Читать книгу: «Собачья старость»

ПЫЛЬНЫЕ МУЗЫРИ

«Девы были взволнованы, как лесное озеро в грозу».

Спасибо классику, в данном случае под взволнованными девами подразумевается женское население дома престарелых. Кто, сунувшись головой в шифоньер, лихорадочно копался в лежалых затхлых стопках одежд, ещё с мирного времени (из того, домашнего мира). Кто в панике побежал покупать с пенсии в ближнем сэконд-хэнде короткие штанишки «капри» кислотных расцветок и кофточки с американскими мультяшными мордочками – при надевании они сползали под мышки и на животы.

Да что там, даже персонал подтянулся, даже одинокие врачихи в возрасте: одёрнули халаты, сделали выговор сестре-хозяйке за плохую глажку и не простиранное пятно. С хрустом развернули артрозные плечи, выпятили увядшие груди: рано списывать, ещё хоть куда. Сковырнули с опухших ног тапки, вытащили из-под кушеток пыльные туфли.

В дом престарелых поступил новый жилец. Мужчина. Потёртые голубые джинсы, под кашемировым пиджаком – жилет красивой ручной вязки. Полосатый шарф трижды обвёрнут вокруг шеи. Сам выкатил из такси великолепный клетчатый чемодан на колёсиках. Высок, худощав, крепко надушен. Уцелевшие серебряные пряди хорошо промыты и тщательно расчёсаны, ходит, опираясь на трость.

Официантке сказал: «Голубушка» – чем завоевал её вечное расположение и добавочную котлетку на обед. Попросил себе отдельную тарелочку, на ней мятой алюминиевой ложкой делил хлебную котлетку на микроскопические кусочки и изящно отправлял в рот, осторожно жевал вставными зубами. Ах, какой!

Ольга Сергеевна, как ни хотелось самой себе в том признаться, тоже поддалась всеобщему переполоху и произвела некоторые действия. По утрам возобновила зарядку, вечерами подолгу дефилировала по аллейке, в тайной надежде встретить благородного старика.

Внеурочно постриглась и подкрасилась в парикмахерской. Парикмахерша предлагала ещё татуировать брови и стрелки у глаз, но Ольга Сергеевна вовремя опомнилась.

А что вы хотите: весна, весна! Кастрированный кот, любимец Ольги Сергеевны (иметь животных в доме престарелых категорически запрещалось, но жилички их упрямо подбирали и прятали, при покрывании младшим персоналом), – и тот чрезвычайно активизировался. До семи раз в день истово любил и терзал её старую шерстяную кофточку.

Ольга Сергеевна имела право рассчитывать на взаимность со стороны аристократического старика.

Истинное лицо человека, как известно, определяет старость. В 20 лет у женщины лицо, какое дал господь Бог. В 30 – какое сделала сама. А после 50 – какое заслужила. Так вот, у какой-нибудь старухи проступит рыло – не приведи Бог. А у другой бабушки разольются по личику умильные морщинки-лучики, омоют и разгладят их внутренние тепло, свет и доброта. Ольга Сергеевна была из последних.

Она не озлобилась на мир и на людей, хотя всю жизнь прожила одна. В последние годы к ней приходила по графику социальная работница, сначала два раза в неделю, потом три.

Кроткая, приветливо всем кивающая сиреневой одуванчиковой головой, Ольга Сергеевна едва не отправила на воздух родной девятиэтажный дом, в очередной раз забыв зажечь газ под чайником. У соседей, несмотря на всю симпатию и жалость к старушке, лопнуло терпение. Правдами и неправдами её признали недееспособной и общественно опасной, и отправили в дом престарелых.

Оленька «рвалась и плакала сначала». Диким и противоестественным казалось жить в одной палате с пятью чужими женщинами. Со своими вековыми привычками, дурными настроениями, едкими обидами на родню, с болячками, храпом и прочими испусканиями физиологических звуков и запахов. Дикостью казалось питаться в огромной мрачной гулкой столовой, куда разве что строем по сигналу не водили.

Душ и туалет находились в конце коридора, кабинки без шпингалетов. Старушкам приходилось проявлять чудеса акробатизма. Одной ручкой ловко держали спущенные штаны, другой вцеплялись в дверь, чтобы никто не вошёл – всё это в позе роденовского мыслителя. При этом периодически не забывали попискивать: «Занято!»

Будто их, восьмидесятилетних, вернули и заперли в пионерском лагере. Но из пионерского лагеря можно вернуться в прежнюю жизнь, а тут возвращаться некуда – разве что на тот свет. И в пионерском лагере не было высокого забора и охраны с вертушкой.

Ольгу Сергеевну невзлюбили соседки. За то, что «воображает о себе, фу-ты, ну-ты, было бы ково воображать, там воображать-то неково, ни кожи ни рожи, прости Господи». За то, что во время сплетен тихонько поднимается и выходит из комнаты. За то, что читает книжки и мечтает, «интилиг-енка». За гимнастику, за модную короткую стрижку и кукольный цвет волос, наконец.

Ольга Сергеевна честно пыталась наладить с соседками контакт, но смертельно скучны были одни и те же разговоры: кто как сходил с утра – колбаской али послабило, али, наоборот, заперло, нужно черносливу покушать.

…Итак, они станут гулять с серебряным стариком в аллейке, шаркая ногами в прелой листве, церемонно поддерживая друг друга под локоток. На пятничных и субботних вечерах, под баян одноглазого горбуна Бориса, старик будет вальсировать только с Ольгой Сергеевной. Ну ладно, так и быть: под конец она позволит пригласить какую-нибудь подружку. Самую страшненькую.

Ничему не научила жизнь доверчивую Оленьку. Позволила ей размечтаться, расфантазироваться, рассиропиться – и в очередной раз пребольно и обидно щёлкнула по носу, как девчонку. Как подружка в детстве: «Хочешь конфетку? Открой рот!» Простодушная Оленька с готовностью открывала («Шире! Ещё шире!»). И с демоническим хохотом всовывала туда какую-нибудь гадость, вроде извивающегося дождевого червяка или одуванчика.

Всё окончилось, не начавшись. За благородным стариком прислали низкий, длинный блестящий автомобиль и увезли – навсегда. Оказывается, его помещали сюда на передержку, временно, пока сын собирался на ПМЖ за границу. Он брал отца с собой – может, на Мальдивы, а может, на Сейшелы.

Чудное мимолётное видение мелькнуло и растаяло, как сон, как утренний туман. Ольгу Сергеевну пинком из ей грёз вышибло обратно в серую домопрестареловскую беспросветность. Ах, как это было больно, больно!

…– Сергевна! Разговор есть.

Она сидела на скамеечке, терзала на коленках носовой платочек и растравляла себя. Совсем некстати присел рядом одноглазый горбун Борис – местный Квазимодо: ещё одно наглядное напоминание об унизительности её пребывания здесь.

Левый глаз у него как будто собирался давно стечь, но на полдороге передумал и застыл, и помутнел, как куриный белок, спрятался под припухшей складочкой века. Небольшой конусовидный горб-холмик поддёргивал левое плечо и перекашивал пиджак.

