Читать книгу: «Деньги. Книга о любви»

Глава 1. ЦУМ

Ненавижу такие долгие поездки в метро.

Девушка, стоящая напротив меня в красном пальто — сколько стоит её пальто? Боже, эти ткани. Готов спорить на следующую премию, что она в метро по той лишь причине, что поссорилась с тем, кто раньше это пальто бережно усаживал в салон и отвозил до нужного места. Или осталась без машины из-за аварии или прихоти перекрасить её под цвет своих зеленоватых глаз. Не разбираюсь в машинах. Не люблю их. Но не люблю ездить с незнакомым таксистом туда, куда собираюсь сейчас. На фиолетовой ветке возможность встретить кого-то из знакомых минимальна. А её пальто очень красивое.

Я встаю, неспеша подхожу к девушке. Она облокотилась там, где запрещено из соображений безопасности. Её лицо — отражение в экране телефона, она видит его, стеклянное, когда экран гаснет, но сейчас она мерцает пикселями и это не даёт ей задуматься о плохом. Встаю рядом с ней. Смотрю в противоположную сторону. Незаметно скольжу рукой по стенке двери вагона. Разглядываю потолок, чьи-то ноги. Сосредоточенно ищу пальцами красный подол. Со стороны любой может подумать, что я пытаюсь вытащить у неё кошелёк, это может привлечь ненужное внимание, поэтому надо быть ещё осторожней, во много раз осторожнее, чем любой карманник. Вот оно — нежность оказывается в моих пальцах, аккуратно указательным и большим растираю краешек её верхней одежды — это кашемир. Закрываю глаза, вспоминаю широченные ряды ЦУМа, как всё горит огнями, как продавцы презрительно смотрят на зевак, считая ниже своего достоинства поприветствовать тех, кто выглядит дешевле, чем средство для мытья полов в их отделе.

Когда мне только исполнилось восемнадцать лет, незадолго до окончания школы, я впервые приехал к двоюродному брату в Москву — посмотреть на роскошь. Он отвёл меня в это место. Мне было стыдно даже краем ботинка пересечь вход в магазин с дизайнерской одеждой или наручными часами. Я вёл себя непринуждённо, но моё сердце щекотало счастье, как у иного ребёнка из провинции в центральном детском магазине, где целые замки из лего, кукол и зверей, которых можно щупать, тискать, играть. Я хотел поиграть с каждой вещью в этом раю. Хотел их себе. Сладость от обладания красотой и утончённостью возбудила меня. Я пошёл в туалет, заперся в белой кабинке. Кровь пульсировала в кончиках пальцев, пробивалась в виски. Стало жарко. Я снял с себя джинсовую куртку, купленную в секонд-хенде, сел на унитаз. Обхватил голову руками. Даже запах освежителя в этом торговом пространстве казался мне элитным и сводил с ума.

Минуту или две мне казалось, что мне плохо и нужен врач, пока я не понял, что все ощущения моему телу уже знакомы. Я дышал тяжело, глубоко, на лбу выступали капельки пота. Футболка под мышками изменила цвет и стала источать запах пубертатного безумия. Я посмотрел на промежность. Вспомнил, что во внутреннем кармане на молнии лежала одна важная вещь. Медленно, как под водой, я потянулся правой рукой к куртке. Вжикнул молнией и достал свёрнутую в два раза пятитысячную купюру. Это были все деньги, которые я взял с собой в Москву, чтобы воочию видеть сколько расходую — со средствами на карте я мог не уследить в кураже, а нужно было ещё купить обратный билет завтра-послезавтра.

Сердце перестало колотиться в лихорадке и вдруг стало отдаваться в голове чёткими, звучными ударами — БОМ, БОМ, БОМ. Я сглотнул и замедлился. Взяв купюру в левую руку и не отрывая от неё глаз, правой рукой убрал со лба намокшую чёлку, потом расстегнул пуговицу на джинсах, расстегнул молнию, вытащил из растянутых трикотажных трусов член и начал дрочить. Первые несколько движений я сделал с чувством непонимания и стыда, будто сам не осознаю что делаю, а кто-то управляет моим телом — снимает на скрытую камеру. Ещё толчок — я заметил как красиво блеснула под лампочкой серебристая отметка на левой стороне банкноты. Намного прекраснее блеска всех глаз, что я видел. Я начал двигаться быстрее. Красно-оранжевый цвет, как солнечная вспышка, заполняет всё поле купюры. Герб с медведями, нули, симметричные линии, номер — вы так красивы, у меня будет вас много, мы будем весело проводить время, о, как же чудесно держать вас в руках, в моих грязных руках, сколько вас держали, лапали жирными пальцами, вы ведь мятенькие, шлюшьи рубли, хочу сделать дырку прямо в брюхе этого памятника и трахнуть прямо в неё, да, да, грязные деньги да...

Я сжал колени, едва успев накрыть ладонью головку до эякуляции. Банкнота немного смялась спазмом в ладони. Я до крови прикусил губу, чтобы не издать ни звука, дыхание тяжело вставало в прежнюю колею.

— Всё нормально? — услышал я голос брата за дверью кабинки.

— Да, — крикнул я дрогнувшим голосом. — Живот скрутило, сейчас.

Я ещё раз посмотрел на банкноту, решив не думать о произошедшем и не размышлять о значении этого. Быстро сунул её в карман джинс, запомнив, что когда выйду надо переложить в более надёжное место. Оглянулся в поисках туалетной бумаги. Как же чудесно, что я в Москве, здесь в общественных туалетах вовремя довешивают бумагу, не знаю какого оттенка красного было бы моё лицо от стыда, если бы пришлось просить платок у Артура, который ждёт меня снаружи и объяснять что-либо.

Спасибо, спасибо, что ты висишь здесь на месте.

Я встал, спустил воду и вышел.

***

Вагон дёргается. Я открываю глаза.

Девушка в красном пальто смотрит на меня. Я всё ещё держу край её рукава. Плохо. Очень плохо. Я уже выгляжу как маньяк из метро.

— У вас очень нежное пальто, это кашемир? — говорю я, отпуская ткань. — Вам очень идёт.

Она улыбается. Её лицо смягчается, подозрение тает.

— Спасибо.

Я улыбаюсь в ответ, сую руку в карман. Оглядываюсь — я проехал на станцию дальше. И стоит ей открыть рот, чтобы продолжить знакомство, я выскакиваю из вагона и ухожу, не оглядываясь, наверх, под ветер и моросящий дождь.

Глава 2. Нежность

Марина лежала на смятом одеяле, закинув одну тонкую руку за голову, а другой прижав грудь плотнее к телу, чтобы соски не скатывались по бокам. Левую ногу она согнула, наклонила коленом внутрь. Носок правой натянула — чтобы выглядело инстаграмно-естественно, чтобы не бросалось в глаза, что это абсолютно не свойственная ей поза. Если приглядеться — она слегка выгнула спину, чтобы живот с проколотым белым камешком пупком был пластиково-плоским. Подбородок вскинула вверх, согнув шею, закрыла глаза. Так не было видно отросших тёмных корней под давно не обновляемым балаяжем. Косметики на ней не было — она использовала освещение, затаиваясь в тени и пасмурных лучах из окна так, чтобы вышло выгоднее всего. Зелёные кружевные трусы гармонировали с серебряным браслетом-цепочкой на шее.

