Читать книгу: «Адвокат для дочки мельника.»

Глава 1

— Господа присяжные, правосудие — это не слепая женщина с весами. Это мы с вами.

Это каждый документ, каждая подпись и, главное, каждая секунда, потраченная на

поиск истины.

Мой голос звучал в зале суда идеально: низкий, уверенный, с той самой

бархатистой хрипотцой, которая заставляла мужчин выпрямлять спины, а

судей — прислушиваться. Я поправила дужку очков в тонкой золотой оправе и

позволила себе едва заметную улыбку. Дело «Смирнов против холдинга» было

моим триумфом. Триста миллионов исковых требований, два года подготовки и семь

часов финальных прений.

Я победила. Я видела это по глазам председательствующего.

Внезапно в груди что-то лопнуло. Не больно, скорее странно — словно внутри меня

резко оборвалась туго натянутая струна. Воздух в зале вдруг стал густым, как

патока. Лица присяжных поплыли, превращаясь в белые пятна. Я попыталась

опереться рукой о полированную поверхность стола, но пальцы не нащупали

опору.

«Секундочку», — подумала я с профессиональным раздражением. — «У меня еще

реплика. Я не закончила...»

Последним, что я запомнила, был оглушительный звон разбитого стакана и крик

моего помощника: «Елена Викторовна! Врача!»

А потом наступила темнота. Не та, в которой спят, а та, которая окончательно и

бесповоротно ставит точку в конце предложения.

Пробуждение было ужасным.

Первым вернулось чувство холода. Он был повсюду: просачивался сквозь кожу,

выкручивал суставы, ледяными иглами впивался в легкие. Я попыталась

вдохнуть, но вместо воздуха горло обожгло горькой, пахнущей тиной жижей.

Я закашлялась. Судорожно, до боли в ребрах, выплевывая из себя мутную воду. Тело

содрогалось в конвульсиях, пальцы скребли по чему-то скользкому и твердому.

Каменные плиты. Мокрые, покрытые склизким налетом.

Глаза удалось открыть не сразу. Веки казались свинцовыми, а зрение —

предательски нечетким. Где мои очки? Без них мир превращался в

расфокусированное месиво. Но даже сквозь эту пелену я поняла: это не

реанимация. И уж точно не мой кабинет.

Я лежала на боку, съежившись в позе эмбриона. Надо мной нависал низкий сводчатый

потолок, сложенный из грубого булыжника. Единственным источником света было

крошечное, зарешеченное оконце под самым потолком, сквозь которое

пробивался серый, болезненный свет угасающего дня.

— Так, — прохрипела я. Голос был чужим. Слишком высоким, ломким, девчоночьим. —

Оценка ситуации. Факт первый: я жива. Факт второй: локация изменилась. Факт

третий...

Я попыталась подняться, опираясь на руки, и замерла, уставившись на свои ладони.

Это были не мои руки.

Где мои безупречный маникюр цветом «пыльная роза» и тонкие пальцы с фамильным

кольцом на мизинце? Передо мной были маленькие, узкие ладони с обломанными

ногтями и въевшейся в кожу грязью. Кожа была бледной до синевы, а запястья —

пугающе тонкими, почти прозрачными.

Я опустила взгляд ниже. Вместо делового костюма-тройки от итальянского дизайнера

на мне была мокрая, тяжелая сорочка из грубого, колючего холста. Она облепляла

тело, которое было... другим. Тонким, нескладным, лишенным моих привычных

изгибов.

«Перенос сознания? Галлюцинация? Посмертный бред?» — мой мозг, выдрессированный

годами сложнейших уголовных процессов, отказывался паниковать. Паника — это

потеря контроля. Потеря контроля — это проигрыш.

— Инвентаризация, — скомандовала я себе.

Я провела рукой по волосам. Длинные, спутанные, липкие от речной тины. На ощупь

— светло-русые. Лицо — скуластое, кожа гладкая, ни одной морщинки. Возраст?

Лет восемнадцать, не больше. В голове вдруг вспыхнула вспышка чужой памяти,

такая резкая, что я едва не потеряла сознание снова. Темная вода омута.

Слишком холодная. Тяжесть в груди. Желание, чтобы всё это просто

прекратилось. Обида, такая густая и черная, что она казалась

материальной. Имя — Алис. Дочь мельника. Сделка.

«Она пыталась утопиться», — констатировала я, привалившись спиной к мокрой

стене. — «Девчонка не выдержала давления и решила выйти из игры. А я... я

заняла её место».

Тишину подвала нарушал только мерный, глухой стук где-то сверху. Тук... тук...

тук... Громадное колесо мельницы. Оно вращалось, перетирая зерно в муку, и

этот звук отдавался в моих висках тяжелым молотом.

Запах здесь был специфическим: смесь сырости, старой муки, мышиного помета и

чего-то сладковато-гнилостного. Подвал мельницы. Настоящий, средневековый

или около того.

Внезапно правое запястье обожгло. Я инстинктивно схватилась за руку, сдавленно

вскрикнув. Прямо под кожей, там, где бьется пульс, начал проступать рисунок.

Багровые, светящиеся изнутри нити сплетались в сложный узор, напоминающий

терновую лозу. Ощущение было такое, будто мне под кожу заливают кипящий

свинец.

— Что это за чертовщина? — выдохнула я, рассматривая клеймо.

Рисунок запульсировал и затих, превратившись в темный, почти черный шрам. Это не

было татуировкой. Это была печать. Юридический маркер этого мира. Я видела такие

в фильмах, но ощущать это на собственной шкуре было совсем другим опытом. Клеймо

словно шептало о правах собственности.

И я была объектом этого права.

Сверху раздались шаги. Тяжелые, уверенные. Скрипнула половица, затем послышался

приглушенный голос — мужской, надтреснутый, вибрирующий от сдерживаемых

рыданий.

— Господин приказчик, молю вас... Она же едва дышит. Она упала в воду случайно!

Дайте ей прийти в себя, завтра мы всё обсудим...

— Хватит скулить, Томас, — ответил второй голос, и от его интонаций у меня по

спине пробежал холодок. Холодный, сухой, абсолютно лишенный эмпатии. Так

говорят коллекторы, когда знают, что закон на их стороне, а у жертвы нет ни

единого шанса. — Твоя дочь — единственное ликвидное имущество, которое у тебя

осталось. Срок уплаты долга истек сегодня на рассвете. Магическая печать на

её руке активирована. Теперь она принадлежит графу Олдену. Живая, мертвая —

неважно. Его светлость заберет то, что причитается ему по контракту.

— Но она же дитя! — вскрикнул отец Алис. — Графу шестьдесят лет! О нем ходят

такие слухи... Пощадите!

— Пощада не входит в перечень моих должностных обязанностей, — отрезал

приказчик. — Отпирай дверь. Мы проверим её состояние. Если она в

сознании — заберем сейчас. Если нет — я пришлю повозку через час. Граф не

любит ждать, а его законное право закреплено Кровным Уговором.

В замке подвальной двери заскрежетал ключ. Звук был такой, словно кто-то

проводит напильником по моим зубам.

Я мгновенно подобралась. Холод и слабость никуда не делись, но адреналин — мой

верный союзник во всех судебных баталиях — уже начал свою работу.

«Так, Елена Викторовна», — подумала я, стараясь унять дрожь в коленях. — «У нас

есть: кабальный контракт, залог в виде человеческого существа, отсутствие

дееспособного защитника и магическое обременение. Классическая схема

рейдерского захвата в условиях феодального беспредела».

Дверь медленно отворилась, пронзительно скрипнув ржавыми петлями. В проеме

обрисовались два силуэта.

Первый — высокий, плотный, в дорогом на вид камзоле темного цвета и в

широкополой шляпе. В руке он держал длинный хлыст с серебряной

рукоятью. Это был приказчик. Он смотрел на меня так, как смотрят на

залежалый товар на полке — с брезгливым интересом.

Второй — пониже, сутулый, в простой рубахе, перепачканной мукой. Его лицо,

изборожденное морщинами, было мокрым от слез. Мой новый «отец». Томас.

— О, гляди-ка, очухалась, — приказчик сделал шаг вперед, и тяжелый запах

дешевого табака и старой кожи заполнил пространство. — Крепкая девка. В

омуте не утонула, в подвале не замерзла. Графу такие нравятся.

Томас бросился ко мне, упав на колени прямо в грязь.

— Алис! Доченька! Ты жива... Прости меня, дурака, прости! — он потянулся к моим

рукам, но приказчик бесцеремонно отодвинул его носком сапога.

— Оставь нежности для покойников, мельник. Вставай, девка. Пойдешь со мной. У

ворот ждет охрана.

Я медленно, очень медленно поднялась. Ноги подгибались, мокрая сорочка весила

целую тонну, но я заставила себя выпрямить спину. Осанка — это пятьдесят

процентов успеха в переговорах.

— На каком основании? — спросила я.

Голос прозвучал тихо, но четко. В подвале воцарилась такая тишина, что стало

слышно, как шуршит мышь в углу. Приказчик замер, нахмурившись, словно не

поверил своим ушам.

— Что ты сказала?

— Я спросила, на каком юридическом основании вы требуете моего немедленного

перемещения? — я перевела взгляд на свое запястье, где чернело клеймо. —

Если вы ссылаетесь на долговое обязательство, я требую предъявить оригинал

договора для ознакомления. А также протокол оценки имущества.

Томас открыл рот, издав какой-то невнятный звук. Приказчик же медленно опустил

хлыст. В его глазах отразилось недоумение, которое быстро сменилось злобой.

