Читать книгу: «Сердце вне игры»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Литературно-художественное издание

Переводчик: Елена Горбова

Редактор: Александра Горбачева

Издатель: Лана Богомаз

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Александра Горбачева

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Верстка: Ольга Макаренко

Корректоры: Наталия Шевченко, Зоя Скобелкина

Ридер: Мария Афанасьева

В книге упоминаются социальные сети Instagram и/или Facebook – продукты компании Meta Platforms Inc., деятельность которой по реализации соответствующих продуктов на территории Российской Федерации запрещена как экстремистская.

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Nira Strauss, 2023

Cover design: Planeta Arte & Diseño

Cover illustration: © Marga Cong

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Моей дочке ДАНИЭЛЕ.

Расти здоровой, сильной, счастливой.

И, ПОЖАЛУЙСТА, люби читать.

Порой жизнь гораздо проще, чем нам кажется. Мы рождаемся и умираем, а между этими двумя точками, если нам повезет, смеемся. В силу этого само путешествие обретает какой-никакой смысл.

Фил Данфи, «Американская семейка»

Пролог

Эшер

Я мчался быстрее ветра, несся так, как никогда в жизни, хоть и не ставил перед собой такой задачи. Я вообще не слишком хорошо понимал, что делаю или куда направляюсь. Знал только, что должен оказаться вне стен этой душной комнаты в багровых тонах, что не могу слышать крика бабушки. Сердце мое трепетало в груди, словно крылья колибри, а ноги с жадностью глотали асфальт. Казалось, что каждый мой следующий шаг шире предыдущего, что мои ступни исчезли и стоит мне только захотеть – я оторвусь от собственной тени.

А еще я думал, что если никто меня не остановит, то все останется позади.

Дом. Бабушка. Вот что гнало меня вперед.

Скорее всего, это было до безумия глупо: думать так, уверовать в то, что стоит только физически дистанцироваться от моих проблем, и они начнут уменьшаться, как уменьшаются дороги и деревья в иллюминаторе, когда набирает высоту самолет. Но мне было девять лет, так что адекватно оценить нереалистичность своего плана я не мог.

Мне хватало легкости в груди, разраставшейся тем больше, чем быстрее я мчался.

Поскольку города я не знал, то и понятия не имел, куда несут меня ноги. Откровенно говоря, куда бежать – мне было почти без разницы. Я не приложил ни малейших усилий к тому, чтобы как-то освоиться в Санта-Хасинте за прожитые там дни, так что мне было совершенно все равно: пусть хоть потоп – придет и все поглотит. Ну разве что хороших людей глотать не надо.

На самом деле бабушку я любил. Я боялся ее громоподобного голоса, это верно, и был почти на все сто уверен, что ее трость, точнее рукоятка трости в виде курицы, за мной следит, но это вовсе не означало, что я ее не любил. Это была любовь ученика к учителю, что-то типа того. Бабушка казалась мне большой, просто гигантской, и страшной, зато отлично готовила – пальчики оближешь, и каждую ночь заботливо подтыкала мне одеяло, с того самого дня, как я к ней приехал.

Конечно же, я должен был заподозрить что-то неладное. Бабушка и в прошлые мои приезды не проявляла ко мне особой привязанности. Говорила что-то вроде: «Ну-ка, иди обними свою бабушку, а то придется думать, что твои родители вырастили не мальчика, а ослика», – а я просто очень стеснялся и не совсем понимал, чего же она хочет: чтобы я обнял ее, извинился или закричал ослом. И вот вчера, когда, уложив меня в постель, она поцеловала меня в лоб и потрепала по голове, все это как-то меня встревожило. И я потом всю ночь ворочался, крутился в постели, и ноги мои слегка подрагивали, требуя чего-то такого, о чем я еще не знал.

А утром все прояснилось.

Или, наоборот, навсегда запуталось, не знаю.

«Эшер, дорогой… твои родители…» – голос бабушки пробился сквозь шум моего лихорадочного дыхания, сквозь шелест деревьев, оставшихся позади, сквозь хруст сухих листьев под подошвами кроссовок. Я прибавил скорости, еще сильнее напряг мышцы, прижал к ребрам локти и задержал дыхание на несколько метров.

Когда деревья остались далеко за спиной, а впереди что-то блеснуло, я притормозил. Хруст листьев сменился чем-то другим. Под ногами оказались черные кругляшки гальки, слегка влажные, и я бы точно влетел в воду по самую грудь, если б вовремя не свернул влево и не впечатал пятки поглубже в почву.

Жадно хватая воздух, я уперся руками в колени и стал оглядывать озеро. Я и не знал, что так близко от дома бабушки есть озеро, но, с другой стороны, совершенно не понимал, какое расстояние преодолел. Как бы я ни старался, тогда я не смог бы сказать ни куда именно я бежал, ни как долго.

– Блин, ты бегаешь быстрее льва!

Я резко повернул голову, потому что слегка испугался, хоть и не признался бы в этом ни за какие коврижки, и увидел девочку, примерно мою ровесницу: она сидела на берегу. Красное платье в цветочек задрано выше колен, ноги в воде. Альбом на коленях, карандаши в… Вообще-то карандаши были везде: в руке, за ушами и вокруг нее, разбросанные на гальке.

– Сам знаю, – ответил я, хотя при любых других обстоятельствах просто сказал бы «спасибо» и сразу же ушел. Хорошо еще, что я так здорово разгорячился от бега, что покраснеть сильнее было попросту невозможно.

– Сразу видно. – Она кивнула, словно ответ мой ни капельки ее не задел, и что-то на ее голове, отдаленно напоминавшее косички, угрожающе качнулось. Каштановые локоны хлестнули по щекам. – Ты – не местный.

Это было утверждение, не вопрос, и я ничего не сказал. Ответа она, впрочем, и не ждала.

– Я бы точно знала, кто ты, будь ты отсюда, – я всю жизнь хожу в школу и знаю всех одноклассников. И старшеклассников тоже. И даже малышню. Мы с Трин, это моя подруга, часто провожаем Джимми, ее братика, до самых дверей класса. Он вечно всего боится. К тому же плакса. Бабушка говорит, что маленький город – большой ад. А сколько тебе лет?

Я так увлекся ее тирадой, что не сразу почувствовал на себе пристальный взгляд. Дыхание мое к тому времени немного успокоилось, так что я разогнулся и, прежде чем ответить, сглотнул слюну.

– Девять.

– Девять? Ты уверен? Значит, мы с тобой одногодки! Но ты просто супермаленький. Я думала, тебе семь максимум. Если я встану, то буду выше тебя на пять пальцев как минимум.

Я отступил на шаг, она засмеялась.

– Ты чего, я вовсе не собираюсь вставать! Не бойся, тебе и не положено быть высоким, потому что ты – мальчик. Будь ты пониже, так бегал бы еще быстрее.

Это не имело никакого смысла, абсолютно, ну разве только если ты – Эммит Смит, но я опять промолчал.

– Почему ты плакал?

Я чуть не подпрыгнул.

– Ч-чего?

Девочка сморгнула и опустила глаза в альбом.

– Ничего.

Пользуясь тем, что она не глядит на меня, я потрогал щеки, они оказались влажными. Но я был уверен, что это не слезы, потому что я никогда не плачу. Я слышал, как мама говорила это своим подругам, когда…

Я помотал головой, чтобы вытрясти лишнее. В общем, так: я не плакал. Эта влага – или пот, или даже туман над озером. Ни в коем случае не слезы.

Я готов был уже развернуться на сто восемьдесят и уйти, только идти мне было вообще-то некуда, ведь вернуться домой, к бабушке, я пока что не мог, к тому же после бешеного бега, от которого меня охватил жар и гудели вены, я чувствовал себя… слабым. Вымотанным. Я вообще не представлял, что мое тело способно так долго бежать, меня ведь всегда считали неспортивным мальчиком. Годами учителя физкультуры вели себя со мной очень вежливо, зато одноклассники вечно потешались, что мне не дается ни один вид спорта. Я мог пару раз взять подачу, но мне недоставало роста, чтобы попасть даже в самую захудалую баскетбольную команду. А ноги мне самому всегда казались слишком тонкими, чтобы играть в футбол, хотя я просто обожал смотреть эту игру по телику.

Я поглядел на свои ноги. Слишком худые и короткие, но все же они довольно быстро принесли меня туда, где я стоял, и что-то внутри приятно разлилось от этой мысли.

Может, я не всегда буду таким маленьким. Может, мне всего лишь нужно время, чтобы вырасти и стать таким же высоким и сильным, как мой…

Я судорожно вздохнул и вновь затряс головой.

– Хочешь посмотреть мои рисунки?

Ну и дела, я же отвлекся на пару минут и совсем забыл, что эта девчонка все еще здесь. Зато она обо мне не забыла.

Я, наверное, пошевелился, потому что она похлопала рукой по гальке возле себя, и тогда я, по какой-то странной причине, мне самому совершенно непонятной, сел рядом с ней. Девочка что-то весело щебетала, листая альбом с плотными страницами – белыми, нелинованными. Несколько раз на пару секунд она задерживалась на каких-то рисунках, небрежно роняя термины вроде «штриховка» и «пуантилизм», поясняя различие между «сепией» и «сангиной», а когда мне начинало казаться, что я уже почти врубился, она перелистывала страницу и все начиналось с нуля. Вот так – она говорит, а я слушаю – мы просидели около получаса, и все это время я думал, что будет в высшей степени невежливо ее прервать и сказать, что все ее пояснения пролетают мимо меня; ее очевидным образом просто распирало от энтузиазма. К тому же каждый раз, когда она откидывала с лица выбившиеся пряди волос, на щеках и скулах открывались черные и красные точки, и это зрелище вызывало во мне адскую смесь беспокойства и нетерпения.

Пока она что-то ворчала себе под нос, жалуясь на свою неудачу: сколько ни билась, так и не удалось передать «изящество» усиков бабочки, – я извлек из кармана любимый носовой платок и протянул ей.

Она недоуменно уставилась на белый прямоугольник.

– У тебя лицо испачкано.

– Так я ведь художница!

Ну и какая здесь связь с испачканным лицом?

– Окей. – Я все еще протягивал ей этот кусочек ткани, а она все еще смотрела на меня как на полоумного. Встревоженный черным пятном, расположенным в непосредственной близости к ее левому глазу, я подавил вздох и вытер его сам.

В то мгновение, когда кончик моего мизинца случайно задел кончик ее носа, меня словно парализовало и одновременно пронзила мысль: откуда взялось это чувство, будто током ударило?

Я взглянул ей в лицо: она тоже смотрела на меня, широко распахнув глаза. Она тоже это почувствовала? Или просто думает, что я – какое-то редкое насекомое?

– Я…

– Ты носишь в кармане носовой платок, как взрослый мужчина. – Она прыснула и взяла меня за руку – ту, с платком. – Мне нравится. Очень красивый.

Это у меня от отца. Я сглотнул. Да, как взрослый мужчина, так делал мой отец, я видел и ему подражал, потому что в моих глазах он всегда был образцом опрятности, с этим его безукоризненным пробором и великолепным галстуком, и я замечал, как заливалась румянцем моя мама, когда он доставал свой платок и…

В глубине моих глаз и где-то глубоко в горле возникло странное жжение. И вдруг она сказала:

– Слушай, давай ты положишь руку вот сюда, в эту ямку, и я сделаю просто гениальный рисунок. Что скажешь? Только не двигайся!

Чуть обалдев под воздействием странного, с головой накрывшего меня ощущения (и вовсе это не слезы, нисколечко) и неожиданного предложения девочки, я подчинился. И опустил руку с платком между нами, разместив ее в окружении карандашей и округлых камушков. Пока она лихорадочно искала в альбоме чистый лист, я успел несколько раз вздохнуть.

– Перспектива, которую я собираюсь использовать, называется боковой. Это значит, что мне нужно будет изобразить линию горизонта и две отправные точки, которыми, думаю, станут колени – твои и мои. Мне только будет нужно, чтобы ты… ну… Слушай, ты торопишься, тебе надо домой?

До тех пор я не отрывал взгляда от платка, но тут заморгал и посмотрел на девочку. Задумался над ее вопросом. Горло немного отпустило, и я смог ответить:

– Нет.

– Отлично: намного лучше, если ты будешь сидеть тихо, не двигаясь, пока я не сделаю первый набросок, иначе получится ужас и кошмар, – заявила она с апломбом. – Ты не волнуйся, я по ходу буду рассказывать тебе все, что делаю, опишу весь творческий процесс.

Это должно было ввергнуть меня в пучину ужаса. Не по своей воле находился я в этом адовом городе, где мне некуда было пойти, рядом с незнакомкой, что так любит слушать саму себя и имеет весьма сомнительные представления о личной гигиене, не до конца понимая, каким образом я превратился в подобие модели для ее рисунков, в качестве которых даже не был уверен.

Мне бы просто подняться и уйти.

Я мог бы убежать в какое-нибудь другое место, чтобы побыть одному.

Но я следил за тем, как пальцы ее порхают над альбомом, как набрасывают прямые линии и круги, как она из ниоткуда достает линейку и начинает вымерять то, что ведомо только ей. В общем, уйти я уже не мог. Иначе бы я ее подвел: бросил в середине процесса, когда она с головой погрузилась в работу.

– Кстати, я – Лювия¹, – сообщила она через какое-то время, в паузе между подробнейшими комментариями по поводу своего «творческого процесса».

Странное имя для странной девочки.

– А я – Эшер. – Поскольку я не хотел давать ей руку, чтобы она не измазала меня углем для рисования, или сангиной, или чем там еще, что сжимали ее пальчики, я всего лишь кивнул – надеясь, что это сойдет за приветствие.

– Эшер? Значит, я могу звать тебя Эш? Как Эш Кетчум²?

– Нет.

– Но ведь у тебя даже бейсболка есть! Никаких сомнений: ты – Эш.

– У меня не… – Я скосил глаза и убедился, что на голове у меня на самом деле моя драгоценная бейсболка «Даллас Ковбойс». – У меня – синяя.

– Какая разница?

Какое-то время я с ней еще спорил, но скоро до меня дошло: что бы я ни сказал, толку не будет – эта девочка уже приняла решение звать меня Эшем, и точка. Потом мы снова начали пререкаться, потому что она была уверена, что я изменил положение руки с носовым платком, а я клялся и божился, что не делал этого, и в итоге ей пришлось переделывать базовые контуры или что она там делала.

Прошло два часа, но Лювия все еще не закончила черновой эскиз рисунка, а я к тому времени избавился от жжения в глазах и кома в горле. В общем, пока не скатилось за озеро солнце и не посвежел ветер, клянусь, я ни о чем не думал, слушая непрестанную болтовню Лювии.

Она продолжала рисовать. А я продолжал слушать.

Лювия

Десять лет спустя

Многие скажут, что худшее, что тебя ожидает при работе в цветочном магазине, – это возможная аллергия на пыльцу. Или что твоя кожа окажется слишком чувствительной и тогда тебе будет грозить беда всякий раз, когда порвутся перчатки и шипы или листья растения коснутся твоих пальцев. Или же, что вероятнее всего, ты сам уподобишься одному из тех чудиков, которые говорят исключительно о фотосинтезе или сезоне размножения пчел.

Ничто из этого перечня не является чем-то ужасным. Совсем нет. По моему скромному экспертному мнению, работа в цветочном магазине – это сплошные преимущества.

Например, среднестатистический житель Санта-Хасинты, в которой есть только один магазин данной специализации, имеет столь незначительные познания о цветах и растениях, что самым естественным образом представляет меня чуть ли не сапером: иметь дело с корнями, клубнями и пестиками – работа чрезвычайно деликатная, требующая концентрации военного. Следовательно, в этом помещении докучать мне никто не осмеливается.

Никто не звонит с просьбами о помощи.

Никто не приходит за разными услугами.

Но этого мало: в последнее время я осознала, что кое-что реально существующее от меня ускользает. Растения – живые существа, которым (это да) нужен уход, чтобы жить и цвести, красиво и пышно, но они тебя не обманывают. Если ты знаешь, как и что делать, то они отвечают на это благодарностью и живут долго. Если ты за ними ухаживаешь, они не умирают.

А я вкладываю себя всю, целиком, до последнего атома, чтобы все порученные мне ящики с рассадой и цветочные горшки сияли и лучились собственным светом.

В общем, да, я обожаю этот кусочек нашего мира и поклоняюсь ему.

Если абстрагироваться от исключительного случая, когда что-то с габаритами космической ракеты, покружив, припарковывается аккурат перед оранжереей экзотических растений… или Отделом Малых Ростков, ОМР, как мы с бабушкой ее называем.

Когда старенькие рамы с освинцованным остеклением начинают позвякивать, а подвесные кашпо – раскачиваться, я со спринтерской скоростью мчусь к ростку фиттонии, за которым ухаживаю с таким рвением, словно он пробился изнутри меня самой. Обвиваю горшок руками, ощущая каждый из великолепных, пронизанных жилками листочков, и думаю о том, как долго я мечтала украсить этим растением букет для сеньоры Филлипс. Фиттонии для Филлипсов. Ну да, звучит претенциозно. Возможно, слишком прямолинейно. Но вот Пачамама, суперанонимная авторка супербестселлеров, трехкратная лауреатка премии «Вершки и корешки» журнала «Сад, открытый всем», утверждает, что существует космическая связь между именами людей и названиями цветов.

Вот меня зовут Лювия, и люди уверяют, что я способна оживить любое умирающее растение. Сказав «люди», я, разумеется, имела в виду свою бабушку и «Дамский клуб цветущих пятидесятилетних» (основанный в те времена, когда я была еще в пеленках, так что сегодня это название уже явно неактуально, однако мы все притворяемся, что члены клуба вовсе не разменяли седьмой десяток).

Вибрация приводит к тому, что всё должным образом не закрепленное начинает шататься. Боковым зрением я вижу, как съезжает к краю рабочего стола пакет из мешковины. Закрываю глаза и представляю рассыпавшиеся гранулы удобрения, которые мне же придется убирать. Но – позже, когда выясню, как там бабушка.

Этой женщиной я восхищаюсь и люблю ее всем сердцем, в чем могу поклясться перед судом, если потребуется, но быть ее внучкой порой очень непросто. То есть очень непросто быть внучкой Джойс Клируотер и выносить все, что из этого следует: ее весьма специфические хобби, не менее специфические диеты и весьма специфических друзей. Наибольшую опасность из них представляет, без сомнения, Атланта Стоун.

Но поскольку я тоже, как мне кажется, человек весьма своеобразный, чем и горжусь, то меня редко смущают вещи, происходящие в этом маленьком уголке нашего города.

Вибрация прекращается ровно в ту секунду, когда резко, одним рывком, распахивается задняя дверь оранжереи. Она ведет в магазин, открытый для посетителей с понедельника по субботу. Оранжерею от него отделяет только двухметровая комнатушка, где каждый, кто решится заглянуть в ОМР, должен пройти процедуру полной дезинфекции.

Я с превеликой осторожностью отлипаю от своей драгоценной фиттонии, убедившись в том, что ни один листочек на ней не сломался.

– Лювия, дорогая! – Покачивая худыми бедрами, ко мне между рядами алюминиевых столов движется бабушка. Хотя работа с рассадой не входит в круг ее обязанностей, на голове у нее бейсболка, на руках – рабочие перчатки. – Я так ждала этот день!