Марина очень хотела быть красивой в этот момент.

Она не была той девушкой, которая уже сделала для этого всё возможное, потратив пятнадцать часов и чуть больше в тысячах денег. Она под закрытыми веками представляла себя со стороны — моим взглядом. И оценивала. Попутно перебирая, какая фраза после нежного послеобеденного секса прозвучит наиболее ненавязчиво, будет понята, подхвачена разговором.

— Мне так тепло в твоей квартире, — сказала она звучно, но приглушённо, с хрипотцой, будто спала всё это время, а вовсе не выжидала удачный момент. — Так уютно. Хотела бы я здесь находиться дольше. Это сделало бы меня такой счастливой. Я бы чувствовала, что мне не нужно никуда идти. Я могу тут лежать и смотреть на тебя.

Это звучало бы очень действенно, если бы я не видел, как Марина читает статьи про тысячу и один способ навязать мужчине свои желания. Она хочет ко мне переехать. Она хочет тот образ, который я ей навязал, — а квартира, между прочим, не моя. Но выглядит намного лучше всего, что я представлял себе, когда думал о домах в детстве. Ровные бежевые стены спальни. Модная кухня из «Икеи». Ламинат везде, а не только в комнате, куда пускают гостей.

Когда я был ребёнком — лет до шестнадцати, до двадцати, — я и подумать не мог, что так можно жить. В такой вот журнальной квартире. Я часто смотрел, как сестра играет в «Симс»: создаёт мир, чтобы кто-то гадил и ел в нём, рожал поворотом в воздухе детей и тянулся на солнце. Я никогда не понимал, почему это так важно для неё. Она была старше на много лет, у неё было куда больше шансов свалить далеко-далеко, никогда не соприкасаясь с обшарпанным крашеным полом своими ногами в тапочках из «Фикс Прайса». Но теперь я понимаю: она чувствовала себя фокусником, впечатляющим наивную публику. Создавала иллюзию созидания для себя. Могущество, при котором она — элита, а не среднестатистический потребитель.

И сейчас Марина смотрела вокруг и видела ту же иллюзию. Только для неё элитой был я.

Кровать невысокая — можно свесить ноги и почувствовать пятками ворсистый, массажирующий ковёр. Окно большое. На нём тонкая кружевная вуаль — мама очень любит тюль. Это секрет для подсматривающих, лёгкий намёк на интимность. Хотя на восьмом этаже заглядывать в окна сложно.

— Я люблю тебя, — сказал я. Так же тихо, как она.

Это было бы правдой. Если бы я не любил кое-кого другого.

Марина улыбается, перекатывается на живот, смотрит на меня снизу вверх из-под упавших прядей волос. Я вижу: её нарощенные ресницы почти исчерпали себя. Брови стали светлее. Её лицо в улыбке — лучшее, что я мог увидеть на этом одеяле с утра. Её голая спина — заповедник для моих диких желаний. Я сижу, согнув ноги, край одеяла между моих ног, руки повисли на коленях. Поднимаю руку, несу по воздуху к ней, как важный груз. Но опускаю не на кожу и мурашки, как она представляет, а на макушку. Глажу по голове, как ребёнка. Я чувствую: она думает, что вызвала во мне неизведанные прежде чувства. Оценивает мой жест. Я улыбаюсь, и мне становится немного грустно. Потому что она думает не обо мне.

***

В переговорной стоял резкий запах мужского дезодоранта и застарелый воздух после предыдущего — видимо, нелёгкого — совещания. В 10:57 здесь уже были все, кому полагалось нервничать и бояться: руководители отделов и их ключевые люди. Кто-то резко открыл окно, и влетел залп холодного воздуха. В компании существовало два правила насчёт совещаний: не опаздывать (если ты не босс) и терпеть (потому что боссы любят похолоднее и никогда не прерываются на перерыв).

Я, как всегда, вошёл последним. Когда заходишь последним, сразу видишь картину: кто сел рядом с кем, кто оставил пустой стул между собой и соседом, кто нервно крутит ручку, а кто слишком старательно смотрит в ноутбук. Карта, по которой я прокладывал все свои карьерные пути. Я читал её внимательнее, чем повестку.

— Павел, присаживайся, — Иван Фёдорович, гендир, кивнул на стул справа от себя.

Приятно. Я здесь полгода, а он всё ещё думает, что я «его человек».

Я сел медленно, занимая как можно больше пространства. Положил перед собой закрытый блокнот. Никаких записей — я никогда не записываю на таких встречах. Записывает тот, кто боится забыть. Я не боюсь. Если что-то забуду — значит, оно неважно. Топы не сочтут это за неуважение, если ты после всего делаешь как надо и смотришь в глаза говорящему. Это выделяет меня на фоне остальных — опускающих взгляды школьников в этом взрослом забеге.

В 11:00 дверь закрылась. Мы начали.

Говорил финдир — толстый, с красными прожилками на носу. Олег. Он рассказывал про бюджет и потел даже ресницами — даже на улице в январе. Иногда, глядя на него, я думал: что случилось раньше — он раскабанел, когда пошёл в финансы, или пошёл в финансы, потому что выглядит как человек, который слишком много их поимел? Его голос — монотонный и надрывный одновременно. Я представил, как он говорит жене «Я больше тебя не люблю» или «Отсоси мне» с той же интонацией, с какой произносит «дебиторская задолженность». Посмеялся про себя, но продолжил слушать внимательно. Я всегда слушаю внимательно, даже когда хочется уснуть. Потому что именно в такие моменты — в скуке, в монотонности — люди проговариваются. Теряют бдительность или специально бегло прогоняют свои косяки, пока никому не интересно.

Мне интересно всё.

Олег назвал цифру — затраты на подрядчиков за третий квартал. Боковым зрением я зафиксировал: Иван Фёдорович нахмурился. Тут и гением быть не надо, чтобы понять: сумма завышена. Не сильно. Процентов на пятнадцать. Олег пилит. Иван Фёдорович подозревает, но не уверен. Олег знает, что Иван Фёдорович подозревает, и нервничает. Как удобно быть таким потным ничтожеством, которое будто нервничает всегда. В этом смысле я ему даже немного завидую: регулировать тело очень и очень сложно.

Треугольник Карпмана раскинулся на наших позициях: ИФ с Олегом перекидывают друг на друга роли Жертвы и Агрессора с болезненным удовольствием и осторожностью. Они с момента основания компании идут вместе и знают друг о друге достаточно. Поэтому один не торопится увольнять, а второй не торопится увольняться. Ох уж эти мужички из девяностых. А я среди них — Спасатель, который смотрит на пожар, но не планирует делать свою работу.