— Ты что, воды речной перепила, дрянь? — он шагнул ко мне, угрожающе возвышаясь.

— Ты — имущество. Твой отец подписал Кровный Уговор. Твое мнение здесь весит

меньше, чем мучная пыль на моих сапогах.

— Любой договор может быть оспорен, если он нарушает базовые принципы права или

был заключен под давлением, — я сделала шаг навстречу, игнорируя слабость. Мой

взгляд, отточенный годами допросов, впился в его лицо. — Вы упомянули Кровный

Уговор. В какой юрисдикции мы находимся? Кто является гарантом сделки? И

проводилась ли независимая экспертиза подлинности подписи?

Приказчик отступил на полшага. Не от страха, нет. От шока. В его мире

крестьянские дочери не говорили о юрисдикциях. Они плакали, молили о

пощаде или тупо смотрели в пол.

— Она... она точно повредилась умом, — прошептал он, оглядываясь на Томаса. —

Бредит на языке законников.

— Я не брежу, — я позволила себе холодную, хищную улыбку, от которой приказчик

дернул щекой. — Я констатирую факт: вы пытаетесь изъять объект залога без

надлежащего уведомления и соблюдения процессуальных норм. Это называется

похищением. И я советую вам убрать хлыст, пока я не внесла его в список

отягчающих обстоятельств.

В этот момент клеймо на моей руке снова вспыхнуло жаром. Я поморщилась, но не

отвела взгляда.

— Идем, — приказчик внезапно схватил меня за плечо, его пальцы впились в плоть,

как железные клещи. — Мне плевать, что ты несешь. Граф Олден разберется с твоим

языком. В его замке быстро учат молчать.

Он потащил меня к выходу. Томас что-то кричал, хватая его за полы камзола, но

его грубо оттолкнули.

Меня вывели из подвала. Свежий воздух после затхлого помещения показался мне

божественным, но я не успела им насладиться. Перед мельницей стояли трое

верзил на лошадях, облаченные в кожаные доспехи с гербом — оскаленной

головой волка.

Меня буквально закинули в повозку, застеленную грязной соломой.

— Везите её в замок, — бросил приказчик охранникам. — И заприте в западной

башне. До приезда графа — никакой еды. Только вода. И завяжите ей рот, если

начнет снова сыпать своими странными словами. Это явно какое-то проклятие.

Повозка тронулась, подпрыгивая на ухабах. Я смотрела на удаляющуюся мельницу, на

фигуру отца, который стоял на коленях в пыли, закрыв лицо руками.

«Ну что ж, Елена», — сказала я себе, устраиваясь на жесткой соломе и пытаясь

унять дрожь. — «Первичный осмотр завершен. Мы в полной заднице, закон здесь

— это дубина, а твой клиент — ты сама. Заседание объявляется открытым. И,

клянусь всеми кодексами, которые я когда-либо читала, этот граф еще

пожалеет, что решил связаться с адвокатом».

Клеймо на руке затихло, но я чувствовала его тяжесть. Оно было как кандалы. Но

любые кандалы можно взломать, если знать, где находится слабое звено.

Я закрыла глаза, начиная методично вспоминать всё, что успела услышать за

последние пятнадцать минут. Каждое слово, каждую интонацию. В этом мире

была магия, была власть и были Кровные Уговоры. Но там, где есть правила,

всегда есть способ их обойти.

Дорога в замок только начиналась. И это была единственная дорога, которая вела

меня обратно к жизни.

Глава 2

Колеса повозки глухо стучали по корням старых ив, и каждый толчок отзывался в

моих висках вспышкой тупой боли. Солома под телом была колючей, сырой и пахла

плесенью. Я лежала, глядя в серое небо, и чувствовала, как жизнь в этом новом,

хрупком теле медленно возвращается в нормальное русло, сменяя ледяное

оцепенение лихорадочным жаром.

— Шевелись, дохлятина, — проворчал один из стражников, ехавших верхом рядом. —

Если подохнешь по дороге, граф с нас шкуру спустит.

Я медленно села, опираясь локтем о борт повозки. Грязь на лице подсохла и

стягивала кожу, мокрая сорочка неприятно холодила спину. Приказчик

Олдена, ехавший впереди на гнедом мерине, даже не оглядывался. Он был

уверен в своей силе. Уверен в том, что закон — это он сам.

Стандартная ошибка дилетантов.

— Стойте, — сказала я.

Голос был тихим, но в нем прорезалась та самая стальная нота, которой я когда-то

затыкала самых крикливых оппонентов в Таганском суде. Повозка не остановилась.

— Я сказала: остановите транспортное средство, — я повысила голос, вложив в него

максимум властности. — Сейчас же.

Приказчик натянул поводья и медленно развернул коня. На его лице, лоснящемся от

жира, застыло выражение крайнего изумления. Охранники тоже притормозили,

переглядываясь.

— Ты что-то вякнула, девка? — приказчик прищурился, поигрывая рукоятью хлыста.

— Я констатирую факт ненадлежащей транспортировки залогового имущества, — я

выпрямилась, насколько позволяла трясущаяся от холода спина. — Посмотрите

на меня. Я в состоянии тяжелого шока после попытки суицида. На мне мокрая

одежда, у меня явные признаки переохлаждения и, вполне вероятно, начальная

стадия воспаления легких. Если вы довезете меня до замка в таком виде, господин

приказчик, вы доставите графу не невесту, а труп. Или, что еще хуже для вашей

карьеры, неизлечимо больную калеку.

Я сделала паузу, давая ему возможность проглотить эту информацию. Приказчик

нахмурился. В его глазах отразилась тяжелая мыслительная работа.

— Графу Олдену нужно ликвидное имущество, — продолжала я, стараясь говорить

максимально сухо и профессионально. — Красивая, здоровая девушка, способная

выдержать свадебную церемонию. Если я умру в ваших руках или окончательно лишусь

рассудка по дороге, кто будет отвечать за порчу имущества? Вы?

— Она точно ведьма, — прошептал один из охранников, набожно коснувшись какой-то

подвески на груди. — Говорит, как проклятая.

— Тише ты! — рявкнул на него приказчик, но я видела — зерно сомнения упало в

благодатную почву его страха перед начальством. — Слушай сюда, Алис. Ты

думаешь, твои умные слова тебя спасут?

— Мои слова спасают вашу голову от плахи, — отрезала я. — Посмотрите на небо.

Скоро стемнеет. До замка еще несколько миль пути по холоду. Верните меня на

мельницу. Дайте мне обсохнуть, согреться и прийти в надлежащий вид. Мой отец

никуда не сбежит — вы сами сказали, что он заложен. А я... я под магическим

клеймом. Куда я денусь?

Я продемонстрировала ему запястье. Черный узор печати в сумерках казался

глубоким разломом в самой реальности.

Приказчик выругался. Долго, витиевато, поминая демонов и всех святых. Он явно

взвешивал риски. С одной стороны — приказ графа. С другой — перспектива

привезти хозяину хладное тело вместо молодой жены.

— Поворачивай! — наконец приказал он вознице. — В подвал её. Пусть старик Томас

её отмоет и накормит. Завтра на рассвете заберем. Если она к утру не будет

сиять как медный таз, я лично выпорю мельника до костей.

Повозка начала неуклюже разворачиваться на узкой дороге. Я откинулась на солому

и прикрыла глаза. Первый раунд остался за мной. Я выторговала себе несколько

часов — самую дорогую валюту в мире, когда у тебя нет ничего, кроме

собственного разума.

Подвал мельницы встретил меня той же сыростью, но теперь здесь горел крохотный

огарок свечи. Приказчик лично запер дверь на тяжелый засов, предварительно

проверив решетки на окнах.

— Сиди тихо, адвокатша, — процедил он сквозь щель в двери. — И молись, чтобы за

ночь не померла.

Шаги за дверью затихли. Я осталась одна. Тишину прерывал только мерный,

успокаивающий шум воды за стеной и тяжелое дыхание человека. Томас

сидел в углу, на куче старых мешков, обхватив голову руками.

— Алис... — прошептал он, когда я подошла ближе. — Алис, зачем они тебя вернули?

Что они задумали?

— Они ничего не задумали, Томас, — я присела на корточки рядом, стараясь не

морщиться от боли в затекших мышцах. — Просто я объяснила им, что товар

должен быть в сохранности. Посмотри на меня.

Он поднял лицо. В тусклом свете свечи он выглядел древним стариком, хотя ему

вряд ли было больше пятидесяти. Мучная пыль забилась в глубокие морщины,

глаза покраснели от слез и бессонницы. В этом мире мельник явно не входил в

список привилегированных сословий.

— Ты... ты не моя Алис, — выдохнул он, всматриваясь в мое лицо. — Моя девочка

никогда бы так не посмотрела. И так не сказала. В твоих глазах... холод. Как

в омуте.

— Твоя Алис пыталась покончить с собой, — жестко сказала я. — Она не выдержала.

Считай, что в тот момент, когда она коснулась дна, её душа изменилась. Или в

неё вселился дух справедливости — зови как хочешь. Но если ты хочешь, чтобы

мы выжили, тебе придется отвечать на мои вопросы. Четко и без истерик.

Понимаешь?

Томас вздрогнул, но медленно кивнул. Моя холодная отстраненность подействовала

на него как ушат ледяной воды — он перестал дрожать.

— Нам нужно обсудить твой долг, — я устроилась поудобнее на холодном камне. —

Рассказывай. Как ты оказался в этой яме? Мельница выглядит крепкой, река не

пересыхала. Откуда взялись недоимки?

Томас тяжело вздохнул, его пальцы начали машинально перебирать складки старого

мешка.