Я ей улыбаюсь, проходя мимо, моя цель – швабра и совок. Бабушка семенит вслед за мной, сцепив руки. Отмечаю следующее: что бы ни послужило причиной ее возбуждения, это что-то привело к тому, что своей любимой ярко-красной помадой она подвела лишь верхнюю губу.

Такая забавная.

– День, когда Калифорнию тряхнет землетрясение в пять баллов?

– Земле… землетрясение? – Она в полной растерянности глядит на меня. – О чем ты… А-а-а! Ты имеешь в виду эти легкие колебания?

– Ну да… – Я энергично шурую шваброй, благодаря всевышнего за чистоту всех наших помещений. Почти все просыпанные удобрения можно будет использовать. – Эти «легкие колебания».

Взрыв смеха бабушки. Возможно, эти звуки мне не следует принимать за смех, потому что я никогда в жизни не слышала, чтобы она повышала голос выше минимального уровня. Приходилось ли ей плакать, смеяться или злиться (что вряд ли когда-либо имело место), она всегда вела себя так, как будто участвует в чаепитии. Ежесекундно. С кем угодно.

Она так очаровательна, что даже помощники шерифа не способны наложить на нее штраф за использование погрузо-разгрузочного устройства в личных целях.

– Я просто умираю – так мне хочется тебе его показать, – вздыхает она, похлопывая меня по плечу. – Слишком долго держу язык за зубами.

В притворном изумлении я поднимаю брови. Не могу сказать, что в последнее время я не замечала участившихся смешков и многозначительных взглядов с ее стороны, словно она чего-то ждет, как будто вот-вот прозвучит выстрел из стартового пистолета и она тут же сорвется с низкого старта и изо всех сил ринется вперед. Конечно, моя бабушка не бегает. Она передвигается быстрыми шажками.

– Что, одна из твоих суперидей? – спрашиваю я.

Бабушка слегка хмурится.

– И Атланты. Черновой набросок был мой, это я признаю, но в окончательном виде творение принадлежит нам обеим.

В лучшем случае подобные утверждения – небольшое преувеличение. С тех пор как Клируотеры и Стоуны стали соседями – наши участки идут друг за другом, – все жители Санта-Хасинты отлично знают, что зачинщиками всегда являемся мы, Клируотеры. Стоуны обычно плетутся в хвосте, устраняя последствия бедствия или же, в отдельных случаях (как совершенно исключительный случай моей бабушки и Атланты), соглашаясь на роль наших скромных приспешников.

Так повелось с тех самых пор, когда в 1850 году Гертруда Клируотер заявила, что на берегах Голден-Лейк полным-полно золота (отсюда и пошло столь неудачное название озера). Следствием этого утверждения стали неконтролируемый приток золотоискателей и тревожный рост преступности, в том числе убийств, что и привело к необходимости открыть офис шерифа, первым единогласно избранным главой которого стал, разумеется, не кто иной, как Джереми Стоун. Нечего и говорить, что во всем городке так и не было найдено ни крупицы золота.

Если взглянуть на все это со стратегической и исторической точек зрения, Стоуны никогда не смогли бы занять столь значительное место в Санта-Хасинте без помощи Клируотеров.

О, не стоит благодарности.

– Что-то я не припомню такого, чтобы хоть одна твоя идея мне не понравилась, – вру я.

Оглушительные звуки прокатываются по окрестностям. Проходит пара секунд, и я узнаю мелодию. Это краткая, режущая слух версия «Кукарачи».

Когда я снова смотрю на бабушку, ее щеки горят таким жарким румянцем, что на них можно поджарить яичницу.

– Чем бы ни было вызвано это мини-землетрясение… нас, кажется, позвали?

– О, моя дорогая. Ты будешь в восторге.

Эшер

Пронзительный звук повторяется не меньше четырех раз, после чего я не выдерживаю и подхожу к окну. В этом районе никого не удивишь внезапной громкой музыкой или странным шумом. То кудахтанье куриц, и это при том, что в округе нет ни единой фермы, то вдруг рок на максималках, то полицейские сирены машин, спешащих расследовать какие-то странные происшествия… В общем, это одна из фишек и удовольствий жизни на улице Хазард-стрит города Санта-Хасинта.

И основная причина того, что здешнее жилье расходится по бросовым ценам.

Натягиваю чистую майку и, толкнув раму вверх, открываю окно. Горячий, напоенный ароматами воздух врывается в простоявшую взаперти десять с лишним месяцев комнату. Черт, как же приятно ощутить вечерний бриз на влажных волосах! Добравшись сюда, я первым делом встал под душ, чтобы смыть с себя пот после нескольких часов в автобусе, аэропорту и самолете… и сделал серию упражнений, решив размяться: колени вконец онемели после долгой неподвижности в чертовой тесноте. Любой разумный человек скажет, что авиакомпании в XXI веке уже давно должны задуматься о людях роста выше среднего, но не тут-то было. А я и не слишком высокий. Всего-то метр девяносто.

На самом деле чудики из моей команды официально окрестили меня Пеке³.

Опираюсь руками о рассохшееся дерево и жадно втягиваю в себя воздух. Я мог бы, наверное, даже сказать, что скучал по этому дому, где жил мальчишкой целых десять лет, по городу, который, как я думал, никогда не полюблю – уж слишком ярко он напоминал мне обо всем, что я так рано утратил.

В носу неожиданно засвербило, словно змейка поползла снизу вверх, и вот через пару секунд я чихаю, и с такой силой, что прикладываюсь лбом к верхней части рамы. Стекло дребезжит, голова взрывается болью.

– Вот дерьмо!

Как минимум шесть чихов подряд, после чего ко мне возвращается способность дышать. Схватившись одной рукой за лоб, другой – за нос, испепеляю взглядом оранжевый луч, бьющий в окно. Как же я мог забыть? Ведь есть веская причина, почему моя комната проветривается нерегулярно и почему этот городок на Восточном побережье, хотя и казался мне почти родным, но так и не стал для меня тихой гаванью.

В открытое окно, словно задавшись целью привести меня в чувство, вливаются высокие женские голоса.

Обреченно закрываю глаза.

Клируотеры.

Иду в ванную ополоснуть лицо в тщетной надежде смыть с себя всю пыльцу, что уже наверняка успела осесть на моей коже. Ожесточенно растирая себя мочалкой, вспоминаю, как некогда кто-то просветил меня относительно легендарной «дружбы» между Клируотерами и Стоунами, моей семьей. Этим кем-то оказался директор школы, и случилось это в тот день, когда Лювия Клируотер упала, оступившись на лестнице, после чего заявила, что столкнул ее я.

Я, кто только что выбрался из сущего ада и весил вдвое меньше нормы для мальчика соответствующего возраста. Я, вечно отстававший в развитии, такой маленький, что, когда я сидел за партой, ноги у меня не доставали до пола и болтались. Я, у кого от одного ее вида, стоило ей появиться в этом ее цветастом платье и с двумя косичками по бокам, перехватывало дыхание, так что начинало казаться, будто невидимая рука сжимает мне сердце. Потому что это была она. Девочка с озера в самом начале лета. Странная такая девочка, девочка, которая рисовала, не умолкая ни на секунду, которая развлекала меня нескончаемой болтовней и которую я больше не видел, потому что мы с бабушкой провели долгое время в Техасе, разбираясь там… с бумагами.

Ну да, я готов признать: тот факт, что я стоял как столб и не сдвинулся с места ни на сантиметр, чтобы помочь ей, явно не свидетельствовал в мою пользу. Но мне было всего девять, и я тогда впервые за последние месяцы хоть что-то почувствовал. Говорить ни о чем таком директору я не стал. Во-первых, я никогда не был человеком, готовым поделиться с кем бы то ни было своими чувствами или мыслями. А во-вторых, то, как смотрела на меня Лювия, пылая гневом, без тени сомнения в том, что я это нарочно, что я хотел ей навредить, окончательно склеило мне губы. Я не признал, что толкнул ее, но и не отрицал этого.

Вот тогда-то директор Каллаган тяжело вздохнул и горестно покачал головой.

– Мальчик Стоун и девочка Клируотер, разумеется. Вы либо прикончите друг друга, либо поженитесь – кто знает.

Мы с Лювией в ужасе уставились друг на друга, она – не переставая поглаживать ушибленный бок. Мы – да поженимся? Еще чего. В тот же день я рассказал об этом происшествии бабушке: был вынужден это сделать, потому что директор немедленно ей позвонил и объяснил, почему я заслуживаю двухнедельного наказания. Однако единственной ее реакцией стал громкий смех.

Хохотала она так долго и заливисто, что потом до самой ночи мучилась кашлем. Тот же смех разбирал ее и позже, при каждом воспоминании об этой истории. Нечего и говорить, что наказывать меня она не стала. Бабушка хорошо меня знала. Знала, что я попросту не способен толкнуть девочку на лестнице; особенно девочку едва знакомую, которая ничего мне не сделала.

– Не переживай, малыш, – сказала она мне в тот день, вытирая уголки глаз. – Это только начало.

Смысл сказанного дошел до меня только спустя сутки, когда, лежа на больничной койке, я вспоминал бабушкины слова. Я стоически глядел в потолок, не позволяя себе ни единого стона. Даже когда симпатичная медсестра разрезала на мне брюки и трусы и принялась светить на меня фонариком. И, естественно, даже когда доктор прошел за занавеску приемного отделения скорой помощи и шумно выдохнул – так он был впечатлен.

Он сказал, что никогда в жизни не видел таких переломов у столь маленького пациента.

На память о том случае у меня остался шрам, и он выглядит куда хуже, чем есть на самом деле. Я уже так к нему привык, что в прошлом сентябре далеко не сразу сообразил, с какой такой стати парни, мои новые товарищи по команде, так пялятся на меня в раздевалке.

Нет, пялились они совсем не потому, что между ног у меня имеется нечто впечатляющее. Об этом я мог бы только мечтать.

Пялились они на мой шрам. Такой огромный и блестящий, что просто невозможно поверить, что он у меня не болит; что я могу бегать не только не хуже других, но почти всех быстрее; что я попал в одну из лучших университетских футбольных команд и побил уже несколько рекордов.

Даже наш тренер, Тим, затребовал копию моих медицинских документов, где говорится, что кость находится на своем месте и что все функционирует ровно так, как положено. После чего обязал врача команды провести тщательнейшее обследование моего организма. Меня это слегка ошарашило, но, в принципе, я его понимаю. «УКЛА⁴ Брюинз» – офигительно престижная команда с невероятным списком достижений. Кого попало в нее не берут. Ты не только должен подойти им по всем параметрам и продемонстрировать классную игру при отборе; они должны быть уверены, что у тебя есть будущее, личная траектория успеха. Естественно, им не нужен парень с травмами, которые рано или поздно, но скорее рано, заставят его уйти с поля.

«Мне – да жениться на Лювии Клируотер», – вновь промелькнула мысль, и я только фыркнул. На девчонке, которая почти что угробила свою карьеру и даже не думает о реализации своего потенциала. На девчонке, что загубила мое отрочество, заставив меня, как придурка, вздыхать о ней по углам.

Да я скорее яйца себе отстрелю.

Лювия

Знаю: лучше было промолчать. Обнаружить свое изумление перед двумя столь самовлюбленными особами – штука рискованная, чреватая последствиями. Это может привести к поспешным выводам, например о том, что мои глаза размером с блюдце и отвисшая челюсть выражают восторг, энтузиазм и одобрение.

«Что-то я не припомню такого, чтобы хоть одна твоя идея мне не понравилась». Величайшая ложь за всю историю Санта-Хасинты. Но за последний год я, понятное дело, доросла до уровня неплохой актрисы. И вся эта громада из стали, стекла и алюминия у меня под носом только что ракетой вознеслась на верхнюю ступеньку в рейтинге «Убедительных причин для смены фамилии». Быстрее, чем песня группы BTS⁵ – на первую строчку «Биллборда».

Достижение: удалось сомкнуть губы. Сглатываю и осторожно оглядываю двух женщин по обе стороны от меня. Бабушка похожа на кошку, которая только что съела канарейку, а Атланта – воплощенное удовольствие от приятной встречи. На секунду каменею от ужаса, лихорадочно соображая, что, черт возьми, я могу сейчас сделать, чтобы взять ситуацию под контроль, заставить их отказаться от задуманного, да так, чтобы они не просекли, что я – против. То есть реализовать ровно то, чем всю жизнь занимаюсь, а именно: руковожу бабушкой, как пастух стадом. Лаской, на ощупь, но все же направляя ее точнехонько туда, куда мне нужно.

Кукловод, который вечно в тени.

Ого! Отличное название для рисунка.

Будь я в состоянии рисовать, разумеется.

Делаю глубокий вдох, после чего заставляю себя улыбнуться.

– Ух ты! Кажется, это самый роскошный автобус в моей жизни.

Атланта царственным жестом грохает о землю тростью. Поскольку к ее резким движениям я привыкла с детства, как и к жуткому посоху с рукояткой в виде куриной головы, то почти не обращаю на это внимания.

– Автобус – это автомобиль с кучей посадочных мест, где воняет по́том, – заявляет она. – А то, что ты видишь, – шедевр инженерного искусства. Ода автомобилизму. Идеальный союз автострады… и дома.

Сердце мое пускается галопом, и я вынуждена собрать все свои жизненные силы: нельзя допустить, чтобы померкла улыбка. Улыбка – ключ ко всему.

– Несомненно, габариты позволяют путешествовать в нем… двоим? – рискую я высказать предположение.

– Пятерым, – вступает в разговор бабушка. – Но мы заказали четыре спальных места.

Четыре спальных места.

Четыре.

Как заглючивший робот, пересчитываю в уме. Один, два, три…

Почему четыре спальных места?

Почему я по инерции считаю и себя?

Почему?..

Атланта всем телом разворачивается к дверям своего дома, поднимает трость и машет ею в воздухе.

– Эшер, мальчик мой!

Учащенные удары моего сердца эволюционируют до грохота африканского барабана от вала эмоций: тревоги, нервозности, дискомфорта. Спокойствие по вине Эшера Стоуна я теряю столько лет подряд, что впору признать: мне давно пора к этому привыкнуть, и никуда не годится, что при одном звуке его имени у меня перехватывает дыхание.

Я убеждена, что все дело в проклятии Хейдена Стоуна. Это суеверный чурбан, заявивший еще в XVII веке, что все женщины в моем роду – ведьмы. И всё потому, что этот чертов лицемер завел шашни с одной из моих прабабок, Шанаей Клируотер, будучи связан самым что ни на есть церковным законным браком. По его версии, именно она заманила его в свои сети, приворожив с помощью темных сил и сбив с пути истинного. По версии Клируотер, Шанайя просто дала ему от ворот поворот, едва узнав о наличии у него супруги, что барчуку Стоуну явно пришлось против шерсти. Сухой остаток всей истории: обвинение в колдовстве, гибель на костре и наложенное Хейденом Стоуном проклятие, согласно которому всем его потомкам предстоит неустанно преследовать и изводить всех носителей фамилии Клируотер.

Таким образом, Эшер появился на свет как моя персональная кара.

К этому заключению я пришла после нашей с ним второй встречи, когда он столкнул меня с гребаной школьной лестницы. Я всегда была девочкой с воображением, склонной искать скрытые смыслы в самых обычных вещах. А теперь стала взрослой с твердой верой в паранормальные явления. Однако то, что Эшер Стоун был рожден исключительно для того, чтобы обрушить все мои планы и сломать мне жизнь, – это факт. У меня под рукой столько тому доказательств, что хватит на полицейское досье.

Или было под рукой… еще четыре года назад.

Слышу размеренные шаги, которые приближаются: это он. Меня аж дрожь пробирает от осознания, что я узнаю́ Эшера по шагам, но это одно из последствий жизни бок о бок, в соседних домах. По утрам мы даже как бы вместе шли до автобусной остановки. Он – по одной стороне улицы, а я, понятное дело, – по другой, и все же я прекрасно знаю, с какой жадностью и на какой скорости пожирают асфальт его ноги, в то время как я всегда предпочитала никогда и никуда особо не торопиться.

Сколько раз я смеялась ему в лицо, в это нахмуренное лицо, когда ему, вместе со всем автобусом, приходилось меня ждать.

– О, молодой человек, как же ты похорошел с последней нашей встречи, – пропела бабушка.

«Да распахнутся пред тобой врата небесные, кокетка старая», – думаю я, не оборачиваясь. Предпочитаю пялиться на то, что в эту секунду прямо передо мной, а не оглядываться, и это о многом говорит.

От басовитого смеха Эшера волосы у меня встают дыбом.

– Ты льстишь мне, Джойс, как всегда.

Кончаются комплименты и ужимки, наступает тишина. Тишина, которая для меня подобна стереосистеме, излучающей целую гамму вибраций прямо за спиной. Мощная такая стереоустановочка, игнорировать которую невозможно… и она, как сирена, манит меня, искушает оглянуться. И дать Эшеру пинок под зад, чтобы он свалился на землю.

Трость обо что-то ударяется, и сдавленный звук, следующий за этим, заставляет меня улыбнуться. На этот раз искренне.

– Может, ты сделаешь мне одолжение и поздороваешься с Лювией как положено?

Навостряю, как охотничья собака, уши, чтобы услышать ответ, но тут передо мной внезапно появляется бабушка. Стоит и смотрит, склонив голову набок и делая мне большие глаза. Это меня ничуть не пугает.

Я не могу разобрать, о чем шепчутся Атланта и ее внук, но все же нехотя разворачиваюсь. И оказываюсь лицом к лицу с Эшером Стоуном. Снова.

Но на этот раз…

На этот раз – что-то новенькое. Мышцы, сантиметры, странные вибрации.

Тот Эшер Стоун, что уезжал в университет в прошлом августе, был долговязым, несколько неуклюжим, с бегающим взглядом. С ве-е-е-е-ечно бегающим взглядом, особенно в последние годы. Сколько раз я спрашивала себя: что такого увидела в нем Тринити, что в старших классах он стал ее крашем. К тому же я вообще сильно сомневаюсь, что они хоть раз смотрели друг другу в глаза. Эшер – он ведь весь как натянутая струна, к тому же замкнутый: что того, что другого меньше всего ожидаешь от старшеклассника-спортсмена. И все же из года в год он становился лучшим, одним из самых популярных.

Вот почему ему удалось попасть в главную университетскую футбольную команду, а еще успешно сдать экзамены за первый курс программы по информатике. Обо всем этом я знаю вовсе не потому, что хоть как-то интересуюсь его академическими успехами, просто Атланта, едва не лопаясь от гордости, передает мне буквально все, что имеет хоть какое-то отношение к ее обожаемому внуку. Ради нее я делаю вид, что слушаю, причем с любезным выражением лица и интересом, и даже вставляю в нужных местах восклицания.

Теперь же никто не удосужился отметить, что Эшер больше не неуклюжий, а в невероятной физической форме; что он уже не просто высокий, а супервысокий; или же, самое главное, что теперь, впервые за долгие годы, взгляд у него не бегающий, а пронзительный.

Пронзительный в квадрате.

И сосредоточенный.

На мне.