К пиджаку на рукаве присохло что-то давнее, желтоватое, и вообще от баяниста пахло неопрятным телом. И весь он был неухоженный, суетливый, метр с кепкой. Таких в народе называют шибздиками, шпендриками и шмакодявками. Всё на букву «ш».

Но интеллигентность и природная приветливость возобладали. Ольга Сергеевна, промокнув глаза платком, вздохнула и воспитанно, в нос произнесла:

– Я слушаю вас, Борис Ильич.

Приободрившийся баянист кашлянул и начал посвящать Ольгу Сергеевну в свой план. Сначала заставивший её вздрогнуть, покраснеть и глубоко возмутиться, затем глубоко задуматься, а затем благосклонно обещать дать ответ через неделю.

Дело в том, что в доме престарелых старичкам, решившим образовать семейную пару, давали отдельную комнату. Жить вдвоём, ежу понятно, лучше, чем вшестером. А что сосед противоположного пола – так, ёшкин кот, к восьмидесяти годам пол размывается, стирается и становится средним. Можно ширмочку поставить. Тем более Борис знал о себе, что в качестве мужчины его давно не рассматривали.

Вот он и придумал план: разыграть влюблённую пару, расписаться (фиктивно, понарошку!) и поселиться отдельно. Пусть Сергевна не думает: он не пьёт, не курит, не зануда. А так он давно к ней приглядывался и выделял из всех: женщина грамотная, справная, чистая, не склочная.

– Одно условие, Борис Ильич: чтобы никаких гнусных поползновений с ваших стороны. Вы понимаете, о чём я. Будем соблюдать дистанцию. Да и следует вначале присмотреться: уживёмся ли вместе? Покладисты ли мы оба?

– Такое дело, Сергевна, – кашлянул баянист. – Некогда присматриваться-то. На днях освободилась 116-я, зыряновская комната, царствие небесное Зырянычу. Комнатка на южную сторону, после ремонта свеженькая, чистая – как яичко. Санузел, кухонька – милое дело. Ковать железо нужно, пока горячо. Пока Роза (он имел в виду директрису дома престарелых Розу Семёновну) по командировкам кантуется. А завхоз, мой корешок, со 116-й комнаткой посодействует.

Борис Ильич не напрасно беспокоился. Директриса Роза Семёновна физически не выносила, когда в её заведении женились старики. До того багровела и горячилась, аж начинала заикаться. Молотила ладонью по столешнице:

– Моду взяли! Берутся ниоткуда, понимаешь, эти пыльные музыри, то есть я имею в виду, мыльные пузыри! Наду-уются на ровном месте. Всё равно ведь не сегодня-завтра пшик – и мокрое место. А туда же.

На регистрацию в загс молодые явились без гостей. По собственной инициативе притащилась только слюнявая имбецилка Нюша, по этому случаю нацепившая на седые волосы красный бантик.

Подружки Ольги Сергеевны как одна отказались, поджали губки, сослались на самочувствие. Соседки по комнате, те вообще плюнули и обозвали Ольгу Сергеевну «проституткой».

Так всегда бывает: валялась под ногами неказистая вещь (имеется в виду Борис Ильич): никому не нужная, никто не замечал. Но стоит кому-то нагнуться и подобрать – тут же вещь заиграет, начинает казаться недосягаемой и прекрасной. Тем более, невеста жениха отпарила, отмыла, одела – все ахнули: мужик-то орёл! Орлина!

Ольга Сергеевна хотела отметить событие пирожными и какао в кафе, но Борис Ильич отговорил.

– Я в той кафешке на баяне играл, знакома мне ихняя кухня. Знаете, как работники кафе между собой называют посетителей? Падальщики. А вот лучше купим хорошего винца да пойдём на рынок, да выберем молодой говядинки. Я котлеток нажарю – пальчики оближете.

И они действительно купили мяса, и Борис Ильич наготовил паровых котлет, каких Ольга Сергеевна в жизни не едала.

И стали фиктивные молодые жить да поживать. Скоро Ольга Сергеевна приметила, что за ширмой на стороне Бориса Ильича ночь напролёт горит настольная лампочка и шуршит газета. А днём он клюёт носом и норовит свернуться калачиком и покемарить. Тогда как следовало «поддерживать фикцию»: появляться чаще вместе в людных местах. После допроса с пристрастием Борис Ильич признался, что стесняется обеспокоить соседку каким-нибудь неконтролируемым во сне поведением. «Иногда непроизвольно матерок во сне проскакивает, извините, Ольга Сергевна».

Ольга Сергеевна возмутилась и напала на бедного Бориса Ильича: выходит, сам-то он подслушивает её сонные чмоканья, похрапывания, и разные ики и пуки, это нечестно! Но в глубине души оценила его деликатность и стыдливость.

– Если вы меня уважаете, Борис Ильич, немедленно извольте прекратить ваши ночные бдения.

Борис оказался не только тактичным, но вполне уживчивым, неконфликтным, юморным дядькой. Смешил разными шуточками, так что первое время Ольга Сергеевна не переставая тряслась, прыскала и хихикала в кулачок. В аптеке мог промаршировать вдоль витрин и лихо пропеть на мотив «Дан приказ ему на запад»:

 
…– И, взглянув на новый ценник,
Пожелала всей душой:
Если смерти, то мгновенной,
Если хвори – небольшой.
 

Сколько они уже жили – ни разу не ссорились. Не назовёшь же ссорами лёгкие перепалки, вспыхивающие по пустякам и тут же гаснущие. Это когда Ольга Сергеевна, допустим, восхищалась летним закатом, а он парировал: «Что закат, Сергевна? Мазня, дешёвка, грубая акварель. То ли дело ночное чёрное небо! Глубина, Тайна, могущество Создателя!»

И декламировал, завывал, махая руками и пугая старушек на скамейках:

– Открылась бездна звёзд полна.

Звездам числа нет, бездне – дна!

– Оставьте, Борис Ильич. Космос, хаотичные сгустки элементов таблицы Менделеева, холод, смерть. Бр-р. Ледяная пустыня, уныние, ощущение себя ничтожеством, песчинкой. Совершенно ни о чём.

– Напротив, Ольга Сергевна! В той песчинке вся Вселенная умещается. Ибо сказано: человек есть Вселенная. Причастность к великому, божественное предначертание. Дух захватывает!

Это разве ссоры? Это и не ссоры вовсе.

Оба любили гулять. В одну из прогулок Борис посвятил Ольгу Сергеевну в свою горькую историю, которых в каждом доме престарелых – полна коробочка.

Жил, работал технологом на химическом производстве. При аварии ослеп на один глаз и получил травму позвоночника. Вышел на пенсию, научился зажигательно играть на баяне и подрабатывал (башлял) в кафе. Платили хорошо, плюс щедрые чаевые, плюс пенсия. Семья с коммуналки расширилась до двушки, потом купили трёшку.