— Всё началось два года назад, — заговорил он глухо. — Граф Олден поднял налог

на «использование королевских вод». Сначала на четверть, потом вдвое. А

потом... потом начались штрафы. Приказчики приходили каждую неделю. То вода

у меня «слишком тихая», то «слишком быстрая», то мука не того помола. Они

записывали долги в книгу, а я подписывал. Я же читать почти не умею,

Алис... Только цифры знаю.

— Штрафы за «тихую воду»? — я не сдержала ироничного смешка. — Классика

административного произвола. А что контракт? Ты подписал Кровный

Уговор?

— Полгода назад, — Томас закрыл глаза. — Когда долг стал таким, что мне и за три

жизни не выплатить. Граф приехал сам. Сказал, что если я подпишу Уговор, он

простит все недоимки. Сказал, что это просто формальность, залог того, что

мельница останется в его округе. Я приложил палец с кровью к пергаменту... А

когда приложил, на твоем запястье, Алис, проступил этот знак. Граф тогда

улыбнулся и сказал: «Теперь она — гарант нашей сделки».

— Значит, ты заложил не мельницу, а меня, — констатировала я. — Магическое

поручительство с переходом права собственности на предмет залога в случае

невыплаты. Очень изящно. Где этот документ? У тебя должна быть копия.

— В замке у графа... — начал Томас, но я перебила его:

— Нет. По закону жанра и любого нормального права, второй экземпляр или хотя бы

расписка должны быть у тебя. Ищи, Томас. Вспоминай, куда ты его спрятал.

Он замялся, затравленно озираясь на дверь.

— Граф сказал никому не показывать... Сказал, если кто узнает — мельницу сожгут.

— Томас, её и так заберут. А нас либо убьют, либо превратят в рабов. У нас нет

выбора. Неси бумагу.

Мельник медленно поднялся и подошел к стене под лестницей. Там, под слоем старой

соломы и мусора, скрывался неплотно прилегающий камень. С натугой он вытащил

его, извлекая небольшой сверток, обернутый в промасленную кожу.

Я почти выхватила его из его рук.

Как только мои пальцы коснулись свертка, запястье прошило коротким электрическим

разрядом. Клеймо отозвалось — глухо, вибрирующе. Это был резонанс. Документ и

печать на моем теле были связаны невидимой пуповиной.

Я развернула пергамент. Он был тяжелым, непривычно гладким и пах чем-то терпким,

напоминающим запах озона перед грозой. При тусклом свете свечи текст казался

обычным: витиеватые буквы, стандартные формулировки о «передаче прав в счет

уплаты задолженности в размере тысячи золотых марок».

Но стоило мне прищуриться, как буквы начали двигаться.

— Так-так, — прошептала я, поднося пергамент ближе к огарку. — Второе дно.

Двойная запись. Магическая стеганография.

Это был мой профессиональный навык — видеть то, что скрыто за красивыми фразами.

Но здесь это работало буквально. Под основным слоем чернил, написанных на

местном языке, проступал мерцающий фиолетовый контур другого текста.

Древнего, угловатого, похожего на руны.

— Что там, Алис? — Томас испуганно заглянул мне через плечо. — Что ты там

видишь?

— Я вижу ловушку, Томас. Ты подписал не просто долговое обязательство. Смотри

сюда, — я указала пальцем на абзац, который в обычном виде казался условиями

хранения зерна. — В магическом слое здесь написано: «Объект залога переходит в

полную и вечную собственность кредитора без права выкупа, если в дату

полнолуния сумма не будет внесена полностью». И еще... «Кровь гаранта

питает землю кредитора».

Я похолодела. Это было не просто рабство. Олден собирался использовать Алис для

какого-то ритуала, связанного с землей. Кровь Хранителей? Помнится, в плане

было что-то о тайне матери...

Я продолжала жадно вчитываться в текст, игнорируя слезящиеся от напряжения

глаза. Каждая буква сопротивлялась мне, слова ускользали, пытались запутать

сознание. Но я была адвокатом со стажем. Я умела читать документы, написанные

так, чтобы их никто не понял.

И тут я это увидела.

В самом конце договора, там, где стояла витиеватая подпись писца и кровавое

пятно — подпись Томаса, магический узор образовывал небольшую петлю.

Крошечную оговорку, почти неразличимую в общем хаосе рун.

«...И до тех пор, пока Гласность не явлена будет пред ликом Справедливого,

уговор сей считается частным и неоспоримым».

Гласность.

Мое сердце пропустило удар. В моем мире это был один из фундаментальных

принципов правосудия. В этом мире, судя по всему, это была древняя

юридическая лазейка.

— Томас, — я резко обернулась к нему. — В этом королевстве есть закон о «Гласном

разбирательстве»? Или что-то вроде права голоса перед общиной?

Мельник нахмурился, мучительно соображая.

— Гласность... — протянул он. — Старики сказывали, что в древние времена, еще до

того, как графы стали здесь хозяевами, любой человек мог выйти на площадь и

трижды ударить в колокол Суда. Тогда лорды обязаны были слушать его дело

при народе. Но колоколов тех давно нет, Алис. Их переплавили на пушки еще в

прошлую войну.

— Колокола нет, а закон остался, — я почувствовала, как по телу разливается

азартный жар. Тот самый, который я ощущала перед началом самого сложного

процесса. — Лазейка в том, что контракт считается «частным». Это значит, что

он действует, пока о нем знают только двое. Но если заявить о споре публично,

магическое действие приостанавливается. Древний писец оставил эту оговорку. Он

знал, что магические контракты — это зло.

Я снова посмотрела на клеймо. Теперь оно не казалось мне таким страшным. Это был

идентификационный номер дела. Мой входной билет в игру.

— Послушай меня, Томас. Завтра на рассвете за мной придут. Они будут ждать слез

и покорности. Но мы сделаем по-другому. Ты пойдешь в деревню. К старосте.

Рассказывай всем, что граф забирает Алис за долги, которые он сам и

выдумал. Кричи об этом на каждом углу.

— Меня убьют! — ахнул мельник. — Или посадят в яму!

— Не убьют. Пока контракт не исполнен, ты им нужен живым как сторона сделки.

Тебе нужно создать шум. «Гласность», Томас. Это наше единственное оружие.

Если хотя бы десять человек увидят, как меня забирают, и услышат твой

протест, контракт перейдет в стадию «Спорного владения».

Я почувствовала, как клеймо на запястье внезапно потеплело. Не обожгло, а именно

согрело, сменив цвет с багрового на тусклое, благородное золото. Закон этого

мира признал мой ход. Система приняла мой аргумент.

— Мы не будем бежать, — сказала я, глядя отцу прямо в глаза. — Беглецов вешают.

Мы будем сражаться на их поле. С их правилами.

В этот момент снаружи раздался тихий звук. Это не был топот сапог стражников или

шум воды. Это был шорох осторожных шагов прямо под маленьким зарешеченным окном

подвала.

Я замерла, прижав палец к губам.

Кто-то стоял там, в темноте, буквально в нескольких дюймах от нас. Сквозь узкую

щель в решетке я увидела мужской силуэт. Высокий, стройный, совсем не похожий

на массивных охранников Олдена. Человек прижался к стене, и я услышала его

прерывистое, тяжелое дыхание.

Он подслушивал. С самого начала.

Моя рука инстинктивно сжалась в кулак. Кто это? Каспиан, пришедший спасать свою

возлюбленную? Или кто-то более опасный?

Силуэт за окном шевельнулся, и в слабом луче луны, пробившемся сквозь тучи,

блеснуло что-то металлическое на его плече. Не герб волка. Что-то другое.

— Алис... — послышался едва различимый шепот.

Я не ответила. Мой мозг уже выстраивал линии защиты на случай, если этот

свидетель решит нас выдать.

За дверью подвала послышался хохот стражников у костра. Ночь только начиналась,

и она обещала быть долгой. Я сидела в сыром подвале, прижимая к груди кабальный

договор, и впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте.

— Заседание продолжается, господа, — прошептала я, глядя в темноту окна.

Клеймо на руке пульсировало золотым светом, словно соглашаясь со мной. Теперь я

знала правила. Теперь у меня была зацепка. И теперь у меня был свидетель,

которого я еще не решила, как использовать.

Но я обязательно решу. Ведь хороший адвокат никогда не оставляет свидетелей без

внимания.

Глава 3

Желудок скрутило спазмом. В теле восемнадцатилетней Алис голод ощущался не как

досадная помеха рабочему процессу, а как полноценная катастрофа. В моей

прошлой жизни я могла продержаться на двух чашках эспрессо и порции

адреналина до самого вечера, но этот молодой организм требовал топлива

здесь и сейчас.

Приказчик сдержал слово: меня не кормили. Томас, уходя под конвоем наверх, успел

лишь сунуть мне в руку край черствой горбушки, пахнущей пылью и надеждой. Я

жевала этот кусок, сидя на стопке пустых мешков, и слушала, как за дверью

подвала стражники режутся в кости. Судя по их соленому хохоту и звону посуды,

у них ужин был куда содержательнее.

— Пятерка! С тебя медяк, Ганс! — донеслось из-за двери.

Я прикрыла глаза, заставляя мозг работать. Гласность. Мне нужно было не просто

закричать, а заставить систему поперхнуться собственными правилами. Найти того

самого «Справедливого», о котором говорилось в контракте. Если в этом мире еще

остались независимые судьи или хотя бы имперские инспекторы, мой единственный

шанс — достучаться до них до того, как Олден наденет мне на палец кольцо. Брак

в этом мире, судя по Кровному Уговору, был окончательной точкой в праве

владения. Посмертной.

