Читать книгу: «Юркины дожди»

Рассказы

Марина Летунова

Весна в тот год выдалась холодная, без дождей. Поэтому первые душистые почки показались только к июню, к школьному выпускному балу. Еще не окрепла и не распустилась, очистив воздух, первая зелень. И на улочках Ругачева ветерок поднимал и закручивал спиралью ту особенную, городскую уличную пыль, которая бродит с порывами ветерка, гуляет, пока не прорастет трава. Особое раздолье этим волнам пыли было на школьном дворе в то время, когда все были в школе. Когда-то отбитую хулиганами табличку «Ругачевская общеобразовательная школа № 1» каждые каникулы все собирались обновить, но руки не доходили. И в этот день от нее, с отколотым уголком, отскакивали особенно яркие солнечные зайчики.

Пустующие классы школы были залиты солнцем первого теплого дня. Актовый зал, заполненный учениками, вскипал то шумом, то смехом. Здесь собрались чествовать выпускников школы, вручая им аттестаты зрелости.

Окна актового зала были раскрыты. По стареньким боковым ступенькам сцены поднялись директор школы, завуч, учителя. И засидевшаяся за расстроенным роялем старенькая учительница пения бодро заиграла туш.

На сцене в строгом костюме стояла директор. Завуч и учителя поздравляли выпускников с окончанием школы. Директор выкрикивала в зал имена выпускников. Ученики откликались и поднимались на сцену. И тотчас радостно дребезжал рояль, как укрощенное маленькой старушкой чудище, приветствуя каждого выпускника, получившего свой аттестат. Наконец завуч выкрикнула:

– Летунова Марина! 10-й «А»!

И тотчас, воскликнув от неожиданности: «Ой! Я здесь!» – Марина Летунова, заболтавшаяся с подружкой, поспешила на сцену, чтобы получить свой аттестат. Это была красивая, голубоглазая, стройная девушка с длинными прямыми волосами.

Пока Марина Летунова приближалась к сцене, завуч громко произнесла одновременно и Марине, и в зал:

– Наша Марина! Наша гордость! Отличница! Мариночка, спасибо, ты не раз защищала честь школы! И всегда хорошо училась! На многих олимпиадах, соревнованиях – всегда побеждала! Красный аттестат! Вот, смотрите, ребята! Одни пятерки! Молодец, Марина!

И в ответ раздались дружные аплодисменты соучеников Марины. Девушка взяла свой аттестат зрелости и почувствовала, как она счастлива – и от тех слов, что были сказаны всем, и от всего: от весны, от праздника окончания школы. Она счастлива!!! Марина прижала свой аттестат к груди и… взлетела. Как всегда при этих взлетах, закрыв глаза. Она слышала смех в зале, как кто-то свистел, кто-то аплодировал.

Директор школы, помрачнев, произнесла полушепотом, обращаясь к завучу:

– Ну вот, опять! Неужели сегодня нельзя без этого?! Улетела, не дослушав, а я целую речь приготовила.

Учительница пения, нежно глядя на улетающую от школы в небо Марину, попыталась защитить свою любимицу, продолжая играть туш, вслед летящей выпускнице:

– Мариночка не виновата! Она не нарочно! Это у нее от счастья случается! Это у нее наследственное! Мариночка не хотела вас обидеть!

Но Мариночка выпорхнула, не оглядываясь. Прижимая к груди аттестат зрелости, она летела над весенним Ругачевом, над его улочками. Знавшие ее с детства соседи, поднимая головы, здоровались с нею, привычно помахивая ей рукой, и спешили дальше по своим делам.

Она подлетела к своему дому, к обшарпанной блочной пятиэтажке на улице Мира, и легко вспорхнула на балкон своей квартиры на пятом этаже. Тихонько притаилась там, задумав «напугать» маму и бабушку. Ведь не каждый же день она летает. Бабушка как раз гладила для Мариночки платье для выпускного бала в школе, а мама читала ей вслух какой-то женский журнал со статьей о гипербореях. Марина заслушалась. Мама произносила старательно фразы из этой статьи, чтобы глуховатой бабушке было хорошо слышно.

– Загадочные гипербореи проживали на территории современной России. Они летали. Легко и далеко…

Но неожиданно бабушка прервала ее чтение:

– Так, может быть, и Витька-то твой тоже от тех гиперболеев произошел?

Мама Марины даже расстроилась: ну почему, как всегда, «на самом интересном месте» нужно все испортить?!

– Гипербореев! Болеев… Тоже скажешь, мам!

Но бабушка заспорила с нею:

– А правильнее сказать «болеев»! То есть «гиперболеев». Ну чем не болезнь? Хроническое заболевание! Наследственность! Дарвин – он ведь не дурак был. Соображал, кто от кого произошел. Вот и Мариночка наша – «с отягощенной наследственностью»! Помнишь, ведь так доктор в ее карточке и написал – «отягощенная наследственность», когда узнал, что от Витьки ей передалось летание. Хотя ведь правильнее было бы «облегченная» или «летучая» наследственность. Посмеялся тогда доктор: «Пусть летает! Главное, чтоб не летальный исход».

Мама Мариночки, Алла, задумалась и ответила не сразу, а лишь после паузы:

– Да… Кто бы мне до свадьбы такое рассказал, я бы не поверила! Что от счастья чуть что – взлетает мужик.

Бабушка сказала то, что Марина никак не ожидала услышать:

– Да уж, видно, потому и приехал в наше Ругачево, чтобы невесту искать подальше от родных мест. Хороший парень был, и со мной все уважительно! Но отлетался наш Витюша. Теперь с ангелами резвится.

Услыхав разговор мамы и бабушки, Марина почувствовала себя очень неловко и хотела было улететь. Повернулась и, подпрыгнув, села на прутья балконного ограждения. Но тотчас почувствовала, что у нее закружилась голова и появился страх высоты. Да, в это мгновенье она уже не чувствовала себя счастливой, как было до того, как она услышала разговор мамы и бабушки. Поэтому не решилась лететь вниз, чтобы войти с улицы через подъезд и, как обычно, позвонить в дверь.

Слезы застилали глаза Аллы. И, чтобы мать не увидела, она ниже склонилась над журналом, делая вид, что что-то внимательно читает. Ей отчетливо вспомнились те «лихие девяностые». А главное – тот самый вечер, когда она, Аллочка, работала инкассатором. И это в те времена, когда звуки перестрелки становились привычными и чудовищно обыденными звуками ночи. А другой работы не было. Ей и теперь в кошмарах иногда снилось, что она идет одна по черной улице в непроглядной ночи, кругом стреляют, но она идет вперед, понимая, что несет спасительные для целых семей пенсии и запоздалые, порой на полгода, зарплаты.

Так же и в тот вечер – она, хрупкая девушка с мешком денег, спешила миновать самый опасный отрезок пути – от сберкассы до кабины машины. В тот вечер Аллочка подошла и села с мешком в служебную машину, как вдруг от нахлынувшей волны ужаса чуть не потеряла сознание, потому что Ивана Петровича на месте водителя не было. Вместо него в машине сидел совсем незнакомый парень. Но все же она успела рассмотреть его, рослого, загорелого, русоволосого парня. И почему-то вдруг, словно передумав волноваться, она успокоилась и поняла, что и она ему нравится. И ей это приятно. Он смотрел на нее так, что она почувствовала, что вот так сидеть в машине и смотреть друг на друга они могут долго-долго. Бесконечно долго. И обоим от этого так хорошо, что тесная машина – легковушка, приспособленная под перевозку денег, – заменила им весь мир. Не отрывая взгляда, он произнес:

– Я – Виктор. Я вместо Ивана Петровича буду с вами. Буду с вами работать.

И Аллочка ответила:

– Алла, я – Алла… И я буду с вами… с вами, Виктор… работать.

Они были так увлечены друг другом, что так и сидели в машине, молча улыбаясь. Пока в их остановившийся мир не ворвался грохот перестрелки. И ветровое стекло покрылось мелкой сеткой, а потом разом, волной опало россыпью битого стекла вниз, на их колени, скатываясь под ноги.

Жуткие рожи «детей тьмы», размахивающих «макаровым», прилипли к боковым стеклам.

– Открывай! Руки вверх! – услышали Аллочка и Виктор.

Тогда-то мама Марины, Алла, и бросилась в испуге на шею водителя Витюши. А он от счастья воспарил, нежно взяв ее на руки. Аллочка при этом цепко удерживала мешок казенных денег. Так они и вылетели из кабины водителя через разбитое ветровое стекло.

Бандиты сначала оторопели, видя воспаряющую парочку с мешком денег прямо у них на глазах, но быстро сообразили, что сейчас те совсем затеряются в ночной темноте вместе с добычей. И тогда их не догнать никогда. Обстреливали их до последнего патрона. Но они затерялись среди темного неба, к счастью беззвездного в тот вечер.

Они летели и летели! Прямо к милиции. Потом опустились на крышу старинного одноэтажного особняка, в котором находилось районное отделение. Но, даже не отдышавшись, так прильнули друг к другу, что стало им не до бандитов, и не до перестрелки, и не до милиции. И целуются, целуются, целуются они, как голубки неразлучные. Но… То ли звук перестрелки все же побеспокоил стражей порядка, и те выглянули на улицу, то ли крыша ходуном ходила от распаленной страсти Аллочки и Виктора. Словом, да неважно что выманило милиционеров в зловещие потемки из теплого помещения. Но все же милиционеры увидели сладкую парочку на крыше районного отделения. Они стали стрелять в воздух, требуя, чтобы Аллочка и Виктор немедленно прекратили безобразие – нарушение общественного порядка. Возмущенные милиционеры бегали внизу вокруг дома и требовали, чтобы они спускались и немедленно прекратили целоваться в общественном месте.

– Прекратите целоваться в общественном месте! – кричал толстый майор, стреляя в воздух.

– Не стреляйте! Мы при исполнении обязанностей! Я тут с инкассатором! – выкрикнул в ответ Виктор, с трудом оторвавшись от сладкой и томной Аллочки, найдя в себе силы ответить и объяснить, что же случилось:

– На нас напали! У «Промтоварного» по дороге к деревне Петрово! Они там, на повороте на Богданово. Обстреляли нас! Вы теми бандитами займитесь! – крикнул Виктор. Но милиционер не успокаивался.

– Это инкассатор?! – захохотал милиционер, глядя на покрасневшую Аллочку в распахнутой блузке, с растрепанными волосами и истомленными от страсти глазами, но цепко держащую в изящных пальчиках банковский мешок с деньгами.

– Я тобой и твоей кралей сейчас займусь! – крикнул он, несколько раз выстрелив в воздух.

…Вспоминая это, Аллочка уже не плакала, пряча слезы, а прыскала смешком, что тотчас заметила бабушка:

– Чему ты там смеешься, Аллочка?

Аллочка отмахнулась и подошла к воздушному платью. Приподняла его перед собой, любуясь на уже готовое и отглаженное платье Марины. И тут вдруг, заметив замершую на балконе дочь, обрадовалась. Она решительно произнесла:

– Да, хороший он был человек, Виктор! Царство ему небесное! Мариночка! Прилетела?

– Мариночка прилетела? Значит, все хорошо! – сказала бабушка.

– Ну, покажи аттестат! – обрадовалась Аллочка. Марина отдала аттестат маме, а сама подошла к платью, белоснежному, как подвенечное.

– Какое красивое платье!!! – единственное, что она смогла выдохнуть от счастья, зарывшись лицом в его воздушные складки, как в снег.

* * *

Мариночка в этом платье была очаровательна! Казалось, что красота этого платья как-то особенно слилась с ее юностью, так, что она, все время спохватываясь, словно «притормаживала» свои чувства радости и счастья. Особенно в танцах на выпускном балу, чтобы не взлетать и тем более не улетать. Так она была счастлива на своем первом баллу. Ночь привычного Ругачева превратилась в бескрайний замок этого праздника. Прекрасный выпускной бал! Но наступившая вслед за холодными днями выпускных экзаменов июньская жара вскоре вытолкнула ребят на улицу из душного актового зала.

Ребята, не сговариваясь, разом выбежали подышать вечерней прохладой. И с ними Марина. Все побежали наперегонки к реке. А она просто взлетела в белом своем платье и поплыла белеющим облачком над засыпающим Ругачевом, а белый шелковый шарфик развевался, как крылья. Она, опережая всех, летела к реке. Пробежала по воде босиком, с туфельками в руках, легко касаясь на лету ступнями еще ледяной воды. И вдруг услыхала доносящийся издалека едва уловимый крик о помощи. Кричал какой-то мужчина.

Марина полетела на крик, в ту сторону, за полями на левом берегу Дурача, где Дурные болота, так все называли те места в Ругачеве. Место мрачное, куда им всем, ругачевским ребятишкам, с детства запрещали ходить родители. А чтобы отпугнуть от попыток забрести в это опасное место, какие только ужасы о нем не рассказывали. Мариночке стало страшно, и в первое мгновение сработал внушенный с детства запрет: строгое «туда ни-ни». Но умоляющий крик о помощи раздался еще раз именно оттуда. И уже низко, задевая придорожные камушки, она летела туда, откуда доносился крик. Ей стало страшно, что она просто не сможет долететь, потому что ее душевное состояние становилось далеким от еще недавно переполнявшего ее счастья. А летала она, только когда поднимала ее неведомая волна радости. Марина представила, что просто плюхнется в болото, и тогда ни сама не сможет взлететь, ни тем более помочь попавшему в беду человеку.

Мариночка постаралась больше ни о чем не думать, а вернула то радостное воспоминание о танцах на выпускном. Она отчетливо осознала, что никогда, никогда больше не должна будет писать контрольные по математике. И она громко закричала, пролетая над болотом все выше и выше:

– Никогда больше не будет диктантов! Никогда больше я не буду сдавать алгебру! Никогда больше не… Ура!!! – От этого она взметнулась ввысь и полетела гораздо быстрее.

И тут она увидела, что в болоте увяз по грудь мужчина лет тридцати, красивый и явно не местный. Его медленно, но верно затягивала трясина. Мариночка подлетела к нему и бросила ему свой белый шарф. Она попыталась вытянуть его. Но… ее силенок явно не хватало.

– Девушка! Милая! Обвяжите шарф вокруг того пня! Я и сам постараюсь вылезти. Только бы не оборвался, – выкрикнул он.

Марина обвязала своим длинным шарфиком пень. Но пень оказался совсем трухлявым. И рассыпался. Марина с досадой выдохнула:

– О! Не удается.

Но все же спасло то, что свой длинный шарф она привязала к дереву, а конец, подлетев, отдала незнакомцу, одновременно вытягивая его в полете. Наконец ей удалось помочь ему. С удивлением для себя самой Марина обнаружила, что какие-то неведомые силы придавали ее полету незнакомой ей прежде крепости. Но то, что это силы радости, – это она ни с чем не могла перепутать.

И вот наконец-то спасенный ею мужчина, обессиленный, лежит на кочке, а рядом витает в белоснежном платье Марина, радуясь, что удалось спасти человека.

Отдышавшись, он произнес:

– Саша… Я – Саша! А я подумал, что раз ангел летит, значит, я уже… все!

– Да, какая беда с вами случилась. Но я не ангел! Я – Марина! Я иногда летаю. Но не всегда, только когда счастлива.

– Счастлива? Значит, мне просто повезло, что именно сегодня вы, Марина, счастливы! Отчего же вы счастливы?

– Так у меня же выпускной бал сегодня! Так хорошо! Но очень жарко на танцах. Вот я и слетала к ручью по воде побегать. Наши, весь класс, на речку пошли, а я полетела наперегонки и тут услышала, что вы на помощь зовете. Я полетела, а тут… вы.

Саша, изумленно разглядывая Марину, пробормотал:

– Счастлива! На танцах жарко. Прилетела по ручью к реке побегать. Марина! Да! Ну и места здесь! А у меня БМВ заглох. А ночь наступила. Безлюдно, пустая трасса, все машины исчезли. А я дом недавно в Диденеве купил. Места плохо знаю. Вот и пошел напрямки в деревню. И угодил в болото.

* * *

Утро, первое сладостное утро после свадьбы, в доме Саши было медово-тягучим. И за те несколько месяцев до их свадьбы он успел и сайдингом дом обить, и привести в порядок то, что было недоделано бывшими хозяевами до продажи дома.

Саша любовался спящей Мариночкой. Такой лучащейся от счастья. И вспоминал счастливые мгновения их с Мариной свадьбы. Перебирал их, как отдельные кадры счастья, и, рассуждая про себя, думал: «Хорошо, что все местные знают про Мариночкино летание. И все даже как-то обрадовались, когда она взлетела во время самой брачной церемонии. Такое чудо – парящая невеста! Она была так прекрасна, и все так обрадовались, словно так и надо. Хлопали в ладоши и радовались тому, как красиво она танцевала в воздухе. Как дети на новогодней елке радовались! Да! Ну и места – чудиков тут, похоже, много», – опустив голову на плечо спящей Марины, подумал он, засыпая.

Молодожены проснулись одновременно. Саша, лаская Марину, привлек ее к себе. Она, счастливая, тоже обняла его. Они слились в долгом поцелуе, но… неожиданно Мариночка, словно шелк, выскользнула из-под него и с виноватой улыбкой зависла под потолком прямо над ним.

– Ой! Прости, Сашенька, просто не знаю, как быть… Это от счастья… от счастья… Это, наверное, пройдет.

Возбужденный и расстроенный, Саша был не в силах скрыть досаду. Он взвыл, как раненый зверь. И сказал ей, встав на кровать ногами, поглаживая ее прекрасное стройное тело высоко поднятыми руками:

– Не хватало только, чтобы у тебя состояние души «от счастья» от нашей совместной жизни закончилось! Я твой муж! И я этого не допущу. Что ж, будем исправлять ошибки природы!

То же самое – «от счастья» – с Мариночкой повторилось и вечером, и утром другого дня. В момент близости она взлетала под потолок в дивной кружевной ночной рубашке, нелепым кружевным колом свисающей с потолка. Молодой муж хоть и смеялся, но досада и все нарастающий его страх перед ее взлетами в миг сладостных утех раздражали его все сильнее.

Эта ситуация повторялась и повторялась. Саша был очень огорчен и раздражен. Марина – смущена и расстроена.

Однажды, после очередной неудачной ночи любви, Саша поехал купить на «Строй-дворе» тяжелые железные цепи. Едва дождался ночи! Настораживающие звон, лязг и грохот металла в тиши спящего Ругачева озадачивали соседей. И заставляли только гадать о вкусовых пристрастиях этих странных москвичей. А ведь Саша был москвич. А значит, по местным, ругачевским меркам – уже странен. А тут еще такое вытворяет в медовый-то месяц! Гадали и шепотом делились опасениями: «Уж не извращенец ли он?»

По ночам Саша приковывал Мариночку тяжелыми цепями к железной кровати. И ласкал ее страстно и нежно в надежде, что уж теперь-то им удалось преодолеть этот недуг. Но увы! Не помогли ни цепи, ни маломерки-наручники для малолетних преступников. Ее тонкие, изящные запястья выскальзывали из них. И поднятые невольно взлетающей Мариночкой пудовые цепи с грохотом спадали с нее, сотрясая весь их новый дом. И Мариночка, воспарившая под потолок, извинялась перед любимым, как опоздавшая на урок школьница перед учительницей.

Тогда в спортивном магазине Саша купил тяжеленные гири, которые, надрываясь от натуги, загрузили ему в машину три грузчика. Но не помогло. Хотя следующей ночью он не только приковал Марину к железной кровати, но еще утяжелил оковы неподъемными гирями. Повторилась та же неприятность! Марина опять взлетела в самый трепетный момент.

Он не сдавался и опять и с еще более тяжелыми гирями приковывал ее к постели. Ласкал ее страстно и отчаянно, но… неожиданно для нее самой она опять взлетала. Саша опять взвыл от досады. Его лицо, перекошенное от горечи и неудовлетворенности, так испугало Марину, что она рухнула прямо на гири. И сильно ударилась. Вся покрылась синяками.

С того дня не то что слухи поползли по Ругачеву, а все открыто обсуждали эту беду, свалившуюся на Марину и Сашу. Причем Сашу подозревали в том, что он столичный извращенец. И это, к сожалению, почему-то особенно муссировалось всеми кому не лень в Ругачеве. А тут как раз и еще беда приключилась с Мариной и Сашей, после которой поползли уж совсем зловещие слухи.

А началось все с того, что среди ночи привез Саша Мариночку в одном ситцевом халатике в веселенький цветочек, наспех наброшенном прямо на голое тело… и с хлещущей из ее головы кровью притащил на руках в ругачевский травмпункт. Сильно была разбита голова у Мариночки, но, к счастью, обошлось без сотрясения мозга. Случилась эта беда потому, что, когда они решили залезть в погреб, чтобы там, заперев на засов крышку погреба… Ну, словом, понятно, что их туда загнало. Итак, залезли Марина с Сашей в погреб и заперли крышку. Марина села на прохладные ступеньки подвала. Саша, нежно целуя ее плечи, снял с нее халатик среди посверкивающих в потемках трехлитровых банок с законсервированными ее бабушкой для молодых огурчиками и помидорчиками, да так, чтобы на всю зиму хватило. Голова его кружилась от нежности и страсти, пряные запахи заготовок и влажный аромат близкой сырой земли, сплетаясь между собой, вместе с нежно-пьянящим запахом тепла ее тела, обволакивали их обоих туманом неги и тайны. Все это туманило и будоражило их обоих, как адский любовный напиток. Но тут… случилось же такое! Только он раздвинул ладонями, лаская, ее белеющие в потемках подвала атласные бедра, наслаждаясь едва уловимым запахом ее сладости и страсти, как она опять взлетела. Доски над ее головой разлетелись безумным фонтаном щепок, а взлетевшая Марина головой вдребезги разбила люстру. Да какую люстру! Богемского хрусталя, дворцовую, подаренную на свадьбу его мамой, то есть Мариночкиной свекровью! Люстра осыпалась сверкающими подвесками и хрустальным звоном. Саша, подпрыгивая по лесенке подвала, поспешил на помощь Марине.

В травмпункте они пытались что-то объяснить, но разве такое объяснишь. С трудом уговорили дежурного врача не вызывать участкового. Словом, наложили Марине на голову швы. И Саша увез ее домой.

Не дожидаясь, когда снимут швы с головы Мариночки, Саша решил вести себя в этом вопросе «цивилизованно», по-московски. Он повез Мариночку в Москву, на прием к сексопатологу.

В назначенный день они, немного смущаясь, потоптались у белой двери с табличкой «Психолог по семейным вопросам». И, постучав, решились войти. В кабинете их встретил забавный человечек с искрящимися глазками-буравчиками и всклокоченными на висках вьющимися смоляно-черными волосами. Довольно ехидного очертания эспаньолка украшала его узкий, вытянутый вперед острый подбородок.