И, несмотря на погоду и его низко надвинутую сине-желтую бейсболку от «УКЛА Брюинз», мне предельно ясно, что глаза у него все такие же синие и все так же обрамлены частоколом все тех же несусветно длинных ресниц.

Вдруг всплывает воспоминание о нашей первой встрече, когда мы провели на Голден-Лейк весь вечер. Тогда он тоже глядел на меня так, будто я – сейф с запертыми в нем неведомыми сокровищами. Я всегда объясняла это обстоятельством, о котором мне стало известно позже: именно в тот день Эшер узнал о гибели своих родителей в ДТП. Это была трещина в броне.

Я уже не очень понимаю, кто с кем должен поздороваться первым, поэтому ограничиваюсь тем, что продолжаю смотреть на него, не отводя взгляда, поскольку если уж чего я всегда и была лишена, так это смущения. Хлопаю ресницами раз, второй, третий. Наконец он сжимает зубы и отводит глаза.

Очко в мою пользу.

А поскольку я мало того что бесстыдница, но отличаюсь еще и весьма нездоровым стремлением к соревнованию, то решаю превратить это очко в оглушительную победу.

Улыбаясь, я делаю к нему шаг.

– Надо же, а я-то думала, что заслуживаю жарких объятий после столь долгой разлуки, Эш.

Эшер

В глазах по-прежнему жжет, в носу свербит – последствия моей встречи с облаками пыльцы, неизменными спутниками семейки Клируотер и их цветочной лавки. Но лучше б я вообще ослеп: глаза б мои не видели этот огромный кемпер цвета черный металлик, припаркованный возле дома. У меня и в мыслях не было воссоединиться с бабушкой на тротуаре, но стоило мне зацепить глазом всю панораму из окна кухни, как в голове включился целый хор тревожных сигналов.

Сигнал «Безумства бабушки».

Сигнал «Планы, выстроенные на пару с Джойс».

Сигнал «Лювия влипла в историю».

Какой бы эта история ни оказалась.

Я искренне рад встрече с Джойс, не стану этого отрицать. Джойс – одна из самых странных женщин, которых я когда-либо знал (и, вероятно, узнаю): вечно смеется, прямо-таки до слез хохочет, на пару с бабушкой. Эта женщина умудрилась рассмешить мою бабушку даже на бдении у гроба моих родителей, о чем я не забыл. Единственное прегрешение бедной женщины – это ее внучка.

Которую… не могу сказать, что я счастлив видеть. Первое, что бросается в глаза, едва я выхожу за порог, – ее платье. Ну конечно. Одно из ее гребаных цветастых платьев.

Когда она поворачивается ко мне, несомненно по принуждению Джойс, я на несколько бесценных секунд каменею. На мгновение мне кажется, что, хотя передо мной точно Лювия (и не только из-за ее платья), что-то в ней не так. Какое-то изменение, но столь незначительное, что я никак не могу его уловить. Это… ее волосы? Немного длиннее, ниже талии, их каштановые концы касаются бедер. Может, что-то в ее лице? Глаза у нее были… А сейчас…

Какого хрена она без конца моргает? Тоже аллергия, что ли?

Блин.

С нашей последней встречи прошел почти год. Что-то пошло не так, не по плану.

«Если б ты не шпионил за ней в инстаграме⁶, расстояние и время наверняка сработали бы куда лучше», – заявляет та дурацкая часть меня, что в итоге вечно оказывается чертовски права.

Упираюсь взглядом в один из колесных дисков кемпера и краем глаза вижу, как она ко мне приближается. Включается еще один из тысяч тревожных сигналов моего подсознания.

Сигнал «Лювия Клируотер находится слишком близко».

– Надо же, а я-то думала, что заслуживаю жарких объятий после столь долгой разлуки, Эш, – произносит она отлично знакомым мне тоном.

Но на эту удочку я не клюну, как не клевал на подобные приманки чертову уйму лет. Ограничиваюсь тем, что поднимаю повыше брови, не двигаясь с места.

– Привет, Лювия.

Она продолжает фальшиво улыбаться, хотя я отлично вижу, каких усилий это ей стоит.

– Что за манера здороваться с барышней?

– Говорит «барышня».

И я невозмутимо обвожу взглядом грязные пятна, что являются неизбежными спутниками Лювии: земля на руках – наверняка таскала мешки с удобрением; земля на коленках – потому что обожает ковыряться в земле, как крот; земля даже на левом виске, будто убирала с лица упавшую прядь волос не снимая перчаток. Все внимательно изучаю, в том числе сапоги, на подошвы которых налипло столько дерьма, что их хозяйка кажется на пару сантиметров выше.

Вновь окидываю боковым зрением всю сцену и убеждаюсь, что наши бабушки начеку: наблюдают. Самое хреновое: в руке у моей – знаменитая палка.

Понимаю, что мое послание «Посмотри на себя. Ты – ходячая катастрофа» безотказно сработало, когда Лювия поджимает губы.

– Насколько я вижу, ты все тот же привереда. Даже универ не помог.

Сжимаю зубы. «Привереда», «нытик» и «педант» – определения, несколько месяцев обходившие мой слух стороной, потому что только эта девица видит меня таким. Мне так и не удалось вбить в ее голову, что рядом с ней, на фоне ее неряшливого и сумасбродного образа жизни, кто угодно покажется денди.

– Лювия! – пытается одернуть внучку ее бабушка.

– Я просто попыталась быть любезной, а он смотрит на меня как на жука навозного. Чего ж ты еще от меня хочешь?

Тут обе бабушки испускают тяжелый вздох, причем в унисон, что вовсе не так странно, как может показаться. Они так долго дружат, что многие вещи делают синхронно. Чтение нам нотаций – одна из таких вещей.

– Не так я представляла себе эту минуту, – жалобно произносит Джойс, понурив голову.

Бабушка обнимает подругу за плечи (дело нехитрое, учитывая, что Джойс от силы полтора метра ростом), а я успеваю заметить в лице Лювии нечто странное. Проблеск эмоции.

– Честно говоря, Джоджо, мы с тобой знали, что каждый из них – крепкий орешек. Но все равно верим в успех нашего предприятия, так? А самое главное, мы с тобой верим в то, что внуки беззаветно нас любят. – Улыбка моей бабушки – сверкание зубов и блеск намерений. – Правда, ребятки?

– Правда, – мгновенно отзывается Лювия.

Воздерживаюсь от ответа – тактика, не раз спасавшая меня от кучи разных глупостей на протяжении всей моей жизни. Складываю руки на груди и с укоризной смотрю на бабушку.

– Мне нужно еще чемоданы распаковать, у меня – встреча. Так что если мы можем ускориться…

– Можем, – подтверждает она, а потом делает глубокий вдох, собираясь что-то сказать. – Мы вообще-то думали повременить с сюрпризом до завтра, но раз Эшер уже здесь… Мне бы, конечно, хотелось, чтобы он отдохнул с дороги, прежде чем…

– Он и так прекрасно выглядит, даже после такого долгого перелета, – поспешила с комментарием Джойс.

Уголки моих губ начинают подрагивать, хоть я и знаю, что в данный момент больше всего похож на кролика, подбирающегося к толстой оранжевой морковке.

Лювия фыркает.

– От Лос-Анджелеса до Санта-Хасинты всего-то пара часов лету.

Бабушка, не обращая внимания на все эти комментарии, продолжает:

– Но эта минута не хуже любой другой, чтобы сообщить вам новость: впервые в истории нашего городка Стоуны и Клируотеры отправляются в отпуск вместе! Через два дня! Чтобы прокатиться по всем штатам, в которых есть хоть что-то примечательное!

После чего они с Джойс обнимаются, радостно улыбаясь.

Я поднимаю брови и лихорадочно соображаю. Судя по тишине справа от меня, Лювия занята тем же. Оба мы пытаемся как можно быстрее разгадать тайный смысл всего этого. Рациональная часть моего мозга побуждает меня улыбнуться, поздравить их и пожелать счастливого пути, а потом убедиться, что они выбрали приемлемый маршрут для двух дам на седьмом десятке.

Другая моя часть, та, что выросла здесь, настойчиво шепчет: они дожидались нас с Лювией, чтобы огорошить нас этой новостью разом – уж больно много говорили о нашей внучьей любви.

Как будто они намереваются…

– Это же просто фантастика, Атланта, – произносит наконец Лювия, а я спрашиваю себя: только я заметил, каким тоненьким стал ее голос? – Ой, бабуля, представляю, как вы повеселитесь! Пусть дрожат все дороги!

– О, дорогая моя, – я готов был поклясться, что глаза Джойс влажно блеснули, когда та приблизилась к внучке и обняла ее за плечи, – ты хотела сказать: мы повеселимся.

Мой желудок делает кульбит, точно как в момент, когда мяч уже у меня, а до линии ворот всего один ярд. Это – одно из самых острых переживаний, которые я себе позволяю. Улыбка Лювии не меркнет, однако что-то в ее глазах напоминает мне взгляд оленя, ослепленного светом фар посреди автострады.

– Что-о?

Тут моя бабушка делает то, от чего меня охватывает трепет: запускает руку в вырез платья. И вынимает оттуда нечто похожее на огромный лист бумаги, многократно сложенный до размеров малюсенького квадратика.

– Семейные каникулы, ребятки! – объявляет она, размахивая квадратиком. После чего начинает его разворачивать. – На борту одного из самых ультрасовременных кемперов, имеющихся на рынке. Все продумано. Все просчитано. Всего шесть недель, так что не будет никаких проблем с…

– Погоди, погоди, погоди. – Наконец я расплетаю сложенные на груди руки и останавливаю бабушку жестом, явно ей не понравившимся. – О чем это ты? Я же недавно звонил тебе из универа, и ты ни о чем таком даже не заикалась.

Она смотрит на меня так, словно я обратился к ней на другом языке.

– Сюрприз есть сюрприз, суть его – неожиданность.

Лювия молчит, повергая меня в полное замешательство. Похоже, в этом мире все-таки есть вещи, способные лишить ее дара речи.

– Это… Вы… – Я окидываю внимательным взглядом этот гребаный кемпер, нашу улицу и палисадник перед домом, а потом снова поднимаю глаза на бабушку. – Я вовсе не хочу сказать, что это плохая идея. Уверен, вы все продумали, тщательно спланировали и… э-э… вложили много сил, но поехать я не могу.

– Разумеется, можешь, – немедленно возражает мне бабушка.

– Нет, я не…

– Я разговаривала с твоим тренером. С Тимом Деспиру, правильно? Ну и имечко!

– Ты разговаривала с тренером Тимом?

– Сначала мой звонок его несколько ошарашил; должна отметить, он оказался невероятно подозрительным господином. Можно подумать, я предложила ему сменить компанию – поставщика электричества. В любом случае он подтвердил, что не против твоих каникул; и даже сказал, что ты их более чем заслуживаешь. Другое дело, что он, естественно, упомянул о необходимости поддерживающих тренировок, а также о том, что ты должен прибыть вовремя и в должной форме к первой игре сезона, которая состоится… в первую субботу сентября, так?

Наконец она полностью разворачивает бумагу и демонстрирует нам карту Соединенных Штатов. На ней не только отмечены все штаты, округа и города, но и проставлены фломастером точки и приписаны какие-то заметки. Много заметок. Бесконечное количество точек.

Покрытый черным лаком ноготок моей бабули указует на нижний левый угол, где находится Лос-Анджелес.

– Как бы то ни было, я обещаю тебе, что за сутки до обозначенного времени мы будем в Пасадине⁷. Времени у нас полно. – И она одним махом сворачивает карту.

На секунду мне кажется, что в голове моей что-то замкнуло. Той нити, что соединяет образ тренера с образом моей бабушки, просто не существует. И нет такой мультивселенной, в которой я мог бы себе представить, что тренер Тим, этот немногословный грубиян, и моя властная, царственная бабушка о чем-то договариваются. По крайней мере не доходя до смертоубийства.

Джойс улыбается.

– Ой! Если б я знала, что вы будете такими смирными, сбегала бы за фотоаппаратом.

Тут мы с Лювией обмениваемся взглядами. В первый раз за долгое время я не обращаю никакого внимания на все, что ее окружает, и на чувства, которые она всегда во мне вызывала. На мгновение мы не Эшер Стоун и Лювия Клируотер и нам не нужно изо всех сил ненавидеть друг друга. Мы – внуки двух манипулирующих и к тому же малость свихнувшихся женщин и…

Да, мы это знаем.

Мы в полной заднице.

Лювия

Мистер Моттрам – обладатель рук с длинными пальцами, характерными для родившихся в тридцатые годы в благополучных семьях. За его плечами истории тысячи сражений в выпавших на его век войнах, в которых он «обязан был принять участие, как подобает любому мужчине», однако сердце у него – мягкое и розовое, как щеночек чихуахуа. Примерно к таким выводам я пришла, годами ухаживая за его садом.

Стоит добавить: красноречию мистера Моттрама позавидовал бы любой кандидат в президенты, так что ему хватило пары попыток, чтобы убедить меня стать его личным садоводом.

В свое время бабушка, донельзя изумленная, поинтересовалась, почему я согласилась, а я только вздохнула. А когда сказала, что мистер Моттрам хочет разбить огород, а не вырастить цветущий сад, она закатила глаза и вручила мне подборку книг по овощеводству из своей библиотеки.

Вряд ли я смогу во всех подробностях описать, как именно зародилась эта моя ипостась супергероини – помощницы по дому, зато я точно знаю когда: вскоре после того, как моя мать, Саванна Клируотер, навсегда ушла из дома в своей ковбойской шляпе розового цвета, с двумя чемоданами и нулевым количеством детей. После этого происшествия подруги бабушки завели привычку при каждой встрече ласково гладить меня по головке (все, за исключением Атланты), и это живо напоминало мне, как я обращалась с щенками и котятами в приюте для животных. Наступил следующий учебный год, и выяснилось, что ни один школьный учитель не назначил мне место за партой: мне было предоставлено право самой выбирать, где и с кем сидеть (естественно, я всегда садилась с Трин), а работницы школьной столовой неизменно давали мне добавку. Будь то суп, салат, жареная картошка или мороженое. В те дни я обжиралась мороженым.

Неделя сменяла другую, и скоро все это стало каким-то… гнетущим. Словно вокруг меня сгустилось облако жалостливых взглядов, перешептываний, не предназначенных для моих ушей (только я все слышала), и жестов.

Тогда внутри меня произошел переворот: благодарность за сочувственное внимание и ласку сменилась ненавистью, поскольку все эти знаки внимания без конца напоминали мне о случившемся и о том, что́ именно люди думали, глядя на меня: вот она – Лювия Клируотер, девочка, которую бросили. Девочка, которая ничего собой не представляет, ничего не значит на фоне маминых гастролей.

Но это же не так. Кое-что я из себя представляю, еще как!

Мы с бабушкой – классные, а Саванна совершила ужаснейшую ошибку.

Так что я начала аккуратненько уклоняться от попыток бабушкиных подруг погладить меня по головке, взамен предлагая им свою помощь – в самых разных вещах. И вот на смену жалостливым взглядам пришли одобрительные улыбки. Со всеми школьными учителями по очереди я провела переговоры с глазу на глаз, доведя до их сведения, что я не нуждаюсь ни в каких поблажках с их стороны; более того, я сама могу помочь с организацией клубов по интересам, ксерокопированием и всем остальным, что доставляет им хлопоты.

А как насчет работниц столовой? В день «Родителей – в школу» я не стала дожидаться момента, когда одноклассники поймут, что рядом с моей партой никого нет (бабушка, нужно сказать, вызывалась прийти). Я просто нацепила фартук и встала за стойку из нержавейки, слившись с другими работниками, после чего выслушала в свой адрес хор похвал. И я не знаю, было ли это переходной точкой от чувства чуждости к ощущению собственной незаменимости, но суть в том, что мне стало очень нравиться, когда меня хвалили, когда обращались с просьбами о помощи, когда… нуждались во мне.

Постепенно я перестала быть брошенной девочкой. Я стала Лювией Клируотер, девочкой, которой можно позвонить, если у тебя проблема. Так или иначе, я почувствовала, что теперь у меня свое, особое, место в обществе и цель, которую никто не сможет отнять, что бы ни случилось.

Тогда я и не думала, что это мне надоест.

Голос мистера Моттрама выдергивает меня из карусели воспоминаний.

– Повтори-ка, что ты сказала, – бурчит он с заднего крыльца одноэтажного домика, волоча за собой кислородный баллон, чтобы не потерять меня из виду. Урок я давно усвоила: выбираю футболки с небольшим вырезом, чтобы при наклоне ничего лишнего не открывалось взгляду, и брюки, которые не сползут даже при сильном шквалистом ветре. – Почему ты уходишь? И что я, по-твоему, должен делать с листовой свеклой, за которой мы ухаживаем уже столько месяцев?

Язык без костей и склонность все преувеличивать.

– С листовой свеклой – ничего: мы ее никогда не сажали. А вот это – томаты, и пройдет еще месяца три, прежде чем они проклюнутся. А к тому времени я уже вернусь.

«Надеюсь», – мрачно заканчиваю про себя я. В голову мне лезет чертова уйма самых мрачных и при этом высоковероятных сценариев этих треклятых каникул… Усаживаюсь между двумя рядами бамбуковых подпорок, отираю пот со лба краешком передника. Кажется, я только что совершила крещение землей в стиле Рафики⁸.

– А что я буду делать, если сломается автополив? – Я не глядя поняла, что носовая канюля наверняка выскочила и болтается на седых усах, которые мистер Моттрам решительно отказывается сбривать. – Или разразится гроза? Или если блохастая псина Вебберов снова повадится ссать на моем участке? Черт подери, мне нужно ружье – верните мне ружье!

– Вы же знаете, что не вернут, пока здесь рулит шериф Стоун.

– А откуда у него, спрашивается, власть, чтобы такое творить, а? С каких это пор свободный человек не имеет права себя защитить? Стоун, Стоун, Стоун…

И, бесконечно повторяя себе под нос «подлую фамилию», как он любит ее называть, он возвращается в дом со своим баллоном, который побрякивает всякий раз, когда колесики инвалидного кресла подпрыгивают на неровно пригнанных досках пола.

Можно сказать, вуайерист и едкий раздражительный старикашка, но среди всех моих подопечных в нашем городке он – самый любимый. Кроме всего прочего, в ранней юности у него с Атлантой был своего рода запретный роман, о котором бабушка так и не решилась мне рассказать. А в моих глазах мрачные тайны только добавляют людям привлекательности.

Телефон звонит где-то в недрах моих антивуайеристcких шаровар. Когда мне наконец удается стянуть садовые перчатки и найти его, у меня уже один пропущенный вызов. Провожу пальцем по экрану, и мое сердце совершает кульбит, достойный русского акробата. Виной тому имя на экране.

Эш Кетчум.

Вот черт. Блин. Я даже не помнила, что в мобильном до сих пор хранится его контакт. Когда мы в последний раз разговаривали по телефону? Кажется… в старшей школе? Кажется, когда нам с ним выпало организовать весенний бал для младших классов? Удивительно, что у него все тот же номер. Хотя чему удивляться – у меня ведь тоже. Мы живем в Санта-Хасинте. Здесь номера телефонов меняют разве что по программе защиты свидетелей.