Жена умерла, дети выросли и разлетелись. Только любимый внук остался. Хороший мальчик: не пьёт, не колется, не курит травку. Очень хороший, отличный мальчик по нынешним временам. Будет на старости лет покоить деда. Борис Ильич решил на него переписать квартиру. В отделе приватизации отговаривали: обратного хода не будет. Сколько случаев, когда старики потом локти кусают, слезами умываются.

Так и вышло. Внук получил зеленоватую гербовую бумагу и помахал ею под носом у деда: «А квартирка-то теперь моя, дед». И так нехорошо, загадочно ухмыльнулся, что у Бориса Ильича засосало под ложечкой.

Внук привёл жену, родились правнуки. Правнуки проходу не давали, «расстреливали» деда из игрушечных автоматов. Дразнили: «Борис – тракторист, председатель дохлых крыс!»

Его выселили в коридорчик за ширму. Сноха однажды толкнула так, что сломала руку. Участковый уговорил составить исковое заявление. Но едва рука начала заживать, первое, что сделал Борис Ильич: немеющими пальцами написал отказ от возбуждения уголовного дела. Не по-людски это, не по-божески: с родной кровью судиться.

Ну, что. Чем так, лучше никак. Лучше дом престарелых. Ольга Сергеевна нагнулась (она была выше Бориса Ильича) и поцеловала фиктивного супруга в плешивую голову. А он, тянясь на цыпочках, тычась, благодарно мокрыми щеками извозил лицо Ольги Сергеевны. И оба неловко, стыдясь, искали сморщенными губами друг друга.

– Боринька мой!

– Олюшка!

«Тили-тили-тесто, жених и невеста!» – пищала из кустов имбецилка Нюша.

Оба вошли в тот возраст, когда природа: солнце и облака, ветер, снегопад – стали гораздо интереснее самого захватывающего фильма по телевизору.

Обсудили этот факт и поняли: ой как мало отпущено человеку времени наблюдать чудо божие: небо, солнышко, траву. Только к цыплячьей старости начинаешь это понимать и спешишь использовать каждую минутку. Жмурясь, греешься в мяконьких байковых лучах солнышка, пощёлкиваешь клювиком, томно тянешь лапки, как разомлевший цыплёнок.

Когда зарядили колючие осенние дожди, сидели дома. Уютно пахло Борисовыми котлетками, кот на коленях хозяйки растекался и свисал на пять сторон лапами и пушистым хвостом. Смотрели телевизор, преимущественно советские передачи и фильмы. Вставляли разные умные замечания и комментарии.

Вон «Блондинку за углом» давеча показывали. Там бывшая учительница (артистка Ханаева) весь фильм орёт как резаная, потому что будто бы сорваны связки. Так никчёмная это учительница, единица, «неуд» этой учительнице за непрофессионализм.

Вот Ольга Сергеевна всю жизнь в школе проработала и умела держать железную дисциплину. Ни разу голос не повысила, а ребятки её слушались, в рот смотрели, муха пролетит – слышно было. До сих пор каждые 1 сентября и 8 марта приходят в дом престарелых, приносят тортик и цветы любимой учительнице. А вы говорите.

– Какая ты у меня славная, талантливая, Оленька!

Вообще, щемило сердце, светло и грустно было наблюдать в какой-нибудь передаче «Вокруг смеха» залы с плохо, одинаково, серо одетой советской публикой. А лица были хорошие, славные, простые и наивные. Люди доверчиво смотрели на сцену, смеялись и хлопали – такой сплошной большой ребёнок.

Вообразить в страшном сне не могли, что ждёт впереди. Но так же восторженно и наивно слушали человека с родимым пятном на лбу, и били в ладоши. И, нетерпеливо подняв лица и зачарованно распахнув глаза, ждали: сейчас, вот сейчас развернут нарядную блестящую коробочку, а там – ап! – чистенький готовенький коммунистический капитализм, как в Швеции.

Но никто шведский капитализм на блюдечке преподносить не собирался, а как раз наоборот – из красивых обёрток скалил зубы дикий чёрный, чёрный капитализм. Это было безбожно и бессовестно – так обидеть большого доверчивого ребёнка. Как заманить в джунгли и бросить на растерзание хищникам.

– Какой вы умница, Борис Ильич! Вам бы депутатом баллотироваться.

Директриса Роза Семёновна держала персонал дома престарелых в ежовых рукавицах. На его (персонала) лицах навсегда приклеилось зависимое, просительное выражение: «Ну пожалуйста, ну Розочка Семёновна, дайте нам взаймы!» А в её глазах читалось жёсткое ответное: «Не дам! Отзыньте!»

Она шла по коридору, и её ноздрей коснулся дразнящий, раздражающий, совершенно возмутительный, неуместный, чуждый и противоречащий устоям дома престарелых, запах нежных сочных домашних котлет.

От котлетного запаха текли слюнки, он смело и юно перебивал въевшиеся запахи хлорки, кислой капусты, мочи и дешёвого освежителя воздуха. Он мог вызвать у обитателей дома престарелых совершенно нежелательные и непредсказуемые ассоциации: с домашним уютом, теплом, с прежней жизнью и, страшно подумать, с семейным счастьем.

Крамольный запах доносился из 116-й, бывшей зыряновской.

Под ноги Розе Семёновне, мявкнув, метнулся пушистый круглый, как мячик, кот. Она его раздражённо поддела остриём туфли, швырнула в угол – тот взревел дурным голосом и стрелой унёсся, пропал в лабиринтах коридоров.

Роза Семёновна вернулась в кабинет в дурном расположении духа, велела принести всю отчётную документацию за период своей долгой отлучки. Просмотрела, швырнула папку. Вызвала ближайшее окружение, устроила разбор полётов.

– Это что у нас опять за пыльные музыри всплыли, то есть, конечно, я имею в виду мыльные пузыри, а?! Я для того 116-ю ремонтировала, чтобы эта сладкая парочка в ней своё личное счастье устраивала?! Кто позволил? У меня вип-клиент на подходе, а 116-я, видите ли, занята!

– Но что делать, Роза Семёновна? Переселить некуда, всё забито, дом не резиновый… Не разведёшь ведь, печати в паспортах стоят.

– Заныли. Раньше соображать нужно было. Сейчас остаётся действовать. Родственники вип-клиента поджимают.

Роза Семёновна перевела взгляд на главную медсестру. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, впившись зрачок в зрачок, как тяжеловесы, единоборцы сумо.

– Кого, Роза Семёновна?

– А то не знаете, – раздражённо прикрикнула. – Дюймовочка вы наша. Нечего глазками хлопать, целку из себя строить. Не мне учить. – Немного остыв, рассуждала: – Без баяниста нам никуда. Без музыкального сопровождения танцульки и концерты самодеятельности не оставишь. Соображайте. Ищите, что у неё? Сердце, давление, сахар? Ступайте, и бог и медкарта вам в помощь.

Завхоза задержала в дверях:

– Всех котов-нелегалов немедленно изловить и усыпить. Развели тут без меня антисанитарию.