С первого взгляда на забинтованную голову Марины он почему-то очень обрадовался. Нежно погладил по бинтам, обмотанным вокруг ее головы, и ласково, как неразумным детям, сказал им:

– Садо-мазо требует четких инструкций! Никакой самодеятельности! Садо-мазо без разумного инструктажа опасно для жизни! Вы поторопились! Это утонченное искусство!

И он затараторил, затараторил, бегая по чистенькому кабинету, всплескивая тонкими руками с благородно утонченными музыкальными пальцами, щедро присыпая свою медицинско-научную речь загадочными латинскими терминами, то ли диагнозами, то ли изречениями, пугая Марину время от времени странными возгласами, словно шаманскими заклинаниями:

– Садо-мазо! Садо-мазо! Садо-мазо спасет мир! Я внимательно выслушал вас! Вы хотите иметь детей! Но есть между вами странное препятствие. Вы, Марина Викторовна, некстати взлетаете. И поэтому вы не можете зале… то есть зачать! Признаюсь, в моей многолетней практике это уникальный случай. Но… – задумался психолог, взмахивая ручонками, словно молча спорил с кем-то незримым в этом кабинете. Потом опять быстро затараторил на дикой смеси русского и латыни.

Понимание того, что он говорит, затрудняло и то, что время от времени в кабинет довольно бесцеремонно врывались красивые молодые женщины, которым без лишних объяснений сексопатолог совал какие-то деньги. Одеты они были так… словом, совершенно так, как те, которых в журналах называют «светские львицы», то есть в одежды расцветкой, как у нас в Ругачеве бабульки говаривали, «вырядиться в ля́перды». Марина засмущалась того, как простовато выглядела она. И сексопатолог, тотчас заметив ее смущение, пояснил:

– Сами понимаете, это мои бывшие. Но нет-нет! Не пациентки! Это мои бывшие жены. Вот только что заходила третья, у меня, знаете ли, свое счастье – у меня много детишек! И представьте себе: всем нужны деньги! Дети – это мое счастье, мой профиль! Так что не сомневайтесь! Я и вам помогу в ваших затруднениях! Следуйте моим советам, и у вас будут, как и у меня, славные детишки!

Мариночка быстро поняла, что хотя и появлялись за деньгами эти бывшие жены любвеобильного сексопатолога не в порядке матримониальной последовательности, но… Появляющиеся в его кабинете жены, сверкающие стразами, у доктора были все моложе и моложе.

Но сексопатолог прервал ход ее мыслей бравурным выкриком:

– Я понял! Я догадался, как спасти ваш брак! Ведь все проблемы вашего брака заключаются в том, что Мариночка слишком счастлива и взлетает оттого, что «парит на крыльях любви»! Значит, нужно сделать так, чтобы Мариночка не то чтобы стала несчастной, а чтобы… ну, чуть-чуть не настолько счастливой.

С этими словами он выдвинул ящики стола и достал оттуда подарочные упаковки с плетками и хлыстами.

Увидев эти орудия, Мариночка, закрыв от отвращения глаза руками, выбежала из кабинета. Следом за нею, немного задержавшись, чтобы расплатиться с сексопатологом, выбежал и Саша.

* * *

На следующий день после поездки в Москву Марина по совету мамы пошла к знахарке. Идти нужно было одной. И было страшно идти и искать странную избушку в лесу. Но и это преодолела Марина ради их с Сашей любви. Она вошла в незапертую скрипучую дверь. Там сидела совершенно средневековая старуха с заспиртованными лягушками и прочими атрибутами колдовства и знахарства.

Марина была поражена тем, что увидела ее впервые. Хотя казалось, что в их крохотном Ругачеве все друг друга знают и проживать незнакомый человек здесь просто не может. Но эту древнюю старуху она точно видела в первый раз.

Марина поздоровалась, хотела объяснить цель своего визита, но старушка прервала повелительным жестом ее горестный рассказ, произнеся скрипучим и усталым голосом:

– А! Мариночка! Прилетела, бедная ты моя. Знаю, ребеночка хочешь, а сама все взлетаешь. Ко мне когда-то и Аллочка, мама твоя, также приходила с этой же бедой. И смех и грех, в самый неподходящий момент мужик от счастья, то есть папенька твой, взлетал. И… Ха-ха! И вечно задницей о потолок бился. Ха-ха-ха!

Смех ее перешел в какое-то пугающее карканье, а потом в сильный кашель, который она долго не могла успокоить.

Марина сквозь слезы начала, смущаясь, путано, но все же объяснять знахарке, зачем пришла, хотя уже поняла, что знахарка и вправду, как говорится, в курсе ее беды:

– Бабушка! Помогите! Я ребеночка хочу! Саша очень надеется, что у нас ребеночек будет!

Но знахарка остановила ее унылым жестом, не требующим уточнений.

– Милая, если б ты ко мне от бессонницы, от глаза пришла спасаться, я бы тебе пустырника сушеного да валерьяны дала – и дело с концом. А твою беду уж и не знаю, как отвести. Тебя тоже очень ждали твои родители, так уж хотели ребеночка. То ли Витюша, папка твой, перестал быть счастливым и больше не летал. И все получилось! А может, обмен веществ у него нарушился? Время, годы, жизнь. И вот ты какая красавица получилась! Так что иди и жди! И у вас все получится!

Знахарка была непреклонна в своем отказе. О гостинцах и слушать не захотела.

Нервы у Мариночки совсем сдали. Мрачные синяки под глазами от бессонных ночей прописались на ее молодом лице. Марина отправилась в поликлинику, чтобы как-то подлечить совсем расшатавшиеся нервы. Там ей прописали полезные витаминные уколы. Отсидев в очереди ругачевской поликлиники, она вошла в кабинет. Медсестра сразу же завела с нею разговор, на который раньше бы она обиделась, а теперь странно равнодушно даже не реагировала.

– Да, уж знаю, Марина, о твоей беде! Все Ругачево судачит о твоем походе к бабке! А знаешь… я вот подумала о твоей ситуации. Хм! Группа крови у тебя с мужем одна? Вы проверялись?

Привычно раздеваясь и не удивляясь, что уже все Ругачево судачит о ее беде, она почувствовала, что у нет даже желания, не то что сил, чтобы возражать медсестре и просить не вмешивалась в чужую личную жизнь. И Марина безучастно ответила:

– Первая. Да, одна. У нас у обоих – первая группа крови!

Медсестра даже обрадовалась:

– Так давай переливание крови сделаем! Смешаем вашу кровь, может, и поможет. И ты перестанешь летать. Ну, ты не обижайся только. Словом, если поможет – нормальная станешь, а не улетная жена. Ну, смотри! Решайся!

* * *

Саша и Марина пришли в ругачевскую поликлинику к самому закрытию, чтобы избежать любопытствующих взглядов ругачевцев. Сделали им переливание крови обоим. Пока делали, стемнело. Это был дивный летний вечер, напоенный дурманящими, сладкими запахами цветов. По окончании процедуры медсестра сняла с их рук резиновые жгуты. И оторопела. Оба, и Саша и Марина, парили над лежаками, застеленными рыжеватой клеенкой. Они медленно взлетели и перелетели над подоконником распахнутого окна в ночь за окном. Улыбаясь друг другу, забыв от счастья попрощаться с медсестрой, они, взявшись за руки, оба исчезли в ночи. Оглянулись, чтобы крикнуть оторопевшей медсестре: «Спасибо!» И улетели.

Это была ночь полнолуния. И все Ругачево было как на ладони. Они летели и любили в полете друг друга, радостно и страстно. Они оба были счастливы.

* * *

Над Мариной склонились врачи. Их возгласы: «Тужься! Тужься!» – уже перестали восприниматься ею как руководство, а распадались за звуки, короткие, длинные, утрачивающие смысл. И Марина закричала от новой волны нестерпимой боли. И тут же почувствовала, что что-то навсегда изменилось.

– Это мальчик! Родился мальчик!

Врачи успели перевязать пуповинку. Но вдруг охнули от изумления и закричали друг другу:

– Ой! Держите его! Держите!

Но младенчик, с висящей и кровоточащей пуповинкой, болтающейся на весу, взлетел и вылетел в окошко роддома. Он летел над Ругачевом и смеялся. Следом с букетом цветов взлетел Саша, ставший отцом. Их догнала в полете и Марина с накинутым на нее чистым белым халатом. Идущие по разным улочкам Ругачева и выглядывавшие из окон ругачевцы – все радовались, увидев летящего младенца. Радовались, что увидели это чудо и радость. И все кричали, размахивая руками:

– Мальчик родился! Мальчик! У нас мальчик родился!

На балкон выбежали Алла, мама Марины, и ее бабушка. Всматриваясь в летящих к ним, бабушка сказала:

– Вот – наши летят! Значит, рад ребеночек, что родился! Раз летает – значит, счастлив!

И Аллочка обняла старенькую маму за плечи и сквозь слезы счастья произнесла:

– Витюшей назовем! А помнишь, как я читала про гипербореев, которые здесь раньше жили. Вот, наверное, все же все мы от них произошли. Просто если б были мы все счастливы, так все бы тоже летали бы.

Бесстыжая Катерина

Тем летним утром Катерина шла к реке в надежде успеть искупаться до всех ежедневных хлопот. Поплавать всласть, как в детстве – до мурашек по коже, до сладкой усталости. Увидев издалека собравшихся у магазина людей, нервно ожидавших открытия «Продуктового», Катерина машинально отметила про себя: это значит, что девяти часов еще нет! И она все успеет: и поплавать, и все дела до обеда сделать.

Когда открыли магазин, продавщицы Лариска и Люська едва успевали отоваривать очередь, состоявшую в основном из суетливого и торопливого летнего народа – дачников. Дачники всегда стараются поскорее прорваться через утреннюю городскую пробку, а потом уж в сельских магазинах купить все нужное при подъезде к даче.

– Все! Кончилась нормальная жизнь! Ух! Дачники понаехали! – выкрикнула Люся своей напарнице, нисколько не смущаясь присутствием покупателей. Отдуваясь, она подтягивала к прилавку мешок с сахаром, словно не замечая тех, о ком идет речь.

– Да уж! Налетели, понаехали дачники! Теперь до осени – жуть! – согласилась с нею продавщица Лариса.

В очереди опять возникло волнообразное волнение, обтекающее застекленный прилавок, где пасьянсом счастья были разложены разные вкусности – колбасы и грудинки-ветчинки.

И поторапливающие возгласы, и удивления, и возмущения, и вечные споры: «Вас тут не стояло!» – становились все громче. Но вдруг все стихло. Очередь отхлынула от прилавка и «прилипла» к витрине магазина. Потому что там, за витриной, разворачивалось удивительное действо. Все увидели, как по насыпи речки Дурач шла милая, очаровательно застенчивая девушка. Это была восемнадцатилетняя Катерина. Навстречу ей шел молодой мужчина, до того не обращавший на нее внимания.

И вдруг… Как только они приблизились друг к другу, с Катерины само собой слетело ее легкое светлое платьице! И зависло над ее головой облачком в горошек. Она осталась в одном белье. Мужчина, совершенно ошарашенный, остолбенел, застыв как вкопанный. Так мало этого! Вдруг от Катерины, как пулька от рогатки, отскочил и ее розовый лифчик, полетевший прямо в лицо прохожему. От этого мужчина, словно от оплеухи, очнулся. И, с ужасом отбросив подальше от себя девичий лифчик, побежал прочь! Тут и оторопевшая очередь принялась судачить о произошедшем. Но в основном звучало как приговор:

– Вот бесстыжая! Бесстыжая!!! Ух! Какая бесстыжая! Ну до чего же бесстыжая!

Но раскрасневшаяся от смущения Катерина не слышала всех этих осуждений. Так же, как ничего и не видела. Потому что слезы застилали ее глаза. Слезы предательски растекались по щекам. А она от смущения только неуклюже металась, то суетливо прикрывая ладошкой девичью наготу, то вытирая слезы. Потом, вся зареванная, прыгнула в заросли кустарника на берегах Дурача, стараясь спрятаться в кустах от взглядов, которые она ощущала, как ожоги, скользящие по всему ее стройному телу.

Но в магазине всех отрезвил громкий и повелительный рык Люськи:

– Ну что глазеете?! Это ж наша Катерина! Болезнь у нее такая! А девушка она хорошая, порядочная! Она и сама мучается от этой «неизвестной науке болезни». По каким только врачам она не ходила, бедняжечка, чтобы излечиться! И в Москву на лечение ее возили, там академик один так и сказал: «Неизвестная науке болезнь». Сахар-то кому? А?! Забыли, зачем пришли? – темпераментно покрикивала продавщица, не переставая обслуживать «понаехавших» покупателей.

Но внезапно, отчаянно махнув на все рукой, она бросила свое занятие. И, резко сдернув с себя цветастый фартук с красными рюшами, надетый поверх белого рабочего халата, бросила его на прилавок. Оставив на прилавке и сахар, и металлический совок, скинула с себя и свой белый рабочий халат и, скомкав, прижала его к себе. И побежала с ним из магазина на помощь Катерине.

Из подсобки выглянула уборщица Маша. И тоже с каким-то тряпьем побежала за нею следом на помощь Катерине. Прибежав на помощь, Маша быстро собрала разбросанные на дороге вещи девушки. А вскоре из кустов показались и Люська с плачущей Катериной, закутанной в ее белый халат. Объемная и весьма полная Маша своей широкой спиной прикрывала Катерину от назойливых взглядов прохожих, пока девушка одевалась. Покинутую и возмущенную очередь успокаивала уборщица. Она пояснила гражданам, продолжая всех отоваривать вместо Люськи:

– Вот такая напасть с девчонкой! Сама-то наша Катерина скромница-разумница! Недавно школу закончила с отличием. А как подросла, случилась с ней эта беда! Вот такая ужасная и неизвестная науке болезнь мучает ее! Вроде бы признаков – никаких, а как аллергия удивительная с нею творится – реакция такая получается! Как хороший, видный мужик идет навстречу, так, как бы ни оделась Катюша – хоть на все пуговицы, под самое горло тугие шнурки и завязки, а зимой пальто с ремнем, – но ничего не помогает! Все мигом само слетает. Уж она и из дома лишний раз не выйдет! А если и идет по улице, глаза вниз опускает. И смотреть-то боится на людей. Особливо на мужиков! Но все равно, как идет навстречу этакий… как Ди Каприо, или Джорж Клуни, или красавец вроде Брэда Питта вдруг забредет в наши края – все само с девчонки слетает. А сама Катюша такая вежливая, тихая, скромница. И к какому доктору с такой напастью идти? А? Беда!!! Да уж, не грипп какой-нибудь! А этот, что от нее как от чумы убежал, видно, не из наших. А из ваших – дачников. Наши-то все уже привыкли. Все про эту ее болезнь знаем, сочувствуем!

Неожиданно в магазине возникла пара местных забулдыг: Толян и Серый. Они, перепрыгивая через движущуюся швабру в руках проворной уборщицы, пытались пройти «за бутылочкой» без очереди и для того, стараясь очаровать всех подробностями этой истории, тихо пробирались поближе к прилавку, подсыпая подробности, как приправу к блюду или «усилитель вкуса».

– Ага! Точно! Мы с мужиками проверяли. Идем сообразить «на троих». За поллитрой! А навстречу Катерина! И ничего с нее не слетает! Тихо поздоровалась и прошла мимо. Нам бы… беленькой и триста «Любительской».

– Ага… На!!! Да уж, ты не Брэд Питт! Чего ради при виде твоей рожи с нее слетать-то все будет? – возмутилась в ответ вернувшаяся Лариска, протянув Толяну желаемую огненную воду.

Но Толян разговорился, вошел во вкус, явно обрадованный вниманием публики. Он продолжал:

– Прошли мы с мужиками по делам, болтая о своем – то да се, и вдруг услыхали крик. Оглянулись! Смотрим: мужик вопит! Молодой парень – учитель физкультуры. Он совсем обалделый стоит и вопит, словно грабят его или случилось с ним что-то такое. А на ухе у него Катюшкин лифчик уже повис! Во как! А мороз в тот день ударил! Жуть!!! Как раз под Новый год! Холод! Я скинул свой пальтуган и сразу Катюшку в него и завернул. Не одеваться же девчушке при всем честном народе посреди улицы. Ага, Ларисик, а водочка-то свеженькая? Ага! Спасибо! Ну, я пошел.

И он ушел. Словно раскланиваясь перед теми, кто пропустил его без очереди, заслушавшись его откровением. Народ же, даже уже купивший что нужно, как-то не спешил расходиться. Обсуждая сильные впечатления от увиденного и продолжая судачить о местных чудесах в этот солнечный день. Словно затмило случившееся суету дачных забот.

В то лето до самого сентября жара стояла сильная. Тогда, как раз в самом конце сентября, когда жара спала, и сыграли свадьбу Катерины. Из распахнутых дверей старенького, покосившегося домика своей бабушки вышла Катерина навстречу своей новой, семейной жизни, в белоснежном свадебном платье. Чтобы ехать с женихом в ЗАГС. Народ вокруг ликовал. Радовались за свою добрую и хорошую Катерину, что нашла она свое счастье. Но и любопытство, конечно, тоже удерживало всех на площади Ругачева. В тот день все собрались на улочке, где жила Катерина, и в ожидании глазели на невесту. В «Мерседесе», украшенном цветами и бантами, подъехал тот самый мужчина, что встретился тогда Катерине на берегу Дурача. Некоторые, особенно из ругачевской молодежи, спорили: Слетит свадебное платье или не слетит с Катерины, когда жених подъедет?

И когда она грациозно сбежала по трем деревянным ступенькам дома с кружевным букетом невесты в руках навстречу жениху, опять, на радость спорщикам, поставившим на то, что платье обязательно слетит, слетело ее свадебное платье! Вместе с белым кружевным бельем. Опало белоснежным облаком к ее стройным ногам, как и вся свадебная одежда прекрасной Катерины. А смущенная Катерина завернулась стыдливо в свою длинную фату. Жених скинул пиджак и, бережно завернув ее, понес дальше на руках.

Да! С тем самым «прохожим» – Николаем из Москвы, которого встретила она в начале лета на берегу Дурача – они и поженились. И потекла их семейная жизнь. Но…

Как-то год спустя в такой холодный и тусклый зимний день, что начинаешь легко верить, что зима никогда не кончится и лето не наступит никогда, сидела Катерина одна-одинешенька дома. Она уныло вязала себе самой носки. На стене висело ее счастливое свадебное фото. На фото был запечатлен тот самый момент, когда она была так счастлива и выбегала навстречу Николеньке своему любимому. На ступеньках, с раскинутыми руками, со свадебным букетом. Теперь-то счастье казалось ей таким далеким. Она засмотрелась на фотографию, вспоминая то мгновенье до мельчайших подробностей, но шум и стук во входную дверь заставили ее встать и пойти посмотреть, кто это заглянул к ней на огонек.

Это оказались непрошеные и нежданные гости – Толян и Серый. Они вошли в комнату следом за Катериной, сначала нарочито вежливо шаркая ногами по коврику при входе, потом смущаясь и откашливаясь. Катерина хотела их спросить: мол, зачем пришли? И машинально подняла оброненный клубок шерсти, но опять неуклюже уронила вязанье. И горько заплакала, закрыв лицо ладонями. Забулдыга Толик без лишних объяснений, смущаясь и уже не надеясь найти нужные слова утешения и сочувствия, просто протянул ей свой побитый и потрескавшийся, но «живой» сотовый со светящимся дисплеем.

– Вот! Ты сама глянь, Катерина! Понимаешь, Кать… Мы тогда рядышком с вами у реки выпивали. Смотрим, а там за кустами вы с Колькой, не замечая нас, пошли купаться. Плещетесь, резвитесь в воде у берега. Ну, мы и затаились. Сфоткали вас, какие вы там голышом счастливые бегали. И тогда та самая чертовщина и приключилась!!!

Явно недовольный тем, как медленно и нескладно его собутыльник излагает те волнующие события, потрясшие их обоих, вежливо откашлявшись, второй дружок продолжил:

– Ну да! Катерина! Тут Толян и сфоткал ту леталку! Ну, что НЛО называют. Так что ты шибко-то не страдай! Может, кто и смеется, и не верит тебе, что, мол, такого не бывает. Что к другой сбежал от тебя муж и домой носа не кажет. Но ты, Катерина, плюй на то, что тебе не верят! И всякое про тебя говорят! Сочиняют, что твой Колька просто сбежал от тебя. А мы-то тебе верим! Сами видели, как все было. Вот смотри сама!

И с этими словами Толян еще решительнее протянул Катерине сотовый, притаившийся в его разлапистой и заскорузлой ладони, как спящая Дюймовочка в распустившемся цветке из страны ночных страхов. Показав Катерине, на какую кнопку жать, чтобы включить режим просмотра фотографий, передал ей тот сотовый.

И действительно! Утерев слезы, Катерина смогла рассмотреть на дисплее те несколько фотографий, которые смогли заснять эти забулдыги в ту роковую для нее ночь. Им удалось отснять все как было. Именно они и сфоткали то, из-за чего все Ругачево несчастную Катерину на смех подняло. Вот они – кадры-свидетели, мелькают мгновения того страшного лета в судьбе Катерины. На этих фотках все в той самой последовательности, как и разворачивались события. Вот они с Николаем со спины – молодые, страстные, обнаженные, входят в реку, держась за руки. Еще щелчок, и появился следующий кадр. Они – молодой муж и Катерина, счастливые и веселые, поздно ночью плещутся в речке, не предполагая, что за ними подсматривают местные пьянчужки, душевно расположившиеся неподалеку в кустах с поллитровкой, открытой банкой огурцов и закусочкой. Щелк! И появился следующий кадр; а на нем, как в фантастическом кино, над ними сияет НЛО. Освещая все вокруг, медленно и неотвратимо приземляется и зависает над купающимися в реке обнаженными Катериной и Николаем. Видно, что у Катерины лицо искажено от ужаса. А Николай смотрит на эту хрень небесную с каким-то торжественным восторгом. А потом, на следующем фото, видно самое страшное и главное! Ну, все на этих фотках видно! Как отпустил Николай руку Катерины. А на следующем кадре видно, что идет он прямо к этому НЛО, доверчиво раскинув руки, словно друга закадычного увидел. Как завороженный идет Николай к летающему объекту, не обращая внимания на крики и просьбы Катерины остановиться. Вот она, на этом же фото сбоку – с разметавшимися по обнаженной спине волосами, умоляющая его вернуться.