Внезапно мобильник вибрирует, и я чуть не роняю его, как вдруг понимаю, что это всего лишь сообщение.

Но оно от него.

Слушай, ты сейчас у себя, в комнате?

Сердце мое пускается вскачь безо всякой причины, кроме той, что диктуется логикой: он что-то задумал. Хотя за все эти годы, что Эш водил меня за нос, он ни разу не потрудился написать первым. Да и вообще, если честно, он уже давно перестал играть со мной в игры.

Трогает ли меня то, что он в одностороннем порядке решил положить конец нашей вражде? Нисколько. Любой, у кого в черепной коробке есть хоть немного мозгов, прекрасно понимает, что все мальчишки рано или поздно взрослеют… и что подложить кому-то змеенышей в ящик с нижним бельем – хорошая шутка лет в одиннадцать-двенадцать, но нельзя же продолжать это вечно.

Немного досадно только, что он так со мной и не объяснился. Мне вообще плевать, что подумают люди, ведь мы с Эшером никогда не были просто врагами напоказ. Для меня наши отношения всегда были чем-то большим. А наши взаимные выпады – несли более глубокий смысл.

Для него, ясное дело, все было иначе. В противном случае он не перестал бы смотреть в мою сторону или замечать мое существование так резко, так вдруг. Ни с того ни с сего. Как будто меня никогда для него и не существовало.

Окей, возможно, досадно мне чуть больше, чем немного, но над этим я работаю.

Нет…

Понял…

А ты можешь сказать мне, где ты, или у тебя есть право хранить молчание?

А также на адвоката.

Мои пальцы на несколько секунд зависают над экраном в нерешительности.

Что-то случилось?

Издеваешься, что ли?

Машинально переключаюсь на очевидное: гениальная идея наших бабушек, кемпер, путешествие «семьями», синий чемодан, который бабуля этим утром радостно поставила у двери моей комнаты и о который я споткнулась и чуть не сломала себе шею, когда спускалась завтракать.

Ну да, я прекрасно знаю, что случилось, однако это никак не объясняет ни то, что он вдруг пожелал знать, где я, ни то, что теперь он по собственной воле строчит мне сообщения – впервые в истории.

Оставайся на месте.

Глаза мои становятся размером с блюдца. Это что – угроза?

Сердце быстро набирает обороты, словно мне вкололи дозу адреналина.

Едва успеваю собрать с земли перчатки и инструменты и покидать это все в маленькую ржавую тачку мистера Моттрама, как мой телефон вновь издает звук: на этот раз еще один входящий вызов. Невольно думаю, что это он, но вижу имя Джастина и чувствую облегчение. Наверняка он наконец-то заметил все мои пропущенные звонки и сообщения с прошлого вечера. Оставляю тачку под навесом и отвечаю.

– Привет.

– Привет, детка.

Голос у Джастина – низкий и теплый. Этим он мне понравился с самого начала, а вот другие чувства приходили понемногу, со временем. В тот день, когда мисс Сальвани велела нам подобрать себе партнера, а выбрать Тринити я не могла, поскольку речь шла о естественно-научном проекте, он подошел ко мне после урока и спросил, не соглашусь ли я поработать с ним. Честно говоря, я и сама ждала чего-то подобного, ведь за пару недель до этого, в мой день рождения, Джастин подарил мне первый в моей жизни поцелуй.

Хорошо помню: я снимаю повязку в том шкафу и не могу поверить своим глазам. Мы знали друг друга всю жизнь, но, по правде говоря, я никогда не воспринимала его иначе как единственного отпрыска самой богатой семьи в городе и игрока школьной футбольной команды (нужно признать, он всегда оставался в тени Эшера). Тем не менее после того поцелуя что-то в Джастине изменилось, и он действительно стал смотреть на меня по-другому.

С того дня все его внимание, улыбки и тачдауны предназначались исключительно мне. И мне это нравилось. Здорово бодрило по многим причинам.

Джастин шумно вздыхает:

– Только что увидел твои сообщения… Ты это серьезно?

Не знаю, что звучит в его тоне – обвинение или не меньшее, чем у меня самой, изумление по поводу всей ситуации, но я склоняюсь к последнему. Когда дело касается Джастина, я всегда поначалу ожидаю лучшего, что противоречит инстинкту самосохранения, о чем мне постоянно твердит Трин.

– Да мне самой не верится. Всю ночь не спала. Как раз в тот момент, когда…

– Слушай, я вообще не понимаю, в чем проблема. – Он перебивает, что давно вошло у него в привычку. Джастин очень нетерпелив, и нетерпелив во всем; тревожный, все время с кем-то соревнующийся, к тому же – харизматик, привлекающий к себе все взгляды. Поэтому никого не удивило, когда он поступил в Гарвард и стал королем выпускного бала. В тот день Тринити делала вид, что ее вот-вот стошнит, а я – аплодировала: таким он был красивым с этой золотой пластиковой короной на голове. – Ты же сказала бабушке, что не поедешь, верно?

Останавливаюсь как вкопанная на полпути между навесом и крыльцом, в освежающей тени клена, прямо на границе участков мистера Моттрама и Вебберов. Первый порыв – открыть рот и спросить Джастина, как он может такое спрашивать, ведь он… ведь он знает. Только он и Трин, только эти двое знают все. Только им я могла изливать душу все последние месяцы, когда казалось, что ситуация выходит из-под контроля и меня захлестывает с головой, словно я одна в открытом море и что-то тянет меня за ноги на дно.

Наверное, именно поэтому я беру себя в руки и набираю в грудь воздуха.

– Джастин… – Не нахожу, что еще сказать, чтобы это не прозвучало как нотация. Прекрасно знаю: нотации он ненавидит.

– Лювия, не можешь же ты потакать всем ее капризам, – говорит он, и слова его звучат логично и взвешенно. – Так не годится. А как же ты? Как же твои желания?

Отличные вопросы. Волоча ноги, добредаю до тени на крыльце и плюхаюсь на вторую ступеньку. Вопросы хорошие, вот только… бабушка и не подозревает, что я потакаю ее капризам. В этом вся суть. А я… я никогда не буду жить спокойно и не избавлюсь от чувства вины, если не буду с ней рядом, если не сделаю ее счастливой.

В тот момент, когда я совершенно случайно узнала, что у моей бабушки рак, все изменилось. Меня буквально пронзило ощущение, что до той самой минуты я жила настоящей, полноценной жизнью и она вдруг разбилась, как зеркало, в которое запустили камень. Теперь каждый осколок отражал бабушку: вот она ухаживает за мной, вот дарит мне на день рождения подарок, уверяя, что его мне прислала мать (бабушка даже подделывала ее почерк и подпись), а вот сидит рядом со мной, пока я рисую, и листает свои журналы, читает статьи о паранормальных явлениях. Я смотрела на все эти фрагменты того, что было моей жизнью, и чувствовала себя… круглой дурой. Избалованной. Виноватой.

Узнав эту новость, я стала ждать, что бабушка сама мне обо всем расскажет, но ничего подобного не случилось. И тогда я поняла, какой у нее план. Поняла, что задумала эта бандитка, потому что увидела это в тех же осколках. Она решила в очередной раз укутать меня заботой, сделав вид, что ничего страшного не происходит.

А я решила, что этого ей не позволю. С тех пор я уважаю ее решение хранить тайну. Она не знает, что мне известно, и так будет продолжаться ровно столько, сколько нужно. Вот только одной она не останется. Этого я не допущу.

Бросить самую добрую и щедрую на свете женщину в самый трудный период ее жизни? Оставить ее без поддержки, без родных людей?

Как такое вообще могло прийти ему в голову?

«Вот именно, как это могло прийти в голову Джастину?» – думаю я по инерции. И сразу же заставляю себя задвинуть эти мысли подальше, как можно дальше от этого разговора.

– Не думаю, что это настолько серьезно, – тихо говорю я, теребя торчащую из шаровар нитку. – И они уже оплатили кемпер, так что…

– Пусть едет со своей безумной подругой. И со Стоуном. Ты ехать не обязана.

Посреди этой тирады тон его голоса изменился, я нахмурилась.

– Секундочку, тебя это так волнует потому, что едет Эш?

– Эш? – эхом отзывается он, и повисает короткая пауза. – Нет, что бы ни делал этот чувак, мне до лампочки. Просто не понимаю, с какой стати ты собралась таким манером угробить наше лето.

Секунду я молчу, раздумывая, как ответить, и привыкая к той пустоте, что образовалась у меня в животе от огорчения.

Я знаю Джастина. Знаю, что он чувствует себя уязвленным, ведь я вроде как собралась уехать от него именно в тот момент, когда он вернулся на каникулы. В прошлом августе, когда он только собирался в университет, я все гадала, как мы справимся с отношениями на расстоянии. Оказалось, что все и не так плохо, и не так хорошо, как я воображала, но все же я пришла к выводу, что должна уделять Джастину больше внимания, чем когда он был здесь, в городе. Так что я немного подвинула кое-какие свои дела и обязательства и выкроила пару часов в неделю для видеосозвонов, чтобы обмениваться новостями и общаться. Мы перепробовали и секстинг, и кучу других вариантов: все, что только сумели придумать, за исключением обмена видео или фотками, потому что на это я не согласна. Интернет – страшное место для любой девушки, которой вздумалось обнажиться, будь то по любви или ради денег.

Это работало… какое-то время. Потом наступило Рождество, он на несколько дней приехал в Санта-Хасинту, и пламя вспыхнуло вновь. Так что я имела возможность убедиться, что мы просто ужасно друг по другу скучали и не смогли с этим справиться. Второй семестр мы продержались лишь благодаря мысли о том, что нас ждет умопомрачительное лето.

Наверняка он считает, что я нарушаю обещание, с этим все ясно, и я понимаю его, но…

Бабушка превыше всего.

Не знаю, как ему сказать об этом и не вывести из себя, а я ненавижу, ненавижу, ненавижу, просто терпеть не могу такого рода ситуации.

И вот тогда со мной происходит то, что уже бывало. Какое-то странное отчаяние, острая необходимость разрешить этот конфликт поднимается огнем по горлу и вырывается наружу:

– Гранд-каньон.

– Что?

– Мы давно хотели его увидеть, разве не так? Но все никак не получалось. Мы можем поехать. Встретимся через шесть недель в Аризоне.

Прекрасно понимаю: я говорю какой-то бред, чистой воды безумие, совершенно необдуманное предложение, и какая-то часть меня, причем самая главная, настойчиво требует сдать назад. Но эта часть не в силах совладать с пламенем, полыхающим в груди и горле. Она всего лишь смешивается с уже существующим во мне бессилием и блокирует мозг, не давая ему возможности осмыслить все то, что сводит меня с ума.

Джастин несколько секунд хранит молчание. Что неудивительно: он наверняка впечатлен таким поворотом.

– И мы будем вместе до моего возвращения в Массачусетс?

Нет! Это же целых десять дней или даже две недели! А бабушка?

Разумеется, мне так и следует ему сказать, но если я опять упомяну бабушку…

– Конечно, – говорю я вместо этого.

Если Джастин и уловил нерешительность в моем голосе, то этого ничем не выдал.

– Так или иначе, это никак не отменяет того, что большую часть лета я буду вынужден торчать в этом чертовом городе без своей девушки. Господи, Лювия, у меня были такие планы для нас…

– Прибереги их для Гранд-каньона, – стою я на своем. Слышу странный звук и понимаю: я так сильно стиснула мобильник, что сделала скриншот. Заставляю себя ослабить хватку, глубоко вдыхаю и прилагаю физическое усилие, чтобы звучать оптимистично. – Будет здорово. Помнишь список всего, чем мы планировали там заняться, если поедем?

Наконец отмечаю перемену в его голосе. От апатичного и раздраженного к мягкому, ласковому:

– Он и сейчас у меня. Вместе с пятном от кофе.

Параллельно с этим слабеет огненный вихрь адской тревоги. Даже спустя несколько минут после разговора я не могу поверить, что́ только что сделала. В какую передрягу сама себя загнала. Тупо продолжаю пялиться на телефон, пока некое липкое чувство не побуждает меня побыстрее спрятать его в карман штанов и оглянуться. Мистер Моттрам в доме; замечаю кислородный баллон возле холодильника. Должно быть, готовит ланч.

Встаю и секунду пытаюсь вспомнить, чем я, собственно, занималась до разговора с Джастином. Тут мой взгляд падает на тачку, и я вздрагиваю.

«Оставайся на месте».

В последний раз проверяю, правильно ли я настроила систему полива, чтобы в ближайшие недели она включалась и выключалась самостоятельно, и со всех ног мчусь к мистеру Моттраму. Тот от неожиданности едва не роняет на пол кусок дыни.

– Вот черт, ты чего?!

– Уже ухожу, мистер Моттрам. Обещаю, что вернусь к вам раньше, чем вы успеете по мне соскучиться. Позволите обнять вас на прощание?

– А ты, можно подумать, послушаешься, если я скажу «нет»?

Конечно же, это не совсем так, но я уворачиваюсь от рук, заляпанных дынным соком, и, стараясь не потревожить шланг от кислородного баллона, нежно обнимаю мистера Моттрама. Несмотря на замашки вуайериста и на то, что он захлопывал дверь перед моим носом чаще, чем я могла бы сосчитать, его локти неуклюже прижимаются к моим ребрам, будто говоря: «Смотри: я тоже отвечаю тебе на это ненужное проявление теплых чувств».

Отстранившись, я вижу, что он пыхтит и смотрит в пол, и в горле у меня что-то свербит.

– Хорошенечко берегите себя в мое отсутствие, ладно?

– А что мне еще остается, раз уж ты меня бросаешь?

– Ого, чувство юмора, как я погляжу, вас не оставляет.

– Ба!

Сглатывая комок в горле, я ставлю новый рекорд в забеге на короткую дистанцию: несусь к машине, припаркованной перед палисадником мистера Моттрама (за ним ухаживаю тоже я). Пытаюсь вставить ключ, чтобы открыть дверцу, и тут слышу характерный звук двигателя «шевроле селебрити» 86-го года выпуска – машина в конце улицы повернула сюда. Нет, я не великий эксперт в области двигателей внутреннего сгорания; на слух различаю только те, которые могут обеспечить мне переход от жизни к смерти.

И, конечно же, когда мне больше всего нужно поскорее смыться отсюда, сорваться с места, не щадя покрышек, у меня никак не получается попасть в замочную скважину, и связка ключей падает на землю.

«Шевроле» тормозит рядом со мной, когда я нахожу ключи возле переднего колеса.

– Лювия, – слышу голос. – Садись ко мне, пожалуйста.

Набрав в грудь побольше воздуха, немного наклоняюсь и заглядываю в приоткрытое окно со стороны пассажирского сиденья. Стекло он наверняка опустил еще до того, как завел двигатель: машина настолько древняя, что окна в ней открываются только вручную. Она настолько древняя, что под приемником есть деревянная пепельница, а переднее сиденье сдвигается вперед и назад по максимуму, не ведая промежуточных положений. Даже заводская краска осталась нетронутой: тусклое серовато-синее покрытие, наводящее тоску, местами облупившееся вокруг бампера и по кромке крыши.

Будь это «форд», его можно было бы принять за автомобиль семейства Уизли.

– Извини, но у меня есть дела поважнее, чем кататься с тобой на этом динозавре.

Эшер тоже слегка наклоняется, не снимая руку с руля. Глаз почти не видно из-за его чертовой бейсболки.

– Правда? Какие же? Торопишься домой собирать чемоданы?

– Например. И тебе рекомендую заняться тем же. Выезжаем завтра рано утром, а твоя бабушка всегда была суперпунктуальной.

Нас прерывает чей-то пронзительный голос.

– Лювия, солнце мое! – Это миссис Веббер, выглядывающая из-за своего маленького ярко-желтого почтового ящика. Ее пес по кличке Титан, та самая «блохастая псина», радостно крутит хвостом, усевшись на клумбе. – Это правда? Вы с бабушкой уезжаете на все лето?

Изображаю широкую улыбку и машу ей рукой.

– Доброе утро, Абигайл. Да, все так: мы уезжаем в отпуск на шесть недель.

– О! – Она растерянно хлопает глазами и оглядывается назад. – А как же мои розы? По телевизору говорят, что на следующей неделе нас накроет страшной жарой.

– Не беспокойтесь, я сегодня вечером к вам заеду и все расскажу. Это очень просто, вот увидите.

– А, ну да, хорошо… А это кто там – Эшер Стоун? Приехал на каникулы из университета? Эшер, какой же ты красавец! Мой муж смотрел по телевизору матчи с твоим участием. Здорово бегаешь, просто загляденье!

Эшер что-то невнятно бормочет себе под нос и в знак приветствия подносит руку к бейсболке.

– Здравствуйте, миссис Веббер, – кричит он ей. – Огромное спасибо за поддержку. Я вот тут приглашаю Лювию на мороженое во «Фрости», а она отказывается.

Я мгновенно поворачиваюсь к нему, меняя широкую улыбку на злобный оскал, который пронзает его подобно внезапно налетевшему в летний день студеному ветру. Уголок его рта ползет вверх, образуя на щеке ту самую ненавистную мне ямочку, от которой Тринити едва не теряет сознание.

– О, Лювия, солнышко мое, не глупи. Я в твои годы никогда бы не отказала такому симпатичному парню, да еще когда речь идет о мороженом. Если б не мой диабет, я и сама бы вам составила компанию!

Сжимаю губы покрепче, чтобы миссис Веббер не заметила, как я фыркаю, – этот презрительный жест я приберегаю исключительно для неприятных мне людей. Опускаю ключи в свою сумку-тоут и рывком открываю дверь «шевроле». Незаметно для миссис Веббер снимаю с головы широкополую соломенную шляпу, неизменный аксессуар при работе на солнце, и запускаю ее, словно летающую тарелку, в машину. Судя по злобному ворчанию, я попала в цель.

– Увидимся вечером, Абигайл! – на прощание посылаю ей свою лучшую улыбку.

– Наслаждайтесь мороженым, мои хорошие!

После чего ракетой залетаю в машину Эшера Стоуна, ничуть не раскаиваясь в том, что на подошвах моих сандалий толстая корка земли.

Эшер

Я уже давно привык к раздвоению личности Лювии, к тому, что она смотрит на меня, будто прячет под майкой пояс шахида, и даже к электрическим разрядам, которыми она насыщает пространство, если оно у нас с ней – одно на двоих.

Так или иначе, я знаю ее лучше, чем знаю большинство ребят из нашей команды или даже троицу моих соседей по квартире в Калвер-Сити. Хотя, конечно, Трэвис, Дуайт и Купер – ребята простые, как открытый букварь. Если в них и есть какие-то грани личности, отличающие их от рядовых студентов, жаждущих побед, телок и выпивки, то мне они неизвестны. Впрочем, с Трэвисом я даже подружился. Он умеет готовить флан и убирает за собой волосы в душе, чтобы меня потом не выворачивало.

В общем, да: Лювия Клируотер – это своего рода рутина моей жизни. Нечто обыденное. Поэтому я был немало удивлен, впервые в жизни увидев ее в прикиде, напоминающем нечто среднее между одеянием чокнутого фермера и торговки марихуаной. В обоих случаях – с весьма сомнительным уровнем личной гигиены.