Кабинет опустел. Роза Семёновна в задумчивости пощёлкала тяжёлым перстнем по телефонному аппарату. А не отправить ли любвеобильную старушку на обследование в областной диспансер, где специализируются на Альцгеймера? Естественно, обследование затянется, выявятся проблемы… Тем более, у тамошней главврачихи имеется давний должок перед Розой Семёновной. Тоже вот так возник вопрос по неудобному старичку в щекотливой ситуации.

Правда, дурында медсестра что-то лепетала о слабеньком сердце сиреневой старушки: выдержит ли переезд, разлуку и прочие стариковские сиропные сопли-вопли… Ну да, все под Богом ходим, от судьбы не уйдёшь.

Ольга Сергеевна сидела на облаке в обнимку с котом, болтая ножками, и любовалась закатом цвета спелой облепихи. И не было рядом Бориса Ильича, чтобы сказать, что закат – это мазня и акварелька… Но ей не было грустно. Всё казалось новым, удивительным, по-детски любопытным. Она летела так стремительно, что захватывало дух.

Оседлав соседнее облачко, управляя им тростью, лихо пронёсся старик с развевающимися по ветру серебряными прядями. Ольга Сергеевна приветливо покивала ему, как старому знакомому.

А может, это был другой старик. А тот, серебряный, не пришёлся ко двору на Сейшелах, и его с его великолепным чемоданом вернули в опустевшую 116-ю. Ольга Сергеевна об этом никогда не узнала. Она устроилась удобнее в мягком облаке, которое тут же податливо, с готовностью приняло под ней форму кресла-качалки.

Лететь предстояло приятно и долго. Куда, она не знала, но что путешествие предстояло приятное и долгое – это точно.

ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ. ДВУХРАЗОВЫЙ

– Это что, ядерный чемоданчик?

Лена сквозь слезы смотрела на картонную коробку, криво оклеенную серебряными бумажками от шоколада. На дне кусок поролона, в нем торчат две пробки от «пепси»: красная и синяя. Каждая пробка укрыта прозрачными полусферами-колпаками: вырезанными донышками от тех же «пепси». Разбей колпак, нажми на кнопку и…

– Это исполнитель желаний. Мальчик из коррекционной школы подарил Анне Емельяновне. Она у них кружок «Умелые руки» вела. Все восхищалась: вот, мол, больной ребенок, а сколько фантазии. Нажмешь, дескать, красную кнопочку «ВКЛ» – желание исполнится. Синяя кнопка, видите: «ВЫКЛ» – отмена желания. Умничка какой мальчик.

Действительно, на коробке фломастером неверной детской ручонкой было выведено: «Испалнитель жиланий. Двухразовый».

Лена высморкалась в платочек, который было хоть выжимай. Последние дни, как узнала о смерти мамы, плакала не переставая. Не укладывалось в голове, не верилось в происшедшее. Как будто одна-одинешенька осталась на Земном шаре. Будто Елену Сафоновну, пожилую солидную женщину с учеными степенями, как голенькую, заливающуюся плачем новорожденную девочку бросили, забыли в роддоме. Как будто незримый экран, надежно защищающий ее, упал и открыл всем ветрам. Мамочка моя, тихая седенькая мамочка!

Второй день они с соседкой разбирают вещи в уютной, с таким родным запахом квартирке. Лена любовно перебирает мамины вещицы. То и дело подымает глаза и обводит углы и потолок (где еще может витать душа, как не вверху?) Почти физически чувствуется мамино присутствие.

Несколько туго набитых баулов увезли в дом престарелых. Одежду похуже развесили на края мусорных мульд – для бомжей. Просто бытового хлама спущено в мусоропровод – не счесть. Лена при жизни называла маму «Плюшкин».

Самое большое потрясение Анна Емельяновна испытала в последние двадцать лет. Сколько Леночка помнила свое детство, полку в их кухне украшала бутылка из-под болгарского коньяка. Еще стояла банка из-под кофе, в котором содержался сначала собственно кофе, по большим праздникам отмериваемый по нескольку крупинок на стакан, потом хранились специи, потом пуговицы… Гости косились на импортные бутылку и банку и, возможно (Анне Емельяновне хотелось так думать), с завистью думали:

– Умеют же люди вертеться…

В то время в каждой советской семье кухонные полки украшали кофейные банки, винные бутылки, коробки из-под мармелада и шпрот, обертки от сигарет – все заграничное. Что у них отходы, у нас являлось признаком достатка, материального благополучия и умения жить.

После перестройки импортный товар в блестящих, пестрых, ярких – да с каждым годом все ярче, бесстыднее – упаковках хлынул на отечественные прилавки. Анна Емельяновна поначалу пыталась бороться. С помощью брошюр «Очумелые ручки» и «Сделай сам» мастерила с учениками из коррекционной школы абажуры, вазочки, шкатулки, панно…

– Мама, не превращайте квартиру в барахолку. Чем у вас в кухне пахнет?

Дурно пахло от вымытых молочных пакетов: их Анна Емельяновна резала на полоски и плела авоськи.

– Выбросьте немедленно! А это что за гадость? – Лена брезгливо держала клубок розовых прозрачных «змей».

– Леночка, это колготки. Из них можно вязать коврики: сноса нет. Ими можно оконные рамы на зиму утеплять. Или вот эдак бубликом свернуть – отличная губка для посуды. Можно ягодное желе сквозь них пропускать, такое нежное получается…

– Ага, это варенье уже «задорновским» прозвали. Черных колготок там нет? На лицо натянуть и банк ограбить – тоже польза.

Лена непреклонно сгребала «гадость» и несла к выходу. Мама семенила следом и беспомощно вскрикивала:

– Леночка, это же человеческий труд! Ему можно дать вторую жизнь, а мы выбрасываем, губим экологию. Ну оставь хотя бы бутылочки из-под «Активии» – это же произведение искусства!

Она робела дочери. Елена Сафоновна недавно защитила докторскую диссертацию, в одном названии которой содержалось двенадцать слов.

Вспомнив жалкий мамин умоляющий голосок, Лена зарыдала так, что соседка побежала за корвалолом.

Мамочка, превращай квартиру хоть в музей всемирной тары, только не умирай! Как легко и бездумно я тебя обижала. Всё бы сейчас отдала, чтобы воскресить тебя. Чтобы вновь увидеть тебя с твоей заискивающей доброй слабой улыбкой. Пусть без рук, без ног, какая угодно – только живая… И сколько пожилых людей падают на обледенелых дорожках, которые не посыпают песком нерадивые дворники – ничего. А ты, как стеклышко – хруп – и нет тебя.

Еще вспомнилось, как Анна Емельяновна мечтала, чтобы они жили вместе. Она бы копошилась на кухне, Леночка бы стучала на клавиатуре. Но мама даже боялась об этом заикнуться. Как пренебрегаем мы родителями! Лишь когда они уходят, понимаем: к ним нужно было относиться как… Как к редчайшим, хрупчайшим драгоценным камням нужно было относиться. Лелеять их, бояться обронить, дышать на них – не надышаться, невесомыми поцелуями отирая затуманенные грани!