Я многого не умею, особенно в бизнесе. В моём первом резюме из правды были только имя и дата рождения. Зато всегда легко и с большим удовольствием я читаю людей. Удачно выучил это в детстве. Иногда приходилось угадывать настроение деда по звуку тишины в коридоре. Если тишина звонкая и вдруг раздаётся резкий звук — он трезвый, можно выходить. Если с другого конца квартиры доносятся шорохи, тяжёлые вздохи или постанывающий скрип табуретки — пьяный, лучше не отсвечивать. Я научился различать эмоции раньше, чем слова. Мать со мной мало разговаривала, когда вышла на работу, и в какой-то момент стала просто на меня смотреть. К десяти годам я знал каждую мышцу на её лице — где расположена и как выглядит напряжённой. Наблюдения за ней мне хватало, чтобы компенсировать близость и диалог. А иногда — и заботу.

— Что думаешь, Павел? — спросил Иван Фёдорович.

Прямо в руки положил мне камень, чтобы я бросил его в Олега. Ждал, что я нападу, как его верная гончая, и тогда он сможет использовать это как предлог для проверки бюджета. Как в тот раз, когда пришлось уволить девочку, HR-директора, чтобы прикрыть его некомпетентность в планировании. Не зря я всё-таки вписал финансовое управление и MBA в свою «родословную». Вот только

— Думаю, Олег Викторович провёл серьёзную работу, — сказал я, глядя прямо на Олега. — Если бы мы могли получить расшифровку по каждому подрядчику, я бы взял на себя анализ эффективности. Чисто для оптимизации.

Три вещи произошли одновременно.

Олег выдохнул. Я видел, как его жирные бёдра расслабились, впуская меня в дружеский союз.

Гендир озадаченно засопел. Я отказался играть, но и не стал саботировать правила — будто у меня есть полезный для него план. И он доверился моей «инициативе».

А я получил доступ к бюджету подрядчиков. Через месяц я буду знать об отделе Олега больше, чем он сам. И когда придёт время — поставлю его на счётчик.

Когда стулья в переговорной опустели, Иван Фёдорович положил руку мне на плечо. Он любил этот жест — ему казалось, что так он выглядит как наставник из советского кино.

— Хорошо. Не стал рубить с плеча, а я бы рубанул, — он хмыкнул. — Шаришь?

— Да, — сказал я, глядя ему в глаза. Будто в этой фразе было хоть что-то осмысленное.

— Паша, мой сын — твоего, кстати, возраста. Раньше тоже много зарывался жалеть людей. Собачек этих, кошечек, тоже жалел, как сопля. А потом его одна такая укусила — и сорок уколов в живот. Я думал тогда: сам с ним рядом лягу, если вдруг — Он быстро взглянул в сторону и продолжил: — Так что не тяни. Жду новостей. Коммерческие директора у меня уже были, а толкового за пять лет из тридцати человек — ни одного.

Он с намёком замолк, поднял руки к груди, поправил запонки. Слава Богу — я как раз думал, как бы ещё раз ненароком взглянуть на его золотые часы. По кругу бежали дорожки бриллиантовой росы, будто на эти часы плакал ангел. Ни одной цифры — только витиеватая роспись с невинным переливом. А стрелки так трогательно выбивались из общей картины, что хотелось погладить их, сказать, что всё будет хорошо, успокоить, чтобы они не спешили. У этих часов наверняка есть история. И охренительный — просто волшебный — ценник.

Иван Фёдорович поднял жалюзи на стеклянных стенах переговорной и ушёл. Я почувствовал внутри знакомую пустоту. Вышел за дверь и пошёл посмотреть на Неё.

Глава 3. Ответное чувство

Призраки прошлого. Иногда я вижу их перед сном. На рубеже дрёмы и погружения в темноту перед моими глазами на секунду мелькает белая дверь со вставленным в середину разводо-узорным прозрачным стеклом. В левом верхнем углу прибит гвоздик, и на нём свисает за уголок бледно-синее рваненькое полотенце. Оно вздрагивает и начинает ходить из стороны в сторону, как из угла в угол человек, всполошенный плохими вестями. Это дверь открылась рывком — в неё забежал мальчик в шортах цвета хаки и клетчатой сине-белой рубашке с коротким рукавом. Я вижу его затылок. Ему четыре года. Это дверь кухни в квартире моих родителей. Этот мальчик — я.

Когда я думаю о детстве, то вижу себя со стороны. В основном со спины. Наверное, потому что я никогда не представлял, как буду выглядеть взрослым. Многие дети думают о себе так. Только однажды я встретил девочку в детском саду. Она была некрасивой: под глазами большие синие мешки с фиолетовыми прожилками, два передних зуба выпирали и открывали рот, отчего ей приходилось часто облизывать губы и сглатывать слюну. Очки с толстыми линзами, короткая стрижка. На правой щеке — большая коричневая родинка, размером с отпечаток взрослого пальца. Девочка говорила мне, что хочет поскорее вырасти, потому что станет красивой в шестнадцать лет. Её мама тоже была неказистой в детстве, но по фотографиям она увидела изменения с каждым годом — всё больше в сторону прекрасного — и решила, что с ней произойдёт так же. У неё будут длинные золотистые волосы, красивая улыбка, родинка станет светлее и меньше, превратится из изюма в изюминку. Появятся густые ресницы, кожа под глазами перестанет быть такой тонкой, впадинки разровняются. Глаза будут большими и чистыми, такого зеленовато-бирюзового цвета, что будут отвлекать от всех недостатков или пародий на них. Она собиралась быть очень высокой и стройной, чтобы все, кто смеялся над ней в детсаду, завидовали и ложились пластами под ноги, поражённые её красотою.

Эта девочка мало потом изменилась. Поменяла очки на линзы, стала взрослее. Но важнее не это. Она открыла свою автошколу и стала успешной, а потому плевать хотела на родинку, даже если в переходный возраст на ней завелись чёрные волоски. Плевать хотела на зубы. Она живёт в большом доме за городом. И, наверное, вспоминая таких ребят, как я, и это своё представление о себе, она не разочарована. Она стала счастливее и богаче — вот что важней.

Я вздрагиваю, когда мальчик исчезает за дверью, и просыпаюсь. Смотрю в потолок. Призраки. Марина отлежала мне руку. Я аккуратно вытаскиваю её, кладу рядом, чтобы не разбудить. Во сне Марина красива особенно — потому что не думает ни одной мысли в своей голове. Потому что ни о чём не переживает. Только иногда смешно сопит носом. Я поворачиваюсь на бок к ней, разглядываю знакомое лицо. Мне кажется, то, что хорошо знакомо, я могу разглядывать вечно. Знакомое мне обычно нравится. Крылья носа Марины покрыты маленькими чёрными точками — очень маленькими, это не бросается в глаза. Между бровей видна начинающая высовывать нос из возраста морщинка. Мама говорила мне, что от количества этих морщинок зависит, сколько у тебя будет детей. У мамы их две — я и сестра. У дедушки тоже — мама и её сестра. У прабабушки было три — я видел на фотографии на поминках дедушкиной старшей сестры, там же была и его младшая. Думаю, дети — самый страшный стресс для организма женщины, вот они и появляются.