Когда она со всей силы плюхается на сиденье моей машины, я протягиваю ей эту странную зеленую шляпу. Она вырывает ее из моих рук, будто я сам же с нее эту хрень и сорвал.

– В твоих собственных интересах, чтобы история с «Фрости» оказалась чистой правдой.

Я лишь молча киваю в ответ.

Следую маршрутом к единственному кафе-мороженому Санта-Хасинты, расположенному в двух минутах езды по Сойер-роуд, главной улице нашего городка. Она названа в честь Сойера Стоуна, моего предка, который умудрился провести в город электричество еще в те времена, когда абсолютно никого не волновало происходящее за пределами Сан-Франциско. Заметим, что вовсе не в честь Билла Клируотера, вырубившего под столбы почти все сосны в окрестностях, за что ему впоследствии, по мнению некоторых, даже спасибо не сказали.

Краешком глаза вижу, как Лювия потихоньку трет друг о друга свои ужасные сандалии, оставляя на моем коврике небольшие кучки земли. Стиснув зубы, мысленно считаю до десяти. Я не поддамся.

А поскольку мне очень трудно не следить за каждым ее движением, будь оно злонамеренное или нет, стараюсь думать о чем-нибудь другом.

– Можно спросить: что это на тебе такое?

– Понимаю твой вопрос – ведь сам ты никогда не выискивал паутинных клещей, ползая на карачках. Так вот: на мне то, что обычно носят люди, занимающиеся садоводством, то есть старые вещи.

– Но я же видел, как ты работала в наших садах, и ничего подобного ты никогда не носила.

Несколько секунд она молчит, после чего тяжко вздыхает.

– Скажем так: мистер Моттрам – в некоторой степени вуайерист.

То есть она так оделась, чтобы старому ветерану не на что было смотреть и он остался с носом. От этой мысли я не могу сдержать улыбку.

Она снова вздыхает.

– А теперь серьезно: парень, чего ты от меня хочешь?

Ладно, пришло время брать быка за рога.

– Я думал, ты уже догадалась: нам нужно поговорить о безумной идее наших бабушек и придумать, как выпутаться из этой истории, не доведя их до бешенства.

Она не отвечает. Тут в памяти у меня всплывает ее недавний комментарий о чемоданах, и я хмурюсь.

– Погоди-погоди, ты же не думаешь ехать?

– А что? – Она крутит в руках свою шляпу. – Я у тебя разрешение должна спрашивать?

– Не кипятись, ладно? – Паркуюсь перед кафе и глушу мотор. Затем всем телом поворачиваюсь к ней, положив руку на спинку сиденья. – Я очень сомневаюсь, что ты мечтаешь провести со мной в кемпере целых шесть недель.

– Сам по себе план не то чтобы мне очень понравился, но я убедила себя, что ты – сопутствующий ущерб. Наши бабушки – просто класс, знаешь ли.

Не веря своим ушам, трясу головой. Когда я встал сегодня утром и решил встретиться с Лювией, чтобы попытаться договориться и остановить все это, я и представить себе не мог, что она окажется на стороне бабушек. В жизни бы так не подумал.

А я всегда думаю обо всем.

– Вчера я видел твое лицо: тебя эта новость застала врасплох не меньше, чем меня, – не сдаюсь я. – И у тебя, разумеется, были свои планы на это лето, разве нет?

По ее лицу снова пробегает какое-то странное выражение, но я не успеваю его расшифровать. И снова чувствую, что должен к ней присмотреться, потому что есть в ней что-то такое, чего я не понимаю: что-то, чего не было в прошлом августе, когда я уезжал.

– Ошибаешься, у меня тут такой саббатикал⁹ выдался, что даже я выдохлась, – говорит она, упорно разглядывая грязные пальцы.

Точно знаю, что она врет, в этом нет ни тени сомнения. И все же я не могу понять, почему она вешает мне лапшу на уши по поводу прошедшего года и почему какая-то странная тяжесть наваливается мне на грудь оттого, что она избегает моего взгляда. Знаю, что в прошлом году Лювии не повезло: она не поступила ни в один университет. Очевидно, что она видела для себя только карьеру художника – это бросилось мне в глаза еще в день нашего знакомства. Но из этого ничего не получилось, и я понятия не имею почему. Насколько я знаю, все преподаватели рисования и изящных искусств в средней и старшей школе возлагали на нее большие надежды, так что дело явно не в отсутствии таланта.

Пару лет назад ее даже отправили за государственный счет в залив Сан-Франциско, где она представила пару своих работ на фестивале в Саусалито, о котором в городе никто и не слышал, пока одну из его обитательниц туда не пригласили. Мэр, мой двоюродный дед Пете, устроил ей, помнится, торжественную встречу по возвращении, вывесив на главной городской площади гигантский плакат со словами: «Добро пожаловать, Лювия, знаменитейшая наша художница!».

Вот почему в тот день, когда бабушка сообщила, что Лювия пока ни в какой университет не уезжает, мне это показалось странным, но ломать себе голову я не стал. Предпочел думать, что у нее просто что-то не сложилось: то ли ей попросту не повезло, то ли вышла какая-то промашка в организации процесса. Возможно, она не разослала документы в несколько университетов. Весьма похоже на Лювию – упереться, что ей нужен только один конкретный университет, и не подстелить себе соломки в других местах.

Теперь же я невольно задумываюсь: не стала ли вся эта история для нее тяжелым ударом? Как сказался на ней этот год, проведенный в вынужденном заточении в Санта-Хасинте? Знаю, что если бы я не смог уехать в УКЛА и играть там в футбольной команде, то в разгар зимы точно бы сиганул вниз головой в Голден-Лейк.

Будь на ее месте кто угодно другой, я бы просто спросил, как у него дела, однако с Лювией так не работает. Всем своим видом она говорит, что не расположена к откровенному разговору.

– Я всего лишь пытаюсь удостовериться, что ты и вправду горишь желанием поехать, а не просто решила мне досадить, – прошу я, хотя легче мне от этого вряд ли станет. Я-то рассчитывал объединиться с Лювией, чтобы убедить наших бабушек оставить нас в покое, однако она, оказывается, играет за команду противника. Так что я теперь один с мячом в руках и не совсем понимаю, что с ним дальше делать.

– Мои решения с тобой никак не связаны, – мгновенно отвечает она и вскидывает ресницы, встречаясь со мной взглядом.

Поднимаю руки в знак примирения и старательно игнорирую толчок в груди: черт, какие же у нее красивые глаза!

«Не смей думать о ее гребаных глазах».

– Окей. Верю.

– Бог ты мой, прям-таки камень с плеч – ты мне веришь. – В эту секунду она, кажется, впервые замечает, что мы уже приехали. – Так ты купишь мне мороженое или как?

– Я человек слова.

Она фыркает.

– Кстати говоря, а откуда ты узнал, где я была?

– Угадай.

Она что-то ворчит себе под нос, из чего я улавливаю только «серьезно», «сумасшедшая» и «в целях моей безопасности». Судя по всему, Джойс предстоит выслушать пару ласковых.

Во «Фрости» я позволяю Лювии заказать все, что ей заблагорассудится, отлично зная, что она – бездонная бочка, когда дело доходит до сладостей. Продавщица Лори, наша бывшая одноклассница, смотрит на нас так, словно мы недавно обнаруженные экземпляры динозавров. Она оценивает расстояние между наши телами, пытаясь понять – пара ли мы или это просто совпадение. Впрочем, Лори ведет себя скромно, спрашивает только, как мне в универе, а затем напоминает Лювии, что тетушка Пэтти ее уже заждалась: засорился фильтр в бассейне, нужно прочистить.

Я задаюсь вопросом, почему бы Лори самой не прочистить фильтр своей тетушки Пэтти, но Лювия только улыбается и обещает, что обязательно зайдет, но попозже. Делаю вывод: дел у нее сегодня – выше крыши.

Лювия берет поднос, на котором стоят ее порция мороженого с засахаренными орешками, взбитыми сливками и чем-то еще сверху, вазочка с фруктовым салатом и высоченный стакан орчаты – это тоже ей. В уголке притулилась моя бутылка минералки «Гаторейд»¹⁰.

– Вперед, человек слова, – шепчет она, проходя мимо.

Лори, вытаращив глаза, принимает к оплате мою кредитку. Ничуть не сомневаюсь: не пройдет и пары часов, как все наши бывшие одноклассники будут знать, что мы с Лювией вместе сидели во «Фрости» и что я оплатил счет.

Молча садимся есть (я – пить). Я раздумываю, какой дальше сделать ход, и проклинаю себя за то, что в голову ничего не приходит, а она за обе щеки уплетает свое мороженое, будто из голодного дома сбежала. Блуждаю взглядом по сверкающим полам цвета карамели, по прилавкам, облицованным сине-зеленой керамической плиткой, по белым диванам, обтянутым искусственной кожей; все залито розовым светом флуоресцентных ламп на потолке и в витринах. Самое популярное среди детей заведение в те давние времена, когда я только появился в этом городе, и по сей день не потеряло ни своего очарования, ни клиентов.

Опять перевожу взгляд на Лювию, она сидит напротив, и меня охватывает ощущение, будто что-то не вписывается в картинку. Будто все вокруг – куски декорации и только Лювия – в формате 3D. Возможно, такое впечатление возникло из-за того, что я частенько здесь бывал, особенно в старших классах, когда мы заваливались сюда с ребятами из футбольной команды, а случалось, приходил и с девушкой, так что без проблем могу представить напротив меня любого, но вот Лювия…

Выглядит странно. Не говоря уж о том, какое безобразие оставят на белой обивке дивана ее грязные шаровары.

Диспозиция длится еще несколько минут, после чего она втыкает ложечку в остатки мороженого с засахаренными орешками.

– Ты серьезно не собираешься уговаривать меня помочь тебе?

– А это что, сработает?

Одна бровь выгибается дугой и скрывается под темной растрепанной челкой.

– Разумеется, нет.

– В таком случае – нет. Не люблю терять время даром.

– Хм-м-м. Что ж, мне жаль, но придется тебе в одиночку разработать план действий, чтобы выпутаться из этой ситуации.

Недовольно фыркаю, после чего делаю большой глоток минералки.

– В последние месяцы ты проводила с ними кучу времени. И ни о чем при этом не подозревала?

Не глядя на меня, она мотает головой, сосредоточенно перемещая топинг на облако взбитых сливок.

– Думаю, что мы годами были на шаг впереди, но на этот раз они нас обскакали. Вот и все. – Она кривит губы, словно говоря: «Лично я уже примирилась с этой гребаной участью, очередь за тобой».

– Ага… – Не отрываясь, гляжу на нее, стараюсь не упустить ни малейшего ее движения. – И ты идешь на это потому, что тебе до смерти надоел этот город, так?

– Не забывай о моей нежной привязанности к бабушке. – Она подмигивает мне и тянется губами к соломинке в стакане с орчатой.

Знаю, что она опять врет, но на какое-то головокружительное мгновение мой взгляд застывает на ее губах. Нижняя – пухлая, а изгиб верхней настолько четкий, что практически образует букву «M». Красивый рот. Впрочем, это для меня не новость. Я видел его уже бесчисленное множество раз, чаще всего – кривящимся от злости. Так что просто говорю себе, что сахароза и лимонная кислота напитка заблокировали мои нейроны.

Как раз в тот момент, когда орчата достигает своей цели, я отвожу взгляд, чувствуя жар внизу живота, который полностью игнорирую.

«И на губы ее не пялься, мудила!»

Воцарившуюся тишину прерывает звон дверного колокольчика.

– Точнехонько там, где нам и сказали, – провозглашает голос моей бабушки, который ни с чем не спутаешь.

Не сговариваясь, мы с Лювией как на пружинах разворачиваемся к входной двери «Фрости». Нужно сказать, что при каждом их появлении где бы то ни было разыгрывался самый настоящий спектакль. Моя бабуля ростом под метр семьдесят пять, и, не будь у нее проблем с коленями, она бы и по сей день носила свои любимые, скандальной высоты, каблуки. В летнем зеленом платье, сплошь увешанная всякими висюльками, которых с лихвой хватит, чтобы вывести из строя металлодетектор, и с ярко-оранжевыми солнечными очками на носу, она напоминает голливудскую кинозвезду, прогуливающуюся по улице инкогнито.

Во всем белом свете нет ничего более отрезвляющего, чем увидеть собственную бабушку, чтобы все грязные мысли, случайно забредшие тебе в голову, тут же испарились. Нельзя же думать о разного рода непотребствах в присутствии кровной родственницы. Запрещено Конституцией.

Джойс Клируотер рядом с ней выглядит просто очаровательно. Она едва достает бабушке до плеча – и это с учетом подобного шару сахарной ваты облака волос. На Джойс вязанные крючком брюки-клеш, вобравшие в себя все цвета вселенной. Все до единого. А ее вечная улыбка здорово оттеняет импозантность моей бабули.

Они как были, так и остаются идеальным дуэтом.

Лювия испепеляет меня взглядом:

– Это ты мне западню устроил?

– О, моя дорогая… – Джойс заторопилась к нашему столику. Ее ножки мелькают со скоростью света, хотя движется она медленно. Чудеса, да и только. – Все совсем не так: мы с Ати сами решили вас навестить. Я же знала, что Эшер тебя искал, а Абигайл подсказала, что вы вдвоем поехали во «Фрости».

Будь они неладны, эти маленькие городки!

– Здесь нейтральная территория. – Бабушка машет тростью в угрожающей близости от моего носа, без лишних слов требуя подвинуться. Скольжу по дивану к окну, едва не врезаясь в стекло. Лювия делает то же самое. – Меньше шума и возражений.

То, что две дамы решили застать нас вдали от дома, ничего хорошего не предвещает. В моей голове снова включается сигнал тревоги.

– Возражений по поводу чего?

Бабушка критическим взором обводит батарею посуды перед Лювией.

– Чего бы то ни было. На этот раз – по поводу базовых правил нашего путешествия, о которых следует договориться еще на берегу, чтобы обеспечить нам всем мир и спокойствие.

«Непростая задачка», – думаю я. Особенно когда речь идет о путешествии, НЕ согласованном со всеми его участниками. Меня начинает потряхивать от одной мысли, что я здесь, за этим столом, без какого бы то ни было убедительного предлога для отступления. Разумеется, я мог бы, как дикий козел, перепрыгнуть через бабушку, бросить какое-нибудь извинение, в которое никто не поверит, и удрать… но рано или поздно придется вернуться домой и встретиться с ней лицом к лицу.

И тут она извлекает ту самую треклятую карту, которую мы видели мельком вчера, и у меня глаза разбегаются от количества пометок на ней.

– Вы и вправду собираетесь посетить все это? – недоверчиво интересуюсь я.

Здесь отмечены самые популярные туристические места, такие как национальные парки и пляжи, однако я успеваю увидеть точки в пустыне Мохаве. На кой черт им эта пустыня? К тому же я замечаю, что одни пункты выделены оранжевым цветом, а другие – зеленым.

– Мы собираемся, – поправляет меня бабушка. И несколько раз проводит руками по карте, чтобы лучше ее разгладить. Линии сгибов хорошо видны и довольно сильно потрепаны, что заставляет меня задуматься, сколько времени они, должно быть, потратили на планирование этого путешествия. – Поэтому мы здесь и собрались. Мы-то с Джойс уже давно решили, где нам хочется побывать, но нам кажется правильным, чтобы и у вас была возможность добавить места по вашему выбору.

Джойс в знак согласия кивает. И глядит на нас с Лювией так ласково, что на нее просто невозможно сердиться, хотя детекторы моей паники давно зашкаливают.

– Это путешествие в такой же степени ваше, как и наше, – говорит она. – Правда.

Не успеваю я придумать, что ответить на это заявление (и есть подозрение, что реакция моя не обрадовала бы ни бабушку, ни Джойс), как Лювия заключает ее в объятия.

– Я знаю. Спасибо, бабушка. И тебе тоже, Атланта. Чем дольше я думаю об этой поездке, тем больше она меня воодушевляет.

– Серьезно? – Джойс еще крепче прижимается к внучке, как новорожденный котенок, ищущий тепла у мамы-кошки. – О, моя дорогая, я так счастлива.

Наблюдаю за ними, изо всех сил стараясь не раскрыть рот от удивления. Должен сказать, что Лювия часто играет роль послушной и любящей внучки, чтобы добиться своего. Та еще манипуляторша. Но опять же: я не понимаю, зачем она подыгрывает им. Неужели ей правда настолько осточертело торчать в Санта-Хасинте, что она рада ухватиться за любую возможность отсюда слинять? Даже если эта возможность включает меня, единственного человека в этом городе, которого она не выносит?

Ерунда какая-то, голимая бессмыслица. Лично я ГОДАМИ доставал ее своим показным безразличием, молясь про себя лишь о том, чтобы угас огонек нашего соперничества. Это я должен был сейчас обнимать ее бабушку, уверяя, что все происходящее, по-моему, просто замечательно, краем глаза наблюдая, как Лювия вскипает от ярости, не имея шанса этого избежать.

Но она же сама сказала, что я – сопутствующий ущерб.

Какого дьявола здесь творится?

Неужели она… больше не ненавидит меня? А если так – что тогда между нами? Я по-прежнему рядом с ней ощущаю какое-то напряжение. Я и представить этого не мог, как и ее негодования, когда не стал вчера ей подыгрывать. Так что если она и перевернула страницу, то, возможно, я ей просто не нравлюсь, и все. И перспектива провести со мной полтора месяца в путешествии – для нее нечто совершенно незначительное.

Казалось бы, я должен радоваться. В университет я уезжал с мыслью, что расстояние покончит с этим абсурдом, который опутал нас обоих, словно кокон, с девяти лет.

Да, мне бы радоваться тому, что теперь она видит во мне только внука лучшей подруги своей бабушки, бывшего одноклассника или же обычного парня из нашего городка.

Одного только не понимаю – откуда во мне такое жгучее желание треснуть кулаком по стеклу?

– Пометки оранжевым – мои, – сияя от счастья, поясняет Джойс. Сдается мне, что один только вид внимающей и ни в чем не противоречащей внучки обеспечит ей сегодня безмятежный сон ангела. – А зеленые – это пожелания Атланты.

– Их тут… куча, – бормочет Лювия.

Эвфемизм века. Да там нет ни единого штата без их пометок, без указания мест, в которых им хотелось бы побывать. Это невозможно. Даже на то, чтобы объехать все эти точки, не хватит и полугода, не говоря уже о разных петлях и случайных отклонениях от маршрута, которые обязательно случаются в процессе.

– Для этого у нас есть Эшер, – объявляет тогда моя бабушка и со всей дури лупит меня по руке. В детстве мне казалось, что этот жест означает ее недовольство мной, но я уже давно понял: для Атланты Стоун такой удар – проявление безграничной любви. – Ты же сможешь все организовать, верно?

Ясное дело, смогу. Но прикусываю язык. Пока что я на это не подписывался. Со вчерашнего дня, когда они огорошили нас этой новостью, я ни на секунду не допускал мысли о том, что это действительно может произойти. Категорически отказываюсь принимать это всерьез.

Совершенно абсурдное для меня поведение.

Стойко, как чемпион, выдерживаю пронзительный взгляд бабушки, снявшей солнечные очки.

– Бабуля, у меня свои планы.