У Лены рука не поднялась выбросить «Испалнитель жиланий»: все-таки подарок больного ребенка. Пластиковый колпак вспорола маникюрными ножницами. Кнопка под пальцем легко утонула в поролоне, неожиданно засветилась изнутри красным огоньком. Надо же, ребята из коррекционной школы разбираются в электрике. Молитвенно закрыла глаза, пошевелила губами. Открыла глаза. Покачала головой, дивясь сама себе: какая мистика не полезет в голову человеку, ослабевшему в горе.

На улице опоясал ледяной ветер: забыла обвязаться пуховой шалью. Некому напомнить, пожурить, охнуть: «Дочушка, ты совершенно не бережешь свои почки, нельзя так. Не забудь заварить медвежье ушко». Ни одной душе на свете нет дела до ее почек, медвежьего ушка на ночь… А она не ценила, обрывала, раздражалась, огрызалась: «Мам, я не маленькая». И, когда мать особенно «доставала», едко цедила про себя: «На-до-е-ла».

Любовь, которую мы скрывали – единственная боль, которая мучает нас. И эта боль теперь тяжелейшим камнем давила, истончала до микрон душу Лены. Дома на столе лежала свежеоттиснутая научная статья, только в первом абзаце содержащая 8 причастных и 9 деепричастных оборотов. Вдруг раздраженно, зло взмахнула рукой – листы полетели на во все стороны.

«Леночка, тебе нельзя нервничать, давление поднимется…»

Мама, кому я нужна, с давлением или без? Впрочем, как не нужен и труд всей моей жизни… В кабинке институтского туалета в день презентации она однажды обнаружила свой, еще пахнущий типографской краской учебник с грубо вырванными первыми страницами. Кропотливым трудом стольких лет ее жизни, за неимением туалетной бумаги, глумливо, цинично пользовались по неотложной нужде… Маме, мамочке надо было посвящать последние годы жизни, а не этому… заменителю туалетной бумаги.

Наутро разбудил звонок из деканата. Секретаршу, мадам Сливянко, интересовало, отчего Елена Сафоновна не явилась на первую пару, и ее студенты, как стадо мустангов, разбрелись по институтским коридорам. Лена задохнулась от такой бестактности.

– Если у вас есть хоть капля сострадания… Если вы теряли близкого человека… Если у вас хватает совести… Черт возьми, два дня с похорон не прошло… – Она швырнула трубку.

Мадам Сливянко состояла в лагере идеологических противников Елены Сафоновны. Но это подло: даже боевые действия принято отменять в дни траура. И… господи, какая это все суета и ничтожество по сравнению с тайной завесой, которую только что приподняла перед Леной смерть мамы.

На часах половина девятого. Набрала соседку:

– Сегодня продолжим, выбросим все из маминого. Ее не вернуть, только сердце себе рву.

На том конце провода долго недоуменно молчали. Потом соседка осторожно сказала:

– А Анна Емельяновна не будет против? Вы же знаете, как она трясется над безделушками. Вчера хватилась коробочки одной, больной мальчик делал. Не спала, все спрашивала: кто да где, да куда дели… И еще, Елена Сафоновна, – замялась она. – Сиделка, конечно, хорошо, а не по-человечески как-то. Соседки судачат. Надо бы вам Анну Емельяновну к себе забрать. И врач сказал: за ней теперь, как за малым дитем, уход нужен. Перелом шейки бедра – не шутка.

Несколько секунд Лена дико, безумно смотрела на телефон. Неужели?!! Неужели «испалнитель» слабоумного ребенка сработал?! Досчитала в уме до ста и наоборот. Перевела глаза на календарь. Последний листок оторван 5 марта: день, когда мама поскользнулась на ледяной дорожке. Время вернулось вспять.

Так, только держать себя в руках, вот так вот сходят с ума. Икон в доме не водилось. Она повернулась лицом на восточный угол, упала, как была, в сорочке, простоволосая, на холодный пол. Несчетное количество раз целовала половицы и шептала: «Господи, благодарю. Господи, благодарю».

Голые ноги сунула в сапоги, дубленку – на сорочку: к маме, к мамулечке! Обнимать ее соскучившимися руками крепко-крепко, нежно-нежно. И рассказывать, рассказывать на ушко, как любит ее, самого близкого человечка. И просить прощения за нанесенные обиды, за неосторожные слова, за равнодушие.

Сейчас все будет по-другому, мамочка, вот увидишь. Это даже счастье, что ты больна и зависима. Какой прекрасный повод доказать тебе свою заботу. Я выкупаю тебя в ванне с хвойным экстрактом, уложу в чистую благоуханную постель. Покормлю тепленьким, протертым, витаминным. Зажгу уютную лампу. Ты будешь читать или вязать. Я сяду за диссертацию, и как сладко будет слышать: «Леночка, не горбись, это вовсе не полезно для твоего позвоночника!»

…– И вот целая семья гастарбайтеров… Узбеков, кажется…Смуглых, узкоглазых, в грязных халатах – да, да, узбеков… Они набиваются в комнату, ступить некуда. Окружают мой диван и смотрят на меня. Я спать не могу. Дочь, что им надо от меня, я их боюсь?! Как они открывают дверь без ключа? Может, через балкон? Лена?!

– Господи, мама, как вы надоели со своими глюками! Нет никаких узбеков, не-ту. Откуда им взяться на четырнадцатом этаже?

Каждое утро мать рассказывает про узбеков. У нее явные проблемы со зрительными рецепторами, с мозговым кровообращением. Каждый вечер умоляет дочь проверить дверь – заперта ли – и не впускать этих страшных черных людей. Недавно скатала плед и протягивает Елене Сафоновне: «Спрячь, он хороший, новый. Они отбирают его у меня и спят на нем. Ты мне дай одеяло старенькое, дырявое».

Елена Сафоновна не отвечает, стиснув зубы. Ее уже колотит от материнского маразма. Сейчас придет сиделка, пускай сиделку гнобит своими узбеками. Она торопится на лекции, опять совершенно не выспалась из-за материнских ночных криков.

В институтском буфете они с мадам Сливянко, неожиданно сдружившиеся на почве маминого неадекватного поведения, пьют кофе с пирожными.

Мадам Сливянко закатывает глаза:

– Ах, Елена Сафоновна, как я вам сочувствую. Вы святой человек. Сколько угодно примеров, когда дети сдают родителей в дома престарелых. На Западе эту деликатную проблему решили самым цивилизованным образом. У них там приюты, у каждого старичка комнатка. Есть холл, где они беседуют, лесной массив для прогулок.

Но у нас же страна дикарей. Женщина, крупный ученый, чье наследие по крупицам собирает молодое поколение, бросает на алтарь дочернего долга свое блестящую карьеру. На последнем симпозиуме в Берлине г-н N. отзывался о вас как о гордости российской науки! Ах, хуже нет, когда старики перестают дружить с головой. Ваша мама еще вполне безобидна. А вот свекровь моей двоюродной племянницы ходит с ночным горшком и тайно по ночам мажет экскрементами стены! Ходит и мажет, ходит и мажет, представляете?!