Внезапно шорох у окна, который я слышала раньше, повторился. На этот раз

отчетливее. Кто-то осторожно царапал когтями — или ножом — по деревянной

раме единственного узкого окошка.

Я замерла, перестав жевать. Окно находилось почти под самым потолком, на уровне

земли снаружи. Решетка там была старой, но крепкой.

— Алис… — шепот был едва слышным, вибрирующим от волнения. — Алис, это я!

Я поднялась, стараясь не шуметь цепью — слава богу, меня не приковали, а просто

заперли, — и подошла к стене. В проеме окна, на фоне звездного неба,

обрисовался силуэт. Светлые волосы, правильный профиль. В моей голове

услужливо всплыло имя, окрашенное розовым цветом девичьей влюбленности.

Каспиан. Сын кузнеца из соседней деревни. Тайные свидания у омута, обещания

вечной любви и венки из васильков. Вся та чепуха, на которую у Алис уходило

драгоценное время, вместо того чтобы учить юридическую грамоту.

— Каспиан? — я постаралась придать голосу нужную долю нежности, хотя внутри всё

сжалось от предчувствия бесполезной драмы.

— Хвала святым, ты жива! — парень приник лицом к решетке. — Я всё знаю, Алис.

Отец рассказал в деревне. Олден — чудовище, он погубил свою первую жену, и

тебя погубит! Я не отдам тебя ему.

— И каков твой план? — спросила я, скрестив руки на груди.

Каспиан замялся. Я видела, как он оглядывается, словно проверяя, не следит ли

кто.

— Я принес напильник. И нож. Я подпилю решетку, ты вылезешь, и мы убежим. В

Черный лес. Там есть старые хижины охотников, нас никто не найдет. Мы будем

жить охотой и собирательством… я защищу тебя, Алис!

Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает холодное раздражение. Охота и

собирательство. В лесу. С сыном кузнеца, который, судя по дрожащему голосу,

сам до смерти боится собственной тени.

— Давай проанализируем твое предложение, Каспиан, — сказала я, переходя на тон,

которым обычно разбивала доводы стажеров. — Факт первый: Черный лес — это

территория графа Олдена. Факт второй: сейчас осень, через месяц начнутся

заморозки, а у нас из активов — один нож и твои светлые кудри. Факт третий...

— я подняла правую руку и продемонстрировала ему запястье, на котором в

темноте едва заметно мерцало клеймо. — Видишь это? Это магический трекер.

Кровный Уговор. Как только я пересеку границу земель мельницы без разрешения

владельца, эта штука начнет «сигналить». Нас найдут через два часа. И тогда

тебя повесят за кражу имущества, а меня… меня вернут графу в кандалах.

Каспиан отпрянул от решетки, вытаращив глаза.

— Что это? Это… метка? Но я думал… я думал, любовь сильнее магии!

— Любовь — это дофаминовая реакция организма, Каспиан, а магия Кровного Уговора

— это гражданско-правовое обременение, подкрепленное силой этого мира, — я

вздохнула, понимая, что говорю на китайском. — Проще говоря: бегство — это

юридическое самоубийство. У нас нет денег, нет политического убежища и нет

способа снять печать.

— Алис, ты странно говоришь, — он прищурился, пытаясь рассмотреть мое лицо в

темноте подвала. — Какие-то «факты», «активы»… Ты словно не рада мне. Я же

рискую жизнью! Если стража увидит меня здесь…

— Именно. Если стража тебя увидит, ты станешь бесполезным трупом. А мне нужен

свидетель. Живой и вменяемый.

Я подошла вплотную к стене, так что наши лица разделяли только ржавые прутья

решетки. Каспиан был красив — той самой слащавой красотой, которая так

нравится юным девушкам: ясные глаза, волевой подбородок, который, впрочем,

сейчас заметно подрагивал. Но в его взгляде я не видела главного — решимости

идти до конца. Только желание совершить «красивый жест».

— Послушай меня, — я чеканила каждое слово. — Если ты действительно хочешь мне

помочь, забудь про лес и напильник. Мне нужно, чтобы ты завтра был на площади,

когда меня повезут в замок. Собери людей. Своих друзей, кузнецов, кого угодно.

Мне нужно, чтобы вы не молчали.

— Но что мы можем сделать против солдат графа? — он попятился. — У них сталь, у

них закон!

— Закон — это то, что написано на бумаге. А право — это то, что мы можем

отвоевать. Мне нужно, чтобы мой отец, Томас, заявил о «Гласности». А вы

должны его поддержать. Если будет толпа, если будет шум — они не смогут просто

закинуть меня в повозку и увезти. Они будут вынуждены соблюдать формальности.

Понимаешь? Фор-маль-нос-ти.

Каспиан смотрел на меня так, словно я заговорила на языке демонов.

— Ты изменилась, Алис. Ты стала холодной. Где та девушка, которая плакала у меня

на плече и обещала, что мы всегда будем вместе?

«Она утонула в омуте, Каспиан», — подумала я, но вслух сказала другое:

— Она повзрослела за одну ночь. Жизнь в подвале под угрозой брака с дедом —

отличный стимул для самообразования. Уходи. Слышишь? Стража идет проверять

засовы.

Действительно, в коридоре послышался звон ключей.

— Я… я попробую, — пробормотал Каспиан. Его голос не внушал мне ни капли

доверия. — Но Алис, если ты передумаешь… я буду ждать у опушки.

— Не передумаю. Уходи!

Его силуэт исчез из окна так же стремительно, как и появился. Я вернулась на

свои мешки и закрыла лицо руками.

«Ненадежный свидетель», — констатировала я. — «Эмоционально нестабилен, склонен

к импульсивным действиям, не обладает ресурсами. В суде такой — подарок для

обвинения».

Каспиан был классическим тропом из любовных романов — прекрасный юноша, готовый

на безрассудство. Но в реальности, где закон подкреплен магическим клеймом,

безрассудство равно смерти. Он хотел «красиво страдать», а я хотела

«эффективно выиграть». Наши векторы не совпадали.

Хуже всего было то, что он мог всё испортить. Если он завтра попытается напасть

на конвой со своим ножиком, это даст Олдену легальное право применить силу и

подавить любой протест. Каспиан становился опасной переменной в моем

уравнении.

Засов двери грохнул, и в подвал вошел один из стражников — тот самый Ганс,

который проиграл в кости. Он держал в руке факел, и свет пламени плясал на

его небритом лице.

— Всё сидишь, красавица? — он окинул меня масленым взглядом. — Ишь, спину как

держит. Небось думаешь, граф тебя в шелка нарядит и на перины уложит?

Я не удостоила его ответом, продолжая смотреть в стену.

— Молчишь… Ну молчи. Завтра в замке тебе быстро язык развяжут. Олден — он

старый, да затейник. Любит, когда девки голосят.

— Ганс, — я медленно повернула к нему голову. — Вы осознаете, что ваши слова в

данный момент могут быть квалифицированы как «угроза чести и достоинству

невесты титулованного лица»? Как вы думаете, понравится ли графу, что его

личная гвардия обсуждает его интимные предпочтения с его будущей женой?

Стражник поперхнулся воздухом. Его челюсть медленно поползла вниз.

— Ты… ты чего несешь?

— Я несу ответственность за свои слова. А несете ли её вы? Если я завтра упомяну

графу о нашем ночном разговоре, как быстро вы окажетесь на конюшне под розгами?

Или, может, сразу на виселице за неуважение к господину?

Ганс попятился к двери, выставив вперед факел, словно защищался от привидения.

— Сумасшедшая… Точно батюшка говорил, мельничиха в омуте разум оставила.

Бесноватая!

Он выскочил из подвала и с такой силой захлопнул дверь, что с потолка посыпалась

пыль. Засов лязгнул с удвоенной яростью.

Я удовлетворенно кивнула сама себе. Страх перед начальством и неопределенностью

— лучший инструмент адвоката. Теперь Ганс до утра ко мне не сунется, и, скорее

всего, запретит это делать остальным. Им проще считать меня ведьмой или

безумной, чем пытаться понять.

Однако сон не шел. Я чувствовала, как клеймо на руке пульсирует — не больно, но

ощутимо. Оно словно отсчитывало время до рассвета.

Каспиан… Он был моей единственной связью с деревней, и эта связь была гнилой

ниткой. Если он не соберет толпу, если Томас не найдет в себе смелости

заговорить — я окажусь один на один с Олденом в его замке. А там

юрисдикция заканчивается и начинается территория «права сильного».

«Мне нужен другой союзник», — думала я, глядя на мерцающие звезды в решетке

окна. — «Кто-то, кто стоит выше графа. Кто-то, для кого закон — это не

просто звук, а инструмент власти».

Я вспомнила о подслушанном разговоре приказчика. Королевская инспекция. Налоги.

Джулиан Вейн… Если этот человек действительно существует и он в округе, мне

нужно подать ему сигнал. Но как это сделать из подвала?

Я потерла клеймо. Если это магия, значит, у неё есть частота. Если это контракт,

значит, у него есть публичный реестр.

В ту ночь я так и не уснула. Я сидела в темноте, перебирая в памяти статьи

кодексов своего мира и пытаясь адаптировать их к этой безумной реальности.

Я была Еленой Викторовной, лучшим адвокатом по уголовным делам, и я не

собиралась позволить какому-то провинциальному графу закрыть мое дело

до вынесения вердикта.

Рассвет забрезжил в окне серым, неприветливым светом. Колесо мельницы продолжало

свой бесконечный бег: тук-тук, тук-тук.