Разворачиваюсь на звук уведомления — обновление базы антивируса. Хмурюсь, кладу телефон, разворачиваюсь на спину. Сердце чуть ускорилось. Стараясь успокоиться, думаю о приятном. Это сложно, потому что именно этого мне не досталось, и это — причина моего разочарованного состояния.

Где? С кем сейчас? Почему так далеко от меня? Эти мысли подпитывают ревность сильнее, чем она сама по себе проросла. Если до часу ночи не будет вестей — надо звонить. Узнавать, что случилось. Я так не переживал давно, с момента первой продажи «Росинвесту». Нет, наверное, даже с момента продажи «Газпрому». Очень надеюсь, что всё хорошо. Нет, сейчас звонить поздно, лучше с утра. Нельзя так открыто показывать, что я ждал сообщения. Всё в порядке, просто задерживается. Поставлю телефон на зарядку, чтобы Нет, восемьдесят процентов, всё хорошо. Может, уведомление не сработало. Захожу в приложение, смотрю на экран пристально. Ничего нового. Никаких изменений.

Марина глубоко и громко вздыхает и переворачивается на спину. Я замираю. На лбу выступает испарина. Когда слышу, что она не проснулась, медленно, беззвучно выдыхаю. Плевать. Надо спать. Завтра всё придёт в норму. Разворачиваюсь к Марине, кладу руку ей на живот — немного встревоженный, но уже более спокойный. Укладываюсь удобно, закрываю глаза.

Уведомление.

В этот раз — нужное. Я отталкиваю Марину, бросаюсь к телефону и жадно всасываю глазами резкий экранный свет, а вместе с ним — буквы и цифры. МНОГО ЦИФР.

— Ты чего? — сонно хрипит разбуженная Марина.

— Ничего. Спи.

Я улыбаюсь счастливой улыбкой. Возвращаюсь в исходное положение и мгновенно засыпаю. Призраки не успевают прийти.

***

В своём лимонно-жёлтом хлопковом платье с кружевным воротничком и рукавчиками Марина была похожа на ароматную большую зефирину в сахарной пудре. Белых носочков не было видно в той части зеркального трюмо, до которой доставал её взгляд. Зато она могла разглядеть свои золотые волосы — они торчали в разные стороны из десятка тоненьких хвостиков, как лучики солнца. Свои ямочки на щеках, которые достались ей от папы. Широкую улыбку крошечных белых зубок, озвученную смехом. А в центре — пара больших и прозрачных голубых глаз, совсем как у куклы Маруси. За это она и любила ту старую куклу в малиновом чепчике: когда кладёшь её на спинку, глаза закрываются, а стоит посадить — БАХ! — она раскидывает густющие чёрные ресницы, и свет из окна падает прямо в стеклянные шарики, а потом рассыпается миллионом солнечных зайчиков по рукам и коленям Марины.

Чтобы разглядеть себя в трюмо, Марина вставала на носочки, а пальчиками бралась за края подола и приподнимала его, разводя в стороны. Ей очень нравилось, как она выглядит в этом платье. И вообще — вся вот такая.

— Маринка! — сзади её подхватили самые тёплые и сильные руки на свете. Папа.

— Ха-ха-ха! — отозвалась девочка, вдруг увидев в зеркале и всю себя, парящую в воздухе, и свои носочки, и даже папино лицо со смешной гримасой, выглядывающее из-под её подмышки.

— Маринка-мандаринка, идём чаевничать! — провозгласил папа царским тоном, пресекающим любые сопротивления.

Он перехватил её лицом к себе, усадил на левую руку.

— Ха-ха-ха! Папа, я сегодня лимонка! — засмеялась Марина. Одной рукой она обхватила папу за шею, а пальчиком второй указала на своё платье. — Ты что, не видишь?

— Лимонка? Ну, тогда надо быть с тобой поаккуратнее, а то взорвёшься и разнесёшь тут всё.

— Что?.. Почему?

— Щас тебе дедушка расскажет, это он у нас воевал. Вон, смотри, сейчас песню споёт.

Папа поставил Марину на ковёр в большой комнате. Там собралась вся семья на праздник. Какой именно — Марина не знала, но ей очень нравилось, когда покупали торт, все улыбались, её одевали красиво, а мама готовила очень много всего вкусного. Так много, что приходилось раскладывать большой стол в гостиной, где стояло старенькое пианино. Ближе всех к нему сидел дедушка — потому что пока только он умел на нём что-то играть. Но Марину, хоть ей ещё не исполнилось четырёх, уже водили в музыкальную школу — и там красивая высокая женщина сказала, что она тоже сможет научиться.

— Вот ты где, моя девочка! — теперь её подхватила на руки мама и очень крепко поцеловала в щёку. — Так, садись к дяде Саше.

Дядя Саша помог ей взобраться на стульчик и пододвинул маленькую чашечку с узором из красных горошков. Подмигнул и начал отрезать для неё торт. За столом все оживлённо что-то обсуждали, звенели цветные большие бутылочки и хрустальные салатницы. Пахло жареной курочкой и цветами — большими хризантемами в центре стола. Наверное, их подарили маме. Папа часто дарит ей цветы. Разговоры было очень приятно слушать. Дядя Саша рассказывал про свою дачу, папа — про предстоящую важную встречу, а мама — про то, что не хочет отдавать Марину в садик ещё годик-другой, потому что ей очень нравится встречать всю семью дома.

Когда все поели, дедушка встал.

— Кхе-кхм! — разговоры замолкли. — В нашей семье если праздник — то с песней!

Он развернул стул, сел, открыл пианино и взял громкий весёлый аккорд вместо паузы.

— Мимо о-о-о-острова на стре-е-е-жень, на просто-о-о-ор речной волны-ы-ы! Выплыва-а-а-ают расписны-ы-ы-е красногру-у-у-удые челны-ы-ы-ы!..

Все стали хлопать дедушке в такт. Марина тоже старательно хлопала. Она понятия не имела, что такое «стрежень», кто такие «челны» и уж точно не могла произнести без ошибок «красногрудые». Но она очень радовалась, что все улыбаются и что дедушка поёт низким бархатным голосом. Ей очень хотелось поддержать его и общее веселье, поэтому она слезла со стульчика и начала подпрыгивать и кружиться в своём лимонном платье по комнате, изображая народные танцы.

Мама громко рассмеялась. Дедушка запел ещё быстрее и громче, а папа крикнул:

— Э-э-эх! — и зааплодировал лично ей.

Вечером она утомилась и тихонько играла там же, в комнате, со своей куклой. Дедушка и папа сидели рядом у края стола, очень близко друг к другу, и позвякивали рюмочками. Мама уже убирала пустые тарелки, почти бесшумно передвигаясь из комнаты в комнату. Дедушка в какой-то момент запрокинул рюмку вместе с головой вверх и сильно зажмурился. Потом посмотрел на Марину и сказал папе:

— Симпатичная у нас девчонка будет. — Папа согласно кивал, перебирая что-то вилкой в тарелке. — Дай Бог, чтоб счастливая.

