людей грабит, но дочка его что нам сделала?

Павел закрыл духовку и подошел к сыну, нависая над ним, – его лицо показалось Женьке темным и чужим.

– Он сам виноват! Сидел бы спокойно! Жень, если б он до нас не докопался, нас бы здесь не было. Так что это ОН своих подвел. И если мы его не сделаем, нам пиздец, понятно объясняю? Женя, ты сейчас выбираешь, мы – или они!..

В наползающих на город сумерках через стекло отцовского ГАЗа Женя смотрел, как к дому подъехала машина Зозуляка и как он открыл заднюю дверь своей жене и подал руку дочери. Девочка вылезла с заднего сиденья с великоватым для нее скрипичным футляром. Женька закрыл уши руками и крепко зажмурился. Он решил, что не откроет глаза, пока отцовский ГАЗ не отъедет от дома.

Зозуляк
Хабаровск, 1991 год

Капитан любил вечернее ворчание жены и ее споры с дочкой, которая терпеть не могла скрипку и отчаянно сопротивлялась желанию матери дать ей приличное образование. С каждым годом он все больше замечал в Лерке свои черты, манеру держать кружку двумя ладонями, сердито склонять голову набок. Он гордился, что дочь растет хорошим человеком, и не требовал большего. Домой они вошли, продолжая начатый на улице разговор. Жена Рита с облегчением сняла тесные туфли на каблуке.

– Лера, тебе это самой надо в первую очередь, а не нам…

Дочь уже забросила в дальний угол комнаты ненавистную скрипку.

– Я же не буду скрипачкой!

– Во-первых, ты не знаешь, будешь или нет…

– Не будет, Рит, – вмешался Зозуляк. – Скрипачи вон, за сто двадцать рублей в филармонии, а у нее нормальная будет профессия, врач там или бухгалтер…

– Так здорово, что ты всегда на моей стороне…

– Рит, ну зачем ей скрипка?..

– Чтобы быть гармоничной личностью!

Лера стояла на кухне, изучая содержимое холодильника.

– Мам, че есть будем?

– Можно вместо «че» говорить «что»?

– Мадам, скажите – ЧТО сегодня на ужин?

Покачав головой, жена включила телевизор, на экране диктор зачитывал программу передач на завтра.

– Петь, голубцы или гречку?

– Ма, только не голубцы… – заныла Лера.

– Молчи, я отца спрашиваю.

Зозуляк заглянул в кухню и подмигнул дочери.

– Гречку.

Рита достала из холодильника кастрюлю с кашей и поставила на плиту. Зозуляк повертел в руке сигарету.

– На балкон, – скомандовала жена.

– Уже…

Взявшись за ручку балконной двери, капитан увидел небольшую дыру в стекле и осколки на полу. И тут же закричал:

– Рита!!

Но было уже поздно – полетели стекла, деревянная рама скривилась и ощерилась, взрывной волной его отбросило к стене. Удар и темнота.

Пришел в себя Зозуляк уже в больнице. Все тело ныло и горело, как будто его поджаривали в адовом костре. Голова и половина лица были замотаны бинтами, так что видел капитан только одним глазом. У его кровати сидел Лисицын. Нужно было узнать, спросить, но слова никак не выходили из спекшихся губ. Он умоляюще смотрел на Лисицына и наконец протолкнул наружу только одно слово:

– Мои?..

Шеф завозился на стуле и опустил глаза.

– Соболезную, Петь…

Внутри капитана словно сработало еще одно взрывное устройство – израненным, больным взглядом он уперся в потолок, но опоры теперь нигде не было и точно уже не будет. Лисицын продолжал бубнить что-то бессмысленное:

– Тяжело, понимаю… Вру, не понимаю, не могу понять… Представить боюсь, что ты чувствуешь. Знай, мы всегда рядом. Я сам, лично, дело это возьму. И не успокоюсь, пока виновных не размотаю на полную катушку. Врач сказал, придется тебе здесь поваляться… но мы ждем. Поправляйся.