Мама не может ходить, и это навсегда, сказали врачи. Навсегда ужасный кислый запах нечистот, который, несмотря на все усилия Елены Сафоновны, въедается в стены, в книги, в костюм джерси, в котором она ходит в институт. Можно только вообразить, что думают коллеги по этому поводу. Навсегда – роль няньки: менять пеленки, подгузники, памперсы. Вытирать облитый супом и слюнями подбородок, подмывать и присыпать тальком дряблые старческие складки. Навсегда – у самой Елены Сафоновны растяжки сухожилий кистей, остеохондроз, боль в немолодой пояснице.

Елена Сафоновна превратилась в грузчика, поднимающего, переворачивающего, переносящего девяносто килограмм из кресла в коляску, из коляску в ванну и обратно. Не зря сиделки по телефону в первую очередь интересуются весом подопечной. Вот отчего в старости и немощи главным и единственным плюсом становится миниатюрность, каковым тучная Анна Емельяновна явно похвастаться не могла.

– Лена, какая ты эгоистка. Я кричу, боли нестерпимые, а ты… – Мать притворно, жалостливо захлюпала носом. Елена Сафоновна лежала, стиснув зубы. Эгоистка – это мать. Эгоистка и притворщица. И всю жизнь такой была.

Вдруг вспомнился обидный эпизод из детства. Как в ГУМе выбросили ситец, по пять метров в одни руки. Мать позвонила с автомата: «У меня подходит очередь, дуй со всех ног». А Леночка перепутала «Ткани» с «Галантереей», долго бегала по отделам… Когда нашла нужный, ситец перед носом кончился. Анна Емельяновна, белая от гнева, влепила дочери звонкую пощечину. Даже в очереди возмутились: «Женщина, разве так можно?!» Да она и тогда была тряпошница, барахольщица. Одно слово, Плюшкин.

Да, было поначалу умиленно-восторженное состояние. Были дни, о которых мечталось: уютная лампа, свежее белье, две близкие женщины: одна читает в постели, обложившись подушками, другая сидит за письменным столом. И Елена Сафоновна то и дело откладывает бумаги и спешит к матери: поправить одеяло, подоткнуть подушку. В тревоге то открывает форточку (душно), то закрывает (просквозит). «Мамочка, тебе хорошо? Удобно? У тебя ничего не болит?»

Все ушло. Остались сверлящие мозг мысли. И самая откровенная и грубая: «Я перестала быть личностью. Я, ученый с мировым именем, живу жизнью полупарализованной старухи. Тогда зачем я?! Кто-то ошибся, и вместо матери-старухи заживо похоронили меня».

Вот и очередная сиделка отказалась от Анны Емельяновны:

– Больно нудная она у вас. Командует: то не так, это не эдак. Бог с вами, прибавьте пятисоточку в день, тогда, так и быть, потерплю.

Лекарства и услуги сиделок дорожают не по дням, а по часам. Не хотелось, а придется сдавать квартиру матери внаем, какая-никакая подмога.

Как давно Елена Сафоновна сюда не заходила. Все подернулось пылью, как серой органзой. Шкафы, полки, столы заставлены хрупким материнским барахлом. Нечего цацкаться, доцацкалась.

Поспешно отыскала рулон черных пластиковых мешков. Разворачивала, раззявливала одно за другим широкие отверстия, сгребала все, что попадалось под руку. Сдергивала с плечиков ветхие халатики и шальки, с карнизов – истончившиеся занавески. Чихала от пыли, тряпки какие-то – туда их все, в мешки.

Уф-ф. Отерла пот со лба. Под диваном еще что-то белело.

«Испалнитель жиланий»: сплющенная ногой картонная коробка. Крышка откинутая, в том же положении, в каком оставили два месяца назад. Покрывшаяся пылью красная кнопка «ВКЛ» глубоко утоплена в поролоне. Лампочка, конечно, перегорела. Рядом, под другим пластиковым колпаком, нетронутая, ярко синела кнопка «ВЫКЛ».

…На похоронах на безутешную Елену Сафоновну было страшно смотреть. Она падала на гроб матери, билась, проклинала себя, почему-то называла «убийцей» и рыдала так, что рядом дежурила «неотложка».

ФОКУС-ПОКУС

Нарядное, переливающееся огнями «колесо фортуны» остановилось. Волшебное слово было угадано.

– Итак! Приз или деньги?! Деньги или приз?!

Зал замер. Ведущий запустил руку в чёрный ящик. Рука, поблёскивающая крупным бриллиантом на манжете, зависла между двумя потайными отделами. Если победительница выберет приз, тут же на белый свет извлечётся спрятанный банан или ещё что-нибудь в этом роде обидное до слёз. Если скажет «деньги» – ловко нырнёт в боковой кармашек и вытянет брелок с ключами от автомобиля – и, дразня, потрясёт-позвенит под носом полуобморочной, резиново улыбающейся жертвы.

Руфина Дмитриевна не то чтобы точно видела своими глазами фокус с двойным дном, но твёрдо знала: так оно и есть. Шестьдесят восемь лет жизни за плечами научили её жизни.

Она досмотрела до конца «Колесо фортуны». В очередной раз убедилась в собственной проницательности (дурочке вручили осклизлый банан, и она с этим бананом почапала на ходульных ногах). Выключила телевизор. И уже через полчаса размашисто, во всеоружии, шагала на рынок. В руке объёмистая, честная – без фокусов-покусов, без двойного дна – сумка. В сумке: калькулятор, лупа, маленькие ручные весы, контрольная гирька, валидол. На войне как на войне.

Под тяжкой поступью Руфины Дмитриевны прогибался асфальт. Оденьте борца сумо в сборчатую шерстяную юбку и бязевую цветастую кофту, тощий хвостик на макушке по-борцовски перетяните аптекарской резинкой – перед вами Руфина Дмитриевна.

На рынке навстречу ей уже щетинилась ржавыми плавниками рыба с бельмастыми гноящимися глазами. Преграждали путь баррикады из ящиков с крашенной марганцовкой клюквой и изюмом, вымоченным для товарного вида в каустике. Неприступной крепостью возвышались пирамиды банок с консервами, все до одной просроченные, с многажды перебитым сроком хранения. В стеклянных холодильниках мертвенно белели пакеты с порошковым канцерогенным молоком. Психическую атаку завершали связки вздувшихся от водянки кур-мутантов.

Руфину Дмитриевну на рынке хорошо знали. В её присутствии потуплялись и бегали лукавые глазёнки. Под взором-рентгеном от стыда краснели противоестественно созревшие в газовых камерах зелёные помидоры и прятался под обёрточную бумагу, от греха подальше, копчённый над солярочным дымом, блестящий от прогорклого жира чернослив. В предчувствии разоблачения сжималось обсеменённое сальмонеллой мясо, бессильно корчились и свивались в кольца плесневелые, промытые под краном и натёртые постным маслом колбасы. Обколотые селитрой арбузы-бахчевые выкидыши-смущённо поджимали хвостики при виде двух колышущихся, перекатывающихся под цветастой бязью могучих живых собратьев: каждый – цветущее дитя природы в два кило весом.