Глава 4. Девочка

Мы никогда не бываем одни, если с нами они — мои любовь и желания. Даже сейчас, сидя во дворе рядом со сквером, разглядывая над головой полотно мелких зелёных листочков осины, я чувствую в своей ладони тепло, будто держу за руку саму концепцию радости и полноты. Не люблю сидеть в самих парках и скверах — там всегда так много людей. Я вижу их улыбки, их меняющиеся лица, головы, тела в позах. Они так увлечены собственной жизнью, что совсем не видят вокруг ничего другого, кроме того, что отражается в их мировоззрении. Мне всегда было интересно, как другой видит то, что вижу я. Ведь эгоизм присущ людям и в том, что касается восприятия. Но сейчас всё это не важно. Сегодня день, когда моя любовь вот-вот придёт.

— Привет!

Я разворачиваюсь на голос и вижу Марину. Рядом с ней, чуть поодаль, стоит девочка лет двенадцати в зелёной футболке и ярких безвкусных шортах. Её волосы торчат в разные стороны, вьются, как огородный сорняк, и горят на солнце ржавым светом. Марина в розовом платье и джинсовой куртке. Она приглажена, приготовлена к неожиданным встречам. Даже сильный сухой ветер не портит ей волосы, а будто делает их ещё привлекательнее — в движении и переливах. Девушки очень похожи. И я догадываюсь, что между ними проскальзывает родство.

— Привет, какими судьбами? — вяло улыбаюсь я, протягивая к Марине одну руку, беря её под локоток и соприкасаясь губами с её розовым мягким ртом. Другую руку я держу в кармане брюк.-

— Мы гуляли тут рядом, в сквере. Это Ника, моя сестра.

— Очень приятно, Павел.

— Не очень, — Ника проигнорировала мою протянутую руку, но оторвалась от телефона, чтобы увидеть мою реакцию на свой ответ, как следует просмаковать замешательство, а затем ехидно улыбнуться.

— Не обращай внимания, — Марина улыбается мне и чуть выступает вперёд, закрывая сестру, давая понять, что это яркое пятно не должно омрачать моих мыслей. — Ты на обеде?

— Да, вышел из офиса подышать, погода хорошая. Жарко в костюме, тоже хотел бы натянуть что покороче, — дружелюбно киваю я на яркие шорты девочки.

Никто не может меня не любить. Я всегда должен нравиться.

— Понятно. Я уж думала, что не увижу тебя на этой неделе, ты так много работаешь.

— Оно того стоило. Сегодня тот день, когда это всё должно окупиться. С руководителями других отделов хотим вечером собраться и посидеть. Так что я позвоню тебе завтра или в воскресенье, договоримся о встрече.

Марина на секунду сложила брови в уголок — мой ответ её расстроил, но виду она старалась не подавать.

- Оно того стоило. Сегодня тот день, когда это все должно окупиться. С руководителями других отделов хотим вечером собраться и посидеть. Так что я позвоню тебе завтра или в воскресенье, договоримся о встрече.

Марина на секунду сложила брови в уголок – мой ответ ее расстроил, но виду она старалась не подавать.

— Хорошо. Только позвони заранее, вдруг нужно будет брать билеты или бронировать столик.

— Конечно, — снова одной рукой приобнимаю её за талию, целую в висок. В ответ она прижимается ко мне нежно и крепко. За её спиной Ника, держа двумя руками телефон, смотрит в мои глаза. Внимательно. Непонятно. Я медленно моргаю, чтобы уйти от этого взгляда.

— Мне пора. Вечером обещали дождь — не попадитесь. — Улыбаюсь. Беру в руки пиджак, портфель, киваю девушкам и ухожу.

— Удачи! — кричит мне вслед Марина.

Я слышу, что они сразу начинают говорить обо мне. Ника что-то звонко заявляет, подбирая образ из молодёжного лексикона. Марина смеётся. Поворачивая через арку на проспект, я в крайний раз кидаю взгляд на зелёную высокую осину. Потом в глаз мне бьёт солнце, подкараулившее меня за стенами домов. Навстречу выливается поток людей, топота, моторов и голосов. Телефон звонит. Достаю наконец руку из кармана.

— Да. Уже обратно иду. Хорошо, захвачу. С сахаром? Кстати, я девушку встретил, у неё выходной наконец-то на этой неделе, так что сегодня никак не смогу, скажешь ребятам? Хах, под каблучком — зато в тенёчке. Всё, давай.

Я знаю, что моя любовь придёт чуть позже. Я собирался дождаться её, но теперь быстрым шагом направляюсь думать о ней. Представлять её. Ощущать. Проходя мимо магазинов, заглядываюсь на манекены с мужской одеждой. Глянцевый блеск витрин выдаёт мою сутулую походку, и я сразу же исправляюсь. В детстве дедушка часто бил меня за это по спине, приучая к дисциплине. В такие моменты я очень жалел, что не мог тоже ударить дедушку.

***

Ника сидела на подоконнике, подобрав колени к подбородку, но не смотрела в окно. Оно вызывало у неё тревогу. Москва за стеклом постоянно гудела, мигала фарами, выдыхала из вентиляционных решёток белый пар. Часто она не могла понять, какое время года на улице: декабрь был бесснежным, весной начинался ураган с ледяным дождём. От этого город казался ещё более чужим и бунтующим. Словно не терпел, чтобы кто-то в нём хоть на минуту расслабился. В нынешний район она переехала три месяца назад — и до сих пор не могла привыкнуть к тому, что за окном всегда горит свет. В предыдущем окно выходило в серый двор из старых девятиэтажек, фонари там часто ломались, и ночью наступала настоящая темнота. Но тишина, увы, не наступала.

В другом городе, который был холоднее и в котором жила её бабушка, было уютнее. Она уезжала туда каждый год на всё лето. Там было много деревьев, озёр. И, хоть не было жарко и солнечно, дышалось свободнее. Друзья, которых она там завела, были добрее. Она радовалась, что могла пообщаться с ними в сети. Практически телефон ей нужен был только для этого. Ещё — звонить бабушке. И отвечать на вопросы Марины «Ты где?».

Бабушка жила небогато, но всегда готовила для Ники что-нибудь вкусное. И слушала её стихи и рассказы, поддерживающе кивала, даже когда ничего не понимала в них. Если бы Ника могла прочитать ей всё- всё, что она написала, она была бы ещё больше благодарна своей аудитории. И жизни вообще.

В комнате было тихо. Марина снова задерживалась — кажется, на этот раз на каких-то учебных курсах. Или не на курсах. Ника уже не спрашивала. Она научилась различать «курсы», «собеседование» и «свидание» по тому, как мама красилась перед выходом.