Зозуляк слушал шефа и с каждым словом его заполняла новая, темная субстанция ненависти. Когда Лисицын поднялся со стула, капитан произнес:

– Это не газ… Ко мне домой влезли…

Шеф кивнул, не глядя ему в глаза.

– Разберемся. Гарантирую.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Павел привез сына домой и сразу куда-то уехал. Есть и пить Женька не мог. Казалось, что квартирная клетка сжимается и с каждой минутой становится все меньше. Женя открыл окна, впустив холодный осенний воздух, разделся и лег под одеяло. Сейчас он жалел, что зажмурился там, в машине, потому что, стоило закрыть глаза, в голове звучал страшный взрыв, шум мотора и голос отца: «Жень, все! Уже все!»

Он долго наблюдал за светом уличного фонаря и тенью от дерева на потолке, пока не услышал какое-то движение на кухне. Женька встал с дивана и прямо так, в трусах и майке, босой, медленно двинулся на звук.

В коридоре запахло гарью, он осел на пол возле дверного косяка. В скудном свете из задернутых штор мальчик увидел две едва различимые фигуры матери и дочери со следами черной, обгоревшей плоти…

Спустя несколько часов он все еще сидел с ногами на кровати. За окном было уже светло. Ключ в замке повернулся, и Женька выбежал в коридор. Павел посмотрел на измученного сына и нахмурился:

– Че, не спал?..

Он помотал головой. Отец понимающе кивнул и дальше предпочел не спрашивать. Прошел на кухню, открыл морозильник, достал оттуда замороженное мясо, пельмени, рыбу. И пакет с деньгами, обсыпанный ледяной стружкой. Вынул из кармана стопку купюр, отщипнул часть и положил на стол, остальное добавил к деньгам в морозильнике. Женька вопросительно посмотрел на отца. Павел подвинул к сыну купюры на столе.

– Матери отнеси.

Лена
Хабаровск, 1991 год

Когда Павла посадили по драке-хулиганке, Женьке было три года. Васе – едва год исполнился. Отец Лены приехал к дочери забирать ее и детей к себе, ему не нравился Павел: простой, без образования – чего от такого еще ждать, кроме тюрьмы? Но Лена осталась, окончательно разорвав связь с родительским домом. Она ждала мужа и ни разу потом не припомнила ему эти два неподъемных года. Потому что в ту драку он полез, защищая человека. А теперь, после того как Павел ушел, Лена ненавидела его по-настоящему. Он разрушил все, что она с таким трудом сохранила. Но себя Лена ненавидела еще больше. За то, что отпустила Женьку. Она должна была вцепиться в него, запереть, если нужно. Но испугалась. Не реакции мужа, а того, кем уже успел стать ее сын. Лена не хотела знать, что он сделал. И старалась не думать об этом, стоя за прилавком продуктового магазина, где не так давно работала уборщицей.

Возле кассы шатающийся алкаш Семен считал мелочь и мятые бумажки на ладони. Баба с авоськой гневно рассматривала полупустые полки.

– Хоть сказали, когда масло будет?

– Валь, у меня самой дома шаром покати.

– Семьдесят лет коммунизм строили, ни молока, ни мяса, одна водка и шоколадки кооперативные. – Баба повернулась к Семену: – Тебе хорошо зато, да?

– Мне всегда хорошо, иди, не маячь… – раздраженно отмахнулся Семен и высыпал на прилавок мелочь.

– Ноль-пятую… беленькой…

Лена поставила бутылку на прилавок, пересчитала деньги.

– Здесь мало.

Скрипнула дверь, в магазин зашел Женька. Лена поздоровалась кивком. Сын завис перед витриной со сладостями, забитой импортными батончиками. Семен еще раз пошарил по карманам.

– Занесу… Потом…

– Не пойдет. Мне кассу сдавать сегодня.

Семен схватил бутылку, Лена попыталась вырвать.

– Ну будь человеком, я ж отдам!

Она бы уступила, но тут неожиданно вмешался Женька:

– Эй!.. Пузырь поставил.

Семен удивленно оглянулся – пацан был на голову его ниже.

– Ч-че?..