А на двух последних фотках видно, что стоит Николай под этой огромной леталкой, выпустившей из своего сверкающего пуза точно лестницу яркий луч. А лицо Николая под этим светящимся ярко-желтым лучом такое счастливое, словно он под теплым душем стоит в самый расчудесный и счастливый день своей жизни. Как только Николай весь оказался под этим лучом, луч стремительно стал менять цвета, обволакивая Николая. А на следующей фотке видно, что Николай уже не на земле стоит. А, как акробат в цирке, поднимается силой того луча, как на лифте. На последней фотке, где только его ноги, торчащие из пуза НЛО, из-за хлынувших на дисплей слёз Катерины уже ничего разобрать было невозможно. Это изображение осталось последним на мобильнике, который Катерина с благодарностью вернула Толяну. Взяв сотовый, нежно протерев его о край вязаного свитера, забулдыга пояснил, что сочувствует ей всей душой:

– Сама понимаешь, все, как было, мы тогда видели. И даже сфоткали. А то все Ругачево гогочет, что, мол, «сбежал от тебя мужик, Катерина, через неделю после свадьбы сбежал!» Брешут люди, что ты якобы сочиняешь про НЛО, чтоб не признаться, что он у крали какой-то прижился. А мы, Катя, тебе верим!!! А у нас все «запротоколировано»! Вот – сама видела! Только ты уж нас прости, Кать, что не можем мы людям эти фотки показать. Понимаешь… ну, попутал бес, было дело! Сотовый этот слямзил я у дачника одного, заснувшего на рыбалке. Поэтому и показать никому не могу! Это ж вещественное доказательство. Ну, виноват! И хочу помочь тебе, Катерина, ведь мало тебе самой беды, так еще и от насмешек страдаешь, мол, какое такое НЛО мужика унесло? А я не могу предъявить доказательство! Прости, Кать!

Катерина в благодарность протянула им денег на бутылку. И Толян с Серым с благодарностью ушли, радуясь такой чуткости и пониманию со стороны Катерины. Но время отпущенной нам жизни – лучший лекарь! Время верным псом зализало и эти раны в душе Катерины. Затянулись они, зажили, и отступила старая боль. Уступив место новой жизни. И потому годы спустя пришел день, когда забылось то, во что никто тогда в Ругачеве не поверил – в историю о том, что первого мужа Катерины похитил НЛО. И о том, как судачили, что сбежал от молодой красавицы муж. Все забылось! И Катерина, теперь уж взрослая женщина, красавица – как говорится, «самый жар и сок», – словом, собралась Катерина опять замуж.

В назначенный день свадьбы ей помогали соседки. Уж они ее бинтовали, затягивали шнуровку корсета, памятуя о тех прежних казусах ее болезни. А ну как от радости при встрече с женихом опять все слетит? И опять, кроме фаты, ничего на невесте не останется. Так Катерина готовилась к свадьбе с Валентином-красавцем, приезжим из отдаленного городка. Вот ведь, не оставила Катю судьба своими заботами! Новую любовь ей послала! И опять народ собрался вокруг дома Катерины, чтобы поглазеть, как оно все будет в тот самый момент, когда станет Катерина выходить из дома навстречу жениху. Спорили: помогут ли шнуровка и застежки? Некоторые ребята даже опять на деньги спорили. И не проспорили! И вправду – не помогла шнуровка! И опять повторилась та же история со свадебным платьем Катерины! Тот же казус и с новым ее женихом, к веселью и радости всех ругачевцев.

Закончилось бракосочетание дня через три! Все Ругачево гудело! Но и этот праздник затих. И потекли их тихие, семейные дни. И вот они с Катериной живут себе поживают. Во всем-то у них лад. Всегда-то вместе и рядышком. Даже любимая развлекушка Валентина – побродить с металлоискателем по полю, где раньше была барская усадьба, – и та обоим нравится. Поэтому в поле с металлоискателем отправлялись в надежде найти что-то оставшееся от прошлого: монеты старинные, пуговицы, украшения. Всегда вместе, всегда рядышком! Валентин с металлоискателем поглаживал землю, а она рядом с ним, с сумкой на плече. В сумке термос рядом с ее сдобными пирогами и бутербродами. Болтают, бродят они. Металлоискатель попискивает. Целуются, милуются, дурачатся – и так почти каждый воскресный день.

Но однажды так запищал у Валентина металлоискатель, как чудище неведомое. И молодой муж Катерины, увлеченный писком металлоискателя, пошел на звук. Звук увлекал его, обещая клады закопанные. И Валентин уходил все дальше и дальше, быстрее и быстрее от зовущей его вернуться обратно Катерины. Точно пахарь, уцепившийся за плуг, затянутый и соблазненный плотью земли, хранящей в себе манящие драгоценности и богатства. Так он, как очумевший, бежал, вцепившись в ручку своего импортного металлоискателя, уже неподвластный голосу разума и крикам любящей Катерины. Скорость развил невиданную. Мчался, взметая по сторонам, точно волны, пыль столбом. Он мчался, пока не исчез за горизонтом. Бежала за ним и Катерина, но он точно в воздухе растаял. В какую сторону бежать за Валентином – гадала Катерина, запыхавшаяся, остановившаяся посреди зеленого луга. Кричала, звала Валентина. Но крик отлетал от нее и затихал высоко в небе улетевшей птицей. Так и не откликнулся, не вернулся Валентин. Исчез!

После этого Катерина вернулась в слезах к себе домой, горько сетуя на судьбу. Что и этого мужа не уберегла она! Рассказала в милиции, как ушел Валентин следом за своим металлоискателем. Объявили розыск, разместив во всех местных газетах фото Валентина, на котором он, счастливый, широко улыбался в день их с Катериной свадьбы. Сначала, правда, их свадебное фото скадрировали, то есть отрезали прильнувшую к нему Катерину, но и это не помогло. Не нашелся Валентин, хотя все Ругачево и все деревни вокруг были обклеены его улыбчивыми фотографиями.

Катерина хотя с годами и не молодела, но, становясь все старше, красоты не утрачивала. А даже напротив – словно все хорошела и расцветала. Не портили ее годы, словно не брали верх над нею. И потому приходилось ей в поисках своего женского счастья еще не раз то одну фату надевать, то другую – по новой, быстро сменяющейся моде. Украшая белыми цветами, стразами и кружевами свадебной фаты свои красивые, тяжелые каштановые волосы, она выходила всякий раз по большой и светлой любви, с надеждой на счастье.

Но каждый раз какие-то беды подстерегали и крали ее счастье. Чего только не случалось. То хозяйственный муж достался – автомобилист. И все-то у них ладно, но заболел муж странной болезнью: стал уменьшаться прямо на глазах! Становился маленьким, крохотным. А ведь – муж! Какая-то знахарка объяснила Катерине, что приключилась с ним эта беда от того, что все время возился со своей машиной. Заигрался, мол! А однажды посреди Ругачева заглохла у него машина. Он, конечно, полез чинить. Откинула капот Катерина. А муж к тому времени совсем скукожился. Полез чинить – и упал, махонький, прямо в карбюратор при всем честном народе. И затерялся там. Разобрали в «Сход-развале» всю машину до винтика, но мужа Катерининого так и не нашли. Обратно собирать машину не стали, так «на детали» и оставила ее Катерина и одна ушла домой, без мужа. А с другими такое случилось, и описывать не стоит, потому что все равно не поверите! Да стоит ли былое ворошить?! Только людей пугать!

Стала Катерина хоть и «жар-сок», но уже зрелая женщина, лет сорока пяти. Стены ее комнаты увешаны ее свадебными фото разных лет, но сама она одна-одинешенька! На одну фотку посмотрит и вздохнет, на другую – запечалится. За окнами вьюжит. Тоска. Метель завывает. И вдруг сквозь завывание вьюги послышался ей детский плач. Катерина сорвалась с места и побежала открывать входную дверь. А у порога в сугробе подкидыш лежит!

Схватила его Катерина! К себе прижала, чтобы согрелся кроха. И почувствовала, что теперь она счастлива как никогда. Внесла в дом малыша. В теплой ванночке помыла, в махровое полотенце завернула. Милует, ласкает младенчика. Хлопочет над младенчиком, но замечает, что он растет на глазах. Растет, пока за три часа не превратился в ее любимого Коленьку – самого первого мужа. Так и зажили они – опять вдвоем. А она, как женщина умная, ни о чем былом его не расспрашивала: где был, как жил? А потом оказалось, что если б и расспросила, толка не было бы! Не помнил он ничего. И вправду: с виду – красавец-мужчина, а поговоришь с ним – так словно он младенец новорожденный. Точно только что на свет народился. Но и на это махнула Катерина рукой. Живут как живется – и ладно! Какое ни есть, а счастье!

И вот как-то раз Катерина с Коленькой пошли к колодцу по воду. К старому и заброшенному деревенскому колодцу, потому что вдруг их насос сломался, перестал качать воду в дом.

Поднял ее муж из колодца полное битое алюминиевое ведро на скрипучем вороте с гремящей цепью. Стал переливать воду из него в их домашнее, чистое эмалированное ведро. Стал и второе ведро набирать. Катерина рядом стоит и лопухом от жары обмахивается. И вдруг окликнул ее по имени подошедший совершенно незнакомый дряхлый старик. И обратился к Катерине как к старой знакомой:

– Здравствуй, Катенька! Здравствуй, любая моя, голубка! Вижу, что не сберегла ты мне верность.

Коленька возмутился, поставив ведра на землю, крикнул старику:

– Дед! Ты что, сбрендил?! Проспись! Я ее законный муж – Николай.

А старик точно от мухи от него отмахнулся и продолжает с Катюшей беседу:

– Эх, Катюня, Катюня! Милая! И не такое бывает! Не всяк раз первому мужу со вторым изменушка, бывает и наоборот! – И ласково так говорит Катерине: – Дай мне, как прежде, из твоих ручек нежных умыться, Катюня!

Катерина, озадаченная высказыванием старого деда, умыла его. И он, ею умытый, молодеть стал. Преобразился на глазах. И стал красавцем Валентином – ее вторым мужем. Достал из-за пазухи ржавый металлоискатель и злобно отшвырнул его прочь от себя.

А то, что дальше началось в жизни Катерины, иначе, как чудом, назвать нельзя. В доме Катерины на окраине Ругачева, с резными по старинке наличниками и узорчатым мезонином на крыше, становилось все теснее и теснее от чудесным образом возвращающихся в дом всех ее бывших мужей.

Тесно, ох тесно стало от большого числа приобретенных Катериной за жизнь мужей. Вскоре весь ее дом оказался заставлен раскладушками, точно общежитие.

А Катерина день-деньской хлопочет, кормит, обстирывает их всех. Ведь все ж ее мужья – не чужие. Так уж обстоятельства сложились! Это же не фрукты-овощи в магазине, чтобы выбирать! Ведь за каждого честно замуж выходила и клялась в верности и любви! Быть с мужем в горе и в радости! Как же клятвы-то нарушать? И вот у нее полный дом, и все ее родные, законные мужья! Всех пришлось принять обратно!

Хорошо, что примерно с 2003 года стало развиваться кредитование. И это резко изменило обычную жизнь в деревне. Кто разумнее и рассудительнее, абы как деньги не хватали и не транжирили. А разумно брали: например, в складчину, чтобы технику сельскохозяйственную купить. А со своей техникой – всегда работа, и зимой снег убирать вокруг дач и коттеджей. Они же не деревенские, не поселковые люди. Поэтому администрация им дороги чистить не обязана. Вот и реальный приработок деревенским. Опять же на фермах, где частники владельцы, тоже всегда работа есть, если, конечно, непьющие мужики. И конечно, когда уж денюжки удается прикопить, выплатив кредит, тут самое время выбирать красавицу – немаркую иномарку! А с иномаркой-то таксовать можно сколько захочешь! Особенно выгодно дачников с весны до осени развозить! В дачный сезон – самая малина зарабатывать! Тем более что теперь есть на что с умом и потратить! Один-то мужик и ошибиться может! Одна голова – хорошо, а две – лучше! А у Катюши в доме голов-то много, но для всех главное – ее слово!

И все Катюшино семейство повалило в автосалон машину выбирать. Менеджеры автосалона опешили, спрашивая их в изумлении:

– Вы, граждане, машину-то одну на всю деревню выбираете?

А мужья Катюнины в ответ только смеются:

– Не-а! Вы нам пяток заверните! Мы их возьмем в одну нашу семью!

Они тогда Nissan Qashqai – японский автомобиль выбрали. «Кашкай» по-нашему. Потому что вроде как созвучно имени их любимой Катюшки. Ведь они Катюню свою все очень любили и уважали. И в целом, мол, «живи – не кашляй»! А уж название фирмы Nissan понравилось – видимо, чтоб не сдрейфили при покупке иномарки. Ведь впервые деревенские мужики иномарку покупать пришли. Вот как жить стали деревенские мужики!

И горячая вода, и канализация – все в сегодняшней деревне стало возможно благодаря развитию бытовой техники. А душевые кабины, как тот НЛО, навороченные, какие хочешь, теперь и в глубинке продаются. Отопление круглый год! Благо, что мужиков-то у Катерины случился полон дом – считай, целая бригада за стол завтракать, обедать и ужинать садится. Живут, обустраиваются. Пристраивают, надстраивают – большой красивый дом у Катерины вырос.

Как-то раз приготовила Катерина обед на всех. Уселись мужья за стол. Едят, ее обед нахваливают, ложками стучат. А Катерина в это время со всеми обедать не стала. А вся в печали отправилась после обеда к гадалке. Ее, идущую с опущенной головой, увидели из витрины магазина те же продавщицы – Люся и Лариска. Ведь скукота зимой в магазине! Покупателей мало, дачников-то нет. Продавщицы принялись судачить, обсуждая между собой увиденную через запыленную витрину идущую куда-то Катерину.

– Смотри-ка, Люсь! Катерина наша идет! Посмотри, а ведь совсем излечилась наша Катерина! Глянь-ка, вон, таксист подъехал, остановился и из машины вышел. Похоже, что дорогу у Катерины нашей спрашивает. Но не слетает же с нее одежка больше! А ведь симпатичный какой таксист-то!

Люся задумалась и, чуть помедлив, ответила:

– Да, таксист-то симпатичный! Но, может, и не излечилась вовсе наша Катюша? А просто мужик не тот пошел? А?

Катерина успела к гадалке затемно. И гадала та задумчивой Катерине долго и старательно. То квадратом, то треугольником, то дорожкой выкладывала карточный расклад, желая увидеть и рассмотреть всю-то Катеринину судьбу. То рубашкой вверх, то привычными движениями, едва касаясь лежащих карт, ловко волной переворачивала их, вполголоса произнося предсказания, называя выпавшие карты и значение комбинаций из них. Словно всю жизнь Катерины пыталась перекроить, переложить по-новому. Но от ее объяснений все становилось лишь туманнее и запутаннее. И несмотря на все старания, так и не смогла гадалка дать ответа Катерине, что к чему и чем «сердце успокоится», как ни старалась. Помалкивали о будущем валеты, затаились короли, отворачивалась и дама пик, молчала, уставившись куда-то в сторону поверх своего вечного неувядающего красного тюльпана.

Да и что тут скажешь, не огорчив женщину, о том, что, хоть какие у тебя хоромы вырастут, с отоплением и душевыми кабинами на каждом этаже, и даже полный дом раскрасавцев-мужей заведи… Но уж если кончились годики молодые, так уж ничто не поможет. Так что уж лучше помалкивать об этом, что с тюльпаном, что без него!

Словом, излечилась наша Катерина!

Пахомыч

Зимой 2010 года в окрестностях Ругачева хоронили Пахомыча, старого пасечника, бывшего колхозного пчельника. Галками на январском снегу чернела вереница траурных черных платков соседок и темных курток соседей старого бобыля Пахомыча.

Собрались обстоятельно, уважительно здороваясь друг с другом, расспрашивая о житье-бытье, о здоровье. Пахомыч всю жизнь занимался пчелами на пасеке, которую еще в 20-х годах обустроили на отшибе Ругачева, в заброшенном барском липовом парке бывшей дворянской усадьбы. Вместе с соседями, стараясь поспевать и соответствовать местным похоронным приличиям, был и его племянник Леонид с женой Анной. Похоронный автобус ждал всех на обочине. Усаживаясь в автобус, говорливая соседка Машка, десятком годков постарше покойника, заговорила с новыми соседями – наследниками Пахомыча:

– Так, значит, ты теперь хозяин пасеки, Леонид? Да, правда, самой пасеки – дома-то… больше и нет. Ушел Пахомыч – и дом свой спалил! Только каменный остов первого этажа остался! Хорошо, что хотя бы сарай на участке остался! – вздохнула, перекрестившись, глядя в небеса, соседка.

Леонид ответил ей уважительно и обстоятельно:

– Да, я уж лет десять как в перестройку выкупил пасеку у совхоза вместе с землей. Когда и колхоз окончательно развалился, и дядя… Пахомыч, как все тут его звали, без работы остался. Так дядя Пахомыч и жил здесь, а я его и не беспокоил. Так, изредка приезжал. А теперь мне и самому скоро на пенсию выходить. Разгребем пепелище. Отстроимся!

Его жена Анна включилась в разговор:

– Да… вот достроим новый дом – и будем соседствовать!

Тут и все провожающие, точно отогревшись в автобусе, заговорили:

– Вот так жил человек – и словно не был… А ведь и помянуть-то его негде.

Леонид и Анна не могли не заметить ту настороженность, с которой говорили о Пахомыче. Соседка в годах, но без церемоний отвлекающаяся на простовато детское имя Машка, пояснила Леониду:

– Да уж… Так и его звали – «поджигатель».

Потом обратилась ко всем:

– А помянем в чайной, скинемся и помянем. Хоть и знался с нечистой силой… Но все же – человек. Бок о бок прожили и сколько лет соседствовали!

Сосед, то ли из мужской солидарности, то ли перед городским засмущался, резко урезонил Машку:

– Ну, будет тебе бабьи байки заливать! «С нечистой силой знался!» Тоже скажешь! Постыдилась бы – прямо у гроба-то, а?

Но упрямая Машка, поправляя выбившуюся седую прядь, выразительно глянув на лежащий в проходе автобуса гроб, чуть подпрыгивающий на резких поворотах, возразила:

– А чё мне стыдиться? А?! Не я одна видела его развлекушки! Райка, помнишь, как мы с тобой до Ругачева пешком шли? – обратилась она к соседке, годков этак на десять старше нее. – Помнишь, автобус-то последний тогда сломался? Вот тогда все и увидели.

Райка в первые мгновения от нахлынувших воспоминаний даже слов подобрать не смогла, а только взмахивала руками с выпученными от ужаса глазами. Потом затараторила, словно боясь, что не поверят и не дадут дорассказать:

– Ой! Правда! Ой! Правда! И вспоминать-то страшно! Главное, хотели напрямки пройти в Ругачево, а не по обочине, но заплутали мы. Бредем, темень лютая. А тут… слышим – его гармошка! Ну, мы обрадовались, как его гармошку услышали издалека. Скорей на звук… А там такое…

– И действительно, брешешь! – перебил ее сосед. – Вот дуры бабы, не гармошка это у него была. А аккордеон, еще оккупационный, немецкий. Пахомыч тот аккордеон в сорок пятом из самой Германии припер! С ним домой вернулся! Да уж, любил он на нем наяривать. Особенно выпимши! Завывал у него аккордеон! Ну чисто волки на луну.

Разобиженная Райка тотчас прервала его воспоминания:

– А по мне хоть рояль! Не о том разговор! Не мешай! Ну, и я про то! Мы с Машкой как его аккордеон услыхали, так на звук и пошли. Думаем, может, по телефону позвонить от Пахомыча можно своим, чтобы на дорогу вышли, встретили. Мобильников тогда еще в помине не было. А у него ж – бывшая колхозная пасека. Там телефон колхозный был, для связи с начальством. Ночь, страшно идти…

Заскучавшая до того Машка тоже оживилась и стала вспоминать:

– Мы через барский липовый парк шли. Тут и увидали, как наш бобыль-пасечник развлекается. Ага, наяривает себе на гармошке… ну да, на этом немецком аккордеоне. А вокруг него то ручьем вьются, то в полный рост встают его водяные девки – водяницы. То опять распластываются и в ручей обращаются. Журчат ручьями, точно поют. То одна водяная девка отплясывает, то сразу из одной вытекают три, и так без конца. И все этак к Пахомычу ластятся. Прямо как в кино! И такое все бесстыжее выделывают! Ну прям чистая порнуха! Да ей-богу!!!

– Да ладно ты все про девок. Ты про его огненного волка лучше! Мы-то сначала смотрим – костерок на поляне горит. Перед костром Пахомыч сидит и, на аккордеоне играя, с девками-водяницами шалит. А присмотрелись и увидели, что не костер это, а волк огненный! Он нас с Машкой учуял. И к нам двинулся. Во жуть-то была! Представляете, от злости загривок огнем, как костер, пылает, огненные лапы переставляет. На нас идет, костром трещит и рычит по-волчьи, а хвостище-то пылает. Взмахнет – искры во все стороны сыплются. Все выше и сильнее. И все пять глаз огнем светятся. Бросился волк на нас. Да только с такой силой с перепугу от него летела, что как бросился он на меня, то ударился на всей скорости о сухую липу. И она загорелась вся таким огнем, что по стволу огонь вверх побежал. Взвыл, заскулил волчара. Только тогда Пахомыч и спохватился! А то как чумовой со своими водяницами – ничего и не видел вокруг. Побежал свой аккордеон в пчельник прятать. И как пошел огонь по деревьям полыхать, вот тогда и занялись те пожары. По всей нашей округе! Все лето гасили! И все Подмосковье пылало.

Все в автобусе как-то резко замолчали, стараясь не глядеть на криво обитый кумачом гроб. Кумачом, на котором в СССР раньше лозунги писали «Догоним! Перегоним!», а теперь за ненадобностью на гробы пустили. Только на повороте, подъезжая к кладбищу, пожилой сосед, высохший, как ходячий скелет, продолжил воспоминания, обращаясь к Леониду – наследнику хозяйства Пахомыча:

– Да, сколько же еще таких Пахомычей у нас. Вот от них все пожары! А то чуть что – туристы виноваты, поджигатели. Тьфу! И чего только не наврут. А так весельчак был наш Пахомыч. Тут ведь колхозный пчельник был устроен. После революции устроили, ради барской липовой аллеи. Ради пчельника тогда старинные липовые аллеи-то и не вырубили. А саму усадьбу на кирпичи разнесли: кому сарай подправить, кому для иной надобности. Так он пчельником и был до самой перестройки. Тут, на отшибе, не в Ругачеве, не в деревне – и не далеко, и не близко. Так тут поляну накрывали для начальства. Уж мы-то все про те гулянки знали. Тут такие гулянки-пьянки были – у-у-ух! Пикник, понимаешь ли. Ха!

Вот он тут и наяривал на своем аккордеоне, чтобы ручьями девки те, водяницы, пробились прям к начальству. Они из земли струились сначала тоненькими ручейками, журчащими прямо к нему со всех сторон из леса, что вокруг пасеки. Приблизятся ручейком, вроде как поздороваются с Пахомычем. А потом… Потом точно вскакивали ручейки, поднимаясь стеной воды. А из этого вдруг принимали очертания девиц, и таких ладных из себя. Только не ступающих по земле, как мы все. Ноги вроде как в ручье, а движутся-пляшут льющимися ручейками по поляне. И так развлекались-разбегались затейницы-водяницы к приглашенным гостям. Но строго по чину – сначала, конечно, к высокому начальству.