В засаде, как в противотанковых окопах, за намагниченными, подкрученными весами в ожидании добычи зыбко раскачивались химеры в белых халатах. Святой их задачей было соблюсти пять «о»: обмануть, обсчитать, обвесить, обхамить, отравить.

Будь воля Руфины Дмитриевны, она бы всех продавцов вырядила в халаты светофорных цветов. Красный – опасный, жёлтый – жди, зелёный – смело иди. Красный и жёлтый халаты по части надувательства – Акопяны рядом не стояли. Зелёный… Зелёные Руфине Дмитриевне не попадались.

Хотя, видит бог, вначале она честно пыталась воздействовать методом пряника. Заискивала, заговаривала зубы, лебезила перед сикухами за прилавком:

– Олюнь, ты же знаешь: у меня печень, подыщи нежирный кусочек…

– Ты мне, Светик, взвесь посвежее, как в прошлый раз…

Совала шоколадки. Расслаблялась, теряла бдительность. А через месяц, подбивая баланс, убеждалась, что Олюнь и Светик с замурзанными шоколадом ротиками облапошивали её минимум рубликов на триста. И это они ещё по знакомству жалели.

Бесноватый динамик в громадном павильоне «Фрукты-овощи» ликовал, надрывался, орал в самое ухо:

– Обвал цен в «Детском мире»! Ликвидация игрушек! Радиоуправляемый джип всего за две тысячи 674 рубля!

Чистый Танькин доход в месяц составлял три тысячи. Купи она трёхлетнему Тошке такую игрушку – на жизнь им осталось бы 326 рублей. Заметим, три тысячи – не зарплата. Когда она пришла наниматься к Жанше, он указал ей место в ряду, выдал под расписку весы и халат, пересчитал тару.

– А трудовая книжка? – робко заикнулась Танька. – А… зарплата?

Жанша всплеснул смугло-янтарными, в проволочном волосе руками. Возмущённо сощурил глаза-мокрые черносливины:

– Слушай, какая зарплата, а?! Сколько будешь иметь в день – твоё. На хлеб с маслом будешь иметь. Спасибо скажи, не всякую девочку беру.

– Я не буду без зарплаты, – пробовала качнуть права Танька.

– Вон за воротами на твоё место десять девочек, только свистни. – Хозяин равнодушно скользнул взглядом по худосочной Таньке – десятилетние школьницы грудастее и задастее. Про таких, как Танька, говорят: тут коту делать нечего. Чего Витёк в ней нашёл?

Соседка по прилавку, видя полную Танькину несостоятельность, сжалилась, взяла над ней шефство. Поделилась набором утяжелённых гирек, леской с грузиком. Показывала, как перекашивать под нужным углом прилавок и весы, как прятать магнит в косметичке или пачке от сигарет, как по цене первого сорта сбывать гниль. Учила психологии:

– Видишь, старая мымра идёт? Все её зазывают: «Женщина, чего желаете? У меня самое лучшее, женщина»… Какая она вам женщина, дуры, ей ещё семидесяти нету. Девушка, а девушка! А вот наливные яблочки-помидорчики! Что вас интересует, девушка?

«Девушка» важно прошествовала мимо.

– А вот огурчики-помидорчики! Что вас интересует, девушка?

Руфина Дмитриевна баржой проплыла мимо. Описала круг и вернулась. Вроде у этой тощей, белёсой яблоки действительно краснодарские, живые, нынешнего урожая. Чтобы не отравиться, дома их нужно промыть с мылом и щёткой, толсто снять кожуру… Господи, куда катимся: скоро будем помирать голодной смертью среди залежей продуктов.

Продавщица нырнула куда-то под прилавок. Долго, как неживая, копалась в невидимых ящиках. Наконец, выкинула на чашку весов пакет с яблоками: меленькими, зеленовато-бурыми. Продавец была из новеньких, не знала Руфину Дмитриевну.

Руфина брезгливо-величественно отодвинула некондицию. Ткнула пальцем в витрину:

– Мне такие.

Белёсая с тоской озиралась: соседка убежала в курилку. Прочие товарки наслаждались бесплатным представлением: как Танька будет разгребать ситуацию. Боевое крещение.

Хозяин настрого велел Таньке торговать только из ящиков и не разрушать витринное, украшенное виноградно-банановыми гроздьями фруктовое великолепие («Мне плевать, какое у тебя лицо. Витрина – твоё лицо!») Всё-таки осмелилась взять несколько крупных красавцев, взвесила. Руки ходили ходуном: до сих пор не привыкла к магниту под весами.

Руфина Дмитриевна не торопясь извлекла из кармана безмен и калькулятор. Потыкала своими толстыми сосисками в калькулятор.

– Обвес полтораста грамм. Обсчёт четыре рубля семнадцать копеек. Как фамилия?

Хозяин предупреждал Таньку: до третьей жалобы. Две уже на Таньке висели. На носу Новый год. А это: траты на какой-никакой праздничный стол. Долг за общежитский угол за три месяца. Очередной взнос в Тошкин садик. Деньги Тошке на подарок от деда Мороза. Деньги на подарки воспитателю и заведующей. Деньги соседке, которая посидит с Тошкой в новогодние праздники: садик работать не будет, а на рынке, наоборот, самые горячие деньки.

В смысле дохода тоже горячие: продавцы уверяли, что месячный доход в три тысячи рэ Танька легко сделает за одну новогоднюю неделю. Народ пьяненький, добренький, отмякший сердцем. Вся надежда у Таньки была на эти новогодние праздники.

…– Танька! Танька Коструйкина, ты, что ли?! – Руфина Дмитриевна всматривалась в белёсую. – А я Руфа, баба Руфа. Ты мне внучатая… да не важно! Я у вас летом гостила, молоко пила. Как там в деревне? Как тётка?

Все хотят в городе устроиться, а Танька, живя в интернате, мечтала о деревне. Как вернётся к тётке, устроится на ферму. Будет доить вальяжно вздыхающих коров, познакомится со справным парнем. Родит детей, которых уж точно не сдаст в интернат. Закончила одиннадцатый, приехала с аттестатом, с чемоданом – и обнаружила, что коровник ликвидирован, тёткин дом разобран, а сама тётка перебралась к сыну в райцентр.

Не солоно хлебавши Танька вернулась в город. Неделю ночевала у заведующей на диванчике и ела в интернатской столовке. Заведующая – очень хорошая женщина – сказала, что по закону Таньке полагается жильё. Показала телефонный справочник: целую главу занимали социальные учреждения и организации – и все, исключительно, чтобы заниматься такими как круглая сирота Танька.

Они вдвоём педантично, один за другим, обошли их все. Кабинеты были уютные, светлые, просторные, тёплые – видно было, что устраивали их с любовью, всерьёз и надолго. В каждом висели портреты главного омбудсмена страны в богатых золотых рамках.