– Че слышал. Поставил и дернул отсюда, черт.

– Ленка, твой шкет борзый такой?

Женька хлестко ударил алкаша в подбородок, Семен упал, бутылка водки разбилась – спиртовой запах заполнил душное пространство магазина. Лена схватила сына за руку.

– Женя, ты что? Уйди от него!..

Семен пьяно захлопал глазами и ощупал челюсть.

– Ну ты че творишь, пацан… Я же тебе в отцы гожусь…

Женя зло сверкнул на него глазами. В его взгляде Лена узнала Павла, когда тот едва не задушил ее в спальне.

– Не годишься, на хер мне встрял такой папаша.

– Женя, молчи!.. Молчи и иди отсюда, сказала!.. – Лена испуганно толкнула сына к служебному входу и помогла Семену подняться.

Тот отряхнул без того загаженные брюки и гордо заявил:

– Я… за пузырь не буду платить…

Лена достала из-под прилавка бутылку пива.

– На, иди!.. Иди, все!..

Она вышла на порог, где терся Женька. И, глядя в спину уходящему алкашу Семену, закурила.

– Ма, ты куришь, что ли?

– Закуришь с вами. Мораль мне пришел читать?

Женька достал из кармана и протянул матери деньги.

– Отец просил передать.

– Сам чего не пришел?

Женька пожал плечами.

– Скажи, алименты я получила, больше мне от него не надо ничего.

– Бери!.. – Сын попытался сунуть ей деньги в карман, но Лена отодвинула его руку.

– Убери и не показывай. А еще раз при мне выругаешься – по губам дам.

Женька сразу как-то притух, видимо по привычной реакции на материнское воспитание. Лена только сейчас узнала в нем прежнего своего мальчика и улыбнулась. Но сын сдаваться не собирался:

– Возьми хоть Ваське на кросачи, ходит по школе как чухан!

– Если о нем так волнуешься, зайди в гости, он скучает, тебя же не затащишь!..

– Хорошо, деньги возьми тогда.

– Женька… Хороший ты мальчишка… – Она прижала его к себе и поцеловала в волосы.

Сын смущенно завозился у нее в руках.

– Ма, пусти!..

– Ну ты чего, матери стесняешься? – Лена отпустила. – Не хочешь – не ходи, дело твое. Только он брат твой и любит тебя.

– Тебя папа тоже любит.

– Дело не в том – любит, не любит… просто… Чем они занимаются? Если возьму, получается, и я… и Вася… Не хочу…

Лена сказала «они», понимая, что Женька тоже увяз в делах Павла по уши. И было малодушно это отрицать. Сына тоже кольнуло это безликое местоимение.

– А ты думаешь, тебя просто так в продавщицы перевели?.. Знаешь, сколько желающих?.. Это из-за отца, все знают, он с Крабом двигается!

Лена выпрямила спину – ее это явно задело.

– Спасибо, что сказал. Другую работу поищу.

– Мам, ну че ты сразу…

– Да нет, я сама хотела. У меня все-таки образование…

– И куда ты с ним?

Лена пожала плечами и задумалась. Гордость ее выглядела глупо сейчас. Отчаянно захотелось все вернуть и исправить.

– Пойдем домой, Жень. Я суп сварила, у отца же дрянь всякую ешь…

– Не могу.

Лене показалось, что он отвечает на другой вопрос, который она не задавала вслух. Молчание разрывало их связь: сын не мог рассказать, а она не хотела услышать. Женька попытался оправдать отказ:

– Правда, мне к другу надо заглянуть.

– Заглянешь завтра. Я медовик сделаю. Мед, правда, покупной, ерундовый. Помнишь, у нас какой в деревне был? Поехали. Втроем: я, Васька, ты… – Эта отчаянная попытка была бесполезна, и Лена это знала.

– В деревню?

– А что? Купим мед, здесь продадим, улетит сразу, я уверена! Вот и заработок, честный…

Лене показалось, что Женька посмотрел на нее с жалостью.

– Друг уезжает. В Москву, учиться. Я завтра зайду, мам.

– Скажу Васе, он ждать будет.