И вроде бы аморалки никакой, без безобразиев, без путан всяких городских! А спьяну, теплой летней ночкой, да еще и в потемках, на ощупь – те же девки! А жаркой ночью еще и прохладные… приятно! Они и пляшут, и веселят! И начальство по-всякому ублажают! И не пьют, не хамят, а только танцуют, ластятся и журчат тихонько. И Пахомыча слушаются. И на все готовы, для всякой радости и удовольствия. Так что у Пахомыча на пасеке начальство и районное, и из Москвы тут очень даже гудело. Все до диковинок охочи! Каких только начальников-генералов на черных «Волгах» к Пахомычу не свозили. А при нем его волк огненный заместо цепного пса. Обычно его не было видно, а на гулянках он из костерка-то после шашлыков выпрыгивал. И ярился, пугал, отгоняя, чтобы кому не надо к поляне не приближались. Лишнего чтоб не видели. Но ведь в деревне живем, разве тут что утаишь.

За-ради этого удовольствия тут и держало начальство нашего Пахомыча. Местечко-то ох тепленькое. Зимой на пасеке никакой работы, только ульи в тепло – в дом унести. И за ульями приглядывать. А за это – вот: полагался пасечнику каменный дом с электричеством, отоплением и даже с телефоном для связи с начальством. Так что ты, наследничек, тот аккордеон не трогай, нечистую силу не буди…

Леонид, к которому обратился с просьбой пожилой сосед, слушал все это озадаченно, переглядываясь со своей женой Анной. Автобус как раз подъехал на кладбище. Гроб Пахомыча поставили на землю. Потом, повздыхав, опустили в могилу. Все было степенно! Но…

Вот тут и началось!

Сам собой гроб запалился! Да с таким жаром, что вокруг растаял снег. А из талого снега талая вода поднялась – и взметнулась высокой стеной, струями вверх. Стала точно стена из мутного стекла, окружившая гроб Пахомыча. Но через нее хорошо было видно, как пылает высоким огнем гроб. Остался один пепел. Но и его быстро смыло упавшими на него струями той талой водяной стены. Ушел Пахомыч от соседей, от родственников, унесли его девки-водяницы и верный ему волк огневой.

Как закончилось это святотатство, поскорее закопали его могилу. И молча разошлись – кто по домам, а Леонид с Анной уселись в автобус, уже ни о чем не разговаривая между собой. Поехали к станции.

* * *

Год спустя, летом, на кухне вновь выстроенного на месте старого пчельника дома, на отшибе Ругачева, Анна, жена Леонида, месила тесто. Она старательно месила, скорее слушая, а не глядя «Новости» по включенному телевизору. Диктор рассказывал о пожарах, бушевавших в то лето в Подмосковье. Эти новости о пожарах, охвативших и Подмосковье, и распространяющихся все дальше, в те дни ждали и слушали точно вести с передовой «от Советского информбюро».

Поэтому редкий в их пчельнике на отшибе стук в дверь не обрадовал Анну. Она, раздосадованная, что не удалось дослушать новости, пошла открывать.

Это пришли к ней несколько постаревшие за прошедший год соседки из деревни, что растянулась вдоль шоссе, – Раиса и Машка.

Обе старушки как-то смущенно топтались у двери, не решаясь заходить в дом. Наконец Раиса, глубоко вздохнув и явно набравшись смелости, начала первой. Заговорила она смущенно, но и как-то торжественно:

– Ань… знаешь… А аккордеон Пахомыча… Он у тебя цел?

– Цел! Его Леня еще тогда на чердак закинул. Сразу после похорон. А что? – переспросила Анна, машинально вытирая руки о пестрый ситцевый фартук.

Маша, которую, невзирая на местную привычку обращаться друг к другу как когда-то в школе или в детстве, Анна все же всегда звала уважительно Мария Ивановна, продолжила:

– Видишь, пожары какие! Стихийное бедствие! Вот, сама видишь, что лютует Пахомыч! Лютует… Вот мы всем миром и посоветовались, что делать…

Анна настороженно возразила:

– Мария Ивановна! Раиса Семеновна! А мы-то что можем сделать? Пожарные не справляются. Армию, мальчишек-солдатиков тушить пожары бросили! Но и Тверская область вся пылает. Шатура… ужас! И смотреть страшно, что по телевизору показывают!

Соседки переглянулись, словно желая найти поддержку друг в друге. Явно досадуя на несообразительность Анны.

– Ну да… Да… И пожарные, и армия не справляется… Вот мы и решили: а давай-ка вот мы скинемся и выкупим у тебя этот проклятущий аккордеон.

Анна только ахнула и развела руками от удивления, изумленно спросив соседок:

– Да зачем вам аккордеон Пахомыча?

Машка громко свистящим шепотом, почему-то оглядываясь по сторонам, произнесла Анне на ухо:

– Да сожжем мы его! На хрен сожжем!

Анна спорить не стала. Молча, оставила соседок и пошла за аккордеоном, пылившимся в сарае. Вернулась с аккордеоном, брезгливо вынося его соседкам на вытянутых руках.

– Не надо денег, так берите… – сказала Анна, отдавая аккордеон. Потом взяла полное ведро воды.

Три женщины вышли в темную августовскую ночь. Положили аккордеон на землю. Да только Анна задела его ногой. Мехи растянулись, и аккордеон издал жалобный, воющий стон. Потом аккордеон Пахомыча, словно проснувшись, заметался и завыл, точно зверь живой. Да так жалостливо, точно всю душу в тоску тянул, как в болото затягивал.

Но вдруг мощно взметнулся он тем самым огненным волком. Анна испугалась и выплеснула на него воду из ведра, бросив его на землю и метнувшись с сторону дома. Соседки вместе с нею. Так та вода из ведра, под вой и стон аккордеона, обратилась в пляшущую водяницу. Так нежно обвила она пламенеющую выю волка, что сердце захолонуло от жалости к этому лютому зверю. А он все корчился в агонии на той полянке, среди старых лип заброшенного барского парка, а потом и бывшего колхозного пчельника. Пылающий волк становился все меньше. А потом и пепла не осталось, все смыла водяница и в землю ушла.

Машка годами хоть и старушка, но и тут не растерялась и проявила свою боевитость. Любопытство взяло верх, и она потихоньку вернулась к тому месту. Опасливо подошла ближе, наклонилась и погладила ладонью заскорузлой, натруженной руки, где только что отплясывала свой танец водяница. Машка выпрямилась и, поджав губы, задумалась в крайнем изумлении. Немного помолчав, словно подсчитывая что-то про себя, произнесла:

– Сухо! Совсем сухо… Ой! Бабы… страшно! Совсем сухая земля! Точно померещилось нам все это!

Анна смотрела на опустевшее место, остолбенев, словно не веря самой себе, что только что видела и огненную агонию волка, и девку-водяницу. Она, с трудом шевеля пересохшими губами, произнесла:

– Лучше никому и не говорить! Не поверят!

Соседки тотчас согласились с нею:

– Ага! Верно! А то… Скажут, что мы совсем того – «куку»!

– Пойдемте чаю попьем! Успокоиться нужно! – пригласила в дом соседок Анна.

И все три женщины пошли в дом, в бывший пчельник – в логово Пахомыча. Там так и остался включенным телевизор. Когда они вошли в кухню, транслировали новости, как раз о пожарах в Подмосковье. И тут женщины услыхали, как радостно диктор ТВ произнес:

– Пожары в Подмосковье побеждены!

Майские карусели

Мать звала его Шуренок. А если сердилась или хотела задать трепку, называла Шуркой. Соседи и мальчишки – Шура или Шурка. А для жены его, Любаши, он был и навсегда остался Саша, мил друг сердечный – Сашенька. А похоронку на него получила Любаша в 1942 году. И в похоронке его уважительно повеличали Александр Иванович Судариков. Так и остался навсегда он с Любонькой – на их свадебной фотографии в майский день 41-го и с их общей фамилией. Она, фамилия, всегда при ней, пока жива Любовь Серафимовна Сударикова. И не снашивается, и не стаптывается, и всегда впору, как в восемнадцать носила, так и нынче – когда за 80 лет перевалило. И живет Любовь Серафимовна, словно временную разлуку переживает со своим Сашенькой, до поры до времени, когда свидятся. Да только она-то старуха, а он – молодой, румяный и голубоглазый. А когда время придет, тогда побежит она к нему, легко-легко, как в детстве, раскинув руки. И промелькнет под ногами мимо все прожитое и непрожитое – и уж тогда станут они, Судариковы, неразлучны на веки вечные, потому что настоящая любовь – великая терпеливица! – так мечталось Любови Серафимовне. Что любви мелькание времен? Ведь она длиннее самой жизни! И скажет Александр Иванович своей Любушке, как тогда: «Здравствуй, сударушка моя милая. Вот поженимся и будем всю жизнь – сударь с сударушкой!»

Вместе с похоронкой пришли к Любаше слезы, но не такие, как весенние ливни или осеннее ненастье, что отгремит, да и пройдет стороной, и слезы со временем высохнут. А такие, что навсегда остаются.

И в радости, и в праздник, и в тихости, и в суете, и на людях, и уединенно, – не иссякали Любашины слезы, а тихо сбегали по ее лицу. Всегда, чем бы она ни занималась. А уж в Ругачеве со временем и к этому привыкли все. И вроде бы и расстройства никакого не происходит с Любовью Серафимовной, тихо работает себе, она же исполнительная. Даже в школе отличницей была, ответственная. У начальства на хорошем счету. Но слезки ее текут тихонько, а она платочком скромненько их утирает и дальше работает.

Любовь Серафимовна фиалки разноцветные разводила. Они у нее круглый год пышно цвели – розовые, сиреневые, с белыми пятнышками и махровыми лепестками – самые разные. Разводила она их с любовью, и потому везде, где она работала, точно цветник на подоконниках глаз радовал. Работала она бухгалтером, но вечно плачущий бухгалтер – это странно. Да и писали в те годы ручками с чернилами. А на листок, исписанный чернилами, только капни – и документ без следа не останется! И как ни была она аккуратна, а бывало, что упадет на отчет слезинка-другая. Это производило скверное впечатление на начальство. Сами понимаете: бухгалтерские отчеты со следами слез! Словно «нечисто дело» получается. Словом, предрассудки! И как бы хорошо ни работала Любовь Серафимовна – и отчеты всегда сдавала вовремя, и дебет с кредитом всегда ладненько у нее выплывали, – но сменила ее Эльвира Абрамовна, тоже очень хороший бухгалтер. А главное, неплачущий бухгалтер!

Пробовала Любовь Серафимовна продавщицей работать. И там тоже на всех окошках ее дивные фиалки красовались. То ли от того, что, поливая, бывало, и на них она слезы проливала, поэтому они были какими-то особенными. Ведь фиалки осторожно поливать нужно, чтоб листочки не замочить – фиалки влагу не любят. А ее фиалки словно в росинках были, мелких-мелких, сверкающих – на листочках, на цветочках. Так и поблескивали они на подоконниках магазина, где она работала. И считала она хорошо, сдачу быстренько отдавала, копеечка в копеечку! И с людьми всегда приветлива, неконфликтная, безотказная. Если и в праздники поработать нужно – всегда пожалуйста! Но одно дело свои, ругачевские покупатели, но совсем другое дело – пришлые, случайные. А спустя десятилетия после войны народ широко обживаться стал. В 60-х и вовсе новый человек на землю пришел – дачник. И хлынул этот дачник и в наши места. А чужим непонятно, что за продавщица такая: докторскую ли, любительскую колбасу режет, взвешивает, а сама слезы роняет. А колбаса дефицит была большой, за ней очередь длинная, ведь выбрасывали на прилавок хороший товар в то время только под праздник.

А чужой народ разве поймет, что к чему. Вот и приставали с расспросами.

– Вам что, товарищ продавец, колбасы отрезать так жалко, что аж плачете? Почему плачете?! – спрашивали ее всякие заезжие умники.

А чаще случалось, что зайдут покупатели в ее продуктовый – и ну тарахтеть-расспрашивать:

– Колбаса есть? Сыр есть? Конфеты-шоколад есть? – спрашивают, точно марсиане с неба свалились или иностранцы из Парижа.

А Любаша наша только улыбается в ответ и слезы утирает. А то не знали, что у нас до перестройки за сотый километр в магазинах только серый хлеб (кстати, очень вкусный) был, соль, макароны с пулевым отверстием внутри, водка на полках и закусь к ней – консервные банки «Бычки в томате», – вот и весь репертуар, как в театре: «Хошь пой, а хошь пляши!»

А она вежливая, если и начинает отвечать, что «сегодня не завезли», то люди, видя, что продавщица слезы льет, скорей уходят, подумав: «Может, тут что неладно? Может быть, трагизм какой-то случился? Лучше ноги уносить из магазина такого, где продавец стоит и плачет!»

Неприятно людям было. Как-то раз какой-то дачник-зануда жалобную книгу потребовал. В другой раз какая-то дачница рассердилась, что в продуктовом отделе сырость разводят. Вот и «попросили» из магазина Любашу, Любовь Серафимовну. И на ее место поставили Зульфию Мухамедовну – тоже очень хорошую продавщицу: вежливую и смешливую.

Но Ругачево не Москва какая-нибудь, где серьезно посмотреть человеку в глаза можно, только если его в телевизоре крупным планом показывают. Тут люди близко живут, поэтому и подличать не так вольготно, как в этих Москвах. Да и своя она всем в Ругачево – односельчанка, вдова участника ВОВ, оставшаяся без детей. А старость уж не горами, как говорится! Словом, с середины 60-х позаботилось местное ругачевское начальство о Любови Серафимовне – Любоньке нашей. И место ей нашли особенное, даже на две ставки.

А вот как это вышло. Решили сделать ее бухгалтером на ругачевском кладбище. Вот уж тут ее слезы – очень кстати и уместны. Но поскольку к территории кладбища раньше примыкал большой ругачевский парк с полуразрушенной верандой танцев, со старой неисправной каруселью, то определили Любовь Серафимовну быть сторожихой и смотрительницей не только кладбища, но и заброшенного парка одновременно. Пока суд да дело, руки не доходили до парка. Тут уж никому ее слезы не помешают и никого не удивят на кладбище. Да и в парке никому до ее слез дела не было! Не ходил туда народ. Разве что уж совсем отвязная пьянь забредала в те бурьяны-чертополохи. Так Любовь Серафимовна сама их побаивалась и сторонилась. И с наступлением сумерек туда не ходила. Тем более ладно бы старухой выглядела по своим годам. А до старухи кому какой интерес?

Так нет же! Стали замечать у нас в Ругачеве, что слезы эти не иссушали, не старили Любовь Серафимовну, а точно смывали с лица ее годики, что тикают секундами – деньками, а прочь улетают прожитыми годами. Как чудодейственное умывание! Конечно, руки-крюки с годами стали, это да! Сутулая, седая, походка не та, как и у всех ее ровесниц. Но лицо у Любаши – молодое, как до той похоронки на Александра Сударикова. Особенно это видно, когда она с ровесницами вместе рядом оказывается. Глаза ее синие, румянец играет на щеках, ни морщинки на лице Любаши, хоть она для всех уж Любовь Серафимовна! Старая девушка, да и только!

А парк тот, за которым присматривала Любонька, был сердцу ее мил и памятен. Там раньше, до войны, веранда танцев была. Там они с Сашенькой Судариковым танцевали, когда под патефон, а в большие праздники из военного городка присылали духовой оркестр. Хорошо играли. Вальсы, польку и гопак… Особенно запомнился предвоенный Первомай! Вот тогда, в той майский праздник, и решили они с Александром Ивановичем вместе быть Судариковыми. Ту веранду танцев разобрали в войну на дрова. Не уцелела, а карусель на удивление сохранилась. Правда, спустя столько лет она была мало похожа на ту, прежнюю, разноцветную, веселую, с расписными сиденьями в виде резвых скакунов. А кони-сиденья, как и крыша, были раскрашены в разные цвета, как тюбетейка, разноцветными клиньями. Любила она подходить к той карусели и вспоминать, вспоминать, как кружились они здесь вдвоем. Они с Сашенькой, оба молодые, смеющиеся Судариковы! Как уносила их, Судариковых, веселая майская карусель! Обходила Любовь Серафимовна карусель несколько раз по кругу, пока голова не закружится. И все не отрывая ладонь, словно поглаживая каждое сиденье вытянутой рукой по ржавчине старого замершего железа. Облупленного, почти совсем утратившего краску.

И вдруг вот что надумала наша Любовь Серафимовна: «А что? Наши кладбищенские гробокопатели – ребята молодые, веселые. Им бутылку поставить, так они и починят старые-то карусели!»

Вот так и договорилась Любовь Серафимовна с ними о починке карусели. И удачно – «пустовки» выпали на кладбище. Как заговоренное кладбище целый месяц стояло, никто не умирал в наших местах – видно, оттого, что весна выдалась теплая, хорошая, не болел народ и не умирал. А стало быть, и работы на кладбище никакой не было. И ребята-гробокопатели скучали, без дела слонялись, без приработка «от благодарных родственников». Так что удачно совпало. И поэтому через неделю со скрипом, но закрутилась-завертелась старая карусель в заброшенном парке. Покрасили коней карусельных списанной кладбищенской серебрянкой, остатками зеленой краски для забора и ярко-красной, оставшейся от советских времен.

За инициативу Любовь Серафимовну поощрили премией. От нее она и «отстегнула благодарность» ребятам кладбищенским. Ну, уж они на радостях «разгуделись». Подружек своих позвали. Катать их на починенной карусели стали. И пикник устроили шумный, веселый, с песнями и танцами под магнитофон. Всем сердцем радовалась Любовь Серафимовна, что вернулась жизнь в парк ее молодости! Теперь, когда народ повалил по вечерам прогуливаться в парк, и ей не страшно там вечерами. Туда и дворников наняли, и озеленителей нагнали. Появились клумбы, запестрели разноцветьем. Словом, подняли парк! И закипела в нем жизнь, как в довоенные времена ее молодости. Поэтому из уважения Любовь Серафимовну приставили билетершей и смотрительницей к той карусели. А она-то рада была! День-деньской в любимом парке. И скрип карусели для Любови Серафимовны что музыка!

И потому собрала Любовь Серафимовна девятого мая подружек своих – одногодок-бобылок, как и она, вдовиц, чтобы в парке на той карусели покататься – молодость вспомнить. Пригласила всех, кто еще ходил. Собрались старушки принаряженные, платочки цветастые на плечики накинуты, даже губешки свои подкрасили. И Любовь Серафимовна то платье надела, красное в белый горошек, в котором в сельсовете их Судариковыми в мае 1941 года зарегистрировали. И они с Сашенькой стали Судариковы.

Сначала старушки смущались, хотели переждать, пока молодежь из парка разойдется. Молодежи ведь совсем другая скорость на карусели нужна! Им чтоб с ветерком да с визгом. А старушкам – тихонько нужно, чтобы, закрыв глаза, вспоминать те деньки, когда с милыми своими катались – тоже с ветерком. Так что пришлось старушкам припоздниться дотемна, благо в тот вечер было полнолуние. Как увидели старушки, что расходится народ, чинно расселись по подвесным сиденьям карусели. Вроде как оседлали своих коней. И включила Любовь Серафимовна карусель, и закрутились они, как когда-то.

Да только увидела вдруг Любовь Серафимовна, что каждая из ее подружек не одна сидит, а милуется с погибшим своим солдатиком, не вернувшимся с войны. Так крутится и поскрипывает в майской ночи карусель. А на каждом сиденье-коне с поднятыми вверх передними копытами старушка с молоденьким новобранцем обнимается и надышаться радостью этой встречи не может. Вот и свиделись они с не вернувшимися с войны мужьями-женихами.

И как такую карусель остановить?! Как счастье такое нарушить?!

Понятно, что рука не поднимется! И потому терпеливо крутила и молча запускала Любовь Серафимовна карусель до самого рассвета. Только одна из ее одноклассниц – Клавдия Алексеевна, та, что уборщицей в милиции работала, – хоть и не могла оторваться от жениха своего, боялась, а ну как растает дымкой ее любимый и исчезнет счастье ее, но все же крикнула другим подружкам:

– Да что же это мы, подруженьки?! Радуемся своим милым, а Любаша-то карусель все крутит! Так она со своим Судариковым и не свидится? Надо бы и нам Любаше нашей подсобить!

– Да! Давайте и Любаше дадим покататься! Может, и она с мужем, как и мы, повидается?!

Стали прощаться с любимыми Любонькины подружки. А Любовь Серафимовна стала чуть замедлять движение карусели. Как замедлилось движение, растаяли солдатики. Одни сидят на карусельных конях старушки, слезы утирают. Слезли подружки с каруселей. Любовь Серафимовна Клавдии показала, где включать, как выключать карусель. Ведь Клавдия всегда серьезная была и сообразительная, потому ей и доверила управление.

Залезла и Любовь Серафимовна на карусель свою. И уж всматривается, не появился ли ее милый друг Сашенька. Но нет его… нет… и нет!

– Запусти-ка, Клавдия, карусель пошибче! – крикнула она подружке.

Клавдия прибавила скорость. И тут все ахнули! Появился, прямо из ниоткуда, и ее солдатик – Шурка Судариков! Сидит рядышком с нею, молодой новобранец. Кланяется каждой старушке. Ведь они одноклассницы его. Обнялись они с Любашей нежно и ласково. Тут Любовь Серафимовна крикнула подружкам:

– Давай, Клава! Еще пошибче запускай!

И Клавдия Алексеевна еще прибавила скорости. Что тут сделалось! Взлетела, точно ввинтилась в предрассветное небо карусель. И полетела ввысь. Услыхали подруженьки откуда-то с высоты радостный голос Любаши:

– Прощайте, подруженьки! Спасибо, милые! Не поминайте лихом!

И сколько ни всматривались, сколько ни вслушивались старушки, а никакого падения не было. Так и не вернулась на землю Любаша. Исчезла, улетела вместе со своей каруселью!

В милиции сразу дело завели. Тело искали, но все безрезультатно. А в милиции как: нет тела – нет дела! И дело закрыли.

Работающая уборщицей в местном отделении милиции Любашина подруга Клавдия Алексеевна после случившегося забрала из ее опустевшего дома, чтоб не пропали, фиалки. И тут стали вроде как «приветы» от нашей Любови Серафимовны «приходить». Клавдия все фиалки, а много их осталось, расставила по кабинетам в милиции, где работала. Она же уборщица! В каждый кабинет заходит! И в каждый кабинет, что начальника, что к следователям, по горшочку поставила. И они, как и при жизни Любови Серафимовны, всегда в росинках на лепестках были, как в блестках.