«Сегодня был «смешанный тип»: стрелки и помада, но туфли без каблука. Значит, что-то среднее между работой и охотой. А ружьё не взяла», — подумала Ника. Она смотрела сквозь открытую дверь на золотой длинный кулон Марины, лежащий на тумбочке в коридоре. Он был с сердечком и по длине доставал ровно до ложбинки на женской груди.

Взгляд девочки вернулся в комнату, на стену над рабочим столом. В этом месте Ника всегда вешала пробковую доску. Во-первых, потому что ей очень нравился её древесный запах, а во-вторых, потому что так удобнее всего было держать перед глазами умные цитаты, которые она находила в постах в интернете или в книгах. Она собирала их, чтобы потом добавлять в свои рассказы.

«Вся наша жизнь — один большой рывок на старте».

«Ты несчастна, как Бог. Ты пуста, как карман».

«Хорошее солнце согреет тебя просто так».

«Иногда любовь дочери к отцу сильнее материнской любви» — на эту цитату она смотрела чуть дольше.

Ника спрыгнула с подоконника и подошла к зеркалу. Старое, в деревянной раме, оно досталось им вместе с этой съёмной квартирой. В нём всё выглядело чуть желтее, чем на самом деле. Она отступила на шаг и посмотрела на себя. Не так, как смотрят девочки, которые хотят кому-то понравиться. А так, как смотрят на нерешённую задачу.

Рыжие крашеные волосы. Не благородно-медные, не золотистые — а именно рыжие. Цвета осенней листвы, которую никто не фотографирует. Они были гладкими у корней, но пушились на концах. И никакой шампунь не мог с ними справиться. До того, как Ника их покрасила, они были послушнее. Но ей очень не хотелось быть ещё одной аккуратной блондинкой в семье.

Бледная кожа. На ней выделяются пятнами: розовые подростковые прыщи на лбу (Ника старательно закрывала их чёлкой, потому что не любила косметику); ямочки на щеках. Ямочки появлялись, только когда она улыбалась, поэтому улыбаться с годами Ника стала как можно реже.

Острые плечи. Острые колени. Острый и маленький нос. Нос Нике нравился. У Марины он был с переносицей гладкой, как снежный лыжный склон, а на кончике — вздёрнутым и более округлым. Нике достался с благородной, едва заметной горбинкой, но ровный и острый.

«Как у него».

Однажды мама сказала ей это после долгих расспросов. Ника тогда не спросила — у кого именно. Потому что мама говорила это с такой интонацией, которая не предполагала ответа. С такой интонацией говорят о тех, кого больше нет. Или о тех, в кого больше не верят.

Ника запомнила эту фразу. Она складывала такие фразы в отдельную папку в голове. «Тоже, наверное, будешь математиком». «Не надо об этом». «Нам и так хорошо с тобой, правда?». Три строчки из разных лет. Три пазла, из которых вместо картинки складывался только контур с бесконечными безликими кусочками неба по периметру. Но в центре картинки, как точно знала Ника, был её отец.

Он был жив. Мама училась с ним в одной школе. Всё остальное — туман.

Иногда Ника пыталась представить его. Не конкретного человека — она не знала ни лица, ни имени. А ощущение. Если бы у неё был отец, как бы он к ней относился? Зашёл в комнату и сказал: «Ну что, как дела в школе?» И она бы ответила правду. И он бы не стал говорить «не обращай внимания» или «будь выше этого». Он бы просто послушал. А может, даже и пошёл к директрисе или классухе и жёстко пресёк все её мучения, как мужчина.

В школе всё было не то чтобы ужасно. Скорее — никак. Ника не вписалась в новый класс с первой недели, а когда не вписываешься сразу, потом уже не вписываешься никогда. Девочки носили одну и ту же одежду, говорили одни и те же фразы, смотрели одни и те же видео и смеялись над одними и теми же мемами. А Ника — нет. Она пробовала — не получалось. Она слишком быстро отвечала на вопросы учителей. Слишком тихо сидела на переменах. Слишком много залипала в свои книжки.

На прошлой неделе кто-то написал на её стуле белым маркером слово. Ника не стала рассказывать маме. Мама бы расстроилась и пошла в школу — а это сделало бы всё ещё хуже. Ника просто стёрла слово салфеткой. Правда, только после того, как на него села. След был ещё влажный, так что буквы отпечатались на её юбке. Она весь день проходила с бледным следом — и никто не заметил.

«Пф-ф, зря с маркером парились, это было даже не обидно, — подумала Ника, вспомнив этот случай. — Это было — как будто меня нет».

Она отошла от зеркала и открыла ноутбук. Старенький, с треснувшей рамкой экрана. Марина обещала купить новый, когда «закроет вопрос с работой». Но вопросы с работой у неё никогда не закрывались. Они просто сменяли друг друга.

Ника открыла файл. Он назывался «Черновик» и лежал в папке, которая называлась «НЕ ОТКРЫВАТЬ». Она не знала, зачем назвала её так. Никто, кроме неё, в этот ноутбук не заглядывал. Но ей нравилось думать, что у неё тоже есть свой секрет.

Она писала не совсем стихи. И не рассказы в обычном смысле. Скорее это были кусочки — сцены, диалоги, мысли. Иногда ей казалось, что она подслушивает чью-то жизнь. Иногда — что придумывает свою. Сегодня она написала:

«Он заходит в комнату. Выглядит уверенно. Высокий, как великан. Я не знаю, о чём он думает, но я знаю, что он скажет. Привет. Я вернулся. Я отвечаю: Ты долго. У друга сигареты отец купил намного быстрее».

Она перечитала написанное, хмыкнула и закрыла файл. Потом создала новый документ. И вывела печатными буквами заголовок: «ВЫПУСКНОЙ».

В прихожей повернулся ключ.

— Ника, ты дома? — голос Марины звучал устало и весело одновременно. Так бывает, когда человек провёл вечер не зря.

— Да, — отозвалась Ника и быстро захлопнула ноутбук.

Глава 5. Уроки

Мы не способны жить правильно. Каждый раз я думаю: всё ли в моей жизни я делаю так, чтобы это не навредило мне или кому-то ещё? Все ли мои действия достаточно выверены? Мы стремимся быть уравновешенными, делать то, что нам действительно полезно и хочется. Даже бунтари, утверждающие обратное, кричащие на каждом углу о том, как важно давать волю своим животным инстинктам и интеллектуальным порывам, — они ведь тоже уверены в правильности такого избранного пути. Но нормы нет. Её не существует в природе. Понятие относительности само по себе относительно. Мы равняемся на то, что кажется прямой линией только с одного из углов, и идём на попятную при малейшем сомнении. Спрыгиваем со спасительного плота во время крушения, на панической ноте осознавая его неустойчивость. Так Джек пошёл ко дну, когда Роза осталась наблюдать за ним на поверхности. И сколько уже потрошат идею о том, что на той деревяшке было достаточно места для двоих.

Я ловил норму в детстве — со слов родни. Меня воспитывали «правильно». Как и большинство неблагополучных малоимущих, отдающих советским материализмом семей: не кричи, не глупи, не прыгай, не ругайся, не драматизируй, не будь идиотом. И я был. Только социально-приемлемым.