Она провожала сына взглядом, пока тот не скрылся за соседней панелькой. И подумала, что все равно приготовит медовик.

Женька
Хабаровск, 1991 год

Женька боялся прихода следующей ночи. Но оставаться дома ему не пришлось – Ильяс уезжал учиться в Москву, и он должен был как следует проводить друга. Он злился на младшего Валиева за то, что тот оставит его в городе одного. И понимал, что не имеет права на эту злость.

На ночном берегу реки горел костер. Ильяс бросал в него из коробки пластинки, кассеты, книги. Женька скинул рюкзак с плеча.

– Ты че делаешь?!

– Говно жгу! За неимением мостов!

– Лучше отдай кому-нибудь!..

– Кому?.. Ты же не берешь!..

Женька посмотрел на коробку. Наверху, на стопке журналов «Ровесник», лежал убитый плеер с наушниками – настоящее сокровище. Его-то он и спас.

– Брату отдам… А ты просто с жиру бесишься!.. Выебываешься передо мной!.. У тебя всего до хера, а людям есть нечего, за копейку горбатятся!..

Ильяс не обиделся.

– Я не зажрался. Просто этот мудак, отец мой, думает, купил меня! Подачками этими! Хрен ему! У него нет надо мной власти! Ни у кого нет! – Он хитро улыбнулся Женьке. – Ну что… Готов к главному номеру программы?..

Мопед горел яркой свечой в темноте на полосе песка возле воды. Женька с Ильясом смотрели на пламя с невысокого песочного взгорья.

– Не жалко?

– Жалко. Но я больше получил. Чем потерял. Я ни от кого и ни от чего не завишу.

– Я тоже.

Женя подумал, что отъезд Ильяса – это даже хорошо. Он не знал, понадобится ли Крабу Валиев в ближайшее время. В любом случае: чем дальше его друг будет от Лиховцевых, тем безопаснее для него. А пока Ильяс сидел рядом с ним и, ничего не подозревая, в очередной раз пытался взять Женьку на слабо.

– Я мопед сжег. А ты можешь телку свою бросить?

– Она не моя. – Женька не смог сдержать довольную улыбку.

– Так и знал. Будешь бегать вокруг нее с высунутым языком. А она тебя предаст.

Он еще продолжал рассуждать о непостоянстве женщин. А Женька думал, что Ильяс, сам того не понимая, ответил на вопрос, который он постоянно задавал себе. Может ли он быть рядом с Лизой? Все равно кем, пусть только рядом.

В пятницу Женька пришел на смотровую площадку, опоздав на целых двадцать минут. Он надеялся, что Лиза уже ушла. Но она сидела на лавочке и посматривала на часы. Было странно видеть ее без школьной формы – в клетчатом платье и белых гольфах. С распущенными волосами. Из окошка припаркованной рядом машины играла «Нэнси» – «Дым сигарет с ментолом». Женька наблюдал за Лизой, стоя за деревьями. Он как будто смотрел кино с самой любимой актрисой в главной роли и не мог подойти ближе – только повесить постер над кроватью. Когда певец заголосил, что нашел себе другую, Лиза ушла.

Лиза
Хабаровск, 1996 год

Лиза два года не была в Хабаровске. После того, что случилось, она бы не вернулась, но мать слегла после инсульта, и нужно было найти сиделку. Вечер пятницы Лиза провела в попытках накормить мать, которая то срывалась в критику внешнего вида и образа жизни дочери, то скорбела о своей жестокой судьбе. В половине восьмого зашла соседка и бывшая одноклассница Слава. Она спешила в клуб на дискотеку и выглядела соответственно заявленному поводу – излишний мейк, мини, туфли-танкетки, выпирающая грудь в декольтированной футболке. Лиза и сама была бы сейчас в клубе, если бы осталась в Питере.

Слава без умолку трещала о бывших знакомых и раз двадцать повторила, как ей жалко Лизу и ее маму. От этого было особенно тошно. И Лиза вдруг поняла, что не хочет прятаться и сбегать. Она посмотрит Шпаку в глаза, а потом снова вернется в Питер и будет жить дальше.