И стали все в милиции замечать диковинку! Что-то невероятное творилось с фиалками Любови Серафимовны! Всякий раз, когда вели в милиции следствие или допрос в тех кабинетах, где Клавдия Алексеевна Любашины фиалки на подоконники поставила, едва только соврет кто-нибудь из задержанных или подозреваемых – или неправду следователю говорит, или скрывает от следствия правду, – тотчас такое с фиалками делается, что и вообразить невозможно! Они начинают «плакать» от неправды. Да так, что подоконник весь заливает! И лужи по полу растекаются. Вот как помогали Любашины слезы, то есть фиалки. В наших местах про плачущие в милиции от неправды фиалки все знают. Но понятно, что в газетах не писали об этом.

Как напишешь, что «улучшились показатели по раскрываемости преступлений в нашем районе благодаря плачущим фиалкам старушки, улетевшей на каруселях в небеса»? Понятное дело, что тут своя политкорректность нужна!

Чистый четверг

Утром Чистого четверга на Страстной неделе в Ругачеве очередь в каждом продовольственном магазине. Людно, как в советские времена за колбасой или за посиневшим мясом. Все старушки с утра платочки на голову посвежее и поцветастее повязывают. Принарядятся – и в очередь за яйцами. Пообщаться после зимы и яички для раскраски взять. Чтобы освятить их на Пасху, красиво разложив на блюде или просто на большой тарелке по краям вокруг кулича в церкви. Сам кулич украсят церковной свечой или искусственной розой. Но цвет розы каждый выбирает «по вкусу». У кого красная, а у кого-то и желтая. Но главное, чтоб пышная! Красота – это у нас в Ругачеве святое!

Идут к открытию магазина. Большинство – женщины в годах, старушки-соседки. Дачники в это время редкость, конечно, если Пасха выпала «ранняя» – до Первомая. Все свои собираются, поздравляют друг дружку с тем, что перезимовали, с близкой Пасхой. И тут зашел в магазин новый сосед – племянник покойного пасечника Пахомыча – Леонид. Он переехал из Москвы на пасеку своего дядьки. И живет там вдвоем с женой Анной.

Все в основном покупают много яиц, чтобы раскрашивать их в Чистый четверг перед Пасхой. Чтобы хватило и есть, и яйца катать, когда придет время христосоваться. Поэтому продавщица Лариска с напарницей приветствовали собравшихся бабушек:

– Ну что, девицы-красавицы наши?! Ну, нарядные все! Как на дискотеку! А ну, не толпись, не толпись! Всем хватит! Запасли мы яиц! Всем хватит!

И, приступая к работе, Лариска, приветствовала старушек и сыпала своими смачными прибаутками:

– Ну, чисто как на Красной площади раньше, под 7 ноября, очередь в Мавзолей!

Последней в очереди оказалась припозднившаяся Машка, старушка за восемьдесят, соседка Леонида и Анны.

– О! Здрасьте, соседи дорогие! Да уж, к Чистому четвергу Страстной недели, когда полагается красить яйца, вот народ и толпится, – поприветствовала она стоящих перед нею в очереди Леонида и Анну. – За вами, значит, буду! Ничего, постоим!

– Здравствуйте! Да! Очередь как в былые времена. А? Ань, я в машине подожду, ты бери только яйца, остальное потом, – сказал Леонид, выходя из магазина, чтобы дождаться Анну, сидя в машине со свежим номером «АиФ».

Пока Анна стояла в очереди, завязался интересный для нее разговор. Потому что никто из бабулек не спешил расходиться по домам, а задержались тут же в магазине посудачить: как здоровье, как перезимовали, вспомнить о тех, кто и не дождался весны. Словом, «за жисть».

Почти все брали яйца с темноватой, рыжей скорлупой – как принято считать, более прочной. Ведь многие красить собирались шелухой от луковиц. Когда дошла очередь до Анны, попросившей у продавщицы яиц именно с белой скорлупой, это вызвало любопытство у всей очереди.

Анна, осторожно перекладывая упаковки с яйцами в сумку, пояснила, что ей удобнее расписывать и разрисовывать именно по белой скорлупе. И добавила:

– Мне по ней разрисовывать приятнее, как по бумаге. Белая, пористая поверхность, как самая лучшая и дорогая акварельная бумага.

– Это как же? Может, научишь? Ты ж художница! С образованием. А мы не обучены, – заинтересовалась баба Маня. Но ее урезонила старая Тоня:

– Так их в институтах яйца, что ль, к Пасхе расписывать учат? Дано рисовать, вот и рисует!

– А вы приходите ко мне после обеда! Ведь Чистый четверг! Вместе и распишем. Вы меня поучите шелухой красить, чтобы ровненько получалось. А я вас своим способам поучу, – оживилась Анна.

– А мы придем! Я запасла всякие штучки для яиц. Переводные картинки разные. Придем! – обрадовалась баба Тоня.

– Придем! Обязательно придем! – обрадовались и другие старушки.

* * *

Анна после обеда домыла посуду и убрала все со стола на кухне. Поставила посередине стола большую миску с вареными яйцами. Достала и крынку с кисточками и разноцветными фломастерами. Разложила баночки и тюбики с красками. Вспомнив, что будут нужны всякие тряпки, пошла в кладовку.

Из кладовки услышала, что Леонид, приветствуя гостей, кого-то впустил в дом. И ведет в кухню.

Это пришли соседки со своими запасами уже сваренных яиц в кастрюльках. Анна вышла к ним, пригласила заняться делом. Старушки-соседки рассматривали ее кисти и баночки с красками. Охали и ахали над замеченными импортными тюбиками с этикетками, «не по-нашему написанными», отметив, что в таких тюбиках, наверное, цвета поярче наших будут, раз это импортный товар.

И наконец расселись, расставляя на столе свои алюминиевые кастрюльки. Анна вышла к гостям с набранными тряпицами, чтобы краску с рук вытирать. Поздоровались и уселись вокруг кухонного стола. Разложили на обеденном столе наборы анилиновых красителей с переводными картинками – для украшения пасхальных яиц.

День, когда полагается расписывать яйца, – Чистый четверг. Так уж сложилось издавна – в Чистый четверг порядок в доме наводить и расписывать яйца к Пасхе.

Аня разложила свои краски. И стала показывать, как красила и разрисовывала яйца еще со времен художественной школы. Немного еще влажной акварельной краски положила и быстро размазала на середине левой ладони. Показала, как растереть краску по всей ладони. И катать хаотично то в одну, то в другую сторону, но не сильно надавливая, так, чтобы поверхность яйца стала как бы мраморной. Чтобы отпечатались белые прожилки от складок и морщинок на ладони. Этот природный узор и дает удивительную и завораживающую фактуру. Она показывала, а соседки за нею повторяли. Готовое яйцо, то есть уже раскрашенное, так же обкатывала в ладонях с подсолнечным маслом. И яичко становилось словно лакированное. В кастрюлях варилась еще партия яиц для раскраски. Все оживленно и увлеченно занимались этой пестрой веселой работой.

Анна рассказала и о других способах раскрашивания и украшения яиц:

– Другой способ сделать яйцо ровно одноцветным – это дольше катать между обеих ладоней в краске. Но и краска должна быть раскатана, размазана по ладони равномерно. Третий способ: после того как высохла одноцветная, ровная покраска, тщательно вымыть руки и на сухую, тщательно вытертую левую ладонь положить золотую или серебряную краску и прокатать только одну из вершинок яйца, сделав тональный переход от густо закрашенного кончика к растушеванному к середине – бочкам яйца. Вроде как присыпанные золотом с одного конца яйца получались, или освещенные золотым лучом. Эти яйца выглядели особенно торжественно. Другой способ самый художественный: нужно просто разноцветными фломастерами разрисовать, как захочется, все яйцо. Эти яйца получались веселыми и даже озорными. Вот для этого и были нужны с белой скорлупой. Белые, как лист бумаги.

Соседки и Анна, засучив рукава, принялись за работу. И, как водится, когда женщины засиделись на кухне за столом, «слово за слово» – и потек разговор: «о своем, о девичьем», «о житье-бытье». Поохали, поахали, что Пасха в этом году «ранняя». Тут баба Тоня и вспомнила:

– Ой! А помните «раннюю Пасху» в семидесятых годах? Тогда еще…

Но ее перебила не менее словоохотливая баба Маня:

– Это ты про историю с отцом Василием? Ну как же! Ты, Аня, в наших местах новенькая. Много чего такого про наши места не знаешь!

И Валентина тоже стала вспоминать былое:

– Да! Отец Василий тогда в нашем Никольском храме служил. Ну да – главный храм в Ругачеве. Голос – хорош, а из себя он был… ну, если б не ряса – вида никакого! С виду, ну… прям шалопут какой-то, прости Господи!

Баба Тоня, ловко ворочая яйцо в сухоньких ручках, от краски радостно-бирюзового цвета, тоже с удовольствием вспомнила отца Василия:

– Ага! Рыжий, вечно всклокоченный, глаза зеленые, а зубы, как у хулигана, широко расставленные – «телега проедет», и всегда румяный, словно из бани. И веселый!

Баба Маня, как заметила Анна, совершенно не переносящая чужого лидерства, пришпорила разговор:

– Ну, ты описала, Тонька! Что он тебе, друг закадычный? Сосед, что ли?! Рыжий – это правда! И глазки у него всегда с огоньком, с лукавинкой были. Но сам степенный и серьезный, хоть и зеленые глаза. Царство небесное! Светлая память! – И старушки быстро перекрестились, кто красными, кто желтыми от краски руками.

– Вот чудеса были с ним, так чудеса! – степенно продолжила баба Маня.

Тут вступила в разговор помалкивавшая до того ее тихая соседка Валентина Никитична:

– Все началось с того, что перестали в нашей церкви свечки зажигаться. Ну, или, вернее, трудно стали зажигаться. Не промокали, ничего такого. Нет и сырости никакой, а не горят – и все тут. Воды рядом никакой нет. А зажечь свечу у иконы трудно…

* * *

И действительно, с этой напастью той весной 1975 года намучились в ругачевском Никольском храме отец Василий и матушка его – Юлия. Не загорались свечи, и все тут! Уж они распаковывали упаковки церковных свечей из новых запасов. Раскладывали их в свечные ящики. Но как купят их прихожане и собираются зажечь в церкви, так не горят они!

Отец Василий и матушка, жена его Юлия, думали: «Может быть, воск балованный попался?» Так нет же! Из разных поставок брали! А все одно и то же получалось: не загорались свечи! Брали и в других храмах, где все хорошо было и такого безобразия не замечали. Но… Та же беда со свечками приключалась, как только оказывались они у них в свечной лавке. Так, однажды принесла матушка Юлия упаковку со свечами из сарая и, раскладывая их, пожаловалась отцу Василию, что прихожане стали стороной обходить их храм, слухи всякие поползли:

– Все судачат о том, что не загорают свечи в нашем храме! Стали наш храм стороной обходить. В Подмощье пешком ходят, на пять километров дальше, а ходят. Вот только что принесла из сарая новые свечи. Не в сарае открыла, а здесь – в церкви! Глаз не свожу, чтобы опять фитили у наших свечек не промокли. И с чего они только намокают?

Озадаченный и опечаленный отец Василий рассматривал церковные свечи, пока Юлия раскладывала их по ячейкам. Юлия явно готовилась что-то сказать мужу, набиралась сил. И вот вздохнула и решилась произнести вполголоса:

– Знаешь, а есть… Есть способ один…

Но отец Василий бдительности никогда не терял, и подвох чуял за километр.

– Юлия! Какой способ?! Ты же университет с отличием окончила! Не позорь красный диплом МГУ! Ты… Ты же филолог! Что? Опять старушек наслушалась?! Опять чудеса? Бабки-ворожеи? Мракобесие какое-то!!! Ты же знаешь, как я к этому всему отношусь. Тем более что завела ты этот разговор на Страстной неделе! Скверно, матушка, суеверие какое-то разводишь!

Матушка Юлия в ответ только молча, с досадой покачала головой. Отец Василий ушел готовиться к вечерней службе.

Утром следующего дня на ругачевский открытый рынок на площади пришла матушка Юлия. Тот, что на площади, прямо перед храмом. Вежливо раскланиваясь с пожилыми прихожанками, рассматривала и присматривала, что нужно взять к обеду. Ее окликнула подошедшая ней баба Маня:

– Ну слава Богу! Опять стали загораться свечи в нашем храме.

– Да! Наш храм такой прекрасный! Я сегодня новую упаковку свечей прямо в церкви вскрыла и разложила в свечной лавке! – радовалась в ответ матушка Юлия.

– Значит, в сарае вашем что-то нечисто! Освятить нужно! А то мало ли что. Лукавый везде местечко себе ищет! – моментально сообразила бабка Маня, делясь соображением.

Это маленькое замечание бабки Мани, рассказанное за обедом матушкой Юлией, запало в душу отца Василия. Ночь не спал, ворочался! Все думал и думал отец Василий. А утром освятил недавно построенный, стоящий рядом с домом притча сарай. Потом засучил рукава и, взяв топор, зашел в сарай. В этот момент там раздался страшный визг и вопль, все летало и кружилось внутри сарая, взлетало вверх дном.

Отец Василий с криком «Держи его!» с кем-то дрался, сражался.

И наконец вышел из сарая с расцарапанным лицом. И с зажатыми в кулаках лапами самого черта. Который продолжал сопротивляться, отбиваясь от победителя и когтистыми лапами, и кожистыми крыльями. Народ от ужаса разбежался кто куда. И находящийся рядом с храмом рынок опустел в одно мгновение.

Остолбеневшая от ужаса, бледная как снег, матушка Юлия почувствовала, что не может от страха ни вдохнуть, ни выдохнуть. Из ступора ее вывел окрик мужа:

– Юлия, помогай! Веревки тащи, обматывай его! Вон веревки, на бочке лежат!

И чудо свершилось по молитвам отца Василия. Связали! Одолели они ворога! Одолели!

* * *

– Народ в ужасе врассыпную! Даже из окошек домов, что на центральной площади, смотреть было страшно. Только матушка Юлия схватила дворницкую лопату – и ну мужу помогать, колотить врага рода человеческого. Как быть дальше, оба супруга быстро сообразили. У них как раз пса сторожевого не было, – рассказывала бабка Маня, не переставая катать яйца между ладонями в ярко-малиновом акриле. – Присматривали и спорили, какого брать. Отец Василий хотел кавказскую овчарку. И уже договорился в кинологической военной части в Орудьеве, но ждать щенков нужно было. А там им и такого щенка давали, и такого. Какого хочешь – выбирай. Время хоть и советское было, все равно: «можно – нельзя», а к священнику всегда уважение. Там ну все служебные породы есть. А матушка Юлия хотела московскую сторожевую. Спорили и никак договориться не могли. Хотя уже купили будку на строительном дворе в Сосенках. Но так она и стояла у них пустая. А тут на тебе! Аккурат на Страстную неделю, свят-свят… поймали ворога. Ну чем не пес сторожевой?! Любого отпугнет!

Леонид, большой любитель газетных новостей, заслушался рассказом соседок. Он полеживал в соседней комнате на любимом диване. Но обронил газету на пол, в изумлении прислушиваясь к этому повествованию.

А в кухне все продолжали красить яйца и обсуждать эту удивительную историю.

– Так что же… получается? – весьма озадаченная их рассказом Анна переспросила: – Он?

– Ну так мы ж тебе и объясняем! Он! Он свечки там, в сарае, слюнявил! Пока его отец Василий за этим делом и застукал! Вот отчего они и не горели-то! Да!

Больше Анна никаких советов, как красить яйца, не давала. А только оторопело слушала их.

А соседки рассказывали дальше, как тогда, в 1975 году, на Страстной неделе этот враг рода человеческого, усмиренный молитвой и силой духа и плоти отца Василия, на цепи сидел. Прямо перед Пасхой у Никольского храма, при всем честном народе, напротив колхозного открытого рынка! Даже смотреть-то в ту сторону было страшно! И посадили они его на цепь.

– Ох! Злющий был! Страшный! И вспоминать жутко! Так что на Чистый четверг поймал отец Василий ворога. И на цепь посадил! И на Пасху у нас в церкви после этого свечи загорались. И народ разный приезжал посмотреть, как он там, враг, на цепи сидит. Ушлый народец к нам в Ругачево заглядывал – автобусные экскурсии, туда-сюда, к нам сразу организовали. И тот долго «сторожил» сарай людям на потеху. Прям и будка у него та самая была, что припасли для московской сторожевой или для кавказской овчарки.

И довольная своей работой Валентина разложила на принесенной из дома праздничной фарфоровой тарелке с пышными, дулевского письма розами раскрашенные ею разноцветные яйца. Любуясь ими, продолжила рассказ:

– Был у нас в Ругачеве мужик такой – шатун Колька. Ох, пьянь позорная! Трезвым сызмальства никто его не видал. Он не в курсе был и шел как-то пьяным мимо. На него как выскочит, как зарычит тот «враг рода человеческого». Колька так испугался. Креститься стал; вроде как и позабыл, как это делается, а тут сразу вспомнил! Ох! Да сразу протрезвел! И навсегда. Больше – ни капельки! Приличный человек стал. Остепенился. Женился. Потом он долго у нас дворником при церкви был. Много чего чудесного твориться стало в Ругачеве. Специальный народ в погонах, секретный стал приезжать, изучать нашего «сторожевого».

– На экскурсию даже японцев сюда привозили! Чтоб посмотрели! И точно, до самой перестройки больше про Курилы не возникали! – разохотилась словоохотливая баба Маня.

– Да… целый год так было! Но через год, ровно на Чистый четверг, отец Василий представился. Да… Царство ему небесное, светлый рай! Скоропостижно скончался! Сердечный приступ… и все. Светлая память! – сказала Тоня.

Старушки опять осенили себя крестным знамением. И произнесли все разом: «Светлая память!»

– Чистой души был человек! – вздохнули они. И сразу же в кухне повисла чугунная, мрачная тишина.

Которую не выдержала и нарушила Анна, неожиданно для себя самой шепотом:

– А как же этот? Тот, что на цепи?

– Вот в том-то и дело! Ясно-понятно! Кто к нему подойдет… Выл он так страшно, что все Ругачево по ночам не спало. Это у отца Василия на него укорот был… Крестное знамение! Ждали мы другого священника.

– Вот именно, что другого! – вздохнула в сердцах баба Маня.

– И приехал к нам отец Анатолий. Так накануне его приезда он выл, так скулил и визжал, что все боялись не то что на улицу выходить. Даже в окошко выглянуть побоялись, чтобы чего лишнего не увидеть. Страшно было! Да…

– И что же? – полюбопытствовал из соседней комнаты, отложив журнал, крикнул из комнаты Леонид: – И что же потом было?

И баба Маня томить не стала. Крестясь, продолжила:

– Так ведь, как отца Василия не стало, некому стало укрощать ворога! Крестным знамением и кропить святой водой! У отца Василия особая сила в молитве была. А отец Анатолий молодой еще, жизнью не тертый! Не укротил! Вот он и озверел! Сила неукрощенная в этом вороге укрепилась. Запалил собачью будку, да таким огнем диковинным, что вглубь прожег он землю! Глубокий ров, точно люк канализационный, образовался. Вот туда он сам и провалился. Так наше правление, глава администрации сразу же денег дали на три КамАЗа с камнями и щебенкой, чтобы засыпать от греха. Но трех оказалось мало! Из нее, из дыры этой, как из вулкана, огонь иногда вырывался! Вопли, рык вокруг нее раздавался! Снег вокруг не лежал – таял! Хотя снегопады были такие – аж до крыши заметало! А летом трава не росла! Сухой такыр вокруг той ямы даже в дождь! И та ямища только в ночь перед Рождеством сама, как рана, затянулась! И следа от нее не осталось. Но… И тут самое досадное началось!

Немой вопрос застыл на лице Анны. В другой комнате, рядом с кухней, Леонид отложил книгу и с любопытством прислушивался к удивительным беседам на кухне.

Тихим голосом Валентина продолжила:

– И вспоминать стыдно! Словом… Ну, мы к новому священнику с расспросами: что, как, почему? От благости ли смог отец Василий усмирить и на цепь врага рода человеческого посадить… или?.. Каюсь, что и я грешная – такого человека подозревать стала! Ну, не то чтобы подозревать, а сомневаться начала. Да и не я одна!

– Ну, заладила – все о себе любимой! – перебила ее бабка Маня. – Мы отца Анатолия, что заступил в наш храм после кончины отца Василия, спрашивали. Но он ответил нам неясно, что это вопрос высших сил. Нужно ждать чуда или иных свидетельств, подтверждающих благость отца Василия.

– Да… И мы стали ждать знака какого-то, знамения! Чуда!

Анна в растерянности от всего услышанного, переспросила почти шепотом:

– И как, явилось чудо?

Старушки уже сложили всю покраску и принялись пить чай, который им подавала Анна. Воспоминания продолжились после первой чашки чая с конфетами.

– Не сразу чудо объявилось! Каждое утро мы друг у дружки спрашивали: «Не видал ли чуда, а, сосед?» Как кто кого встретит – первым делом вопрос не про здоровье, не «как живете-можете?», а «чуда не видали, а?»

А дни так и летели! И все без чудес! Ну, сама, Ань, понимаешь, что всякое нехорошее в голову лезло. Нет чуда! Ну хоть ты лопни! Уже и Страстная накатила. И Пасха вот-вот! А чуда-то нет!

Анна почувствовала, что от напряжения у нее начинается головокружение, и села, так и не поставив себе чашку с чаем. Но когда Валентина продолжила, Анна почувствовала, что ей стало легче.

– Но все же явилось! Под Пасху это было. В субботу утром. Первыми чудо увидали детки в детском садике. Пасха-то в тот год была поздняя. Птицы уже гнезда свили. И нашли детишки во дворе детского сада гнездо. А в нем три яйца. Два – обычные. А третье – крашеное и расписное! Тонехонько, красиво расписано. А буковки «Х.В.», точно наросты на скорлупе, так аккуратненько, словно выточенные, на боку яичка красуются. Отнесли нянечке. Та побежала с этим яичком к подружке. Той, которая за кассой сидит в хозмаге, что рядом с почтой. Вышла она за ворота детского сада… а там-то что делается! Как демонстрация на Первое мая! И все бегут, друг дружке показывают такие же найденные в гнездах яички.

Допив свою чашку чая, припомнила и баба Маня:

– У старушки-учительницы, пенсионерки, даже старенькие канарейки, они уж и не пели, а яички снесли в тот день! Три яичка, и одно – красненькое, расписное! И на птицефабрике в Доршеве то же самое приключилось! В тот день расписные яйца куры каждое третье несли! И с таким же рельефчиком на боку – буквы «Х.В.». Так стыдно стало, что сомневались в том, что отец Василий от чистоты своей силу получил тогда, чтобы ворога укротить. Очень каялись. Да! Сколько времени прошло с того дня! Может, у кого и сохранилось то яичко… Да…

– Сколько же мы яиц расписали! Красотища-то какая! Ну все, пора хозяевам отдыхать! – чинно, но лукаво произнесла баба Маня. – А то, как говорится, дорогие гости, а не надоели ли вам хозяева? Ну все! Девушки, давайте яйца раскладывать!