– Планы важнее, чем провести время со мной? – Глаза ее расширяются, и я ощущаю себя беззащитным кроликом перед гремучей змеей. Мне кажется, что все вокруг нее размывается, остаются исключительно ее лицо и голос. Думаю, это та же тактика, которую она применяла, чтобы убедить дедушку выбрать семейной фамилией ее, Стоун, а не его, Джексон. – С той, кто отдал тебе все?

Вот ведь засада! С этого момента все мои аргументы о том, почему это путешествие – плохая идея, все причитания о других планах на лето разбиваются в пух и прах. Лювия и Джойс с неослабевающим интересом наблюдают за нашей дискуссией, хотя я ничуть не сомневаюсь, на чьей стороне их симпатии.

В конце концов бабушка заставляет меня почувствовать себя эгоистичным, достойным презрения внуком, прибегнув к одному убийственному аргументу: она никогда и ни о чем меня не просила. Это правда, но в то же время – нет. Обычно бабушке вовсе не нужно о чем-то просить, ее взгляды и жесты говорят сами за себя, но, по сути, она права. В общем, я сдаюсь под натиском ее аргументов, а также того факта, что Лювия тоже едет, а в глазах моей бабушки это часть соревнования в родственной любви, и остаться позади я никак не могу.

Загнанный в угол, словно раненый зверь, я делаю то единственное, что мне остается, чтобы хоть как-то вернуть контроль над ситуацией и не чувствовать себя таким придурком.

– Фломастер у вас есть?

Джойс чуть ли не подпрыгивает на месте.

– Да, и целый набор! – И она начинает копаться в своей сумке, тоже вязанной крючком. – Лювия, как думаешь, какой цвет больше подходит Эшеру? Синий, под цвет глаз?

Она протягивает внучке целую горсть фломастеров. Ничего удивительного – в этой сумке найдется местечко для бесконечного количества фломастеров самых разных цветов. Почти незаметно Лювия отстраняется от бабушки на несколько сантиметров.

– Красный, – шепчет она, стреляя в меня взглядом, значение которого мне предельно ясно.

Цвет адского пламени.

– Прекрасно, тогда синий оставим тебе.

Беру красный фломастер, но Джойс не сразу выпускает его из рук. Пользуется моментом, чтобы ласково (движениями мягкими и деликатными, в сравнении с тумаками моей бабушки) похлопать меня по костяшкам пальцев, сопроводив этот жест улыбкой.

– Спасибо, что решил поехать, мой дорогой. Без тебя, разумеется, это путешествие было бы совсем не тем.

Мое сердце, потерявшее всякую надежду, пропускает удар. Эта женщина и ее красноречие должны быть вне закона. К собственной досаде, не могу не улыбнуться ей в ответ.

– Путешествие в твоей компании станет для меня истинным удовольствием, Джойс.

Она, залившись горячим румянцем от шеи до кончиков ушей, машет на меня руками.

– Ох уж эти твои ямочки, озорник!

Снимаю колпачок с фломастера, разворачиваю карту к себе и ставлю самый жирный, неровный и кривой крест на всей моей жизни. А чтобы сомнений не оставалось, обвожу кружочком Пасадину и пишу:

3 сентября

Матч против Стэнфорда

Исходя из того, что в путь они отправляются (мы отправляемся) завтра, я вдруг понимаю, что до этой даты – целых сорок дней… Другими словами, сорок дней пути. Сорок дней – звучит как черная смерть, как скитание в пустыне и борьба с дьявольскими искушениями или как мантра какого-нибудь хренова гуру, уверяющего, что именно столько дней необходимо организму, чтобы свыкнуться с чем-то новым.

Нет, число сорок мне ничуть не нравится.

Кладу фломастер на стол, чувствуя себя тем, кто только что заключил сделку с дьяволом и знает, что так или иначе все равно проиграет. Бабушка с триумфальным видом посматривает на Джойс, словно говоря: «Вот видишь? Мы сделали это!» А Джойс, в свою очередь, сцепив кисти под подбородком, не сводит восхищенного взгляда с карты.

Лювия, сложив руки на груди, сидит с непроницаемым лицом.

Я перевожу взгляд на свой «X» и вздыхаю, сглатывая панику и стараясь удержать содержимое желудка, чтобы не допустить его извержения на сверкающий пол кафе.

– Конечная цель обозначена. Переходим к плану игры, дамы.

Споры о том, какие штаты следует посетить в первую очередь, а какие – нет, какие места внушают опасения, а куда доступ и вовсе закрыт, растягиваются на пару часов. Выясняется, что для Джойс это путешествие – возможность под надежной защитой ознакомиться с самыми загадочными и таинственными уголками Соединенных Штатов, словно у нее обнаружилась острая зависимость от адреналина или нечто подобное. Впрочем, я давно знал, что она отличается глубокой верой в паранормальные явления. У нее даже есть карнавальный костюм в стиле «Охотников за привидениями», в который она обряжается каждый Хэллоуин. По этой причине она отметила на карте все известные заколдованные замки, геоглифы, луна-парки с пещерами ужасов и заброшенные больницы. Очаровательно.

Моя бабушка куда более консервативна в предпочтениях. Она хочет увидеть памятники, тысячелетние деревья, закаты, а также продегустировать шардоне в какой-нибудь именитой винодельне.

Единственное пожелание Лювии – перед возвращением в Калифорнию сделать остановку в Аризоне.

– Там будет Джастин, он едет на Гранд-каньон, – говорит она, нервно теребя пальцы. От меня не укрывается ее косой взгляд, брошенный на Джойс, явным образом слегка удивленную. – Я не говорю, что останусь с ним, вообще-то я планирую вернуться домой с вами…

Голос ее постепенно стихает. И это моментально привлекает мое внимание. Звучит так, словно она не уверена в своих словах или же принуждает себя их произнести.

А это СОВЕРШЕННО не свойственно Лювии Клируотер.

Ни один мускул не дрогнул на моем лице при упоминании парня Лювии, по крайней мере я на это надеюсь. Ни разу я не выдал ей своего отношения к тому, что она связалась с этим кретином, хотя и шпионил за ними время от времени. Честно говоря, я за ним приглядывал. Скользкий тип. Был таким уже в старших классах, и очень сомневаюсь, что в этом смысле что-то изменилось, когда он отправился на другой конец страны изучать то, что выбрали для него мама с папой. Узнай я хоть раз, один только раз, что он обращается с Лювией неподобающим образом…

Ну да, знаю, я не смог бы сделать ничего, ровным счетом ничего. В принципе, мне нет никакого дела до типов, которых выбирает Лювия, если только ее избранник не окажется откровенным козлом и не причинит ей боль. Однако не могу не признать: даже в самом худшем случае было бы нелогично, встань на ее защиту именно я.

Однако получи он хорошую взбучку в тесной компании, когда мы с ним наедине, я больше чем уверен: этот тип ни за что не признает, что познакомился с моим кулаком. Мы с ним никогда не ладили. Он люто ненавидит меня за то, что не смог превзойти в качестве заднего бегущего, к тому же я оказался единственным, кто получил стипендию за спортивные достижения. А я отвечаю ему тем же за его эгоизм и ненадежность как товарища по команде, а еще… по кое-каким другим причинам.

Причинам, по которым даже сейчас у меня вскипает кровь в жилах.

– Нет-нет, дорогая, экскурсия в Гранд-каньон с парнем – отличная идея! – радостно восклицает Джойс. Человек со стороны наверняка воспринял бы ее слова как желание избавиться от общества внучки, если бы не тот факт, что Джойс сама заманила ее в этот совместный отпуск. Возможно, она просто хочет немного подсластить пилюлю. – Мы же можем проехать через Аризону в самом конце путешествия, правда, Эшер? Оставим там Лювию, а сами отправимся дальше, прямо к твоему грандиозному матчу.

Прикусив щеку изнутри, киваю. Аризона и Калифорния – соседние штаты, и, хотя от Гранд-каньона до Пасадины несколько часов на машине, устроить это можно. Надо будет только хорошо рассчитывать время в последние дни, чтобы не опоздать на матч, а еще лучше – приехать с запасом.

– Это еще не точно, – настаивает на своем Лювия. – Я планировала остаться с вами.

– Не скромничай, – вступает моя бабушка, хотя очевидно, что она подтрунивает. – Не такие уж мы злодеи, чтобы лишить тебя нескольких дней с твоим парнем после нашего шестинедельного путешествия. Надо же дать жизни этой вагине!

Лювия даже не краснеет, зато я, от макушки до пяток, целиком погружаюсь в какое-то адское пламя. И не знаю, то ли потому, что моя бабушка произносит слово «вагина» в кафе-мороженом «Фрости», то ли потому, что эта упомянутая вагина принадлежит Лювии, или же потому, что бабушка намекнула, что вагина Лювии предназначена этому кретину Говарду.

«Так, сдай назад и утихни».

Не могу позволить себе заплутать в этих дебрях. Я должен перефокусироваться, так что полностью погружаюсь в наведение порядка в хаосе карты. Черт, я тоже хотел бы посмотреть кое-что в Соединенных Штатах. Например, я никогда еще не был в Вашингтоне, округ Колумбия, или в Нью-Йорке. Да меня следовало бы гражданства лишить за подобное упущение!

Наконец мы намечаем маршрут, который не заставит нас наматывать ненужные круги и возвращаться и при этом позволит спокойно, не торопясь посетить все то, что нам интересно, неуклонно двигаясь к монументальному знаку «X». Штаты Юта, Небраска и Айова приходится исключить, иначе нам пришлось бы делать огромный крюк.

В общих чертах расставили приоритеты: в основном города, в которых мы никогда еще не были и которые интересуют нас всех, при условии, что там имеются кемпинги. Таких оказалось немало. В общем, если посмотреть на карту именно под таким ракурсом, то Соединенные Штаты словно созданы для путешествия в кемпере. Тем не менее я настаиваю на том, чтобы самым решительным образом сократить бесконечный список достопримечательностей, составленный бабушкой и Джойс на пару. Ни одна из них особо не протестует (или лучше сказать, обе молча соглашаются), что заставляет меня задуматься, не обвели ли они нас вокруг пальца при помощи типичной тактики: сначала напугать целой лавиной всего, а потом создать впечатление, что у нас есть право выбора.

Вдобавок ко всему они берут на себя обязательство предоставить мне пространство и время для ежедневных тренировок.

– Я обещала это твоему тренеру, – говорит бабушка, закатывая глаза. – Какой мужчина, правда!

Когда все прояснилось, мне стало намного спокойнее. Контроль и порядок вселяют в меня уверенность. Теперь я смотрю на эту карту почти как на грифельную доску с тактическими схемами тренера Тима. Мне понятны все условные значки на поле, и во всем этом я вижу свое место, свою позицию.

– Вот что я называю хорошо организованным путешествием, – заявляет бабушка. – Извини, Джоджо, но одни мы с тобой заехали бы в Чиуауа¹¹, сами того не заметив.

Джойс смеется.

– Твоя правда. Эшер – наш спаситель. А помнишь, Ати, что он так здорово сделал, едва приехав в Санта-Хасинту?

Бабушка гордо выпячивает грудь. О нет! Сейчас начнется. Исторический анекдот о том, как я разработал расписание, чтобы согласовать распорядок дня с бабушкой, когда переехал к ней. Я включил туда самые обычные вещи: завтрак, обед, ужин, разные занятия, собрания и встречи, работу по дому. Однако на этом я не остановился и стал настаивать на том, что нам следует расписать, когда именно каждый из нас принимает душ, кто наводит порядок в холодильнике (раскладывая все продукты по их типу и, естественно, сроку годности), а также те промежутки времени, когда мы имеем право «бить баклуши». Прямо так и написал.

Джойс внимает так завороженно, как будто слышит эту историю первый раз в жизни. Краем глаза слежу за Лювией: она улыбается, поедая очередную порцию мороженого – второй заказ. Интересно, куда только идут все эти калории: она же, насколько мне известно, ни черта не делает, разве что лазит вверх и вниз по лестницам и цветочные горшки с места на место передвигает.

– Этому его научил мой Бенджамин, – говорит бабушка. – Парень вывел организацию на совершенно новый уровень. А когда пошел в школу, ему диагностировали ОКР¹².

– У твоего отца был ОКР? – Лювия поднимает брови. – Это многое объясняет.

Джойс снова подпрыгивает на месте.

– Ой, чуть не забыла! Распределение ролей!

Снова порывшись в сумке, она вынимает оттуда четыре деревянные палочки, узенькие и плоские. Потом закрашивает конец каждой в цвета, использованные нами на карте: оранжевый, зеленый, красный и синий. После чего зажимает разноцветные концы в кулаке.

– Сейчас я их перетасую, и мы будем тянуть жребий, чтобы решить, кто за что отвечает, согласны? Хотя нам, разумеется, понадобится кто-то незаинтересованный… Кто бы это мог быть?.. Ой, конечно! Лори, дорогая! Можешь к нам подойти на минуточку?

Лори почти на крыльях летит к нашему столику, готовая помочь в чем угодно. Глаза ее все время косят на карту, и мне совершенно ясно, что ей не составит особого труда сложить два плюс два и догадаться, что здесь происходит. Особенно когда бабушка объявляет:

– Прежде всего нам нужно выбрать ответственного за уборку. Тяни, детка!

Лювия

Лори сосредоточенно глядит на кулак моей бабушки, где прячутся раскрашенные концы палочек. Надо же, похоже, что она относится к своей роли просто суперсерьезно… возможно, потому что бабушки и сами придают этой ситуации того еще веса своими торжественными лицами. В конце концов, не буду скрывать, мне тоже интересно. Совсем не в кайф провести следующие шесть недель за уборкой под маниакальным взглядом коршуна Эшера. У него абсолютно превратное представление о микробах. Достаточно сказать, что он верит, будто эти существа, наделенные волей и сознанием, гнездятся на поверхности всех на свете вещей и только и ждут момента, чтобы заразить человека.

Первая палочка – оранжевая. Моя бабушка хлопает в ладоши.

– Ой! Я – первая. Здорово! Торжественно обещаю содержать наш дом на колесах в безупречном виде.

Как оказалось, от уборки мне не удалось отвертеться так легко, как я надеялась. Бабушка относится к этому делу не слишком добросовестно: ей достаточно создать видимость чистоты, а я, естественно, обеими руками за то, чтобы она не перенапрягалась.

Теперь на очереди – выбор повара. Ко всеобщему удовольствию, на этот раз из кулака появляется зеленая палочка. Атланта – выдающийся кулинар. А я, конечно, тоже неплохо готовлю, особенно блюда на основе макаронных изделий (лучше всего мне удаются красочные салаты), но в этом случае, опять же, мне совсем не хочется потакать прихотям привереды Эшера и его спортивной диеты. Подумать только – прийти во «Фрости» и взять себе только бутылочку «Гаторейда». Бог ты мой!

Атланта удовлетворенно кивает.

– Отлично, теперь нам предстоит узнать, кто станет первым и основным водителем. Оставшийся – штурман, он отвечает за маршрут и карту.

О, это просто гениально. Внезапно Эшер отрывается от спинки дивана и наклоняется к Лори. Прекрасно понимаю, о чем он думает. У него это на лице написано. Типичный чувак, который и помыслить не может женщину за рулем.

Пальчики Лори несколько секунд трепещут над двумя оставшимися палочками. Когда она решается, я задерживаю дыхание. Лори тянет палочку вверх, и…

– Блин, – бормочет Эшер.

– Ура! – кричу я, увидев синий цвет. Что случилось – разве еще пару минут назад мне было важно, стану ли я водителем в путешествии, в которое и ехать-то не хотела? Конечно же нет. Но это дело принципа. – Великолепно, я тоже торжественно обещаю…

Эшер хлопает по столу ладонью.

– Протестую против этого решения.

Перевожу на него взгляд, не веря своим ушам.

– Что? Ты не имеешь права. Никакое это не решение. Это жребий.

– Без разницы – все равно протестую. – Он одаряет меня притворной улыбкой. – Никто не сказал, что мы обязаны подчиняться этим палочкам.

Я воздеваю руки.

– А какого черта мы тогда этой хренью занимаемся?

– Ребята. – Атланта глядит на нас словно на расшалившихся детей. – Эшер, Лювия права. Мы воспользовались этой процедурой и помощью Лори, чтобы все получилось по справедливости. В чем проблема?

– Безмерно рад, что ты спросила, бабуля. Кто-нибудь из присутствующих помнит статую Вуда Стоуна, что стояла перед мэрией?

Атланта, бабушка и Лори разом перестают дышать. Все кафе задерживает дыхание. Весь этот треклятый город завис в пространственно-временном разрыве, вызванном этим идиотом.

– Ушам своим не верю! – возмущаюсь я. – Это же был несчастный случай, при чем здесь это!

Высокомерный кретин только моргает, но я улавливаю что-то… что-то еще. Быть может… удовлетворение произведенным эффектом?

– Ничего бы не случилось, если бы ты держалась своей полосы. Разве ты к тому же не превысила скорость?

Сжимаю губы и напоминаю себе: если я сейчас его оскорблю, то никак не смогу доказать свою правоту, ведь для обеих наших бабушек самое главное – соблюдать приличия. Чувствую, как кровь отхлынула от моего лица, и цежу сквозь зубы:

– Конечно превысила, так бывает, когда тормоза подводят, а ты едешь под горку по обледенелой дороге. А разве не ты взял у меня цепи для своей тачки днем раньше и забыл их вернуть?

– А кто садится за руль, зная, что машина будет скользить?

– А кто попрекает меня тем, что я чуть не впечаталась физиономией в заледеневший зад твоего треклятого предка?

– Хватит!

Мы оба чуть не подскакиваем. Атланта встает и выставляет трость вперед, словно средневековый меч. В ее глазах столько боли, будто она понятия не имеет, чем они с бабушкой так провинились в прошлой жизни. Могу на этот счет ее просветить: страшный грех – носить фамилии Стоун и Клируотер.

– Вы не собираетесь прийти к согласию, верно я понимаю?

– Не надо так на меня смотреть, проблема не во мне, а в твоем внуке.

Эшер бесстрастно складывает руки на груди.

– Нет. Это ради общего блага. Лювия за рулем представляет опасность.

– Хорошо. В таком случае вы не оставляете нам выбора. «Золото и серебро», Джоджо?

– «Золото и серебро», Ати.

В «золото и серебро» я играла только в раннем детстве, а уж с Эшером Стоуном – вообще никогда. Девчонки обычно играли с другими девчонками, прежде всего потому, что в таком случае меньше шансов, что тебе отдавят ногу. Для нас с ним такие игры точно закончились бы кровавой баней.

Бабушки выводят нас на парковку «Фрости». Уверена, что и Лори побежала бы за нами, если бы ее начальница уже не постукивала ноготками по прилавку. На месте Лори я бы тоже не хотела пропустить подобное зрелище. В любом случае без публики мы не остались: клиентов кафе и прохожих набралось достаточно, чтобы сплетни разлетелись по Санта-Хасинте со скоростью лесного пожара.