Через полчаса Лиза в компании Славы уже подходила к старому ДК. Выглядела она буквально черной вороной. Темная подводка для глаз, пирсинг в брови, затейливые татуировки на предплечье, черные джинсы с цепями, мартенсы и потрепанный, армейского типа рюкзак на плече. Длинные темно-русые волосы скрывал иссиня-черный парик – каре по плечи.

Возле клуба курила и болтала, разбившись на кучки, молодежь, в каких-то группках по кругу ходил пузырь, в других, ближе к темным кустам сквера, делал круг косяк. Парни были одеты сплошь в олимпийки и короткие кожанки над джинсами или спортивными штанами, набегающими на адики или остроносые туфли. Все, как один, были коротко стрижены.

Лиза увидела Шпака издалека – высокий, приблатненный красавчик. Он лапал очередную девку в экстремальном мини возле своего модного «патрола». Компания его дружков была постарше и покруче остальных на этой тусовке. Лизе захотелось сбежать, ее мутило. Но уйти было уже нельзя: Шпак жадно поедал ее взглядом – узнал. И Лиза гордо прошла мимо, не поздоровавшись. Надо было срочно унять алкоголем дрожь в руках и коленях. Но возле входа у нее на пути возник худой парень в поношенной олимпийке.

– Ух ты!.. Ну и рюкзак у тебя!..

Слава потянула Лизу за рукав, но она оглядела стоявшую рядом компанию и неожиданно увидела среди парней Женьку. Спортивный костюм, короткая кожанка сверху, адики, бобрик. Он возмужал и источал спокойную уверенность. Прежним остался только его взгляд – слишком мягкий для четкого пацана. Она не подала виду, что узнала Лиховцева, и с вызовом посмотрела на парня перед собой. Он явно избрал ее мишенью для своего тупого прикола, но ошибся адресом. Лиза сняла рюкзак с плеча.

– Нравится?..

Парень расплылся в неприятной улыбке.

– Ага!.. Вот бы в него насрать!..

Громовой хохот раздался в компании Женьки. Лиза спокойно смерила взглядом каждого и остановилась на Лиховцеве. Он не отвел глаз, но продолжал молчать. Лиза протянула тупому парню свой рюкзак.

– Давай.

– Чего?

– Ну, ты же хотел. – Лиза беззлобно улыбнулась. – Сри. Только при всех.

Парень явно растерялся:

– Ты че, дура?

– Боишься, стручок твой увидят?

– Ты че, бля, курица… – Парень шагнул к Лизе, замахнувшись, но Женька схватил его за руку.

– Хорош, Бать, пусть идет, че ты доебался…

Батя недовольно кивнул, а Слава, пользуясь заминкой, быстро затащила Лизу внутрь. Краем глаза она увидела, что Женя вошел следом за ними.

В клубе крутились разноцветные лампы, танцпол перед диджеем был забит танцующими. Лиза двигалась только для себя, и людское море вокруг нее расступалось. Татуировки стекали от запястий к плечам на поднятых руках. Как будто и не было этих двух лет, да и того дня, который так хотелось забыть, тоже не было. Лиза почувствовала его взгляд еще до того, как увидела самого Женьку. И теперь танцевала для него, уже зачарованного ее движениями. Он подошел близко и неожиданно ущипнул ее за локоть, в одну секунду разрушив все очарование момента.

– Ты дурак?!

– Проверить хотел. Вдруг ты боли не чувствуешь. Или железная.

– Точно больной…

Диджей сменил тему на медляк, и на танцполе остались только пары. Лиза развернулась и пошла к бару, Женя – через толпу за ней.

– Батя мог тебе нос сломать.

– А надо было утереться и уйти?

– Нет, надо было в рожу получить. Не обратила внимания, просквозила мимо, че сложного?

Они дошли до бара, Лиза села за стойку.

– Хер тебе. И ему. Можешь передать. – Она повернулась к бармену. – Текила санрайз!..

– Чего? – бармен явно не бывал в питерских барах.

Лиза вздохнула: дом, милый дом!