Соседки, явно довольные тем, как прошли посиделки, разложили по корзинам готовые яйца, яркие, красивые. А у Анны остались, как полагается, покрашенные луковой шелухой, которую принесли ей соседки. Анна проводила соседок до двери. Попрощались в коридоре. В кухню вошел Леонид. Его очень развеселило все услышанное:

– Да! Какая фантазия!

Убирая со стола, Анна ответила, подражая старушкам:

– Сие нам не ведомо. Чудо! Поди проверь. Слушай, Лень, что-то голова заболела.

– И я хотел тебе предложить прогуляться, – обрадовался Леонид.

– Сейчас резиновые сапоги натяну – и вперед!

Они вышли и прогулялись по старой пасеке, обсуждая впечатления от услышанного. Все вокруг – сад, кусты, остатки липовой аллеи, сросшиеся с темнеющим перелеском, – утопало в туманных сиреневых сумерках. Тут вдруг Анна краем глаза заметила что-то. Резко обернулась. И, раздвинув колючие лапы елки, заглянула в густые ветви. Там было гнездо птички. И Анна с восторгом и изумлением увидела, что среди буровато-серых с пятнышками яиц птички лежит и чудесное расписное яйцо. Анна взяла его. Это крупное, яркое яйцо, лежащее у Анны на ладони, потрясло и Леонида.

* * *

Утро пасхального воскресенья, даже если день в целом пасмурный, всегда, непременно украшено сияющим, или, как это принято говорить в Ругачеве, «играющим» солнышком. Так было и в эту Пасху. Утром в церкви прихожане раскладывали перед освящением вокруг куличей расписные и крашеные яйца. Украшенные свечами и цветами куличи от соседства с яркими расписными яичками радовали всех своим видом.

Анна тоже была среди всех занята подготовкой принесенного ею для освящения. И между расписанных ею яиц положила и то, загадочное, взятое из гнезда.

К ней подошли ее недавние гостьи, с которыми она расписывала яйца в чистый четверг.

Баба Маня сразу заметила то удивительное яйцо. Она крайне озадаченно и встревоженно посмотрела на Анну. Отошла в смятении к подружкам-соседкам. И шепотом стала обсуждать увиденное. Они с обеспокоенными лицами шептались между собой, поглядывая в сторону Анны. Потом подошли к ней и, пристально рассматривая то яичко, сказали:

– Аня! Так ведь это точь-в-точь как то яйцо! Помнишь, мы тебе рассказывали? Из тех, что явились в гнездах после смерти отца Василия! – ахали и причитали соседки, покачивая головой.

А баба Маня повернулась к Анне и, с укором глядя в ее лицо, произнесла:

– Ох! Анна, Анна! Так, значит, не поверила ты нам! Значит, и ты засомневалась, раз и тебе это чудо было послано!

Муж

Над Ругачевом расстилался рассвет. Его лучи пробивались сквозь моросящий дождь летнего утра, мутно просвечивая лучами, как сквозь пропыленный тюль. Не останавливаясь и не превращаясь в дождь, моросил мелкий, колкий дождичек. И казалось, так теперь всегда, что бы ни случилось, будет моросить.

Стены пятиэтажки на одной из улиц Ругачева стали пятнисто-темно-серыми вместо обычных серых, словно сменили породу. Но женщина не уходила, она упорно стояла, не двигаясь, на балконе третьего этажа, одетая в ночную рубашку, с наброшенным на ее полные плечи плащом. Нина пристально смотрела вдаль, ожидая кого-то. Она смотрела на ту улочку, что выходила на дворик и детскую площадку, которая протянулась сюда от самого вокзала.

Нина устала кого-то ждать и окаменела от этой усталости, от всего пережитого на прошлой неделе, застыв на балконе. Но пристально смотрела, словно это сейчас было самым главным делом в ее жизни.

Положив голову на скрещенные на перилах балкона руки, почувствовала, что задремывает.

Но, услышав сквозь морок сна и шелест моросящего дождя шорох шагов, она встрепенулась. Выпрямилась, всматриваясь еще пристальнее. И обрадовалась, увидев кого-то вдали.

Сверху ей был виден только черный зонт, большой черный зонт. Но она сразу узнала того, невидимого ей, идущего под зонтом человека. И тихо заплакала…

Михаил, лет пятидесяти восьми мужчина, изрядно потрепанный жизнью, шел не торопясь, останавливаясь, словно в сомнениях, задумываясь о чем-то. Он останавливался и оглядывался назад. Подойдя поближе к дому, он приподнял зонт и посмотрел на окна и балкон верхнего этажа. Увидев женщину на балконе, Михаил замер. И они пристально смотрели друг на друга.

И тут женщина, как включенная сирена, начала поносить этого мужчину. Точно бездонную бочку брани изливала она на него, теперь уже опущенный черный зонт, под которым он пытался скрыться и от нее, и от камнепада ее брани, и от моросящего дождя. Из ее яростного монолога становится ясно, что это ее муж.

– Явился, бесстыжие твои глаза! Что, нагастролировался, урод?! Теперь домой?! Видно, не приняли тебя там!

Дождь как-то вдруг остановился. И Михаил, который отнесся к этому потоку ругани как к стихии природы, не отвечая своей жене Нине, сложил зонт. Подошел к скамейке у подъезда. Достал газеты из портфеля и, расстелив их, сел.

Задумался, взглянул на окна пятиэтажки. Кое-где, несмотря на раннее время, уже зажглись огни. В основном это были окна кухонь. И отметив это про себя, он достал из портфеля пластиковую бутылочку кефира и спокойно под ругань жены стал медленно и задумчиво пить его. Словно ее ругань – часть звуков природы. Ему было так дорого все пережитое недавно, что, точно в детстве красивую бабочку, не хотелось ему выпускать, смешивать с повседневностью то драгоценное, что согревал он в глубине своего сердца. Он, стоящий в луже у дома, в котором он прожил четверть века, был здесь, но не тут, а мысленно далеко-далеко. И припомнилось Михаилу…

Весна. Он солдат советской армии. Готовится к демобилизации, клеит альбом дембеля. И вот он получает письмо от любимой девушки, живущей в Нижнем Ломове, под Псковом. Уже все было решено для обоих.

Он после демобилизации выйдет на ее станции Нижний Ломов. Она будет его там встречать, ждать на перроне. И начнется их новая жизнь. Оба считали дни, разделяющие их, радуясь, что с каждым днем их становится все меньше.

И вот он едет к ней, сидя в вагоне. Вот достал он свой дембельский альбом и показывает за чаем своим попутчикам. Это семья – хорошая, немолодая семья: жена женщина лет сорока и ее муж под пятьдесят. Их дочка – милая толстушка… Семья. Показывает попутчикам фото своей девушки. Те отмечают: сразу видно, что девушка хорошая. Поздравляют с хорошим выбором… Но проходящая мимо проводница объявляет:

– Подъезжаем к Нижнему Ломову! Выходящие, приготовьтесь!

Михаил быстро собрался и, простившись с попутчиками, пошел к тамбуру. И вот он с рюкзаком стоит в тамбуре. Поезд подъезжает к станции Нижний Ломов. На перроне как-то пустынно. И вскоре, еще проезжая вдоль перрона, Михаил увидел Зою. Она, двадцатилетняя девушка, в голубом платье в синий горошек, с букетом ромашек стояла на станции, как они и договаривались. Она напряженно всматривалась в мелькающие вагоны, прижимая к себе ромашки.

Вагон Михаила проехал дальше, и Зоя продолжала так же всматриваться в те мелькающие напротив перрона вагоны. Наконец движение поезда стало замедляться, и вагон остановился. Двери вагона открылись, но Михаил, сам от себя такого не ожидая, не вышел из вагона. Он не вышел из вагона… Двери закрылись, и поезд поехал дальше. Он вдруг понял, что эта жизнь с нею – как что-то окончательное. А он ощутил, что не готов ставить точку в своей мужской биографии. Не готов. И потому с его стороны честнее будет ехать дальше. Почему-то вспомнились прописи, мучительные прописи в первом классе. Когда его первая учительница, Раиса Семеновна, крепко сжимая его кулачок в своей натруженной мускулистой руке сельской учительницы, выводила по тетрадному листу, словно резцом по мрамору: «Миша любит маму!» Плавные, воздушные линии не получались, а Раиса Семеновна нависла пугающей и беспощадной тьмой, и все в нем сопротивлялось тому, что, как бы криво ни выводил он первое в своей жизни «м-а-м-а», маму он не станет от этого любить меньше. Да, нужно по прописям. Правильно по прописям, но не хочется. И они пугают своей расчерченностью – эти красивые прописи. Он отчетливо ощутил, что сейчас это странная точка выбора в его жизни, и если не последовать ей, то можно выпрыгнуть из жестких линеек прописей, что не готов он к плавному, твердому и легкому нажиму. А он, с его внутренними метаниями, только измучает хорошую, добрую Зою.

Дверь вагона закрылась. И он стоял, так же прислонившись к стене вагона. Состав тронулся. Глядя на уплывающую маленькую тонкую Зою с ромашками, он, точно окаменев, смотрел на нее, прощаясь. Попутчики, озадаченные его поведением, расспрашивали, что к чему. Но в задумчивости он ответил что-то невразумительное.

Это мгновение своего странного покоя вошло в него, как врастает в дерево кусок железной ограды, и поселилось занозой в его памяти навсегда.

Потом… Встреча с Ниной на танцах. Свидания. Женитьба. Рождение дочери. Свадьба дочери. Потом другая свадьба дочери. Потом еще свадьба дочери. Вечно усталая и раздраженная Нина. Михаил вдруг осознал, что он словно лишний в доме. Нина, грубоватая от природы, стала груба и с ним. Зять живет в доме и тоже погоняет Михаила. Но как-то и это притерлось, обжилось и почти не жало. Живут тесно и тускло. Однажды они затеяли ремонт. И, как водится, выбрасывали все захламляющее жизненное пространство. И, снуя от помойки до дома и обратно с большущими пластиковыми тюками, Михаил вдруг обнаружил, что мешок оказался бракованным и склейка шва на боку лопнула. Все содержимое вывалилось прямо у контейнера. То, что он увидел среди барахла «на выброс», словно вытолкнуло его из дурного сна. Выбрасывая старые, с его точки зрения, ненужные вещи, зять туда же положил и его дембельский альбом. Михаил подобрал его среди выброшенных вещей. Пролистнул. И, листая, увидел фото Зои. И ее заткнутое между фотографий письмо, последнее письмо, в котором они договариваются о встрече на станции, тоже было там. Михаилом овладело беспокойство, несбывшееся стало звать его все настойчивее.

Он вернулся домой и, улучив минутку, когда вся семья смотрела телевизор, уединился и написал Зое письмо «до востребования». Она ответила Михаилу, что по-прежнему ждет его. Завязалась переписка, словно не пролетело столько лет. Она все простила и по-прежнему ждет его. И в результате он решился, поехал в Нижний Ломов. Приехав, отправился с большим букетом ромашек туда, где был ее дом, по адресу на конверте. Но оказалось, что на этом месте давно уж нет дома, а высится современный, многоэтажный дом. Здесь текла и шумела совсем другая жизнь. Он был озадачен. Попытался найти почтовое отделение по штампу на конверте. Но и тут странности: уже лет тридцать как больше нет такого почтового отделения.

Михаил усталый и опечаленный вернулся на станцию, где из вагона, проезжая мимо, последний раз увидел Зою. И вдруг он увидел Зою. Это та же прекрасная девушка, напряженно всматривающаяся в лица выходящих из вагона только что подъехавшего поезда. Она ждет, встречает… Михаил бросился к ней с радостным криком:

– Зоя… Зоинька! Ты!!! Ты меня ждешь?

Та самая, ничуть не изменившаяся Зоя, с неожиданно обиженным и настороженным лицом, повернувшись, ответила ему:

– Что вам надо?! Как вам не стыдно, вы мне в отцы годитесь, а пристаете. Имя мое откуда-то узнали, странно.

Тут Михаил рассмотрел, что ее ромашки – не букет, а какой-то почерневший веник из увядших ромашек. А он и купил именно такой, который она в тот день прижимала к себе, стоя на перроне в ожидании их встречи. И он протянул ей эти свежие, чудесные ромашки, почти прошептав:

– Зоинька, твои ромашки увяли… Вот возьми. Ты не узнаешь меня? Я Миша, твой Миша.

Всматриваясь в него, Зоя задумалась и ответила:

– Странно… Человека, которого я здесь встречаю, тоже зовут Миша. Но… Вы извините, я занята! Я встречаю человека.

Михаил, понимая, что все безнадежно и разобраться со всем этим нереально, замер, любуясь молодой и прекрасной Зоей. Стоял и улыбался, любуясь этой милой девушкой.

Подошел поезд. И вагон остановился, как раз напротив. Он повернулся и вошел в вагон. И так же, как тогда, прощаясь, смотрел и насмотреться не мог на Зою. Оттуда, из вагона поезда, как и тогда, покорно по расписанию отъезжающего от перрона Нижнего Ломова.

* * *

Михаил, сидя на скамейке под зонтом, до мелочей вспоминал эту странную историю. И, как в детстве летом не желая выходить на берег из теплой речной воды, он мысленно все цеплялся за милые сердцу детали. Он вспоминал Зою. Ее молодые изящные руки, держащие увядшие стебли старого букета. Как ветерок, шатающийся по станции, взметал ее вьющиеся, тонкие светло-русые волосы. То же платье и взгляд светло-серых задумчивых глаз. Но сквозь эту реальность доносилась все громче брань его жены Нины. Все так же стоящей на балконе. Соседи выходили из подъезда на работу, кивком головы приветствуя его возвращение в родное Ругачево. Стараясь сохраняя нейтралитет, делая вид, что не слышат Нининой брани в его адрес, спешили на работу.

Михаил сел на скамейку перед домом и, пребывая в той же задумчивости, достал из старого кейса, модного в забытые 70-е годы, бутылку с кефиром и булку. Допил кефир, закусывая булкой. Закрыв глаза, задремал и тихо замер на скамейке.

Когда он проснулся, была уже глубокая ночь. Вдруг голос Нины словно потеплел. Она произнесла:

– Мишуня! Ну хватит меня перед соседями позорить. Иди домой.

И Михаил, складывая зонтик, вздохнул и пошел домой. Из старомодного и потертого кейса выпал железнодорожный билет в один конец: «Ругачево – Ломов», плацкарт.

Малюлик

Допив кефир, Саша поставил стакан на табуретку рядом с диваном. И, погружаясь в воспоминания, словно в речку жарким июльским днем, опять задремал. Его рука свесилась с дивана, и он ощутил давно забытую нежную шелковистость изящного изгиба спины Малюлика, которого он ласково погладил. Малюлик, левретка на хрупких, суетливо дрожащих лапках, в ответ преданно лизнул Сашину руку.

«Странно, откуда тут взялся Малюлик? Ведь это так давно было! Как хорошо, что Малюлик опять со мной!» – подумал Саша, пытаясь приподнять Малюлика с пола, чтобы положить его рядом с собой на диван. Но вместо тепла серо-бежевой шерстки Малюлика с распахнутыми, как крылья для полета, ушами его рука задела и сбила пустой стакан из-под кефира, с грохотом упавший с табурета на пол. Отчего Саша резко проснулся с досадой, что этот сон так внезапно оборван.

А он так обрадовался, увидев Малюлика! И вспомнилось Саше, как он впервые увидел Малюлика. Тот был на поводке, который вместе с другими поводками, застегнутыми на грациозных шеях остальных левреток, крепко держала в руках Ольга, занимавшаяся разведением левреток для продажи в элитном клубе собаководов. Трудно теперь вспомнить, кто сильнее очаровал Сашу с первого взгляда: Малюлик с его трогательно-нелепым белым пятном на боку и неравномерными белыми «носочками» на трех лапках и ровного цвета шерсткой на левой передней лапке или строгая холодная красота белокожей и сероглазой Ольги, задумчиво курившей, держа сигарету тонкими пальцами, с печальным взором, обращенным куда-то вглубь себя.

Саша подошел к ней, хотя и спешил. И сразу же обратился к Малюлику, нарочито вежливо попросив познакомить его с хозяйкой этой изумительной стаи левреток, которую Саша назвал «ваш прекрасный букет левреток», обращаясь к ней. И хотя Малюлик так и не выполнил его просьбу, зато Ольгу сразу развеселило то, как обрадовался ее Малюлик беседе с незнакомцем, отчего его ушки затрепетали, а сам он стал нежно тереться о джинсы Саши. Они разговорились так легко и непринужденно, что Саша оказался приглашен на чашечку кофе вечером этого же дня.

Роман их был легким, пьянящим и радостным. И она несколько раз приезжала к нему в его холостяцкую «однушку», всегда с Малюликом на руках. В их отношениях проросла та очаровательная доверительность и непринужденность встреч близких людей, так что однажды Ольга, торопясь утром по делам, оставила у Саши обожавшего его Малюлика. И Саша любил Малюлика, даже чувствуя гордость, прогуливая того два раза в день, как гордятся «Феррари» или «Бугатти» – потому что об элитности левреток он теперь знал все. Правда, Малюлик оказался отбраковкой из-за того белого пятна на боку и неправильных «носочков», которые у «правильных» – породистых, ценящихся в собачьем клубе – должны быть равномерной высоты на всех четырех лапках или отсутствовать вовсе. Поэтому Ольге и не удалось пристроить Малюлика на продажу, в отличие от его братьев и сестренок, которых она активно развозила то в клуб, то желающим приобрести собаку по ее объявлению. Уж такой у нее был бизнес. Но какое значение все эти «пятно-носочки» имели для Саши, когда им было так хорошо вместе – ему, Малюлику, Ольге?

Однако в последнее время какие-то хлопоты и загруженность не позволяли Ольге заехать к Саше. И они с Малюликом напрасно ждали ее по вечерам. К телефону Ольга перестала подходить, а если подходила, то разговоры получались скомканные, торопливые. Но они ждали верно и преданно свою прекрасную Ольгу.

Дни шли, и Саша устал быть «на привязи», ожидая Ольгу. Чтобы разрядить напряжение от постоянного ожидания, Саша однажды, взяв Малюлика на руки, отправился летним днем на пляж. Покупаться, если вода уже достаточно нагрелась, и попить пивка, конечно, в любом случае. Вода оказалась еще прохладной, и потому Саша сразу отправился пить пиво. Подходя к пивной палатке, он увидел молодого мужчину, своего ровесника, с очень похожим на Малюлика песиком, с такими же разномастными носочками. Благодаря знаниям, почерпнутым у Ольги, Саша сразу, едва взглянув на ту левретку, определил про себя – отбраковка. Незнакомец с левреткой тоже рассматривал его Малюлика.

Лето, пляж, пиво – все это так сближает и толкает на дружеское общение и перебрасывание полушутливыми фразами между совершенно незнакомыми людьми. Но то, что на вопрос Саши: «Как зовут вашу собачку?» – незнакомец ответил: «Малюлик»… И что-то сломалось внутри Саши. Ему стало ясно, что для более откровенного разговора нужно выпить с незнакомцем чего-то покрепче. К чему они оба тотчас и приступили, чтобы ничто уже не мешало им обоим задать друг другу главный вопрос. И оказалось, что смутные опасения обоих были совершенно верны. Они хорошо тогда врезали по коньяку, сидя на парковой скамейке, на двоих, по-братски, прямо с горла, когда на фоне пламенеющего заката на парковой тропинке возник третий Малюлик с признаками «отбраковки» на своих миниатюрных лапках и боках.

Уже достаточно поддатый Саша хохотал так, как хохочут только в детстве – во весь голос. Сквозь смех он выкрикнул незнакомцу:

– Эй, Малюлик! Третьим будешь? Иди к нам! Да не тормози. Все мы тут Малюлики! Мы отбраковка! Не в тех «носочках» мы родились! Эй, друг! Ну что ты там замер? Ведь и твою левретку наверняка зовут Малюлик. Значит, и сам ты Малюлик. У нас тут «клуб Малюликов». Рули к нам! – куражился Саша, словно старался отмахнуться от наплывающей тоски и униженности, но освобождаясь от привычки ожидать возвращения Ольги, теперь уже точно зная, что она никогда больше не приедет к нему, как обещала. Потому что она заводила отношения с мужчиной только ради того, чтобы пристроить очередную отбраковку из нового помета своих подопечных левреток, которых она действительно любила.

Этот клуб холостяков-Малюликов пил коньяк на троих до густой августовской темноты. До первой предрассветной прохлады. Разница между ними была в том, что тот, кто появился третьим, третий год «воспитывал» один Малюлика в ожидании возвращения Ольги. А встреченный Сашей у пивного ларька – года полтора. Саша же только третью неделю.

А на четвертую неделю со дня их с Ольгой знакомства Саша с Малюликом на руках рано утром позвонил в дверь Ольги на последнем этаже панельной пятиэтажки. Она открыла заспанная, с полузакрытыми глазами, в наспех натянутой майке, которую она лениво пыталась обеими руками натянуть хотя бы до середины своих мраморно-белоснежных бедер. Как Саша и думал, вернее – надеялся, он вовсе не нарушил никакую ее идиллию, не помешал чьему-то счастью, но разбудил совершенно уединенно спящую в своей квартире, наслаждавшуюся покоем и независимостью Ольгу. Вокруг ее стройных босых ног мельтешила целая стая нежных и задорных щенков, образцово породистых левреток в «правильных носочках» или правильно без них. Они скулили, зевали или что-то бурчали: слишком были малы, чтобы лаять. И на мгновение Саша оторопел, насколько она была прекрасна в этой блекло-застиранной майке, без резкости гламурного макияжа, без нарочито вульгарного эротического нижнего белья, походившего на цирковую униформу, в котором она являлась к нему в квартиру по вечерам с Малюликом на руках. И тотчас пронзительно остро вспомнилось ему, как воздушно легко вспрыгнула она на столешницу его письменного стола в один из тех вечеров, когда он включил для нее свое любимое, хотя и старомодное «Люби меня нежно!» Элвиса Пресли. Вспомнил и то, как он любовался ее танцем на своем стареньком письменном столе, тем, как чувственно медленно она расстегивала свое кружевное белье и спускала черные ажурные чулки, словно освобождалась от надоевшей и тесной одежды, чтобы укутаться бархатом голоса Пресли, спрятаться в кокон его музыки. От всего этого на Сашу накатила такая жгучая ревность к Пресли, что, сжав горло в тиски, довела его до головокружения. И только взгляд на Малюлика с высунутым от возбуждения дрожащим розовым язычком, похожим на лепесток ириса на ветру, так рассмешил Сашу, что ревность отхлынула прочь, освободив его. Малюлик, смешно повизгивая и скуля, проворно вскочил в кресло, где только что сидела Ольга, стараясь усесться как можно удобнее. Теперь-то Саша понял, что не к тому он тогда ревновал. Но тотчас он словно одернул себя, вспомнив о «клубе Малюликов», запрещая себе любоваться ею, такой естественной и простой.

