Цитаты из книги «Двойная радуга (сборник)», страница 2

Если она думает, что это юбка. Это уже не юбка, а позор.

Если душа - это чаша, то у Васи это была хрустальная ваза тончайшей работы (у меня, конечно, фаянсовый унитаз). Если душа - это птица, то он был мудрая и спокойная сова (я, конечно, стремительно приближающийся к земле Тунгусский метеорит). Но мне всегда казалось, что нет ничего более естественного, чем вот таким разным нам лежать на воняющей гудроном крыше и смотреть на медленно ползущие по Волге баржи.

Уже в раннем детстве я была такой, как писал Довлатов: "Энергичность ей заменяла интеллект и характер".

Счастье – это все-таки не пункт назначения, счастье – это гораздо в большей степени средство передвижения.

На самом деле мой внешний вид не сильно меня расстроил. И даже совсем не расстроил. Развлекаясь беседой, я в очередной раз подумала: "Какая, в сущности, чепуха - есть волосы, нет волос... У меня могло бы не быть ни волос, ни бровей, ни ресниц, кожа головы была бы в язвах, как у Семеныча из 406-й палаты. Да и вообще...я избежала смерти и химиотерапии - что мне теперь шрамы и временное отсутствие волос! Чепуха".

В пролете первого этажа меня останавливает Ивановна. В наброшенной на плечи телогрейке она спускается с переполненным мусорным ведром.

- У вас учора гости булы? Водку пылы? С балкона рыгалы? - Ивановна сверлит меня любопытными глазками.

Единственным оправданием шума в её глазах может быть разве что гуляние, сопровождаемое "писнями" и неумеренным возлиянием.

- Да, гости, пили, рыгали! - с радостной готовностью кричу я в подставленное ухо - удовлетворенная старушка отпускает меня с миром, - ну не признаваться же ей в том, что мы с Риткой учились танцевать шейк, а потом в большом тазу купали Тюльку, а мыльную воду выливали, конечно же, в окно.

Мне еще надо обязательно заглянуть в каждый нарисованный дом на всех картинках, какие увижу на улице, в каждый дурацкий нарисованный дом, обойти каждый двор внутри этих картинок и проверить - не тот ли, не мой ли, не забыла ли я там чего когда-нибудь, вымыла ли чайник, убрала ли простыни с веток, слышу ли я отсюда весь город сразу, как он сопит ночью и потягивается по утрам.

Когда-нибудь, может быть, в этом городе, а может, в другом, может, сегодня, а может, только через пару недель, скажем, в среду, ты все-таки придешь туда, пошебуршишь ключом, щелкнешь замком, выглянешь из всех окон, похлопаешь как следует дверями, проведешь пальцем по пыльному подоконнику, послушаешь, как оно, когда ты внутри, твоя ли это история.

Ты будешь точно знать, куда повернуть, чтобы попасть на кухню с медленными кранами, и где тут будет место для бабушкиного сундука, увидишь, как дом просматривается насквозь, если сложить ладони в подзорную трубу и прижать нос к стеклу, и как кто-нибудь с собакой и газетой, закутанный по уши в шарф, по-прежнему сидит за крайним столиком в кафе на пирсе - за тем столиком, что на самом ветру.

Теперь давай расставь там свои драгоценные находки - приживутся ли, подойдут ли дому, и еще надо проветрить и зайти в кафе за углом - на картинках не всегда есть кафе за углом, но на самом деле оно там внутри есть точно, ничего не поделаешь, и на столах, вы угадали, расставлены букеты. Зайди, возьми пепельницу из- под стойки, понюхай воздух, помаши городу рукой - привет, я вернулась, мне, пожалуйста, как обычно.

1983 год. Джинсы - царь зверей.

В гостиной стояла ёлка. Ничего красивее в своей жизни я не видела, в моем понимании обычные новогодние ёлки представляли собой убогий обглоданный сухостой, на котором уродливо висели сопли разноцветной фольги.

Эта же ёлка была непосредственно из сказки. Ровненькая, пушистая, высокая. Украшена она была сверкающими звёздами, настоящими свечами, пряниками, хрустальными фигурками ангелов, фарфоровыми балеринами, щелкунчиками, там были герои арабских сказок, разноцветные райские птицы, герои языческих мифов и много чего еще.

Мы и представить себе не могли, что в обычной панельной пятиэтажке может быть такое великолепие. Под ёлкой ползал правнук Ольги Ивановны, а в доме пахло пирогами и ...домом. Нам было так неуютно от нашего вторжения, я чувствовала, что мы-разгорячённая конная Красная армия, ворвавшаяся с шашками наголо в детский планетарий.

Из съеденных мною жгучих супчиков можно выложить небольшой памятник. Стократно данное себе обещание сварить что-то человеческое - простое, понятное, домашнее - щи! - сотый раз превращается мною в свежие руины на старом поле. Мои породистые грешки - лень и застарелая неприязнь к собственному телу - подогревают преступную (с точки зрения санаторной диетсестры) любовь к жгучему супчику; впрочем, человеку, когда он один, всегда не до себя. Через десять пеших минут я накормлю свой ноющий желудок китайским супом, а сонную голову - ненужными московскими новостями: мой американский телевизор умеет говорить на родном мне языке. В часы трапез (плошка, ложка и босые ножки крючком на диване) мой телевизор, мой старый почтовый конь, привозит свежие вести из оставленной мною страны: вести эти похожи на тюки не имеющего ценности барахла в руках неведомых мне людей на заре базарного дня, который я собираюсь непременно проспать.