— Время пошло, — прошептала я, поднимаясь на ноги. — Заседание объявляется

открытым.

За дверью послышались бодрые команды приказчика. Мой первый выход «в свет» в

качестве залогового имущества был неизбежен. И я собиралась сделать его

незабываемым.

Каспиан ушел, и в его глазах я увидела не только обиду, но и

опасное, ущемленное самолюбие. Такой свидетель — хуже врага. Он не поможет

мне завтра, он будет пытаться «спасти» меня своим способом, и это может

разрушить весь мой план. Теперь мне нужно играть не только против

графа, но и против собственного «спасителя».

Глава 4

Глава 4. Глас вопиющего в пустыне

Свет октябрьского утра был тусклым и холодным, словно разбавленное молоко. Туман

наползал с реки, окутывая мельницу серой ватой, и в этом мареве очертания

привычного мира казались зыбкими.

Меня вывели из подвала на рассвете. Ганс, вчерашний смельчак, теперь старался не

смотреть мне в глаза и держался на расстоянии вытянутой руки, словно я могла

укусить его или проклясть одним взглядом. Его суеверный страх был моим

первым маленьким гонораром в этом мире.

— Поторапливайся, — буркнул приказчик, оправляя тяжелый плащ. — Едем через

деревню. Нужно забрать дорожную пошлину у старосты, и — в замок.

Я молча кивнула. Томас стоял у входа, его лицо в утренних сумерках казалось

восковой маской. Я поравнялась с ним и, прежде чем стража успела

среагировать, твердо положила руку ему на плечо.

— Помни, о чем мы говорили, — негромко, но веско произнесла я. — Не прячь глаза.

Ты — свободный мельник, а не раб. Иди в общину. Гласность, Томас. Это твоя

единственная страховка.

Отец вздрогнул, в его глазах на мгновение вспыхнула искра понимания, смешанная с

ужасом, но он кивнул. Его губы беззвучно прошептали: «Да, Алис».

Меня усадили в ту же повозку. На этот раз приказчик распорядился бросить мне

старое одеяло — видимо, мой вчерашний пассаж про «порчу имущества» всё-таки

дошел до его сознания. Мы тронулись. Колеса вязли в глубокой колее, повозку

нещадно трясло, и я рассматривала окрестности с профессиональным интересом

инспектора.

Деревня, которую звали серым именем «Каменные Броды», выглядела удручающе.

Низкие избы с покосившимися крышами, обнесенные плетнями, за которыми

копошилась тощая скотина. Грязь на единственной улице была такой густой,

что казалась живым существом, пытающимся заглотить копыта лошадей. Запахи

гари, навоза и гнилой капусты сплетались в удушливый коктейль.

«Средневековье без фильтров», — констатировала я. — «Никакой романтики, только

антисанитария и тотальный дефицит прав человека».

Появление повозки графа вызвало в деревне эффект разорвавшейся бомбы. Люди

замирали, бросая работу. Женщины прижимали к себе детей, мужчины хмуро

опирались на вилы. По толпе пронесся шепоток, быстрый и липкий, как паутина:

— Мельничиху везут... — Та самая, что в омуте топилась? — Говорят, бесноватая

стала. Гляньте, как смотрит...

Я действительно смотрела. Прямо, не мигая, фиксируя лица потенциальных

свидетелей. Когда повозка остановилась на площади перед домом старосты

— единственным зданием, крытым добротной черепицей, — я не стала ждать, пока

меня выгрузят. Я спрыгнула в грязь сама, едва не подвернув ногу, и

расправила плечи.

Староста, тучный мужчина по имени Силас с лицом цвета переспелой свеклы и

водянистыми глазками, уже суетился на крыльце. Он подобострастно кланялся

приказчику, протягивая тяжелый кожаный мешочек.

— Всё собрали, господин Брамс, всё до последнего медяка! — запричитал он. — И

налог на выпас, и дорожный сбор...

— И налог на воздух? — громко спросила я, делая шаг вперед.

На площади воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в соседнем хлеву

чешется свинья. Приказчик Брамс медленно повернул ко мне голову, его лицо

налилось дурной кровью.

— Замолчи, девка. Тебе слова не давали.

— В соответствии с общим правом, право голоса дано каждому, у кого есть язык, —

я проигнорировала его выпад и обратилась к старосте, который замер с открытым

ртом. — Господин староста, я — Алис, дочь мельника Томаса. Перед тем как я

покину эту общину, я требую реализации своего права на ознакомление с

Уставом Каменных Бродов.

Силас поперхнулся воздухом и несколько раз моргнул.

— Каким... уставом? Чего ты несешь, дочка? Какой еще устав? У нас один закон —

воля графа.

— Ложь, — я чеканила каждое слово, чувствуя, как внутри разгорается привычный

азарт. — Любое поселение, имеющее право на помол зерна и рыночный день,

обязано иметь Устав общины, скрепленный королевской печатью еще при

основании. В нем прописаны границы налоговых притязаний лорда. Вы

собираете с людей деньги, господин Силас. На каком основании в список

податей включен «налог на воздух из-под крыльев мельницы»?

Толпа на площади качнулась вперед. Я видела, как мужики переглядываются. Это был

больной вопрос. Деньги — лучший триггер для пробуждения гражданского сознания

даже в самой темной глуши.

— Она точно бесноватая! — Силас попытался спрятаться за спину приказчика. —

Брамс, сделайте что-нибудь! Она смуту сеет!

— Я не сею смуту, я требую аудита, — я сложила руки на груди, чувствуя, как

магическое клеймо на запястье начинает пульсировать, но на этот раз —

одобрительно. — Если устав подтверждает право графа облагать налогом

движение воздушных масс, я замолчу. Если нет — вы занимаетесь грабежом в

особо крупных размерах, прикрываясь именем господина.

Брамс выхватил хлыст, но я даже не вздрогнула.

— Ударьте меня, — спокойно предложила я. — Ударьте невесту графа на глазах у

всей общины. Это станет отличным дополнением к моему иску о признании

Кровного Уговора недействительным ввиду физического насилия со стороны

представителей кредитора. Как вы думаете, понравится ли Олдену, если из-за

вашей несдержанности его долгожданная сделка сорвется?

Брамс заскрипел зубами так громко, что этот звук был слышен в последних рядах

толпы. Его рука с хлыстом задрожала, но он не ударил. Он был профессиональным

исполнителем, а такие люди больше всего боятся ответственности за «порчу ценного

актива».

— Силас, — прорычал он. — Вынеси ей эту бумагу. Пусть подавится.

Староста, трясясь от страха и бормоча ругательства, исчез в доме. Через минуту

он вернулся, неся в руках почерневший от времени свиток с тяжелой свинцовой

печатью.

— Вот! Гляди! Только руками не трогай, не оскверняй!

Он развернул свиток. Бумага была старой, края осыпались, но текст, написанный

каллиграфическим почерком древнего писца, сохранился на удивление хорошо.

Я подошла ближе. Мой мозг мгновенно перешел в режим сканирования. Я игнорировала

витиеватые славословия королям и богам, выискивая суть. Глаза скользили по

строчкам: «права на выпас», «право на сбор валежника», «десятина с

улова»... И вот оно.

— Раздел четвертый, параграф два, — громко прочитала я, обращаясь к толпе. —

«Мельница на реке Бродах признается вольным владением, и никакой сбор, кроме

земельного, не может быть наложен на дело мельника, ибо ветер и вода принадлежат

Всевышнему, а не смертному лорду».

Люди на площади зашумели. Сначала тихо, как сухая листва на ветру, а потом

громче.

— Слыхали? — Ветер — Божий! — А Силас-то, ирод, три года с нас за «мельничный

воздух» по два медяка в месяц брал!

— Тихо! — взревел приказчик, но его голос уже не имел прежней силы.

Информационная бомба была сброшена, и её осколки уже застряли в

умах крестьян.

Я повернулась к старосте. Тот побледнел, его свекольные щеки превратились в

серые пятна.

— Где эти записи, господин Силас? — я протянула руку. — Книги сбора податей за

последние три года. Я хочу видеть, куда ушли деньги общины.

— Да как ты... да кто ты такая... — залепетал он.

— Я — ваш кошмар, — мило улыбнулась я. — Я — голос закона, о котором вы

предпочли забыть. Книги. Сейчас же. Или я потребую у лорда-инспектора,

который, по слухам, скоро будет в этих краях, провести полную проверку вашей

отчетности.

Упоминание «лорда-инспектора» было чистым блефом, основанным на подслушанных

разговорах Ганса в подвале, но оно сработало идеально. Силас, осознав, что

его уютный мирок коррупции рушится, вынес тяжелую книгу в кожаном переплете.

Я начала листать страницы. Мои пальцы двигались быстро, мозг суммировал цифры.

Картина была ясной: системные приписки, фиктивные долги и грабительские

проценты. Мельницу банкротили методично и профессионально.

— Достаточно, — Брамс вырвал книгу из моих рук. — Поиграли в суд, и хватит. В

повозку! Живо!

Он схватил меня за локоть и потащил к лошадям. Но я уже получила то, что хотела.

Я увидела страх в глазах старосты и искру надежды в глазах крестьян.

Когда меня заталкивали обратно в солому, я обернулась к толпе.

— Помните! — крикнула я, перекрывая шум голосов. — Закон не спит, он просто

ждет, когда вы его прочтете! Никто не имеет права брать больше, чем положено

по Уставу!

Повозка дернулась и покатилась прочь из деревни. Я сидела, тяжело дыша,

чувствуя, как дрожат руки — не от страха, а от колоссального нервного

напряжения. В этом теле адреналин ощущался как чистый огонь.

