Цитаты из книги «Гибель богов», страница 2

вечны как горечь поражений, так и воспоминания о блаженстве

Я беседовал с мертвецами, Лишенными Покоя, с колдунами и шаманами Смертных, которым немало открыли в своих Откровениях Древние. Мои собственные сородичи закрыли мне пути к Тайному - я поневоле отыскивал иные дороги. Я узнал многое. Я стал иным. Поняли ли это остальные?

- Я ведь спас тебя, - глядя прямо в глаза с вертикальным зрачком, сказал Гудмунд. - Даже дикий зверь знает, что такое благодарность.

- Ты спас меня? А может, это я прикрывала тебе спину?

Гудмунд опешил;

Невольно зажмурился и шагнул через порог. Знакомый, знакомый до боли, едва ощутимый запах своего жилья; он не выветрился, несмотря ни на что...

Да, здесь ничего не изменилось. Подле широкого окна во всю стену - сделанные из древних древесных пней три кресла, подарок лесных троллей времен еще до их одичания, овальный стол в середине, в углу - стойка с мечами и копьями, арбалетами и шлемами - клинки матово поблескивают, словно вчера начищенные, и те же книги на полках, написанные мной и мной собранные. Все как было, и не скажешь, что прошло столько времени, даже пыли нигде нет.

Не стану описывать совершенное мной чародейство, скажу лишь, что много сил оно у меня не отняло, да и времени тоже - как и все то, от чего потом очень трудно избавиться.

Обычная его манера: если не удалось силой - возьмем хитростью.

Не надо титулов, они пусты, как череп труса, катаемый прибоем!

- По мне, смерть на поле брани куда милее. Когда вокруг свистят клинки и валятся тела... то и смерть, коли она суждена тебе, приходит легко и незаметно. Странно, что нужно говорить тебе такое!

Я не давал никаких клятв или обетов, ничто, кроме моей воли, не могло заставить меня продолжать исполнять задуманное - так не отказаться ли, в самом деле, пока Мерлин действительно не прибег к своему новому праву? Но я сам прекрасно понимал и то, что отказаться от Плана - это отречься от самого себя. Существование потеряет цель и смысл.

но сдаться без боя было выше его сил. Нечто сильнее позора, боли и смерти, горькая гордость и странное упрямство, что владеют порой человеком в минуты крайней, неминуемой опасности, гнали его вперед.