Тогда слово «идиот» было для меня бытовым оскорблением — дома и во дворе. Я ещё не знал про роман Достоевского, который перевернул моё представление об этом писателе. Ровно на половину книги, а потом оно на вторую половину вернулось к первоначальному. В детстве я не знал, что это диагноз. И что звучит он намного оскорбительнее, чем хотелось моей маме.

Вот и что тогда норма?

Я долго не понимал, сколько нужно зарабатывать для нормальности. Только понимал, что это большие деньги. Такие, которых я не держал в руках до двадцати одного года. И ещё не понимал, что нормально в любви. Но я помню момент, когда умиротворение, принятие происходящего наполнило меня от пяточных подошв до горла, а потом взорвалось в голове. Я увидел и почувствовал то, что перевернуло моё понимание нормальности для меня самого.

Мой дед всегда казался мне очень жадным. До невозможности. Даже печенье выделялось всем родственникам трижды в день: завтрак, обед, ужин. Когда было надо — не более двух. Я ненавидел оставаться с ним один на один на всё лето. Потому что знал: и квартира, в которой мы жили, и его палисадник возле дома, на котором я работал, и билеты в кино, в которое он меня водил, — всё это было громадным вложением денег. И не его, а моей мамы. Она без выходных и ночами работала на заводе, пытаясь вырастить людьми двоих неблагодарных детей.

Я не любил то, как дед смотрел на меня, когда мне что-то не нравилось. По-детски не нравилось, когда я был не обязан терпеть: вставать рано, слушать, что моя мать шлюха, веселиться на улице как можно меньше, потому что это привлекало внимание соседей. Город был вот настолько маленький. Как-то раз я стоял рядом с девушкой чуть старше меня из соседнего дома — в целом минут пятнадцать. Она пила пиво. Через полчаса я уже был алкашом и совал член в гонорейных бомжих — в двенадцать-то лет. Дома мне вставили по такое число, каких я ещё не знал в те годы.

Я был нервным ребёнком. Но только тогда, когда оставался с дедушкой.

Зато как дед экономил воду — просто шедеврально. Вся посуда была жирноватой, промытой не до конца. Потому что он набирал воду в раковину и в одной ей мыл всё, что на тот момент ждало своей очереди. И вот, чтобы ещё как-то сэкономить оплату по счётчикам, он дал мне непростое задание. Мне было тогда семь лет, и я в восьмой раз вернулся с водокачки с полными канистрами — потный и злой. Злой, потому что пацаны во дворе заметили моё мельтешение с четвёртого этажа через весь двор и обратно и начали отпускать комментарии, задевающие гордую и мнительную детскую душу. И вот я поднялся: хмурый, с надвинутыми бровями. Поставил канистры на кухне и быстро развернулся. Собирался забиться в самый тёмный угол комнаты и ковырять стену до обеда, чтобы перебороть негодование и тревогу.

Дедушка вдруг окликнул меня. Он перешагнул высокий порог, перенёс своё величественное тело с балкона внутрь кухонной комнаты. На левую малоподвижную половину его лица падал солнечный узор занавесок и света. У него всегда была идеальная осанка, аккуратно зачёсанная причёска. Глаза холодные, а руки сложены так, что было неясно: сдерживается ли он, чтобы лишний раз не прикоснуться к тебе, или просто не любит, чтоб они болтались без дела. Мне всегда внушали, что нельзя просто быть «без дела» — это пустая трата времени. Это и переросло в неврозы, когда я стал старше. Неумение отдыхать, с которым я боролся как со львом из греческой трагедии.

Дед стоял и смотрел на меня. Его зубы издавали щёлкающий звук — такой, который сложно с чем-либо спутать. Как будто он постоянно разгрызал коренными маленький хрящ. Это его зубные протезы соскальзывали с дёсен, и он поправлял их челюстью и языком.

Потом я пропустил мимо ушей его фразу, сосредоточившись на этом звуке. Опустил голову, машинально протянул вперёд руку. И увидел в ней бумажную купюру.

— Никогда не работай за просто так. Ты тратишь время и силы — это всегда должно быть оплачено.

— Спасибо.

Я просветлел, как комната, когда тучи за окном расходятся в пасмурный летний день. Улыбнулся. Ушёл от него в коридор. И понял, что это первый раз в жизни, когда у меня появилось что-то своё.

Это было так сладко. На мгновение я стал повелителем мира. Я мог купить что угодно — так много и так мало одновременно. До этого момента у меня ни разу в жизни не было абсолютного, чистого, как роса, свежего, как туман, выбора. И я улыбался как дурак. Мне было всё равно, сколько там, в этой бумажке. Я понимал, что мало. Но это чувство собственной оценённости, признания, полноты — оно вытеснило абсолютно всё, что роилось в моей голове. На минуту в ней стало тихо.

Я сел читать книгу. Но, пробегая вхолостую по строчкам, понял, что моя норма — это самое ощущение. Когда ты осознаёшь, что страдания были не зря. Прилагать усилия необходимо с пользой, это должно что-то давать. Благодаря этому уроку от дедушки я очень быстро схватывал всё, что давали мне люди. Поначалу я вкладывался по максимуму, ожидая взамен не меньше. Но быстро просёк, что это того не стоит. К десяти годам я стал расчётливым молодцом, после школы долгое время был циничным зазнайкой, пока не вырос. А сегодня я — аналитик и мастер.

Однако произошедшее, несмотря на свою эффективность, оказалось не единственной идеей о норме, которую мне закладывали.

Всю свою жизнь моя мама посвятила безвозмездной помощи другим. Она верила в идею высшей справедливости. Она транслировала её мне. И это переросло в первый внутриличностный конфликт. Я получил понимание высокой морали: ты не должен ничего ни от кого требовать. Выгода — это не главное. Но без неё ты всегда будешь несчастен.

***

Несколькими месяцами позже, в нашей семье появился компьютер. В какой-то момент мама поняла, что у всех успешных в учёбе детей он есть, действия в нём становятся необходимостью, дети глядят недовольно на витрины магазинов с электроникой и рекламу в бумажных газетах, по воскресеньям появляющихся в почтовом ящике. Мой важный опыт начинался с этой машины — признака среднего достатка в семье. Тогда я не знал, что это был далеко не первый кредит, который мама взяла на обеспечение нас всем самым необходимым. После смерти отца моментально вышли из строя холодильник, плита, понадобилась новая стиральная машина. Так вышло, что дом и то, что в нём, исчерпали ресурсы, заложенные ещё в СССР. Узнавая стоимость ремонта, мама и свёкр единодушно решали: лучше взять недорогое новое, поискать качественное. Мы были не настолько богатыми людьми, чтобы покупать дешёвые вещи. Но достаточно глупыми, чтобы совершать эту ошибку. Поэтому с чайниками и микроволновками не везло стабильно. Кредитных карт не было, зарплаты мамы и пособия дедушки не хватало. Кредит, по своей сути, стал новым членом семьи. Мама много лет скрывала от нас полную сумму долга.