— Ты за это заплатишь, девка, — прошипел Брамс, поравнявшись с повозкой. — В

замке Олдена нет Уставов. Там есть только воля господина и плети палача.

— В замке Олдена есть то же самое, что и везде, — я вытерла испачканную в грязи

ладонь об одеяло. — Правила игры. Просто я теперь знаю ваши, а вы моих — нет.

Я откинулась на спину, глядя на проплывающие мимо кроны деревьев. Мой первый

выход в свет прошел успешно. Я создала прецедент. Теперь в деревне будут

говорить не о «безумной Алис», а о налоге на воздух. И это был первый шаг к

созданию той самой Гласности, которая была мне необходима.

Но самым важным было другое. В какой-то момент, когда я читала Устав, я

почувствовала на себе чей-то взгляд. Не испуганный взгляд крестьянина

или злобный — приказчика. Это был взгляд хищника, оценивающего добычу. Кто-то

наблюдал за мной из окна таверны, скрытый густыми тенями. Кто-то, кто не

принадлежал к этому захолустью.

Я закрыла глаза, пытаясь унять сердцебиение. Клеймо на запястье пульсировало

ровным золотым светом.

«Заседание продолжается», — прошептала я сама себе. — «И, кажется, у нас в зале

появился очень серьезный наблюдатель».

Староста Силас, дрожащими руками прижимая к груди Устав, осенил

себя знаком защиты и мелко закрестился, глядя вслед повозке. Он только что

услышал слова из закона, который считался надежно похороненным сто лет назад.

Для него я была не человеком, а ожившим призраком старого порядка, который

пришел за его душой. И этот страх был куда сильнее страха перед графом.

Колесо правосудия начало вращаться, и теперь его было не остановить.

Глава 5(Джулиан Вейн)

Вино в таверне «Слепой ворон» было на вкус как перебродивший уксус, пополам

разбавленный речной водой. Я поморщился, отодвигая надтреснутую кружку, и

перевел взгляд на окно, мутное от скопившейся пыли и кухонного чада.

Глухомань. Абсолютная, беспросветная дыра, где время, кажется, застревало в

грязи вместе с колесами телег.

Мой помощник, молодой и чересчур старательный Маркус, сидел напротив,

сосредоточенно ковыряя вилкой кусок серого мяса. Его энтузиазм не

угас даже после трех дней пути по разбитым дорогам провинции Броды. Завидное

качество для столичного чиновника, но меня оно лишь раздражало.

— Милорд, — вполголоса произнес Маркус, не поднимая глаз. — Мы проверили записи

в двух соседних деревнях. Цифры не сходятся. Граф Олден показывает в отчетах

недоимки из-за неурожая, но амбары местных общин забиты под завязку. Здесь

воруют так нагло, словно Короны вовсе не существует.

— Корона далеко, Маркус, — ответил я, потирая ноющую переносицу. — А граф — вот

он, в своем замке. Местные боятся его больше, чем гнева небесного. Чтобы

вскрыть этот нарыв, мне нужны не расхождения в цифрах, а прямой повод для

инспекции. Законный, неоспоримый прецедент.

Я приехал сюда под именем Джулиана Вейна, скромного торгового представителя

гильдии виноделов. Мой настоящий титул — Верховный Судья Королевской

Инспекции — грел мне грудь тяжестью золотой цепи под дорожным плащом, но

доставать его раньше времени было нельзя. Олден — старый лис. Стоит ему почуять

ищейку из столицы, как все концы уйдут в воду, а свидетели внезапно обретут

вечное безмолвие на дне реки.

Снаружи послышался шум. Скрежет колес, крики возниц и тяжелый топот подкованных

коней.

Я лениво взглянул в окно. По площади перед домом старосты катилась повозка,

окруженная всадниками в кожаных доспехах графа. Герб — голова волка.

Гвардия Олдена.

— Посмотрите, милорд, — Маркус кивнул на окно. — Приказчик Брамс. Я видел его в

списках. Редкая сволочь, судя по отзывам крестьян. Опять кого-то трясут.

Я не ответил. Моё внимание привлекла фигурка, сидевшая в соломе повозки.

Девушка. Тонкая, с растрепанными волосами, в мокрой, грязной рубахе. Она

выглядела как обычная крестьянка, попавшая в переплет, если бы не одно «но».

Она сидела слишком прямо.

Крестьянки в таких ситуациях либо сжимаются в комок, либо бьются в истерике. Эта

же девчонка смотрела на мир вокруг с таким ледяным спокойствием, словно это не

её везли в замок как залоговое имущество, а она сама инспектировала эти

владения.

Когда повозка остановилась, и девчонка спрыгнула в грязь, я невольно подался

вперед.

— Интересно, — пробормотал я.

То, что произошло дальше, заставило меня забыть и о дурном вине, и о ноющих

плечах.

Девчонка не просто заговорила. Она атаковала. С того самого момента, как она

открыла рот, я перестал видеть в ней замарашку-мельничиху. Из окна таверны

мне было прекрасно слышно каждое её слово — в Каменных Бродах тишина умела

разносить звуки на сотни ярдов.

— Налог на воздух? — донесся её голос, и я едва не поперхнулся.

Я видел сотни адвокатов в Высоком Суде столицы. Я видел маститых законников,

которые строили свои обвинения на тончайших нюансах прецедентного права. Но

я никогда не видел, чтобы босая девчонка в глухой провинции оперировала

терминами «административного произвола» и «аудита отчетности» с такой

филигранной точностью.

— Маркус, ты слышишь это? — тихо спросил я.

Помощник замер с открытым ртом.

— Она... она цитирует Устав общины? Откуда крестьянке знать про параграфы и

четвертые разделы? Это же латынь права, милорд!

— Это не просто латынь, — я прищурился, наблюдая, как девчонка методично

втаптывает в грязь авторитет старосты и приказчика. — Она ведет

перекрестный допрос. Посмотри на её жесты. Посмотри, как она держит

паузу. Она не просто знает слова, Маркус. Она знает инструмент. Она

понимает, как работает механизм власти.

Брамс, этот цепной пес Олдена, выглядел как побитый щенок. Он замахивался

хлыстом, он рычал, но он не смел ударить. Девчонка выстроила вокруг себя

невидимую стену из правовых формулировок, и эта стена оказалась прочнее

каменной кладки замка.

— «Закон не спит, он просто ждет, когда вы его прочтете», — повторил я её фразу,

пробуя её на вкус. — Великолепно. Почти поэтично. И абсолютно смертельно для

таких, как Силас.

Когда она потребовала книги отчетности, я понял — это мой шанс. Если она вскроет

махинации старосты прилюдно, у меня будет легальный повод вмешаться как у

представителя гильдии, чьи интересы якобы затронуты.

Но было что-то еще. Что-то, что не давало мне покоя.

Я внимательно следил за её движениями. Она перелистывала страницы старой книги

так уверенно, словно занималась этим всю жизнь. Но в какой-то момент, когда

солнце на мгновение пробилось сквозь тучи и осветило её фигуру у крыльца, я

увидел это.

Блик.

Странное, тонкое сияние промелькнуло на её шее, чуть ниже ключицы. Это не было

украшением. Это был след... старой магии. Резонанс, который почувствовала моя

собственная кровь.

В столице говорили, что род Хранителей прервался. Что древние печати,

удерживающие баланс в королевстве, давно превратились в пыль. Но этот

блик... он был живым. Он пульсировал в такт её словам, словно сама земля под её

ногами подтверждала её право говорить от имени закона.

— Милорд? — Маркус коснулся моего плеча. — Повозка уезжает. Нам... нам нужно

следовать за ними?

Я смотрел, как девчонку заталкивают обратно в солому. Даже сейчас, в

унизительном положении пленницы, она ухитрилась бросить в толпу

фразу, которая станет костью в горле у графа на долгие недели.

— Она — не та, кем кажется, — сказал я, вставая и набрасывая плащ. — Дочь

мельника не может знать про «физическое насилие как фактор ничтожности

сделки». Это знания уровня королевского архива.

— Вы думаете, она шпионка? — Маркус подобрался. — Чья-то подосланная ищейка?

— Если бы она была шпионкой, она бы не привлекала к себе столько внимания, — я

покачал головй. — Шпионы действуют в тени. Она же вышла на свет и ударила в

колокол.

Я вспомнил тот блик магии на её шее. Старая кровь. Кровь тех, кто когда-то

диктовал законы самим королям. Если в этой девчонке действительно

проснулось наследие Хранителей, то граф Олден даже не представляет,

какую змею он пытается пригреть в своей постели. Или какую богиню правосудия

он вызвал из небытия своей жадностью.

— Мы едем в Каменные Броды официально, — скомандовал я. — Но не в замок. Сначала

на мельницу. Мне нужно поговорить с её отцом. Если девчонка — ключ, то мельник —

это замочная скважина.

— А как же граф?

— Граф подождет, — я бросил на стол серебряную монету за так и не выпитое вино.

— У него намечается свадьба. А я очень люблю свадебные церемонии. Особенно те,

которые заканчиваются судебным процессом.

Мы вышли из таверны. Воздух был сырым и холодным, но я больше не чувствовал

усталости. В этой дыре наконец-то стало интересно.

Девчонка в повозке... Алис, кажется? У неё были глаза человека, который видел

смерть и не испугался. И в этих глазах я прочел вызов, брошенный не только

графу, но и всему этому прогнившему порядку.