В свежеотделанных кабинетах уютно пахло кофе, апельсинами и сладкими женскими духами. И были там комнаты с новенькими мерцающими компьютерами, и комнаты со стеллажами, туго набитыми папками и бумагами: всё посвящёнными таким как Танька. Были зеркальные комнаты-раздевалки, где можно было повесить шубки, были комнаты для чаепитий с расписными электрическими самоварами и дорогими фарфоровыми сервизами. Были комнаты для релаксации, где сотрудницы отдыхали после приёма круглых сирот, что само по себе морально тяжело. Были огромные комнаты-залы для совещаний, чтобы продуктивно решать вопросы по таким как Танька. И даже у охранника, стерегущего вход в это великолепие, была своя комнатка, где он смотрел телевизор и дремал.

Уходя, Танька долго вертела головой. Если бы по мановению волшебной палочки златокудрые сладкоголосые обитательницы кабинетов все разом исчезли… Бывает же такое в сказках… Интересно, сколько Танькиных подружек туда поместится? Пожалуй, как раз хватило бы на всех… В тесноте, да не в обиде!

Танькино лицо было мечтательное, а у заведующей – озабоченное. Она говорила, что комиссия оштрафует её за Танькино незаконное пребывание в интернате и за неучтённую кормёжку в столовой. Она позвонила мужу и предупредила, что сегодня у них переночует воспитанница. Это и вправду была очень хорошая женщина.

Однако Танька сбежала на вокзал. Переночевала на скамейке, всю ночь дуло в ноги. Утром сняла немножко денег с книжки (государство перед выходом в большую жизнь положило сироте десять тысяч рублей). Незаметно – как бы поправляя ворот курточки – сунула денежку в лифчик и потопала на рынок – покупать зимние сапоги.

В обувном ряду два парня сидели на прилавке, бурно играли в карты. Танька облюбовала сапоги, отвернувшись, вытащила из лифчика деньги.

– Тё-ё-ёпленькие, – плотоядно протянул кучерявый парень, принимая скомканные, нагретые Танькиным телом бумажки. Парня звали Витёк – он работал охранником на рынке и помогал торговать своему дружбану, с которым они вместе служили в горячей точке.

Горячая точка расшатала Витьку нервы. Выпив, он бродил по улицам в поисках с кем подраться, тосковал и вскрикивал: «Человечинки хочу! Эх, человечинки бы мне!» После чего все драчуны вокруг как-то быстро линяли. Таньке он с гордостью сказал, что сам фруктовый король Жанша – его лучший друг, и он устроит Таньку уборщицей на рынок – это пока. А там Танька присмотрится, и её произведут в продавщицы.

И крышу над головой обещал устроить. Пока же они с Танькой лежали в прокуренной затоптанной охранницкой на сдвинутых стульях, которые всё время под ними разъезжались.

Витёк не наврал. Танька поселилась в битком набитом бараке, в комнате жило ещё пять девчонок. Витёк в ту же ночь по-хозяйски навестил Таньку. Она чуть не сгорела от стыда, но он страшно изумился: «Одна ты, что ли?» И действительно, по углам вовсю шевелились прочие пять коек.

Через девять месяцев Танька родила Тошика. Витёк страшно ругался, но перевёз их в комнату в том же бараке – там уже жили три мамочки. Их бойкие малыши с глазами-мокрыми чероносливинами, путались под ногами у барачных, шлёпались, ревели, получали по заднюшкам и топотали голенькими янтарно-смуглыми ножками по коридору дальше.

А Тошик рос бледным, слабеньким, с голубизной под глазками, и кашлял от табачного дыма. Танька смотрела на него, спящего, и плакала от любви и жалости. А Витёк всё тосковал по человечине. Потихоньку он пристрастился мутузить по ночам Таньку, и даже шевелящиеся по соседству койки его не стесняли.

А самое страшное: долг двести тысяч…

– Господи, что ещё за долг?!

Руфина Дмитриевна отставила чашку с чаем, который ни пили в её крохотной кухоньке, и она слушала Танькины злоключения.

Долг образовался непонятно как. Танька то и дело не досчитывалась по весу фруктов. Кто-то из своих украл кассовую машинку. Откуда-то взялась крупная недостача. Однажды нервный покупатель высыпал Таньке на голову гнилые яблоки. Она заплакала и пошла жаловаться на Жаншу к администратору, хотя продавщицы смотрели на неё как на ненормальную.

Златокудрая душистая администраторша холодно выслушала Танькину речь о том, что Жанша привозит одну гниль. Сухо сказала: «Ну-ка, пойдём посмотрим». И прихватила с собой пакет, который проворно доверху набрала их отборными яблоками из Танькиных ящиков.

На следующий день в администрацию пришли женщины в белых халатах. Администраторша вышла с сумками и приказала Таньке набрать фруктов: «Смотри, хороших набери. Это из проверяющей организации».

– Ну, Танька, облюбовала она тебя, – шептались девчонки, – теперь держись. Предупреждали же: сиди тихо, не рыпайся…

И ещё раскололась Танька: на Новый год Жанша привёз партию яблок с большим превышением ПДК фенола. Те яблоки забраковали, всю партию уничтожили: вывезли на свалку и зарыли. Это по документам. А весь фокус в том, что яблоки лежат себе целёхонькие на складе.

Танька должна их реализовать. Если кто теми яблоками отравится – спишут на новогодние салаты и палёную водку. А он, Жанша, спишет долг. Первые две недели нового года жизнь парализована – никто ничего расследовать не будет. С виду-то яблочки хоть натюрморт рисуй: наливные, румяные.

Рассказывая, Танька всё посматривала на часы и сорвалась: за Тошиком в садик пора.

Жила Руфина Дмитриевна одна. Здоровье в последнее время было неважнецкое. Танька с её мальцом какая-никакая родня: другой в этом свете нету. Девка робкая, пришибленная: стакан воды безропотно поднесёт. Квартира у Руфины Дмитриевны муниципальная: чем неизвестно кому, пускай лучше Таньке с мальцом достанется… Всё на том свете Танькиной матери-покойнице легче в глаза смотреть.

С этими рассеянными мыслями Руфина Дмитриевна шагала в администрацию рынка. С порога гневно потрясла сеткой с яблоками: «А я с ними сейчас прямо в санэпиднадзор, на экспертизу!» Администраторша горячо благодарила её за неравнодушие, приглашала и дальше критиковать отдельные недостатки. Обещала разобраться с Танькиным долгом.

Руфина Дмитриевна вышла из администрации, довольная результатом. Авоську с яблоками несла с собой: они были обычные, не фенольные. Чтобы спрямить путь, шла лабиринтом чёрного хода – его загромождали ящики, коробки. Уже темнело, рынок обезлюдел.

Разгорячённая победой, не услышала кошачье мягких упругих шагов за спиной. И только от удара голова звонко подпрыгнула тыковкой, и в глазах стало горячо от красной черноты. А падения на заснеженный бордюр она уже не чуяла. Яблоки весело заскакали в разные стороны по мёрзлой земле.