Сестра по праву старшинства проводила в компьютере бо́льшую часть всего свободного времени. Она даже умудрялась выходить в интернет — вроде, через почасовые карточки, они тогда ещё не окончательно изжили себя. Моим любимым развлечением было смотреть, как она играет в игры. Помню, как я увидел у неё на краю стола сине-зелёную коробочку с человеками. «Симс 2» — прочитал я на обложке DVD-диска и подумал: «Девчачья ерунда, вот бы стрелялки достала, как у Дениса. Попрошу у него, может, Женя даст установить, и буду играть, когда она на тренировке». Но чем больше я читал книгу на соседнем кресле-кровати, когда она играла в эту игру, тем меньше разбирал на бумаге слов и тем больше подглядывал за действиями на экране. Мне было стыдно, потому что я знал, что для пацана нет ничего круче, чем «ГТА» или «Макс Пэйн», но ничего не мог с собой поделать. Я ложился спать, когда мама уходила в ночную смену на работу. Через час я понимал, что дед уже не выйдет из своей комнаты, потому что пригубил чекушку. Женя уходила на полночи гулять с друзьями. А я погружался в игру.

Персонажей я редактировал мало — это было не так интересно. Но уже с момента покупки дома моё сердце начинало биться быстрее. Под клавиатурой была бумажка с паролем от рога изобилия, пещеры чудес, волшебной палочки. Деньги падали с кода на виртуальный счёт несуществующей валюты, и виртуальный я получал всё, что хотел. В обыденной жизни у меня никогда не было возможности полноценно испортиться из-за денег. И я не понимал, почему люди от них дуреют. Ведь если у тебя есть всё, то ты наконец можешь позволить себе думать о чём-то кроме себя. Игра засасывала меня на часы, я не высыпался. Каждый раз приходилось начинать всё сначала, потому что я не сохранял игру, чтобы не показаться недостаточно мужественным. А перед сном я загадывал одно только желание — найти драгоценный пароль к собственной жизни и перестать прозябать в нищете.

Удивительно, как легко может измениться мировоззрение благодаря паре реальных или выдуманных рублей. Эта мелочь для меня, как небесная манна, составляла следы на пути к моему счастью, высвечивая заветную дорожку из золота и серебра. Если смотреть на неё, то видишь сияние, отражение звёзд и огни, распаляющие твоё сердце желанием двигаться, жить и творить на пути вперёд. Но если ты отступишься, поднимешь голову или дашь себе оглянуться — задумаешься над тем, как именно тебе достаётся то или иное добро, то получишь в ответный удар осознание страха, слабости, увидишь ту дремучую чащу из твоих заблуждений, неверных представлений о справедливости и долге, которые поглотили тебя. Ведь если на протяжении стольких лет твой Господь и Бог, твой хозяин, отец и возлюбленный — капитал, то очень легко считать, что твой долг только перед самим собой и составляет он соединение со Всевышним.

Я ни разу в жизни не брал кредит или займ. Одна мысль об этом производит внутри меня ощущение сартровской тошноты — мне становится дурно, на лбу выступает холодная испарина, как у лягушки. Всем своим естеством я реагирую на мысли о долгах как на отраву, разъедающую меня, расходящуюся по сосудам, вызывающую в мозге сумбурные, дикие картины бэд-трипа. Хохочущие и осуждающие лица — тех, кто «искренне» не понимает, как можно было так глупо вести бюджет, что пришлось идти побираться; и тех, кому теперь должен, как раб, как пресмыкающееся. Ненавижу. Злоба наполняет меня, когда у меня не хватает средств на что-либо, чтобы получить это сразу. Агрессия — я готов растерзать себя за недостаточное усердие в богатстве. Я знаю, что причина этого — бедность, в которой моя семья провела долгие десятилетия, прежде чем выкарабкаться на поверхность среднего класса. Я смотрел на один и тот же суп три раза в день минимум три дня в неделю, прежде чем его доедала мама. К концу срока он будто не разогревался до конца, оставался привкус замороженного в нём за время стояния в холодильнике растительного масла и жира. Мясо было всегда с жиром — так было питательнее и дешевле. Хотя в основном мы ели рыбу. На заводе рыбообработки было проще достать её. Это лучше, чем покупать на овощебазе подгнившую картошку в два раза дешевле, чем нестандарт в магазине.

Я ненавижу долги, потому что это напоминает мне, как с приличной зарплатой я не чувствовал себя приличным человеком ещё несколько лет, расплачиваясь за грехи моих близких.

Всю свою жизнь моя мама посвятила безвозмездной помощи другим. Она верила в идею высшей справедливости. Она транслировала мне её. И это переросло в конфликт — первый внутриличностный для меня. Я получил понимание высокой морали: ты не должен ничего ни от кого требовать. Выгода — это не главное. Но без неё ты не будешь удовлетворён никогда и будешь несчастен.

Мои мысли не на своём, сука, месте.

Эта мечтательность, инфантильность. Когда я замечаю за собой такое расхлябанное размышление, уводящее далеко от дела, я ругаю себя последними словами и даже готов надавать сам себе по заднице, честное слово. Мало кто знает, что, несмотря на всю сложность логических схем, на то, сколько сдержанности требует моя работа, на то, сколько физически я вытрясаю из своего тела день за днём, самым тяжким трудом на протяжении всей моей жизни для меня остаётся концентрация на деле или проблеме. Рассеянность — грех страшнее лени, поскольку ты не хочешь лениться, ты готов к действию, но эта проказа уводит тебя далеко назад, далеко в поле от проторенной дороги к цели. Ты можешь читать договор — по пятнадцать минут два грёбаных предложения. И лишь благодаря полученному с опытом умению выставить своё лицо умным в этот момент, на уровне интуиции принимаешь решение подписывать его или нет. Потому что ни хрена ты не понял, ни слова. Зато притворяешься, как сраный Сильвестр Сталлоне, когда в очередном камео он делает вид, что не разочарован в себе как в человеке, что его актёрская многогранность не мертва так же, как левая сторона лица.

Мир уравновешен. Он всегда забирает своё. Поэтому, когда я наливаю себе чай или кофе, или стаканчик виски в конце тяжёлого дня, я думаю о том, как много я забираю у других ради своего удовольствия. Иногда, перед сном, я вспоминаю подвиги моей совести, точнее её отсутствия. И прикидываю в столбик — стоит ли всё это того? Прохладного, освежающего в знойный день момента, когда я беру в руки её вожделенную часть и ощущаю на своём теле прикосновение губ моей радости? Оно всегда того стоит. Но никуда не девается тяжесть от причинённых ущерба и увечий во имя любви другим, несчастным, попавшимся людям. Мне всегда жаль их, но всегда меньше, чем жаль мне себя. Я осознаю свою жестокую зависимость, с которой даже в случае полностью противоположного сценария моей жизни я не имел бы возможности не связаться.

Я люблю их так сильно. Но они не любят меня.