«Закон не спит, говоришь?» — подумал я, садясь в седло и глядя вслед осевшему

туману, в котором скрылась повозка. — «Что ж, маленькая мельничиха. Давай

посмотрим, как ты запоешь, когда закон откроет глаза и увидит тебя».

----------------------------------------------------------------------------------------------------

Когда мы проезжали мимо дома старосты, я заметил на земле

оброненный лоскут её мокрой рубахи. Я поднял его. Ткань была грубой,

дешевой, но она всё еще хранила странный, едва уловимый аромат. Не муки и не

речного ила. Это был запах старой бумаги и сургуча — запах власти, который ни с

чем не спутаешь. И в этот момент я окончательно понял: в Бродах началась игра, в

которой я не просто зритель. И эта игра может стоить мне либо головы, либо

сердца.

Я пришпорил коня. Интуиция — единственный закон, который никогда меня не

подводил — кричала, что эта девчонка станет либо моим величайшим

триумфом, либо моим концом.

Глава 6

После утреннего «выступления» в деревне меня вернули на мельницу. Приказчик

Брамс был в бешенстве: его затылок побагровел, а рука то и дело дергалась к

хлысту. Но он не рискнул запереть меня снова в подвале. Вместо этого меня

швырнули в горницу — чистую, пахнущую сушеными травами и старой

древесиной комнату, где когда-то жила Алис.

— Сиди здесь, адвокатша, — прошипел он, запирая дверь на засов снаружи. — Скоро

за тобой приедут те, с кем твои фокусы не пройдут.

Я не ответила. Мне нужно было время.

Организм Алис был на грани истощения. Дрожь в пальцах, предательская слабость в

коленях — последствия вчерашнего омута и сегодняшнего стресса давали о себе

знать. Я заставила себя подойти к умывальнику. Вода была ледяной, она

обжигала кожу, но помогала согнать липкий туман из мыслей.

«Так, Елена, соберись», — приказала я своему отражению в тусклом медном зеркале.

— «Ты вскрыла нарыв в деревне. Это дало нам время, но и повысило ставки. Олден

пришлет тяжелую артиллерию».

Я начала методично осматривать комнату. Алис жила скромно: узкая кровать,

тяжелый сундук, стопка холщовых рубах. Но моё внимание привлекли бумаги

на столе Томаса в соседней комнате — дверь была заперта, но перегородка здесь

была тонкой, из плохо подогнанных досок.

Я просунула руку в щель и вытянула верхний лист из стопки, которую Томас

приготовил «на выброс». Это были старые счета. Большинство из них —

скучные ведомости о помоле ржи. Но один пергамент, пожелтевший и

надорванный, заставил мое сердце забиться чаще.

Это была квитанция. Скрепленная не восковой печатью графа, а строгим оттиском с

изображением скрещенных мечей.

«Поставлено для нужд Третьего Пограничного Полка... Принято интендантом...

Мельница в Каменных Бродах признается стратегическим объектом снабжения

Короны».

В голове мгновенно выстроилась юридическая схема. Если мельница снабжает армию,

она подпадает под действие «Lex Militaris» — военного права. А по законам этого

королевства (которые я интуитивно нащупывала через магическое клеймо), любое

имущество, работающее на армию, обладает статусом временного судебного

иммунитета. Лорд не может забрать объект, если это нарушит логистику

снабжения полка.

— Бинго, — прошептала я, прижимая пергамент к груди. — У нас есть ордер на

неприкосновенность.

Внезапно тишину мельницы разорвал звук горна. Резкий, властный, он заставил птиц

сорваться с крыши. Сквозь щели в ставнях я увидела, как во двор влетает отряд

всадников. Это были не обычные приказчики. Черные вороненые кирасы, тяжелые

плащи, на груди — серебряный оскал волка.

Личная гвардия графа. «Волки Олдена».

Во главе отряда ехал мужчина лет сорока с лицом, словно высеченным из гранита.

Капитан. Он не спешился, а обвел двор холодным, оценивающим взглядом.

— Выводите девку! — рявкнул он. — Граф приказал доставить её в замок немедленно.

К вечеру она должна быть облечена в шелка и готова к примерке венца.

Брамс выскочил на крыльцо, подпрыгивая от усердия.

— Сейчас, капитан Гаррик! Сейчас! Она заперта, никуда не денется. Бесноватая

она, правда...

Я услышала, как засов моей двери отодвигается. В комнату ворвался Брамс, за ним

двое дюжих стражников.

— Вставай, Алис! Поедешь с почетом, если не будешь брыкаться. Капитан ждать не

любит.

Я медленно поднялась. В руке я сжимала пожелтевший пергамент.

— Я никуда не поеду, — спокойно сказала я.

Брамс расхохотался, хватая меня за плечо.

— Это мы еще посмотрим!

— Предупреждаю, — я вырвала руку, и в этот момент клеймо на моем запястье

вспыхнуло не серым, а ослепительно-белым светом. — Любое посягательство

на свободу персонала данного объекта будет расценено как подрыв

обороноспособности королевства. Эта мельница находится под

защитой Интендантского приказа.

Я вышла на крыльцо раньше, чем Брамс успел меня остановить. Капитан Гаррик

прищурился, глядя на меня сверху вниз.

— Что ты несешь, малявка?

— Я говорю о законе, капитан, — я подняла пергамент высоко вверх, чтобы его

видели все. — Перед вами — охранная грамота. Эта мельница поставляет муку

Третьему Пограничному Полку. В соответствии с указом о военном положении,

который никто не отменял, стратегические поставщики обладают статусом

«Terra Immunitas». До тех пор, пока контракт не закрыт или не аннулирован лично

интендантом Короны, ни один лорд не имеет права изымать имущество или людей с

этого объекта.

Наступила тишина. Капитан Гаррик медленно спешился. Его сапоги тяжело ударили о

землю.

— Ты думаешь, бумажка десятилетней давности тебя спасет? Граф Олден — хозяин

этой земли.

— Граф Олден — вассал Короля, — парировала я, чувствуя, как внутри нарастает

странная мощь. Это не была просто логика. Это была магия права, которая

резонировала с моей душой. — А Король — хозяин армии. Если вы заберете

меня, производство муки остановится. Мой отец убит горем, он не сможет

работать. Это — срыв поставок. Это — государственная измена, капитан. Вы

готовы пойти на плаху ради прихоти старого графа?

Я сделала шаг вперед, к самой меже, отделяющей крыльцо от двора. Клеймо на моей

руке теперь горело так ярко, что на него было больно смотреть.

— Я объявляю территорию этой мельницы зоной судебного иммунитета! — выкрикнула

я, вкладывая в слова всю свою волю. — До выяснения обстоятельств по Кровному

Уговору доступ посторонним — закрыт!

И тут произошло невероятное.

Воздух перед крыльцом внезапно сгустился, превращаясь в дрожащее марево. Когда

капитан Гаррик попытался сделать шаг ко мне, невидимая волна ударила его в

грудь. Его, огромного мужчину в стальных доспехах, отбросило назад на

несколько ярдов, словно он был тряпичной куклой.

Лошади заржали, вставая на дыбы. Гвардейцы в панике начали хвататься за рукояти

мечей, но не могли даже приблизиться к невидимой стене.

— Колдовство! — закричал Брамс, прячась за спины солдат. — Она ведьма!

— Это не колдовство, — я стояла на крыльце, чувствуя, как сила буквально

переполняет меня. — Это процессуальное принуждение. Закон имеет вес в

этом мире, не так ли? И сейчас он говорит — нет.

Я обвела взглядом двор. Ошеломленные гвардейцы, перепуганный Томас, который

высунулся из окна... И вдруг мой взгляд зацепился за фигуру в толпе зевак,

собравшихся у ворот.

Мужчина. Тот самый «путник» из таверны.

Он стоял, прислонившись к старой иве, и, в отличие от остальных, не выглядел ни

напуганным, ни удивленным. На его губах играла странная, едва заметная улыбка.

Он смотрел на меня так, словно видел насквозь — не юную девчонку в грязной

рубахе, а ту, кем я была на самом деле.

Его глаза... в них не было суеверного ужаса. В них был азарт. Интеллектуальный

голод хищника, встретившего достойную добычу.

На мгновение наши взгляды встретились. Воздух между нами словно

наэлектризовался. Я почувствовала, как клеймо на руке отозвалось

короткой, почти болезненной вспышкой — так реагирует один магический артефакт на

близость другого, более мощного.

Он не был крестьянином. И не был гвардейцем Олдена. Он был кем-то, кто понимал

правила этой игры гораздо лучше, чем все присутствующие.

— Уходите, капитан, — сказала я, не сводя глаз с незнакомца. — Возвращайтесь к

графу и передайте: мельница под иммунитетом. Если он хочет меня видеть — пусть

присылает юриста. Или едет сам. Но по закону.

Гаррик поднялся с земли, отряхивая пыль с кирасы. В его глазах теперь горела

ненависть, смешанная с опаской.

— Мы вернемся, — процедил он, садясь в седло. — И тогда никакие бумажки тебя не

спасут. Коней! Уходим!

Отряд развернулся и галопом вылетел со двора. Брамс, что-то выкрикивая на ходу,

последовал за ними.

На дворе стало тихо. Только шум воды продолжал свой вечный бег.

Я медленно опустила руку. Сияние клейма погасло, и я почувствовала, как силы

мгновенно покидают меня. Мир качнулся. Если бы не перила крыльца, я бы

рухнула прямо там.

Незнакомец у ворот не шелохнулся. Он продолжал смотреть на меня, и в этом

взгляде было обещание. Обещание того, что моя спокойная жизнь (если её

можно было так назвать) закончилась навсегда.