Эшер, разыгрывая из себя джентльмена, распахнул перед нами дверь заведения. Я выхожу последней. Кошусь на него, проходя мимо, и наши глаза встречаются. Поскольку он возвышается надо мной на добрых две головы, то может спокойненько взирать на меня с высоты, словно бог на простую смертную… по крайней мере он пытается: ведь я его никогда не боялась. Для меня в суровом изгибе его губ и нахмуренных бровях всегда находилось что-то хорошо знакомое, даже… умиротворяющее. Знаю, звучит чересчур противоречиво, но для меня это наполнено смыслом.

В общем, я стойко выдерживаю его взгляд и даю ему пару секунд, чтобы одуматься и сказать, что все это – просто глупость. Откровенно говоря, именно так он и поступает в последние годы. Он больше не играет в подобные игры, кем бы те ни были предложены – мной или любой из наших бабушек.

Однако он так ничего и не говорит, что меня здорово удивляет. Задерживаюсь на несколько секунд прямо под его рукой, замирая на пороге «Фрости», между кондиционированной прохладой заведения и жаркой улицей.

Гляжу ему в глаза дольше обычного, прекрасно зная, что он терпеть этого не может, и губы мои медленно расплываются в улыбке.

– Готовься к поражению, Эш Кетчум. Я намерена крутить руль этого кемпера. Должна признать, это именно то, чего я жажду больше всего на свете уже целых пять минут.

Несколько мгновений я взираю на него, застывшего в нерешительности. Обычно он просто отводит взгляд, игнорирует меня и уходит прочь, демонстрируя свою широкую спину. Но сегодня – не так, сегодня его красивые синие глаза сканируют мое лицо, скользят по моему антивуайеристскому костюму и вновь поднимаются.

И тут я едва не ловлю сердечный приступ, поскольку он, все еще держа руку на двери, наклоняется к моему лицу. Инстинктивно я делаю шаг назад и упираюсь спиной в дверной косяк.

Меня окутывает его запах. Одеколоном он не пользуется: запах более естественный, он всегда напоминал мне сандал. Может, это мыло? Или средство для стирки?

– На этот раз не выйдет, Лювия, – негромко произносит он.

После чего поворачивается и уходит как ни в чем не бывало. Пришлось поторопиться и сделать два шага вперед, чтобы тяжелая дверь «Фрости» не вдарила мне по заднице. Ну, если он думал так меня напугать, то сильно ошибся.

«Для этого тебе придется приложить куда больше усилий», – проносится у меня в голове, пока я незаметно для него сжимаю и разжимаю кулаки.

Намного больше.

В «золото и серебро» играют так: два человека встают друг напротив друга на расстоянии трех метров. Наши бабушки удостоверяются, что мы заняли правильные позиции, и по результатам быстрого раунда в «камень, ножницы, бумага» Эшер становится «золотом», а я – «серебром». На миг огорчаюсь. Тот, кто начинает, имеет преимущество. С другой стороны, огромные ступни Эшера, и вообще его размеры, могут сыграть и против него, потому что в этой игре важен каждый сантиметр.

– На старт, внимание, марш! – Атланта грохает тростью по асфальту.

Эшер делает прыжок метра в полтора, одним махом преодолев половину дистанции.

– Золото.

Я более предусмотрительно ставлю одну ногу перед другой, вплотную, носком к пятке.

И одаряю его улыбкой.

– Серебро.

Еще один гигантский прыжок, и правая нога Эшера – в пяти-шести пальцах от моей.

– Золото, – произносит он, бросая мне взглядом вызов.

Конечная цель этого сближения – встать на свою ногу и в то же время на ногу соперника, и чтобы при этом внизу осталось место, куда должна поместиться твоя нога, но поперек. Если ступня не войдет идеально (тютелька в тютельку), ты проигрываешь. То есть, наступая на ногу противника, необходимо тщательно рассчитать пространство.

Эшер оставил ме́ста с запасом. Если я сейчас наступлю на его ногу, будет слишком далеко. А если пропущу ход, то он встанет на меня, и уж его-то ножища размером с лапу Йети, скорее всего, поместится идеально. Это я еще молчу о моих хрупких косточках: сразу хрустнут, стоит ему приземлиться на меня всем своим весом.

– Мошенник, – выдыхаю я.

– Ох, Лювия, Лювия… а я-то думал, что ты – умелый игрок. – Он скрещивает руки на груди: весь такой высокий и мускулистый, эдакий фанфарон под козырьком своей вечной бейсболки. – Сдаешься?

Это был бы самый разумный выход.

– Ни за что.

Ну да, я не то чтобы вела себя с ним разумно – что правда, то правда. Опускаю глаза на свои садовые сандалии, когда-то желтые, а теперь буро-зеленые, и думаю о том, что ни одну битву не стоит считать вконец проигранной, если есть еще возможность нанести противнику урон.

Опускаю носок изгаженной сандалии на его безупречно чистую кроссовку и удерживаю равновесие, быстро подсовывая под пятку вторую ногу. Слегка привстаю, в горячем стремлении оставить как можно больше дерьмища на его шнурках: пусть это не пройдет ему даром.

Не рассчитав силу движения, я теряю равновесие. Нет! Падать никак нельзя. Это будет означать поражение из-за собственной неуклюжести. Размахиваю руками, словно пингвин, пытающийся взлететь в небо, а когда понимаю, что не смогу удержаться и вот-вот поцелую асфальт, хватаюсь за единственное, что есть поблизости, – самого Эшера.

Мои руки опускаются на его плечи, впиваясь в кожу и ткань футболки в отчаянной попытке не соскользнуть. Все мое тело – в первую очередь торс и бедра – свинцовой гирей падают на него. А у Эшера обнаруживаются рефлексы супергероя – по-видимому, результат многолетних тренировок с мячом в руках: он успевает-таки в нужный момент расцепить сложенные на груди руки и подхватить меня. С несколько большей силой, чем требовалось, он прижимает меня к себе, выдавливая из моих легких весь воздух.

Уткнувшись носом в его грудь, еле слышно выдыхаю:

– Монта. – Это то, что следует сказать, когда в этой игре ты встаешь сопернику на ногу. Нечто вроде «шаха» в шахматах.

Он не отвечает. Окаменел, сделался статуей, как Вуд Стоун. Медленно провожу рукой вниз, не обращая ни малейшего внимания на упругость и жар его кожи, и упираюсь в его пресс, чтобы немного отстраниться, не усугубляя при этом своего положения. Получается отлепить лицо от его футболки и вдохнуть еще больше аромата сандала.

Поднимаю к нему глаза, молясь про себя о том, чтобы мои щеки не пылали и не создавалось впечатление, будто я без ума от происходящего и специально все подстроила.

– Я сказала «монта».

Взгляд его направлен куда-то поверх моей головы. Подбородок поджат. Огромные ручищи игрока в американский футбол скользят по моей спине до талии, и мой пульс мгновенно учащается. Решив, что он сейчас попытается от меня отстраниться и я упаду, обхватываю его шею и прилипаю к нему как репей. Я даже цепляюсь указательным пальцем за застежку его бейсболки: до завершения игры она будет моим заложником.

– Даже не мечтай. Так можно. А вот если ты меня уронишь – проиграешь. – И кричу громче: – Скажите ему, пусть он наконец пошевелится!

Несколько секунд все молчат. Наконец моя бабушка говорит нараспев:

– Твой ход, дорогой Эшер.

После очередной идиотской паузы Эшер в конце концов двигает ногу. Я прекрасно это чувствую, да и как иначе, если я приклеена к нему, словно второй слой одежды. Его бедра прижаты к моим – обстоятельство, которое наводит меня на мысль, что было бы, не вырядись я в этот спецкостюм, предназначенный для мистера Моттрама, а выбери одно из своих коротких платьев или юбку. На Эшере шорты. Так что в таком случае мы соприкасались бы куда теснее – кожа к коже.

И у меня наверняка вскочил бы волдырь.

И уж точно это не доставило бы мне никакого удовольствия.

Интересно, мне одной кажется, будто проходит целая вечность, прежде чем он говорит:

– Как раз.

Атланта и бабушка идут к нам.

– Сейчас проверим!

Я знаю, что Эшер выиграл, и нечего тут проверять, но сейчас мне уже как-то все равно. Чем дольше я стою прижавшись к нему, тем быстрее, словно прорвав плотину, струится в жилах кровь, тем глубже проникает в ноздри запах сандала. Как же долго мне придется мыться в душе, чтобы избавиться от всего этого.

Поднимаю глаза. Он смотрит куда-то в сторону и чрезвычайно серьезен, как и всегда. Ладони по-прежнему лежат у меня на талии, сжимая ее ровно настолько, чтобы не дать мне упасть. Осторожно высвобождаю его кепку и шею, перемещая руки на его плечи. На краткий миг касаюсь его светлых волос и сразу же вспоминаю о том, как однажды, много лет назад, я его причесывала. На ощупь они всё такие же и всё так же щекочут мне пальцы.

Взгляд его перемещается на мое лицо. Не знаю, какое выражение он там увидел, зато сам немедленно корчит гримасу.

– Эшер победил, причем честно! – объявляет моя бабушка.

Мы разъединяемся с превеликой осторожностью, словно между нашими телами заложена тикающая бомба. Каким-то чудом нам удается отойти друг от друга не запутавшись в ногах. Не зная, куда девать руки, упираю их в боки.

– Мои поздравления, с этого момента ответственность за нашу физическую сохранность ложится на твои плечи.

Он не смотрит на меня, когда отвечает – вполне в его духе:

– Слава богу.

Эшер

Ночью, прежде чем лечь спать, я делаю нечто странное. Сегодняшний матч против своей бабушки и обеих Клируотер я проиграл и теперь чувствую себя эмоционально опустошенным, выжатым как лимон. По жизни я – прагматик, так что знаю: если посмотреть на ситуацию объективно, то в этом путешествии, в общем-то, нет ничего плохого, не считая того, что оно застало меня врасплох.

Проблема…

Ну да, единственная моя проблема, черт подери, ростом всего метр шестьдесят, а играет на моих нервах, как квотербек¹³ с ярдами.

Как бы то ни было, первым делом я накропал тренеру ироничное сообщение с благодарностью за сговор с бабушкой за моей спиной (и даже получил в ответ поднятый вверх большой палец), а затем постарался по максимуму развлечься, засев в чате со своими соседями по студенческой квартире… пока не устал от бесконечных тиктоков по «Фортнайту» от Купера и стикеров с собачками крупным планом от Дуайта. И я также отказался слушать двадцатитрехминутное аудиосообщение от Трэвиса. У него есть привычка наговаривать свои впечатления после просмотра какого-нибудь сериала, если тот ему классно зашел (либо показался оскорбительным для всего мира кино), или когда он сходит с ума по какой-нибудь телке, или же когда его осеняет блестящая идея: план игры, который непременно разорвет любого соперника в следующем сезоне и которым он решил с нами поделиться.

Затем я обратил внимание на чемодан, все еще лежащий на полу в моей комнате. Если смотреть позитивно: чемодан наполовину собран, потому что я до сих пор не удосужился полностью его разобрать. Если смотреть негативно: мне за пару часов предстоит решить, что я беру с собой, да еще и в срочном порядке постирать все необходимое для тренировок в поездке. Как ни крути, на все про все требуется куда больше времени. Но не могу не признать: будь у меня его больше, я бы, скорее всего, нашел способ увильнуть.

В общем, чемодан я собирал как можно быстрее и вспоминал маленького Эшера, который приехал в этот городок и только и искал предлог, чтобы слинять отсюда поскорее. Если бы тому Эшеру предложили отправиться в путешествие меньше чем через двадцать четыре часа после того, как нога его ступила на эту землю, он бы рванул не раздумывая.

Если честно, нынешний Эшер сделал бы то же самое. Санта-Хасинта стала для меня вторым домом, ведь здесь все-таки живет бабушка – моя семья, но я не чувствую с этим городом кровной связи, как те его жители, чьи корни глубоко вросли в эту землю.

Закрыв чемодан, я делаю нечто странное, чего не делал уже несколько лет: раздвигаю шторы на окне, что смотрит на дом Клируотеров. Потом толкаю вверх раму и открываю окно, рискуя стать жертвой очередной атаки пыльцы.

К моему удивлению, вижу Лювию. Мне всегда казалось, что она поступила точно так же, как и я: в один прекрасный день задернула шторы и перестала смотреть на соседний дом раз и навсегда. Но по крайней мере сегодня это не так. Я отчетливо вижу ее: сидит возле письменного стола, но лицом к двери. Ноги лежат на другом стуле, на коленках – ноутбук. Сидит неподвижно: смотрит, наверное, какой-нибудь сериал или фильм. Одной рукой держит ноутбук, другая – на шее. Волосы мокрые.

Я бы даже сказал, что она предельно сосредоточенна, пусть и кажется, что витает в облаках.

Эшер из прошлого наверняка не упустил бы случая издать оглушительный вопль: напугать ее так, чтобы она свалилась со стула.

Скучаю по этому сорванцу.

Сейчас же я просто наблюдаю за ней. Совершенно не заботясь о том, что занятие мое можно счесть странным, незаконным или отвратительным. Между мной и этой девушкой эти понятия слишком расплывчаты и относительны.

Итак, я наблюдаю за ней, раздумывая, что мне предстоит провести с ней шесть недель в замкнутом пространстве. Вспоминаю, как она обнимала меня на парковке «Фрости», и мой глупый желудок делает кульбит. Напрягаю пресс, чтобы его успокоить. Голова начинает кружиться, чувствую тошноту. Все тревожные звоночки в моей голове звенят разом, потому что есть причина (их много, если уж на то пошло, но главная – одна), по которой я решил навсегда задернуть шторы и держаться от нее подальше.

Любопытно (если не сказать удручающе, ужасающе, охрененно), что я провел вдали отсюда почти целый год, а эффекта – ноль.

Наконец она шевелится. Захлопывает ноутбук с такой силой, что больно даже мне. Потом резко наклоняется вперед, пока не утыкается головой в колени, и, готов поклясться, я слышу сдавленный крик.

Вопль не страха или боли, а ярости.

И как раз в этот момент снизу доносится голосок ее бабушки: ужин готов. Я так ошарашен, что даже не шевелюсь, когда Лювия снова выпрямляется и очень спокойно, выверенными движениями кладет ноутбук на стол. Каким-то чудом (или потому, что после стольких лет она тоже не ожидает, что я шпионю) она не глядит в окно. И я вижу, как она делает несколько глубоких вдохов-выдохов из серии «готовлюсь рожать» и массирует грудь, будто ей больно.

Спустя минуту она совершает нечто такое, от чего волосы у меня встают дыбом: напрягает уголки рта и изображает улыбку. Рассыпав волосы по плечам, она выходит из комнаты, и до меня долетает ее радостный голос:

– Супер, я просто умираю с голоду!

Лювия

– Ух ты, – слышу шепот Трин за спиной. – Мы являемся свидетелями появления игрока под номером 41 футбольной команды «УКЛА Брюинз». Направляется сюда с двумя спортивными сумками, в каждую из которых без проблем поместится парочка трупов.

На секунду я замираю, забравшись по пояс в багажник кемпера, напрягая ноги и спину, которые мне потом обязательно предъявят за это счет. Особенно после отвратительной ночи, когда я почти не спала, размышляя об этом путешествии и обо всем, что оно принесет. И – да, хотя после вчерашнего я прекрасно знала, что Эшер тоже едет, мое сердце все равно чуть не выпрыгивает из груди, когда я вижу этому подтверждение.

Вот он идет сюда, с чемоданами.

Это реально.

– Наверное, мне не стоит удивляться тому, что ты знаешь его номер, – бросаю я подруге.

– Да я даже размеры его задницы знаю: форма у них такая, что не скрывает ничего.

– Твоя правда.

Даже не выглядывая из кемпера, слышу, как с приходом Эшера всполошилась моя бабушка, слышу громкий голос Атланты, сообщающий, сколько минут у нас осталось, и стук собственного сердца в ушах, словно оно решило переехать туда без спроса.

Стараюсь все игнорировать и сосредотачиваюсь на том, чтобы запихнуть свои чемоданы подальше и предотвратить их болтанку при движении (задачка непростая, учитывая, что в багажник легко влезут три-четыре мотоцикла). Там только запасная одежда и обувь, а все остальное я положу возле своей койки… если там, конечно, найдется для этого место. Бабушка уверяла меня, что место есть, но я пока еще не успела исследовать кемпер. Как будто мое тело до последнего желает отсрочить исполнение наказания.

Гулкие широкие шаги Эшера приближаются.

– Эй, Тринити, как дела?

Надо отдать должное подруге – она не из тех, кто теряется перед крашем. Трин просто чемпион по притворству (до тех пор, пока Эшер остается в футболке, не обнажая торс).

– Привет! Здо́рово – даю Лювии пару советов перед путешествием по родной стране: не пытайся проникнуть в национальный парк в воскресенье, разминай ноги, не корми диких животных и не забудь сфоткаться на фоне Йеллоустона.

– Все как всегда, стало быть. Слышал, ты в университете Рино¹⁴. Ну и как оно?

– Ну как тебе сказать… Летом вокруг тебя кусты перекати-поля, а зимой снега по самые уши, так что… прекрасно.

Смех Эшера посылает мурашки по спине. С каких это пор он такой милый? Или такой… притягательный? Ну нет, не то слово. Однако из универа он вернулся как будто с другой аурой, с какой-то дурацкой уверенностью, насыщенной… не знаю чем – тестостероном? Есть ли в этом смысл? Наверное, нет. Временами он мне кажется все тем же Эшером (не считая мышц), но потом вдруг выкинет что-то такое, как вчера, и…

Внезапно около меня приземляется что-то черное, и от неожиданности я подскакиваю.

Ударяюсь макушкой о потолок, который, на мое счастье, оказывается мягче, чем я ожидала. По крайней мере я так думаю, пока до меня не доходит, что это Эшер успел подставить руку, чтобы я не треснулась головой, а вздох облегчения Тринити, наверное, услышали аж в Пенсильвании. Серьезно? Он что, не понимает, что «спас» меня ровно от того, что сам же и спровоцировал?

Испепеляю взглядом сначала спортивные сумки, потом его. Ни в коем случае не гляжу ни на мощные бицепсы, хорошо заметные под красной майкой, ни на проймы, такие широкие, что практически видны его грудные мышцы. Стараюсь не думать о том, что еще вчера мое лицо было зарыто между ними, на ощупь – супертвердыми.

– Мог бы и подождать, пока я закончу.

Одна его светлая бровь ползет вверх и теряется под козырьком бейсболки. Тоже фирменная, с эмблемой «Брюинз», только черная. Ищу взглядом соринки на ткани, но, разумеется, ни одной не нахожу. Интересно, вместо трупов в сумках не скрывается ли полная коллекция бейсболок, каждая в индивидуальном чехле с системой охлаждения, подачей кислорода и чистящим липким валиком?

Потому что Эшер – невротик.

– Ты что, не слышала бабушку? Мы выезжаем через двадцать минут, а мне бы очень не хотелось, чтобы ты устроила здесь гардеробную бомжа.

Так, все ясно: его невроз распространил свои щупальца и на кемпер.

– Отлично. Здесь все твое, Мари Кондо¹⁵.

Он не обращает на меня ни малейшего внимания, зато Тринити фыркает от смеха. Моя лучшая подруга не сводит с него глаз, когда он наклоняется, чтобы разместить багаж; точнее, она следит за движением его ягодиц с видом загипнотизированной змеи. Я задумываюсь: чувствует ли Эшер этот настойчивый взгляд, подобно тому как ощущаешь кожей тепло от направленного света лампы?