– На! – неожиданно для самого себя по-школьному грубо сказал Саша, опуская Малюлика ей на плечо.

Ольга машинально обняла Малюлика и прижала его к груди, распахнув глаза в изумлении от натиска его неожиданной для нее агрессии. Малюлик повернул свою мордочку к Саше, с глазами, уже наполненными слезами, с выражением отчаяния и горя от расставания с Сашей.

Но Саша, еще переполненный чувством оскорбленного мужского достоинства, с тяжелым послевкусием от услышанных им недавно на парковой скамейке в «клубе Малюликов» откровений его сотоварищей по несчастью, резко развернулся и стал быстро спускаться по лестнице вниз.

Ольга, прижимая к себе скулящего Малюлика, перегнувшись через перила, выкрикнула вслед Саше:

– А что вы все от меня хотите? Чтобы я топила маленьких беззащитных щенков?! Отдавала бы их в усыпалку? Убивала бы их – отбракованных? А зачем вы небо коптите? Зачем вы все родились, если неспособны создать семью? Неспособны кого-то любить? Неспособны за всю жизнь ни одного Малюлика пригреть! Хотя бы Малюликов могли бы сделать счастливыми! Чтобы хоть кто-то вас любил на этом свете! А как еще мне было заставить вас взять хотя бы одного Малюлика к себе жить? Как?

Саша упрямо спускался вниз, изгоняя из памяти горестный взгляд только что преданного им Малюлика, не позволяя себе оглянуться.

Теперь, спустя многие годы, он все чаще вспоминал Малюлика.

«Сколько бы сейчас Малюлику было лет? Ах да… собачки столько не живут. Сколько же лет улетело! Зря я тогда так!» – впервые так отчетливо сожалея о прошлом, сказал самому себе Саша, переворачиваясь на другой бок, чтобы уткнуться носом в спинку дивана.

Он думал о том, как сильно Ольга любила этих Малюликов – и шла на все, лишь бы пристроить нового Малюлика очередному разомлевшему кавалеру, всякий раз используя один и тот же прием. Как бы случайно оставляя утром Малюлика в квартире обольщенного ею поклонника в надежде, что, ожидая ее возвращения, тот привыкнет и оставит у себя жить ее питомца, которому не выпало счастья родиться без отметин отбраковки.

«Как же она любила этих своих Малюликов! Зря я тогда так. Может быть, и меня полюбила бы, ведь чем и я не Малюлик?» – горько сожалел Саша, натягивая на себя сбившийся плед, чтобы согреться в своей одинокой старости.

Марс Семенович Яблочный

В те жаркие летние дни отовсюду доносилась недавно прозвучавшая на радио песня с незабываемыми словами: «…и на Марсе будут яблони цвести!» Эта песня тотчас стала шлягером на долгие годы. И казалось, что конца-края этой песне не было. Потому что доносилась она из окон женского общежития веселых крутобедрых малярш в низко повязанных пестрых «павловских» платках, скрывающих их лбы. Разноцветные капли и брызги красок, которыми покрывали они стены домов и заборов Ругачева, оседали на их головах, вплетаясь в рисунок их платков с яркими букетами, словно так и было задумано, чтобы легко было прочесть все, что они красили на своем жизненном пути. И вся их лакокрасочная биография красовалась и пестрела открыто у всех на виду.

Звучала та песня о следах на пыльных дорожках забытых планет и из старинного купеческого особняка с единственным балконом в центре города, в котором обосновался райком комсомола, и из динамиков на центральной площади Ругачева, и из молодежного кафе «Эврика», и из кафе напротив, и из рюмочной «Незабудка». А если где-то эта песня и смолкала, то уж наверняка тотчас начиналась в другой стороне Ругачева. Например, неслась из мчащегося вдаль такси, а таксисты включали эту песню погромче, словно делились радостью со всеми. Чтобы всем хватило радости, вылетала песня и из модного в те годы рижского приемника Spidola, стоявшего на рыночном прилавке кого-нибудь торговца помидорами или яблоками, обильно созревшими в тот яблочный год к самому Спасу.

Даже в ругачевском роддоме из старенького приемника «Маяк», висевшего на побеленной стене в акушерской, что находилась за стеной «родилки». Как называл медперсонал то место, где будущие матери рожали своих малышей. И их крик новой жизни сливался со словами песни, доносившейся из-за стены: «И на Марсе будут яблони цвести!»

Наверное, поэтому новорожденного «отказника», родившегося на Яблочный Спас в ругачевском роддоме, тихого и улыбчивого мальчугана, так и назвали: гражданин Марс по фамилии Яблочный.

Нянька – пенсионерка, работавшая еще и на полставки как уборщица, – ухаживая за мальцом, жалела его. И, сокрушаясь о его судьбе, Полина Семеновна тихо и нежно разговаривала с улыбчивым малышом, не выпуская швабру из рук и старательно протирая больничные полы мокрой холстиной с едкой хлоркой, вытеснявшей из палаты все запахи пышно цветущего августа. Того плодоносного яблочного августа.

– Эх ты! Марсианин наш! Подкидыш ты наш! Ну что ж такое нечеловеческое имя дали безответному малышу-сироте?! При живых, неизвестных науке родителях жить будешь! И вот так: кто как захочет, так и обзовет безответного малыша?!

И, продолжая мыть полы роддома, в сатиновом мрачно-синем халате, она переместилась из палаты в коридор. А потом и в сестринскую, где сестры и акушерка пили чай с подаренным каким-то благодарным папашей тортом «Полет». Уже исчезли с «Полета» почти все кремовые розочки и взметнувшийся в небо космический корабль с шоколадным гордым росчерком «СССР» на боку, когда она вторглась с гремящим ведром и в сестринскую, продолжая свой монолог:

– Что ж вы, дурехи, насмешничаете?! Пожалели бы человечка! – сетовала уборщица, протирая сестринскую толстой холстиной, намотанной на видавшую виды швабру, нарочито громко опуская швабру в алюминиевое ведро, словно этот дребезг был ее союзником, отдающим свой голос борьбе за справедливость в отношении рожденного сиротой.

– Да ладно тебе, Семеновна! Отдохни! Садись с нами чай пить. Вот и тебе розочку оставили, розовую. Мы тебя ждали! Чай свежий заварили – «Три слона», цейлонский. Уж все вымыла на сегодня! Отдыхай!

Полина Семеновна действительно закончила свой ежедневный обход роддома со шваброй и ведром. И поэтому, помыв руки здесь же, в сестринской, и сняв ситцевый синий халат, чинно присела за общий стол, заметив вслух, что она-то предпочитает чай «№ 36», сразу дав понять, что у нее на все свое мнение имеется. Хотя в то время и было-то только те два сорта чая: цейлонский «Три слона» и чай «№ 36».

Поэтому, пробуя треугольник торта с уважительно оставленной ей розочкой, она продолжила, чтобы исправить выбор смешливых медсестер и акушерки. Она уговорила дать мальчонке хотя бы отчество правильно-человеческое. Поэтому отчество родившийся аккурат на Яблочный Спас Марс – Марсюня – Марсюшка Яблочный вреде как получил по святцам. В тот день, 18 августа, было два имени: Семен и Иван. Оба имени, предложенные нянькой роддома, нравились всему медперсоналу. Поэтому чаепитие медперсонала затянулось в спорах. Сначала все были за отчество «Иваныч», потому что радостная советская гордость тех лет начала освоения космоса была главной интонацией социальной жизни страны в те годы. И идея, что русские на Марсе будут яблоневые сады разводить, в сочетании имени Марс с отчеством Иванович легко прочитывалась. Так же, впрочем, как и на других замечательных планетах. Эта размашистая идея всех веселила, но не вступавшая до того в обсуждение нянечка, вкушавшая молча свое яблоко, возразила:

– Семеном, то есть Семеновичем, назвать нужно! Потому что «Семен» – от семени, от семечка все начало берет, вот будет он по отчеству вроде как от семечка развившийся!

Тут все и сообразили, смеясь и подкалывая Полину Семеновну – заступницу малыша:

– Понятно, Семеновна?! В твою честь и дадим отчество! Семенычем будет!

Поэтому и решили, что румяному, как наливное яблочко мальчику, зваться так: Марс Семенович Яблочный. Словом, Семеныч.

Так и потекла его жизнь – Семеныча Яблочного; кто-то решал, чему и как ему учиться, во что ему обуться-одеться, что хорошо, а что плохо, чем ему в жизни заниматься. Но вот что удивительно: его тихую, улыбчивую покорность ничто не задевало, ни об какие углы не стукалось, ни о какую раздражительность и гневливость нянечек и воспитательниц, а позже – учителей. Текла его судьба себе меж берегов чужих мнений и судеб. Словно милостью сиротской была ему подарена на всю жизнь эта тихая вдумчивая смиренность. Все решенное свыше разными начальниками, начиная с воспитательниц и уборщиц, позже – учителей, а потом – начальников и директоров, принимал Марс Семеныч со спокойствием в душе, без вариантов и зряшных сомнений. И без рассуждений отправлялся вживаться в новые обстоятельства, как обживают новые углы и стены, по возможности украшая их то новой табуреткой, то вырванной из журнала «Огонек» репродукцией картины из Третьяковской галереи. Только все всматривался в лица и глаза молодых женщин – сначала нянечек и медсестер, потом учительниц и уборщиц, потом во все встреченные: в голубые, карие, зеленые, – пытаясь узнать в них, вернее, найти единственные – материнские. А с годами стал ловить себя на том, что с печалью останавливал свой взгляд на женщинах в годах, а то и вовсе пожилых. И с теми же мыслями: «А быть может, это она? Мать моя».

Но и это притупилось с годами, перестало душевно тревожить его. Особенно после того, как увидел, встретил Марс Семеныч на жизненном пути такие глаза – словно изначально материнские. Глаза той женщины, словно всю-то жизнь она ему дала. Только с нею жизнь общая, счастливая. Это была его Валя-Валентина, приехавшая в их колхоз по распределению работать агрономом. Марс Семенович, а тогда по молодости еще просто Марс, которого часто, передразнивая, называли «Маркс», сразу прикипел всем сердцем к приехавшей издалека Валюше.

Оба они были увлечены идеями великого русского селекционера Мичурина. Оба увлекались темой селекции новых сортов яблок. И песня та – «…и на Марсе будут яблони цвести» – обоим была очень мила и любима ими. Мечтали сады новые, невиданные разводить. Особенно яблони они любили, за стать, за красоту цветения весной, за разноцветье и аромат осенних плодов. Да и как их не любить – яблоки-то? Так они всю жизнь вместе и работали агрономами в аграрном комплексе «Ругачево», куда их обоих, как молодых специалистов, распределили после учебы. Как раз там, в совхозе «Ругачево», неожиданно образовалась вакансия. Правда, по печальной причине «перегибов». Под натиском новомодных влияний из-за океана на наше сельское хозяйство в начале 60-х Н. С. Хрущев, после своего визита в Америку, пожелал засеивать как можно больше плодородных посевных площадей кукурузой. Вот тогда и вырубили большой, старый, раскидистый, тенистый, дивный яблоневый сад. Выкорчевывали под причитания и сожаления стариков, точно на похороны приходивших проститься с яблоневым садом, где звенела и пела их молодость, в том огромном саду, приютившем не одно свидание ругачевцев, где с цветением по весне расцветала и их любовь. Как, впрочем, и во все другие времена года. А когда после вырубки сада стали выкорчевывать пни, оставшиеся от старых яблонь, бродили ругачевцы между вывороченных пней со взметнувшимися в небо, словно в мольбе и отчаянии, чернеющими и искореженными корнями. Сердце старого совхозного агронома не выдержало этого разорения и уничтожения любимого сада, которому столько сил, столько лет отдал он! Подрубили вместе с садом и его жизнь. И, глядя, во что превратило начальство яблоневый сад, словно прокляли ругачевцы от досады и сожаления то обезображенное порубкой место. Потому что «не пошла кукуруза» на том месте, как ожидалось. Гонора – шик! Прибыли – пшик! А вскоре и по всей стране «кукурузная кампания» стихла. И решено было ругачевским начальством вернуть все на свои места. Насадить новый яблоневый сад. Отправили заявку, чтобы прислали «молодого специалиста – агронома».

Так и получили по распределению эту работу не один, а сразу два молодых специалиста. Они не видели ни того, как вырубали сад, ни того, как жгли ветви, пилили на дрова стволы яблонь. Ко времени их приезда в Ругачево на том месте, где раньше был сад, унылой проплешиной распластался заброшенный пустырь. Поэтому с легким сердцем и радостью энтузиастов принялись Марс и Валюша разводить новый сад. И одновременно с увлечением занялись селекцией – выведением новых сортов яблок.

Там у Марса Семеновича вроде как творческая лаборатория образовалась для его уникальных селекционных опытов. Идея с юности была у Семеныча Яблочного – вывести такой сорт яблок, чтобы они, созрев, не опадали и не становились «падалицей», как принято называть в народе упавшие вокруг корней яблонь созревшие яблоки, а терпеливо висели бы. Усыхая на ветке яблони. Словно вежливо дожидаясь, когда их соберут и утилизируют. Потому что не только жаль упавших яблок, досадно и то, что яблоки упавшие – «падалица» – гниют и заражают гнилостными бактериями корни и почву, на которой стоит яблоня, соками которой она питается и рождает свои румяные плоды. И такие интересные сорта они выводили, и даже награды разные они с Валюшей получали, но такого, как было задумано, ради чего работали, – ну никак не получалось! Вывели и морозостойкие. И гибриды разные. Очень преуспели Марс Семенович Яблочный и его супруга Валентина Алексеевна в выведении разных карликовых сортов – да таких, что оказались декоративными сортами, потому что они то пирамидальные, то с резными «кленовидными» красноватыми листьями, то с резными, но сердечком. То и вовсе такие декор и эстетика получились в новом сорте яблони, что на ВДНХ призы выдали им обоим, как замечательным селекционерам. Потому что тот сорт такой, что цветет по весне такими крупными и красивыми, ничуть не хуже, чем жасмин, пахнущими цветами, махровыми и крупными, как июньские пионы.

Вот ведь как преуспели они в своих работах как видные селекционеры, но… Они не только сами сорта разрабатывали, но и удобрения свои, авторские создавали, без которых эти чудеса селекции были бы невозможны. Но тот самый сорт, как задумал его еще в молодости ученик аграрного техникума Марс Яблочный, напевая: «И на Марсе будут яблони цвести!» – вот такой сорт никак не получался у них с Валентиной! Как бы ни был прекрасен созревший плод любого из выведенных ими сортов, как бы ни любовался наливным яблочком Марс, а жена его Валентина цветением, но все равно: наступает срок, и падает созревшее яблоко на землю. Пропадает урожай, если не успел его человек собрать вовремя. Точно жизнь человеческая: уж каким бы разноцветьем событий ни была наполнена, а все равно – приходит срок, и…

И уж какой бы вид селекции, из каких бы лучших сортов скрещено то яблоко ни было, а наступает миг… и сворачивает отсчет времени с прямого пути в завтра. И падает на землю яблоко – гнить. Вот с этой неизбежностью и сражался в своей селекционной работе Марс Семенович, или Семеныч Яблочный, как привычно звали его односельчане и сослуживцы по колхозу. Пока выводили они тот заветный сорт, успели и родить, и вырастить сына и дочь. Свадьбы им сыграть честь по чести. Но, правда, выросли и разъехались дети, устраивая свою новую жизнь. Многое менялось в их жизни, а тема их работы над селекцией заветного сорта яблок развивалась словно в другом течении времени, оставаясь неизменно нерешенной. Неперевернутой страницей их общей жизни.

Многое пришлось пережить. И то, что некоторых из колхозного начальства упорство Марса Семеныча в поисках и выведении нового сорта яблок даже раздражало. Потому что были разные разнарядки свыше – то кукурузу сеять, то какие-то новомодные идеи увлекали колхозное начальство. Словом, не раз приходилось Марсу Семенычу защищать колхозный яблоневый сад. Спасали не только его упорство, но и полученные на ВДНХ грамоты и награды за замечательную селекцию, за новые морозоустойчивые и декоративно цветущие сорта. Заработанный годами труда авторитет. С большим трудом удалось супругам Яблочным отстоять от вырубки колхозный сад – любимое детище Семеныча Яблочного. С трудом защитил тогда Семеныч яблоневый сад. Да и спустя годы вернулась та же напасть, когда пришла перестройка, когда большой яблоневый сад, детище Марса Семеныча, захотело начальство перепродать под строительство коттеджей. Да и смерть его супруги, Валентины, в те же годы подкосила его силы и здоровье.

Забылась песня его молодости, их с Валентиной любимая: «И на Марсе будут яблони цвести!» Новые времена принесли и новые, чужие песни. И точно гниль перезрелого яблока коснулась и души Марса Семеныча, вползла тоскливой и безысходной печалью ненужности на земле всего, что было так важно для него и дорого. Что было его миром, жизнью каждого дня. И упрямо падали яблоки на землю в том, обреченном на вырубку бывшем колхозном яблоневом саду, пренебрегая всеми его усилиями селекционера и изобретателя новых, неизвестных науке удобрений. Неизвестных, потому что времена такие настали, что наука стала обществу не интересна и не востребована. А преданные науке люди резко перестали быть уважаемыми членами нового, постперестроечного общества, а мигом превратились в «местных чудиков» – дурачков, которые вместо того, чтобы посвятить себе зарабатыванию денег, занимаются мутными и неприбыльными делами.

Вот и погнала его из дома в сад та тоска. Прямо среди августовской ночи, когда висела над Ругачевом полная луна нестерпимым прожектором, лучи которого, точно метла бессонной уборщицы, изгоняют покой и сон из всех уголков дома. И никакими шторами от полнолуния не спастись. Что в наши времена, когда достоинство человека стало измеряться размером достатка, и порой неважно как добытого. Потому что даже в новостях по ТВ все чаще в словах дикторов, когда речь шла о грабежах и воровстве, проскальзывало уважительное «работа». Пришел он, чтобы проститься с яблоневым садом, ставшим таким же лишним и ненужным в наступившей новой жизни. Захватил с собой старенький, еще кассетный магнитофон с любимой кассетой, на которой жила любимая песня: «И на Марсе будут яблони цвести!» И еще притащил два тяжеленных чемодана с химикатами, чтобы составить самое последнее из его изобретений: чудо-удобрение. Вроде как на прощанье угостить сад, пока его еще не вырубили. Он гладил стволы яблонь, называя их по данным покойной Валентиной красивым и звучно-гордым названиям сортов, словно именам при рождении. Сорта – гордость его селекции: «Глория», «Аделаида спелая», «Марсианские поздние» – эти были особенно лежкие, до самой весны пролежать могли, не портясь. И, конечно, любимые, из первого выведенного с Валентиной вместе, – «Ругачевские ранние» яблоки, те, что весной такими махровыми цветами цветут, что по розовому цвету и пышности цветка от пиона не отличить. Он лил им в корни свои удобрения из лейки, точно прощальную чарку наливал каждой яблоньке. И после каждого полива нежно шептал, обращаясь к ним уважительно:

– «Аделаида спелая», «Фердинанд-рафинад»…

Он обнимал и целовал шершавые стволы и нижние ветви яблонь, вдыхая запах листвы и яблок, разогретых жаркой августовской ночью. И когда осталось совсем немного удобрений, на одну лейку, Марс Семеныч пошел полить и ту яблоню, что вызрела новыми яблоками в первую наступившую без Валентины осень. Так он и назвал эту яблоню нового сорта ее именем: «Валентина Ругачевская». Назвал уже сам, без нее – эту ладную яблоню, цветущую по весне незабудками. С красноватыми листиками в форме сердечек. И созревающую мелкими-мелкими, очень красивыми и сладкими яблочками, для варенья. Отдаленно напоминавшими знаменитую в пятидесятые китайку, или «райские яблочки». Они тоже были с мелкими яблочками, это был сорт, выведенный специально для варенья. А теперь редко где встретишь тот сорт. Невостребованным стал. Еще бы, в любом деревенском магазинчике столько разного варенья и джемов, что перестал народ сам варенье варить. Вот и позабыли такой сорт.

Марс Семеныч включил негромко в ночи: «И на Марсе будут яблони цвести!»

И пошел Семеныч к своей раскидистой, увешанной блестящими яблочками, как украшениями, как новогодняя елка игрушками, поблескивающими в темноте густой листвы, как прощальные слезинки. Подошел к «Валентине» с полной, тяжелой лейкой, чтобы полить яблоню, угостить и ее на прощание. Да чуть не выронил лейку. Но, глубоко вздохнув, поставил свое удобрение медленно на землю, не отрывая изумленного взгляда от яблони. На одной из нижних ветвей сидела странная крупная птица, которую Марс Семеныч сначала принял за сову. Но пригляделся и увидел, что крепкие и цепкие лапы птицы, рябые крылья по бокам и правда были похожи на совиные. А выше… На грудке птицы оперение редело и заканчивалось, словно вырез пушистого платья. И грудка, милая и округлая, переходила в полноватую округлую шею. Такую знакомую и родную. И вместо мордочки совы – личико такое любимое. И молодое-молодое, как в те времена, когда они еще только начали «Марсианские поздние» выводить с Валюшей, его женой, тоже молодым специалистом, колхозным селекционером.

– Марсюша! Ну что же ты? Поливай и мою прощальную яблоньку. Что ж ты замер? Полей нашу «Валентину Ругачевскую».

– Валюша? Ты ли это?!

– Как видишь! Вот, прилетела тебя повидать! И с садом нашим проститься. Вырубят его скоро, а жалко-то как. Марсюшенька, родной мой! Но ты полей на прощанье, обязательно полей. Наш труд не пропадет! Вот увидишь. Марс!

– Как там? Может, и я там «своих» встречу, узнаю, кто мать моя? Да и кто отец? А? Валюша! Ты-то… Своих там встретила?

– Нет, Марс, там все не так, как мы себе представляем. Свои только здесь, а там своих нет! Хорошо, что ты нашу песню включил, – сказала Валентина и тихо, как прежде, подпела песне, звучащей из старого кассетника: «На пыльных дорожках далеких планет останутся наши следы!»

– А что ты делаешь там-то? А? – дождавшись, когда она допоет, спросил Марс Семеныч, вглядываясь в любимые и родные черты.

– Так то же, что и здесь. Яблоневые сады развожу. И там все продолжают тем же заниматься. Чему здесь научились, то и там годится.

– Неужто на Марсе?!

– И на Марсе тоже! Но без тебя трудно мне, Марсенька, родной мой. Ох, как трудно мне без тебя! Вот поэтому за тобой я и прилетела. И за нашими яблоками, раз они не нужны стали на земле. Так что ты вылей наше удобрение под эту яблоню. И будут твои дела на земле закончены! Полей яблоню – и сам все увидишь.