Он слегка склонил голову — почтительно, но с оттенком иронии — и медленно

растворился в тенях деревьев.

— Алис... — Томас выбежал на крыльцо и подхватил меня под руки. — Доченька, что

ты сделала? Откуда... откуда эта сила?

— Это не сила, папа, — прошептала я, закрывая глаза. — Это просто знание правил.

Но боюсь, я только что привлекла внимание самого опасного игрока за этим столом.

------------------------------------------------------------------------------------------------------

Незнакомец исчез, но на месте, где он стоял, на коре старой ивы

остался глубокий след, словно его выжгли раскаленным клеймом. Тонкая линия в

форме королевских весов. Я поняла, что мой «перформанс» не прошел даром. Тот,

кто наблюдал за мной, пришел сюда не случайно. И теперь он знает, что в

Каменных Бродах появилась фигура, способная перевернуть всю доску. Игра

началась по-настоящему.

Глава 7

Гроза собиралась медленно, тяжело, словно нехотя. Воздух сделался густым, как

неразмешанный мед, и каждый вдох давался с трудом. Мельница, обычно

наполненная бодрым скрипом и шумом воды, теперь казалась притихшим

зверем, который затаился перед прыжком.

После того как я выставила гвардейцев Олдена, Томас впал в состояние, близкое к

кататонии. Он механически перетаскивал мешки, что-то бормотал под нос и

вздрагивал от каждого шороха. Я же чувствовала странное опустошение.

Магический всплеск выпил из меня все силы, оставив лишь холодную,

расчетливую ясность ума.

«Иммунитет — это временная мера», — думала я, поднимаясь по крутой лестнице на

второй ярус, в жилые комнаты. — «Я купила нам пару дней. Но Олден не дурак. Он

проверит мои слова. И если он найдет способ аннулировать старый контракт с

армией, мы проиграем».

Мне нужно было больше информации. Настоящей. Той, что не пишут в долговых

книгах.

Я вошла в комнату, где когда-то жила мать Алис — Элара. Томас редко заходил

сюда, и здесь всё дышало прошлым. Запах сухой лаванды, пыли и старого

дерева. Комната была обставлена просто: кровать, накрытая лоскутным

одеялом, тяжелый дубовый сундук и небольшой камин, который давно не

разжигали.

Я присела на край кровати. Мои руки всё еще подрагивали.

— Элара... — прошептала я, пробуя имя на вкус.

В памяти Алис мать была смутным образом: нежные руки, тихий голос и грустные

глаза. Она умерла, когда девочке было десять, унеся с собой все тайны. Но

теперь, глядя на эту комнату глазами тридцатипятилетнего адвоката, я видела

несоответствия.

Слишком дорогая резьба на спинке кровати для простой крестьянки. Слишком

правильная геометрия комнаты. И сундук...

Я подошла к нему и откинула тяжелую крышку. Внутри лежали стопки пожелтевшего

белья, пара выходных платьев из добротного, но поношенного сукна. Ничего

необычного. Я начала вынимать вещи одну за другой, прощупывая подкладку,

проверяя швы. Пусто.

Затем я опустилась на колени перед камином.

В моем мире преступники часто прятали вещдоки именно там. Люди редко смотрят под

ноги, когда ищут сокровища. Я начала простукивать плиты пола. Глухой звук, еще

один... и вдруг — пустота.

Под каминной полкой, там, где камень соприкасался с деревянным настилом, одна из

досок сидела неплотно. Я поддела её ногтями, ломая их и чертыхаясь про себя,

пока дерево не поддалось.

В небольшом углублении, забитом пылью и паутиной, лежала шкатулка. Небольшая,

обтянутая истертой кожей, с тяжелым бронзовым замочком.

Сердце забилось в горле. Я вытащила находку и вернулась к свету, который едва

пробивался сквозь затянутое тучами окно. Замок поддался на удивление легко —

стоило мне нажать на него, как сработал скрытый механизм.

Двойное дно. Старая добрая классика.

В верхнем отделении лежали сушеные цветы и локон светлых волос — вероятно, самой

Алис в детстве. Но когда я нажала на едва заметный выступ внутри, дно шкатулки

приподнялось.

Внутри лежали два предмета.

Первый — сломанная сургучная печать. Она была тяжелой, темно-красного цвета. На

ней отчетливо виднелся герб: гордый грифон, сжимающий в когтях сломанную

стрелу. Под ним — девиз на латыни, который я узнала мгновенно: «Honor Ante

Vitam». Честь дороже жизни.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это был не герб мелкого

дворянчика. Это был знак одного из великих герцогских домов, который,

насколько я помнила из обрывков знаний Алис, был уничтожен или изгнан во время

«Ночи Длинных Теней» десять лет назад.

Второй предмет — письмо. Тонкий, почти прозрачный пергамент, исписанный мелким,

летящим почерком. Текст был на языке, который не был похож на местное наречие.

Он был более певучим, более сложным. Древний язык аристократии, который

считался мертвым.

Я не могла прочесть слова, но я понимала суть. Если эта печать и это письмо

найдут у нас — это конец. Это не просто долги мельника. Это государственная

измена. Сокрытие членов опального рода.

«Мама... кто же ты была?» — подумала я, сжимая печать в руке. — «И почему ты

выбрала эту глушь и этого доброго, но простого мельника?»

Ответ был очевиден: здесь её никто не искал. До поры до времени. Олден...

Неужели он знает? Если он ищет не мельницу, а это наследие, то мои

юридические фокусы — это просто детский лепет. Ему нужна кровь. Кровь,

которая течет в жилах этой девчонки.

Внезапно первый удар грома сотряс мельницу. Стекло в окне жалобно звякнуло.

Ливень обрушился на крышу мгновенно, превращая мир за окном в серую ревущую

стену.

Я быстро убрала печать и письмо обратно в шкатулку и спрятала её под кровать.

Нужно было спуститься к Томасу.

Внизу, в большой горнице, было темно и неуютно. Томас сидел у стола, уставившись

на единственную свечу. Когда я вошла, он вздрогнул.

— Алис, — его голос дрожал. — Слышишь? Гроза разыгралась... Дурной знак.

— Гроза — это просто дождь, папа, — сказала я, стараясь придать голосу

уверенности. — Поди приляг. Завтра будет тяжелый день.

Я подошла к двери, чтобы проверить засовы, когда сквозь рев ливня и раскаты

грома донесся звук.

Стук. Тяжелый, размеренный. Кто-то бил кулаком в дубовую дверь мельницы.

Томас вскочил, опрокинув стул.

— Гвардейцы? — прошептал он. — Они вернулись?

— Гвардейцы не стучат, — отрезала я, нащупывая у двери тяжелую кочергу. —

Гвардейцы выламывают двери.

Я подошла к двери и приникла к щели. Снаружи, под козырьком крыши, стоял

человек. Он был один. Плащ промок насквозь, капюшон скрывал лицо, но

фигура была мне знакома. Слишком знакома.

— Кто там? — громко спросила я.

— Путник, ищущий убежища от гнева небес, — раздался глубокий, спокойный голос. —

Мир вашему дому, хозяева. Клянусь честью, я не принес зла.

Я замерла. Это был он. Тот мужчина из толпы. Тот, кто оставил след на иве.

— Алис, не открывай! — взмолился Томас. — Ночь, гроза...

Но я уже знала, что открою. Этот человек не пришел грабить. Он пришел за

ответами. И, возможно, он был единственным, кто мог помочь мне понять,

что делать с находкой в шкатулке.

Я отодвинула засов. Дверь распахнулась от порыва ветра, впуская в дом холодные

брызги дождя и запах озона.

Мужчина вошел, снимая капюшон. Вода стекала с его темных волос, ложилась каплями

на высокие скулы. Его глаза, пронзительно-серые, как само небо перед грозой,

сразу нашли меня.

— Благодарю, — он слегка склонил голову. — Меня зовут Джулиан. И, боюсь, наш

сегодняшний разговор на крыльце был прерван слишком грубо.

Я не опустила кочергу, хотя понимала, что против него это оружие бесполезно.

— Вы рискуете, Джулиан, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Приходить сюда в

такую ночь. Граф Олден не любит незваных гостей на своих землях.

Он улыбнулся — той самой ироничной улыбкой, которую я видела днем.

— Граф Олден считает эти земли своими. Но закон, который вы так изящно

цитировали, говорит об обратном, не так ли, Алис?

Он прошел к столу, не дожидаясь приглашения, и сел на стул, который только что

занимал Томас. Мой отец забился в угол, глядя на незнакомца как на ожившее

привидение.

— Кто вы? — спросила я, закрывая дверь на засов. — И чего вы хотите?

Джулиан медленно расстегнул мокрый плащ. Под ним оказалась простая, но добротная

одежда путешественника, а на поясе — короткий меч с рукоятью, лишенной

украшений.

— Я тот, кто умеет слушать, — ответил он, пристально глядя на меня. — И сегодня

в деревне я услышал голос, который не должен был прозвучать. Вы не просто дочь

мельника, Алис. Вы — аномалия. И я здесь, чтобы понять, насколько вы опасны.

Он протянул руку к свече, и я заметила на его пальце перстень.

Простой стальной ободок, но на нем была выгравирована та же печать, что я

только что нашла в шкатулке матери. Грифон, сжимающий сломанную стрелу. Мое

сердце пропустило удар. Он был из того же рода. Или он был тем, кто их

преследовал. Но теперь я знала одно: шкатулка с двойным дном открыла

дверь в мир, из которого нет возврата. И этот человек — мой единственный

проводник. Или мой палач.