– Отдай-ка мне фиттонию, пока не уронила.

Выхватываю любимый горшок из рук подруги – та даже не моргает.

– До сих пор не могу поверить, что ты берешь ее с собой.

Ласково поглаживаю чудесные листочки цвета фуксии, блестящие, совершенно здоровые.

– Хочу, чтобы растение было в лучшем виде, оно мне нужно для букета миссис Филлипс, а я никому не доверяю в такой степени, чтобы…

Мое объяснение прерывает звук клаксона. Я задерживаю дыхание, обхожу кемпер и вижу перед собой дорогущий красный «додж челленджер», на который мне вообще-то было бы плевать, если бы не его водитель.

– Джастин, – шепчу я.

Он выходит из машины как киноактер. И мне кажется, что легкий ветерок вдоль Хазард-стрит обнимает его и треплет ему волосы ровно настолько, чтобы непослушная каштановая прядка упала между бровей. Руки чешутся убрать ее, но я сдерживаюсь. Он вроде бы не сердится, но и не улыбается, к тому же сообщение, которое он мне прислал вчера вечером, стало еще одной причиной моей бессонницы.

Судя по всему, планирование твоего путешествия идет полным ходом, так?

К сообщению была приложена фотка: мы с Эшером под конец игры в «золото и серебро». То есть наши тела, сплетенные словно две змеи. Увидев эту картинку, я окаменела от ужаса.

Проклятая Лори. Должно быть, ее рук дело.

– Не думала, что ты приедешь, – говорю я, крепче прижимая цветочный горшок к животу – там у меня как будто центрифуга включилась.

Он шумно выдыхает и бросает на кемпер мрачный взгляд, который я бы точно пропустила, если бы хоть чуть-чуть отвлеклась. Я постаралась объяснить ему, что случилось во «Фрости», попросила зайти в дом, чтобы поговорить, рассказать о том, где мне придется существовать ближайшие шесть недель. Он ничего не ответил и, разумеется, не сдвинулся с места.

– Мозги у меня набекрень, Лювия, но как я мог не пожелать своей девушке счастливого пути?

Мое сердце сжимается от этих слов. Как… как красиво сказано.

Красиво, потому что он приехал.

Хотя это разрушило все его планы на лето, он все-таки приехал.

Опускаю причину, по которой стою на своем. Все же что-то не дает мне преодолеть те полметра, что нас разделяют, и я не знаю, что именно.

– Спасибо.

Джастин цокает языком.

– Не надо так, ты же делаешь мне больно. – И сразу же привлекает меня к себе, чтобы обнять.

Вовремя успеваю убрать фиттонию, вытянув руку с горшком в сторону, и, счастливая, утыкаюсь ему в грудь. Прижимаюсь щекой к мягкой ткани рубашки поло, втягиваю носом запах его фирменного одеколона. Знаю, что аромат эксклюзивный, в Санта-Хасинте его не купишь, только почему-то всегда забываю название.

– Страшно буду по тебе скучать, – говорит он мне на ухо, и мой желудок из режима центрифуги переходит в режим двигателей самолета непосредственно перед взлетом.

Именно этих слов я и ждала – он сказал все, что мне было нужно. Только это. Джастин по-своему справляется с вызовами, ему просто требуется время. В конце концов, он никогда меня не разочаровывает… хотя иногда и медлит.

– А я по тебе, – говорю я, не отпуская его.

Он, теперь уже намного более расслабленный, собирается сказать мне что-то еще, но высокая светлая фигура прерывает его:

– Надо же, сам Джастин «Волшебник» Ховард.

Эшер протягивает ему руку, изображая легкую улыбку, которой я ни на грош не верю; ни я, ни Джастин, ни любой наблюдатель хоть с каплей мозгов. В старших классах эти двое были членами одной команды и вечными соперниками, а теперь я вообще толком не знаю, кто из них выше ростом. Впечатление такое, что смотрят они друг другу прямо в глаза без особых проблем. Или же Джастин привстал на цыпочки, прибавив себе парочку сантиметров?

Останавливаюсь на том, что я по сравнению с ними слишком маленькая, чтобы сказать наверняка.

Джастин пожимает протянутую руку с явной неохотой.

– Стоун, классная бейсболка.

Эшер касается козырька.

– Ты же знаешь: всегда мечтал о такой, ну и вообще.

«Классная бейсболка»? «Всегда мечтал, ну и вообще»? И почему только гетеросексуальные парни так плохо коммуницируют? Видимо, я вздыхаю громче, чем предполагалось, потому что они оба оборачиваются ко мне. Синие глаза Эшера останавливаются на цветочном горшке.

– Ух ты, впервые вижу такое розовое растение.

– Это фиттония, и она цвета фуксии, а не розовая, – недовольно бурчу я. Затем поворачиваюсь к Джастину. – Я тебе говорила о ней несколько недель назад, помнишь? Миссис Филлипс заказала у нас букет на золотую свадьбу, и я подумала: фиттония будет шикарно смотреться с пионами. – Снова ласково перебираю листочки. – Проблема в том, что я не знаю, кому ее доверить…

Повисает неловкая, не совсем понятная пауза. Наконец Джастин поражает меня заявлением:

– Мне. – А так как я растерянно молчу, уставившись на него круглыми немигающими глазами, он прибавляет: – Эта твоя филиппинка, я…

– Фиттония, – в один голос поправляем мы с Эшером.

Не обижаясь, что очень странно, ведь обычно он терпеть не может, когда указывают на его ошибки, Джастин с энтузиазмом улыбается, что… очень подозрительно. Или я – ужасная девушка, раз так думаю? Но дело в том, что с тех пор, как мы вместе, Джастин ни разу не поинтересовался ничем связанным с садоводством. Он даже не заходит в магазин, говорит, что терпеть не может запах удобрений (в этом я его понимаю, моему носу потребовалось несколько лет, чтобы привыкнуть).

– Ну да. Буду ухаживать за ней до твоего возвращения. Это же не так сложно, верно?

– Ну-у-у-у-у-у…

– О, да к нам пожаловал юный мистер Ховард! – Короткими торопливыми шажками к нам приближается моя бабушка, за ней степенно шествует Атланта со своей устрашающей тростью. Трин, должно быть, спряталась за дверцей багажного отделения, чему в глубине души я очень рада. Они с Джастином едва друг друга выносят, и каждый раз, когда оба оказываются рядом со мной, я вынуждена выступать в роли то ли медиатора, то ли арбитра на ринге.

Заметив мою бабушку и Атланту, Джастин начинает моргать, будто что-то попало в глаз. Только через несколько секунд до меня доходит, что именно привлекло его внимание, ведь для меня-то – ничего нового. На обеих бабушках фирменные футболки «Дамского клуба цветущих пятидесятилетних». Ярко-розовые, как акриловый маникюр, с огромной цифрой «50» в центре (на данный момент следовало бы заменить на «60»), напоминающей дорожный знак ограничения скорости.

На груди моей бабушки написано: «Я не старая, я хрустящая».

А на футболке Атланты: «Секс для меня – уже история».

Джастин не успевает ответить, как бабушка уже берет его под руку. Честно говоря, между ними никогда не было особой теплоты. Я давно ломаю над этим голову. Бабуля у меня человек непростой.

– Время прощаться, – объявляет Атланта. – Отправляемся через пять минут.

Эшер по-военному отдает ей честь, за что получает легкий укол клювом деревянной курицы на рукоятке трости.

– Я поставил твои чемоданы позади своих сумок, – сообщает мне Эшер, – так они не будут болтаться.

– О! А… – Встряхиваю головой в надежде побыстрее вытрясти из мозгов какой-нибудь ответ. Это непросто, потому что я все еще перевариваю тот факт, что Джастин вызвался позаботиться о моем растении. – Окей. Супер.

На самом деле я хочу спросить: «Это еще почему?», «Правда или ты вышвырнул мои чемоданы в сад и я пойму это, только когда мы уже будем далеко от Санта-Хасинты?» или, быть может: «А ты, случайно, не засунул в мои вещи тухлую рыбу?»

Но я, конечно же, храню молчание. Здесь Джастин, так что предпочитаю свести общение с Эшером к минимуму.

– Хорошего лета, парень. – Прежде чем уйти, Эшер дружески хлопает Джастина по спине, словно не замечая той враждебности, которая сочится из каждой поры моего парня… или ему просто абсолютно все равно.

Бабушка продолжает висеть на руке Джастина.

– Ох, голубчик, как жаль, что ты не приехал к нам чуть пораньше. Я бы для тебя лимонного печенья напекла, твоего любимого.

– Ничего страшного, – отвечает Джастин, силясь улыбнуться.

Набираю в грудь побольше воздуха и концентрируюсь на этом моменте, глядя на бабушку и моего парня. Не сказать, чтобы я почувствовала, как груз упал с моих плеч, – вовсе нет, потому что у моего беспокойства другая причина, – но все же желудок мой понемногу приходит в норму, и мне начинает казаться, что я смогу вынести это путешествие. Мне было бы не по себе уехать, оставив Джастина в плохом настроении, особенно после целого года весьма непростой борьбы за спасение наших отношений.

Но он приехал меня проводить, и теперь я знаю: все будет хорошо.

– Ты прав, – вдруг говорю я, бросая решительный взгляд на фиттонию. – Ухаживать за ней не так трудно, и я… тебе доверяю. Ты ведь сохранишь ее живой и красивой до золотой свадьбы Филлипсов, правда?

– Клянусь, что жизнь за нее положу, мисс Клируотер. – И он смотрит на меня своими вкрадчивыми темными глазами под длинными изогнутыми ресницами, доставшимися ему в наследство от кубинского дедушки.

– Я не дурочка и знаю, что сейчас мне лучше исчезнуть, – бабушка мне подмигивает. – Только не опаздывай, дорогая, не хочу, чтобы Атланта отправилась в путешествие в дурном расположении духа. Сегодня полнолуние.

Бабушка едва успевает повернуться к нам спиной, как губы Джастина накрывают мои.

– Не обмани меня.

– Ч-что?

– Гранд-каньон, не забыла?

Да как же я могу забыть? Я даже подсуетилась, чтобы включить этот пункт в маршрут нашего путешествия: это будет предпоследняя остановка перед Лос-Анджелесом и треклятым матчем Эшера. Другое дело, что я ума не приложу, как смогу расстаться там с бабушкой и прожить потом столько дней вдали от нее. Пока что утешаю себя мыслью, что до того дня еще далеко и я обязательно успею что-нибудь придумать.

– Гранд-каньон, – повторяю я.

Улыбнувшись, он меня снова целует. Я закрываю глаза, кладу руки ему на плечи и думаю о том, как бы мне хотелось остановить это мгновение навечно. А поскольку голова у меня все еще продолжает кружиться, я всеми силами пытаюсь сосредоточиться.

Мне хорошо.

Нам хорошо.

Как классно.

Целуется он просто супер.

Но знает ли он, как ухаживать за фиттонией?

– Пришлю тебе… инструкции… по уходу, – шепчу ему между поцелуями.

Он что-то бормочет и только еще крепче обнимает меня за талию. И я думаю о совершенно незабываемой ночи любви, которая могла бы у нас быть, если бы Лори попридержала язык.

Или, скорее, если бы он согласился меня выслушать.

Классно.

Нам хорошо.

– Но я тоже хочу свой прощальный поцелуй! – кричит Тринити.

Эшер

Кемпер – чист. На самом деле он сверкает чистотой, и это избавляет меня от знакомого покалывания в руках и ногах, которое я всегда ощущаю при контакте или в непосредственной близости с грязными предметами, людьми или поверхностями.

Стараюсь не смотреть в окна, чтобы не видеть, как Лювия обжимается со своим парнем. Перед тем как влезть в кемпер, краем глаза я успел заметить, как огромная ручища этого мудилы сжимает ее задницу, и очередной тревожный колокольчик, на этот раз совсем другой, зазвенел в моей голове. Вопреки собственной воле и тем мантрам, что я до изнеможения повторял про себя, я чувствую, как мой желудок (или какой другой орган – поди узнай) упал и стал кататься, как бьющийся в истерике младенчик.

Прощаюсь с Тринити и, игнорируя свой хнычущий орган, принимаюсь изучать то, что станет моим домом-тюрьмой на ближайшие полтора месяца. Пахнет здесь, как и в любом новом автомобиле, пластиком и лимоном, я иду вперед, пригнув голову, пока не убеждаюсь, что могу выпрямиться во весь рост в центральном проходе и над макушкой еще кулак поместится. Все вокруг блестит, аж глазам больно, и я в очередной раз задаюсь вопросом: сколько же деньжищ выложили эти сумасшедшие за аренду такого великолепия?

Подсаживаю бабушку на нижнюю ступеньку кемпера и смотрю, как она без особого труда преодолевает еще три небольшие ступеньки.

Как только она бьет своей палкой в навощенный пол, я вздрагиваю. У нее вид завоевательницы, провозглашающей, что все, на что ступает ее нога и что в данный момент видят ее глаза, всецело принадлежит ей.

Включая меня.

Блин, я и вправду люблю бабушку!

– Подождем Лювию, и я вам устрою обзорную экскурсию: пора познакомить вас со всеми чудесами этого пристанища.

– Боюсь, мне достаточно просто повернуться на месте – и экскурсия будет окончена.

– Не будь глупцом! Ты еще удивишься, сколько сюрпризов таит в себе «Литтл-Хазард».

Выгибаю бровь.

– Так вы его и окрестить успели?

– Джойс вычитала в одном блоге, что если мы этого не сделаем, то путешествие будет проклято. А нам вовсе не улыбается колесить по стране с целым выводком исчадий ада на хвосте.

– Железная логика. – Обычно я почти не реагирую на подобные заявления, к тому же, должен признаться, мне нетрудно представить, как эти двое шепчутся о проклятиях и демонах, склонившись над компьютером. – И чтобы привлечь удачу, вы назвали тачку «Хазард»¹⁶.

– Среди значений этого слова есть и «авантюра», мой мальчик. К тому же так называется улица, на которой мы живем. Разве это не идеальное предзнаменование – дать ей имя места, куда мы хотим вернуться?

Решаю не отвечать и ищу взглядом койки. Единственное, что попадается мне на глаза, – это конструкция в конце салона, над багажным отделением, и эту опцию я мгновенно отбрасываю: на деревянной платформе лежат буквой «П» два матраса, чьи закругленные концы сходятся под потолком. Словно две детали пазла, не сочетающиеся друг с другом.

Нет уж, спасибо. Бабушка храпит как ягуар, а мне, чтобы начать сезон в хорошей форме, необходим шести-семичасовой сон. Когда я уезжал в универ, норма составляла восемь-девять часов. Позже, оказавшись в одной квартире с другими студентами, я смягчил свои требования.

С улицы доносятся высокие голоса, и через боковое окно вижу, как Лювия и Тринити обнимаются на тротуаре. Броский «додж» Джастина Ховарда уже удаляется, и я не могу сдержать улыбку, вспомнив, как он вызвался заботиться о цветочке лишь потому, что ему очень уж приспичило произвести на Лювию впечатление у меня на глазах.

Как я и сказал – конченый дебил. Не говоря уж о том, какую головомойку ему устроят, если растение не дотянет до сентября. Хотя, если хорошенько подумать… Скажет ли Лювия что-нибудь или просто сделает вид, будто ничего не случилось? Судя по краткому эпизоду их взаимодействия, что я наблюдал, она ведет себя с ним как гремлин до полуночи: бледная тень себя самой. Вроде как даже его боится.

Так вот почему она так странно выглядела вчера вечером, когда я шпионил за ней через окно? Наверное, они поссорились, а сегодня – мирились. И все-таки интересно, что послужило причиной их ссоры? Лювия всегда мила и любезна со всеми соседями, кроме меня, и резонно полагать, что свои лучшие качества она проявляет и в отношениях со своим парнем. Может, причина раздора – как раз это путешествие? Джастин такой мудила, что вполне мог попытаться ею руководить или контролировать ее действия. Насколько я его знаю, он непременно пустит в ход свои манипулятивные тактики: не скажет ничего конкретного и постарается заставить ее изменить мнение, вгоняя в стресс.

А если так оно и есть, то тут у него явно промашка вышла. Ведь Лювия едет в путешествие. В очередной раз напоминаю себе, что мне не следует лезть туда, куда не надо, и стараюсь не обращать внимания на горячую волну мужского удовлетворения, накатывающую при мысли о том, что целых шесть недель она будет очень далеко от этого идиота и ему не удалось это предотвратить.

Внезапно земля снова содрогается, как пару дней назад: это моя бабушка-торопыга – а она у нас в этом отношении чемпион – жмет на клаксон, взрывающийся мелодией «Кукарачи». Похоже, она намерена оповестить каждого жителя улицы о том, что мы отправляемся на каникулы.

Лювия и Тринити расходятся: по их лицам не скажешь, что они плакали, однако у Тринити такой торжественный вид, как будто она провожает астронавта, отправляющегося в космическую миссию на темную сторону Луны.

– Эшер, дорогой, не окажешь ли мне любезность?..

От открытой дверцы доносится голос Джойс: она смиренно глядит на ведущие в кемпер три ступеньки. Моя бабушка и вправду не может преодолеть их без посторонней помощи – у нее болят колени, а Джойс, чтобы добраться до нижней ступеньки этой лестницы, кажется, нужна еще одна.

– Ох, бабуля! – восклицает Лювия.

– Давайте я вам помогу, моя красавица, – говорю я женщине, высовываясь из кемпера, чтобы обнять ее за талию. С силой я несколько переборщил, предположив, что миссис Клируотер весит значительно больше взрослого кота, но ошибся, так что просто перенес ее через ступеньки по воздуху. – Вот черт, прошу прощения, – извиняюсь я, опустив ее на пол.

Она только хихикает, как школьница, ласково похлопывая меня по рукам. Уложенные волнами волосы клонятся влево, словно накренившееся судно.

– Ты только что вернул меня в мои пятнадцать лет: будто я снова отплясываю «Хаунд Дог» с Фредериком Линном на выпускном вечере.

– Фу! – восклицает моя бабушка. Догадываюсь, что Фредерик Линн – еще один полный засранец. Наверняка сказывается генетическая предрасположенность женщин из клана Клироуотер.

– Не сомневаюсь, что парню повезло, – улыбаюсь я. Потом перевожу взгляд на Лювию: она, ростом всего-то на десять-двенадцать сантиметров выше своей бабушки, остается внизу. – Тебе тоже нужна помощь?

Ни слова не говоря, Лювия хватается за блестящие поручни, подтягивается и с грацией королевы преодолевает три ступеньки. Проходя мимо меня, она вроде бы нарочно пытается толкнуть меня плечом, но я чувствую лишь легкое прикосновение.

Она останавливается посреди салона, уперев руки в боки.

– Пахнет самолетом, – заявляет она.

– Пахнет качеством, – укоризненно поправляет ее моя бабушка.

Джойс опирает подбородок на переплетенные пальцы. Кажется, она вот-вот расплачется – зрелище, которого мне бы хотелось избежать.

– Ой, как все-таки здорово, что этот день наконец-то настал! Мне не терпится все вам здесь показать!