– Понятно… Ром с колой!

Женя сел рядом и усмехнулся, не сводя с нее глаз: он явно чего-то ждал.

– Не узнала меня?

– Конечно, узнала. Чепушила деревенский.

Лиза хорошо помнила о смотровой площадке – девочки таких обломов не забывают! Бармен поставил перед ней коктейль и чек, она жадно выпила, подвинув чек Женьке.

– Он платит.

И ушла танцевать.

Надолго зависнуть в клубе Лиза не могла – нужно было вернуться к матери. Слава на танцполе терлась с каким-то парнем, и она решила уйти, не прощаясь. Уже на улице Лиза прошла мимо убитой ржавой «мазды» с тонированными стеклами, возле которой Женька Лиховцев спорил со своим упоротым другом Батей. Она услышала звук отъезжающей машины и торопливый топот за спиной. Женя быстро поравнялся с ней.

– До дома провожу…

– Сама дойду.

– В курсе, что по ночам творится в этом парке?

Лиза посмотрела в сторону темного парка и почувствовала легкий озноб – она была в курсе.

– Догадываюсь. Но, может, мне тебя больше бояться надо?..

Женя тепло улыбнулся:

– Просто рядом иду. Рядом можно идти?

Лиза равнодушно пожала плечами. Лихой не сдавался:

– Давно тебя не видел здесь…

– Я уезжала. Сразу после девятого, в Питер. В художку поступать.

– М… Че вернулась?

– Мать заболела. Антон в армии, некому сидеть.

– Так ты надолго?

– Не. Найду сиделку и свалю. Я мать люблю, но не настолько.

Женя жадно рассматривал ее, и Лизе это нравилось, впервые за долгое время ей было хорошо и спокойно. Он легко, будто случайно, коснулся ее руки.

– Че, прям так стремно в Хабаре для тебя?

– А для тебя? Не думал свалить?

– Куда?

– Да куда угодно. В Москву, в Питер…

Женя искренне засмеялся и покачал головой. Лиза не поняла.

– Что?

– Мне здесь-то дышать нечем. А ты говоришь «Москва».

– А где тебе есть чем дышать?

– В деревне. В тайге. Там на сопку поднимешься – лес без края. Во все стороны. И никого кругом. По-другому все чувствуешь. Понимаешь себя.

– И что ты про себя понял?

Лиза остановилась и внимательно посмотрела на него. Кажется, Женя был все-таки не так прост. Он не ответил – и, явно переводя разговор, кивнул на ее татуировки.

– Зачем это?

Лиза закурила, якобы случайно сбросив рукав, чтобы тату были лучше заметны.

– Не нравится?

– Красиво… Просто на себе зачем?

– Полгорода в мастях, тебя это не смущает?

– Это другое. Блатные масти что-то значат, а это… просто понты. Ты щас по дурке набила, потом захочешь свести – не сможешь…

– Ты еще тупей, чем я думала. – Лиза даже рассердилась. – В них смысл и красота, а в ваших только боль и говно. Я тату-мастером буду. Как закончу художку.

Женька снова рассмеялся.

– Типа кольщиком?

Лиза покачала головой и закатила глаза от его дремучести, но его смех был такой заразительный, что она тоже не смогла больше держать лицо и рассмеялась.

– Типа кольщицей.

Вместе они вышли из парка на освещенную улицу, Лиза остановилась под фонарем и обернулась к нему – она стояла в круге света, пока он оставался в темноте.

– Че, дальше стремно? Чужой район? – Она с вызовом улыбнулась.

– Я не боюсь.

– Почему? Боли не чувствуешь? Или железный?

– Я за себя смогу пояснить, если что.

Женя шагнул к ней из тьмы в свет и потянул к себе, чтобы поцеловать. Но она отстранилась.

– Ага, размечтался.

Лиховцев отступил, продолжая смотреть ей в глаза.

– Я приду еще.

Лиза после короткой паузы повела плечами.

– Да мне по фиг.

И ушла, оставив его в темноте. Хотя уходить совсем не хотелось.

Бесплатный фрагмент закончился.