У Марса Семеныча даже не возникло страха, а только радость одна теплым облаком обволокла его. Радость, что видит он свою Валюшу. Он боялся отвести взгляд от Валюши, ставшей ночной птицей. А ну как исчезнет? Он полил яблоню. Начался звездопад. И тут случилось то, на что он даже не надеялся за все годы своей работы селекционера. Спелые яблоки не падали вниз, на землю, а, отрываясь от ветвей, взлетали вверх, улетая и исчезая среди звезд. Сила неведомой светлой радости поднимала в небо яблоки всех выведенных им сортов. И они взлетали и взлетали ввысь. Яблоки не падали на землю унылой «паданкой», а уносились в небо.

Марс Семенович замер в восторге, ожидая, что эти плоды всей его жизни сейчас попадают обратно, прямо ему на голову. Но яблоки не возвращались, они действительно улетали в небо. Эта сила, с которой они взлетали, подняла и Марса Семеновича, приподняв его над землей. И он полетел в облаке своих спелых яблок, рядом с женой Валентиной, все выше и выше. Так, что «И на Марсе будут яблони цвести» вскоре уже не было слышно. Туда, в вышину небесную, где нужны новые яблоневые сады.

Бывший колхозный яблоневый сад, как и было намечено, вырубили под коттеджное строительство и распродали. К счастью, вырубали не тщательно, шаляй-валяй, как обычно. Особенно безалаберно, как и любую работу теплой, неожиданно солнечной осенью. Когда все манит и располагает к задумчивости и созерцанию, а не к топорной и тяжелой работе. Поэтому несколько яблонь из селекционных разработок Марса и Валентины остались, уцелели. Их оставили жить некоторые из новых владельцев коттеджных участков в своих садах.

Пара яблонь оказалась как раз на моем участке. Поэтому в ночь августовского полнолуния уж который год наблюдаю, как летят яблоки в небо, а не падают на землю, как мечтал Марс Семеныч когда-то. И тогда тихонько, чтобы не беспокоить соседей среди ночи, завожу: «И на Марсе будут яблони цвести!» – любуясь, как летят спелые яблоки к своему праотцу – селекционеру Марсу Семенычу и любимой его супруге Валентине, в их новые прекрасные яблоневые сады. Но не рассказываю об этом, потому что… я ведь сказочница. А для народа частенько сказочник – тот же врун. Ну кто сказочнику поверит? Поэтому все это, уж пожалуйста, как говорится, пусть останется между нами!

Но…

Хотя сама я об этом и помалкиваю, но слухи о яблочных чудесах у нас в Ругачеве ходят. Значит, не одна я это видела. А, признаться, народ открыто об этих августовских чудесах говорить побаивается, чтоб не засмеяли, не пустили слушок обидный, что-де, мол, совсем «ку-ку» соседушка. А тем яблокам, того последнего выведенного Марсом Семенычем сорта, совершенно все равно, молчим ли мы о том, как они на Марс улетают, или обсуждаем. Они летают себе и летают!

Но одно не могу понять: отчего же это яблоки улетают в августовское полнолуние? Сорт это летучий вывели Марс и Валентина или удобрения такие изобрел Марс Семеныч?

 

Текст песни «На Марсе будут яблони цвести»

Жить и верить – это замечательно,
Перед нами – небывалые пути.
Утверждают космонавты и мечтатели,
Что на Марсе будут яблони цвести.
Хорошо, когда с тобой товарищи,
Всю вселенную проехать и пройти.
Звезды встретятся с Землею расцветающей,
И на Марсе будут яблони цвести.
Я со звездами сдружился дальними,
Не волнуйся обо мне и не грусти.
Покидая нашу Землю, обещали мы,
Что на Марсе будут яблони цвести.
 

Автобусом в рай

Беззубая Алевтина с радостью вспоминала те времена, когда почтальоны сами привозили пенсию домой «со всем почтением», как говаривали в старину.

– Так и дорожка – зимник – натаптывалась. А теперь – тьфу! Всю пенсию на пластиковую карточку переводят. А зимой разве за нею доедешь?

И то верно, к чему эти карточки ей, живущей в доме лесника?

На елках банкоматы не развешаны! Словом, «эх!»

Занесенная снегом, безлюдная остановка, где жила Алевтина, – тоже повод проезжать мимо, не останавливаясь.

Одинокая бабка Тина-Алевтина – старуха, возраст которой ее соседи, приезжающие в деревню только летом, не знали, да и не интересовались. Как зимует бабка Тина, было загадкой для всех в маленьком Ругачеве. И если и вспоминали о ней зимой, то в том смысле, что по весне нужно будет добрым людям как-то скинуться и похоронить. А пока зима, то да се… И сидящие в автобусе люди, проезжая мимо пустующей, заснеженной остановки, вспоминали об Алевтине, спрашивая друг друга, перекрикиваясь через автобус:

– Не видал ли кто-нибудь следов старой Алевтины? А?

Но по весне, как только становилось возможно пройти по скользкой глине-грязи, шла Беззубая Тина, радуясь весеннему солнышку, всем на удивление, прямо на остановку. Когда доезжала до Ругачева, шла Беззубая Тина сначала в сберкассу, а там и по магазинам – разговляться после затянувшегося зимнего поста. Ну точно в рай попадала Алевтина! Беззубой ее прозвали потому, что она всем рассказывала, что зимой ей зубы не нужны. Зимой в магазины не ездит, а потому и жевать особо нечего. И как накопит за зиму деньжат, так и вставит себе самые-самые золотые на свете зубы.

И этой весной Беззубая Тина пришла на остановку. И смиренно приготовилась ждать, щурясь на веселое майское солнышко. Но этой весной ей было труднее и тяжелее других весен. Однако эта тяжесть была ей в радость!

Подъехавший автобус затормозил перед остановкой. Но двери не открылись, потому что совершенно обалдевший водитель, не мигая и открыв рот, смотрел на Беззубую Тину. Он даже забыл открыть дверь. Все местные ругачевцы прилипли к окнам, в изумлении глядя на нее.

– Ну ты чё? Леший! Отрывай двери-то нашей, прости Господи, деве! – крикнула продавщица Люся из магазинчика, что на повороте к селу Покровскому.

Водитель словно очнулся ото сна и открыл для Тины двери.

Бабка Тина, цепляясь одной рукой за поручни, медленно поднималась в автобус, а другой бережно держала завернутого в старое тряпье младенца, который рассматривал все и всех с детским любопытством своими ясно-голубыми глазами.

– Вот и дождалась я своего автобуса в рай! – как всегда по весне, поприветствовала Беззубая Тина свой первый весенний автобус.

– Вот! Ведь не на кого сыночка оставить. Бабская наша доля! Знакомьтесь, соседи дорогие, с новым соседом! – говорила она, точно извиняясь перед соседками, что не только зажилась, да еще и начудила.

Парень с первого сиденья встал, чтобы уступить ей место.

– Спасибо тебе, милок! В нашем-то раю все есть. И пенсию дают, и в магазине все что пожелаешь! – говорила вежливой скороговоркой Тина, точно опять, как и каждой весной, извиняясь, что, мол, зажилась, а пока усаживалась и пристраивала поудобнее ребенка себе на коленки с торчащими сквозь юбку острыми и мосластыми коленными чашечками, улыбалась всем пассажирам автобуса.

Тут соседи и водитель, точно вмиг расколдованные, все столпились вокруг нее, расспрашивая:

– Откуда младенчик?

– Так откуда и весь народ! – рассмеялась в ответ Тина, и ряд блестящих золотых зубов блеснул в ее улыбке.

Увидев эту златозубую улыбку, народ с коротким «ох!» сначала отпрянул. А потом опять наперебой стал засыпать ее вопросами и, конечно, шутками-прибаутками про то, что, видно, раз она в свои сто лет родила без запиночки, так, поди, и зубы уж такие золотые выросли без помех.

– Что за кавалер такой тайный по снегам-сугробам к ней добрался, следов не оставив? Да еще не только дитем одарил, а и на зубы оставил? – засыпали ее вопросами.

– Да не… кавалерами не разжилась! – в ответ смеялась Тина. – Мой Иванушка сам получился. И зубы сами выросли, вот такая мне милость выпала. Вот хочу проверить, узнать: а правда ли золотые или из желтого какого-то металла мои зубы выросли? Не знаю, к кому идти – к зубному или к тому, который кольца-серьги чинит? Под Рождество так ныть десны стали. Ну точно зубы-то и резались! У меня зеркальце-то есть. Глянула! И вижу, что и вправду режутся, точно у младенчика! Чудо! Просто чудо! Бывает, люди добрые! – смущалась не привыкшая к людскому вниманию Тина.

Продавщица Лариска одна первой озадачилась:

– Алевтина, а как же ты его носить-то будешь на руках? Тебя ж соплей перешибешь! Вся насквозь светишься! Сама едва ходишь!!!

Тут с заднего сиденья встал Рашид, давно подженившийся на местной русской, продававший на рынке мандарины со своей исторической родины. Он степенно подошел к «молодой» матери. И засунул ворох купюр между ее тщедушным тельцем и запеленутым младенцем.

– На! Вот! На коляску! Поздравляю! Молодец, бабка! Русские бабы все и всегда могут! Здорово!

Это широкий жест разогрел всех в автобусе, скидывались на подарок новорожденному кто сколько мог, на радость не избалованной вниманием дряхлой Тине.

Когда они доехали до Ругачева, все вышли из автобуса, словно сплоченные общей тайной дивного чуда, прикоснувшиеся к невероятному, забросив все дела, толпой повалили в ремонт ювелирных изделий, но там оказалось закрыто. Поэтому все повалили к зубному – проверять, из чего ее чудо-зубы, из какого металла сотворены неземной силой.

Понятно, что приняли ее без очереди. В очереди все – и девушка с зубной болью, что была первой, и сантехник Гриша с флюсом, со щекой, подвязанной ярким платком с Эйфелевыми башнями, любимым платком его жены Кати, – все столпились вокруг Беззубой Тины, а теперь – златозубой Алевтины. Ввалились вместе с нею в кабинет дантиста Зои Альбертовны. Тут крик врача, склонившегося над Тиной с раскрытым ртом, заставил всех замолкнуть и прекратить споры.

– Они не просто золотые! Они… растут!!! Они настоящие!!! Люди! Ни единой пломбы, зато проба стоит на каждом зубе! Это чистое золото! – испуганно кричала стоматолог Зоя Альбертовна, раскинув руки, пытаясь прорваться спиной через плотную стену любопытствующих. Но это ей не удалось, толпа чуть не скинула ее обратно на тощенькую Тину. Все хотели заглянуть в ее старушечий рот, на это диковинное чудо: выросшие у столетней старухи зубы, да еще и золотые!

Коляску и все «приданное» Ванюше покупали тоже всем Ругачевом. Гудящая толпа ругачевцев живым коконом обволокла Тину с Ванюшей на руках. Чудо взбудоражило весь город, изменило привычное течение жизни прежде сонного городка. Словно какой небесной отметиной особой значимости украсился городок.

Да и жизнь Алевтины резко изменилась с того весеннего дня.

И врач «честь по чести» регулярно приезжал к Тине. Внимательно осматривал ее и Ванюшу. Это внимание, перерастающее в благоговение всей округи, все преобразило в жизни Алевтины.

Особенно с того дня, как одна из тех, кто был в том «автобусе в рай» в тот весенний день, продавщица Люся, навещая Тину с гостинцами, решила вдруг умыться его чистой младенческой мочой, вовремя смекнув: «А ну как чудо случится от чудесного младенца?»

И чудо свершилось! Точно спрыгнули с лица Люси старые бородавки! Сначала они стали уменьшаться, а на третий день и вовсе исчезли. Об этом узнало все Ругачево. У кого-то неизлечимую экзему после такого же первого же умывания усмирить удалось. Кому-то посчастливилось подагру так излечить.

Ну, понятно, что с тех пор зима – не зима, а дорожка к нашей Тине всегда протоптана. Ванюша – славный мальчишечка! Хоть и шалун, но не безобразник, не шумливый, мальчонка разумный.

Конечно, и журналюги про наше ругачевское чудо разведали – и тоже с микрофонами к Алевтине с расспросами понаехали. И ну ее вопросами засыпать:

– И какое же из чудес вы, Алевтина, считаете самым расчудесным? Рождение Ванюши? Ваши растущие золотые зубы? Или чудодейственная моча Ванюши?

И Алевтина призадумалась, но честно ответила:

– Самое большое чудо, что ко мне, старухе, народ ходит и гостинцы носит, а главное, что нам с Ванюшей дрова к зиме запасают. Вот чудо, так уж чудо!

Ты чё?

За окнами зимняя тьма и падающий снег. В библиотеке пусто, посетителей нет. И в этот вечер явно уже и не будет.

Тем вечером Анастасия, библиотекарь в Доме творчества писателей, что находится в Ругачеве еще со времен СССР, домой не торопилась. Как не торопятся домой супруги после бурного домашнего скандала прошлым вечером. Но к ней и это не относилось, потому что она не замужем, но… И печалилась она, и задумалась о чем-то своем, старательно стирая пыль, стоя на одном месте. Судя по тому, как старательно Анастасия протирала книги одних авторов и менее чутко других, сразу становилось ясно, что авторов – своих фаворитов она протирала особенно тщательно и даже нежно.

Ее внимание отвлекли голоса за окном: кто-то нарочито басовито читал стихи, в ответ вспыхивал кокетливый женский смех и даже раздавались повизгивания.

Анастасия посмотрела в окно, но ничего, кроме ярко светящихся огней коттеджей, разбросанных по территории Дома творчества писателей, не увидела, но зато поняла, что библиотеку пора закрывать. Анастасия усмехнулась, смущаясь даже наедине с самой собой, заглядевшись на портрет своего литературного кумира – Эдуарда Оболенского. В честь его завтрашнего юбилея в тот день она кропотливо клеила и разрисовывала фломастерами стенд с его книгами и этим портретом пятнадцатилетней давности. И осталась довольна своей еще не доделанной работой. Посмотрела на настенные библиотечные часы и, вслушиваясь в доносившийся с улицы смех, кокетливые повизгивания и подхватывающий их общих хохот постояльцев Дома творчества писателей, Анастасия самой себе сказала:

– А… С ужина возвращаются! Писатели, творчество! Да, поэзия без любви, без увлечений невозможна.

Скрипнула и приоткрылась дверь. Это бухгалтер Татьяна Ивановна заглянула и окликнула ее:

– Ой! Насть! Ты что это домой-то не идешь?! Сумерничаешь? Да никто уж не придет. После ужина писателям не до чужих книг. Им чужие ро́маны ни к чему! Своих достаточно! Ха-ха! Жописов, дописов и мудописов дома оставляют и…

Дверь за нею закрылась, но вскоре попрощаться до завтра заглянула в библиотеку и повариха Рая с большущей и тяжелой спортивной сумкой. И Рая тоже удивилась, что Анастасия не идет домой:

– Ну что ж ты домой-то не идешь? У тебя Кольке уже четырнадцать, за ним ведь глаз да глаз нужен.

Анастасия, не переставая стирать только ей заметную пыль на книге Эдуарда Оболенского, пояснила:

– Так завтра же юбилей, 50 лет Эдуарду Николаевичу Оболенскому. Нужно еще доделать юбилейный стенд.

Повариха, выразительно хлопнув себя по крутым бедрам, возмутилась:

– Да что ты все с этим Оболенским носишься?! Он к нам уж лет пятнадцать носа не кажет! Ну ладно! До завтра, Настя.

Вздрогнув от громкого удара с силой захлопнутой двери, Анастасия опять осталась в библиотеке одна. Вдруг она заметила, что нет на месте справочника Союза писателей. Анастасия удивилась, воскликнув сама себе:

– А где же справочник Союза писателей? Кому понадобился?

Анастасия машинально протерла пыль и с картотеки. Стала нервно перебирать библиотечные карточки, чтобы посмотреть, кто же взял справочник. И с усмешкой произнесла мало ей симпатичное, но звучащее как заклинание определение категорий постояльцев, проживающих в Доме творчества:

– «Жопис, допис и мудопис…»

«Жопис» – жена писателя, «допис» – дочь писателя, «мудопис» – муж дочери писателя. Так заполнялись путевки для членов семьи писателей и картотека библиотеки. Сами писатели в библиотеку редко заглядывают. Писатели пишут, а «жопис, допис и мудопис» читают, но только не писателей – своих членов семьи, а что-то совсем иное.

Но, судя по картотеке, никто не брал справочник, годами лежавший на видном месте без дела и никому не нужный уж много лет. И никто его никогда не брал. А теперь исчез! Это растревожило Анастасию.

Потом она залезла в стол, чтобы достать пачку цветной бумаги и клей. Она, вырезая из цветной бумаги цифру «50» и слова «лет», стала умело клеить поздравительный плакат юбиляра. Вот и готов стенд. Но опять Анастасия в тревоге задумалась о том, почему же нет на месте справочника Союза писателей.

– Да, тихо. Все разошлись. Можно и позвонить. Все ж межгород. Да и, чтобы Колька ничего не слышал, лучше позвоню отсюда, а не из дома. Господи, ведь я хотела как лучше, а вот как вышло. Нет! Сначала нужно проверить, не поехал ли Колька в Москву. Вот ведь нарывной он у меня! – подумала Анастасия и позвонила сыну.

Долго сын не брал трубку. Наконец она услышала подростковое мрачное полуприветствие:

– Ну чё? Кто там?

Анастасия, словно оправдываясь, залепетала:

– Коленька! Сынок! Это я – мама! Коленька! Не езди в Москву! Прошу тебя! Пожалуйста! Он ни в чем не виноват. Ничем меня не обидел! Он хороший, уважаемый человек! Да если б я знала, сынок, что ты все так поймешь, я бы никогда, никогда ни словечка тебе не сказала бы! Никогда, Коленька! Родной мой, не езди к нему в Москву, прошу тебя!

Но словно повзрослевший голос Коли в трубке прогудел злобно и отчужденно:

– Ничем не обидел? А то, что тебе ни разу не помог?! Про сына узнал бы! А нам легко было все эти годы? Ты и в столовке сверхурочные уборщицей подрабатывала… Эх! Мама! Да, мне тебя жалко! Тебе так тяжело было, а он, гад, ни разу не приехал! Денег бы хоть раз прислал бы! Вот поеду в Москву. Найду гада! И морду набью! Будет знать! Думает, если писатель, то ему все можно!

Анастасия умоляла сына:

– Коленька! Москва большая! Где ты его найдешь? Не дури, сынок!

Но Коля, не дослушав, по-взрослому рявкнул на нее:

– Ха! Мам! Да ты во всем такая. Да тебя вокруг пальца любой обведет. На обед в магазин выходила? А, вот! А я заглянул в библиотеку и спер справочник Союза писателей России. И адресок этого гада уже выписал! Все – пакуюсь!

Это было последнее, что Анастасия услыхала в телефонной трубке стационарного телефона библиотеки. Потому что Коля, не прощаясь, бросил трубку. Только короткие гудки остались между нею и сыном. Анастасия ясно осознала, что добежать до дома, чтобы удержать сына от поездки в Москву, она уже не успеет. Она почувствовала, что ее охватывает паника, что она тонет в отчаянии и бессилии.

Потому что в ее сознании одним грохочущим и беспощадным комом сложились все разрозненные детали жизни ее сына-подростка. Его увлечение и дружба с теми, кого называют «черные копатели». Он часто отправлялся с ними, как он гордо называл свои занятия, в экспедицию. Они копали и, что пугающе досадно, находили оружие времен Великой Отечественной войны. И уж такие умельцы оказались друзья-приятели Коли, что умудрялись восстанавливать, реставрировать это оружие, приводя его в боевую готовность. И как же Анастасия ругала себя за то, что не запретила, не остановила… Но внутренний голос, словно в насмешку, одернул ее коротким: «А что можно было сделать?» Мальчишка рос без отца. И эта взрослая компания дарила ему чувство присутствия в его жизни недостающей мужской части семьи. Большой дружной семьи, с пахучими свитерами, запашистыми носками, взрослым мужицким юморком и ужинами из только что открытых консервных банок на их охотничьих привалах у костра, пока готовится на огне добытая ими дичь. Эта его причастность к миру настоящих, сермяжных мужиков, упоение взрослостью и приобщение к их общей тайне – поиск и восстановление оружия – перевешивала все старания Анастасии приобщить его к чтению, чтобы увести от этой сермяжности. И все попытки отвлечь Колю от этого мира охоты, зачастую с тем самым восстановленным «черными копателями» оружием, – все оказалось напрасным. Все, что было так дорого Анастасии, не имело никакой ценности для ее сына Коли.

И тут Анастасия ужаснулась страшной догадке, от которой у нее ноги подкосились. Она подумала: а не с пистолетом ли поехал ее Коленька в Москву?

Она собралась и достала из глубины своего рабочего стола старенькую записную книжечку еще советских времен, в которой хранились имена многих людей из прошлой жизни, до появления сотовых телефонов. Имена, так и не перекочевавшие в сотовый телефон, потому что с кем-то жизнь развела, а кто-то и покинул этот мир и ни в том, ни в другом случае уже не позвонить – номер стал ненужным и забытым. Пролистав ее потрепанные страницы, Анастасия нашла нужный номер телефона. Сообразив, что нужно прибавить современный код Москвы, в надежде, что номер не изменился за столько лет, набрала номер. На том конце кто-то взял трубку. Анастасия облегченно вздохнула.

В трубке прозвучал женский голос. Но это был голос автоответчика:

– Литературный секретарь Эдуарда Николаевича Оболенского слушает вас. После короткого гудка оставьте свое сообщение. Мы вам обязательно перезвоним!

Анастасия буквально завопила в отчаянии:

– Послушайте, послушайте! Эдуард Николаевич в опасности! Понимаете – я очень виновата! Я очень виновата! Помогите! Мой сынок, Коленька! Он добрый! Но он хочет побить Эдуарда Николаевича!!! Я боюсь за Эдуарда Николаевича!

Женский голос в трубке тотчас перестал быть автоответчиком:

– Женщина! Вы сумасшедшая! Вы кто?!

Анастасия, стараясь все объяснить, продолжала:

– Да я Анастасия! Я читательница, то есть почитательница. Нет, я библиотекарь! Я боюсь за Эдуарда Николаевича! Мой сынок, ему четырнадцать, но он у меня крупненький, сильный… Ой, я не то говорю. Вы мне помогите Эдуарда Николаевича спасти!

Голос в трубке насмешливо переспросил:

– Вашему крупненькому сыночку так не нравится то, что пишет Эдуард Николаевич? А знаете, я его понимаю. Я бы этого Эдуарда… Эдика… сама бы придушила! Полную туфту гонит. Совсем исписался, старпер! Эта душещипательная тематика, все эти «лав стори», не литература, а литературные прописи в сиропе. Приятно, что среди молодых такие взыскательные читатели. Подождите, закурю. Интересный разговор получается у нас с вами, товарищ библиотекарь.

Анастасия попыталась начать «от печки», чтобы наконец стало ясно зачем она позвонила:

– Понимаете! У меня ребенок, сынок…

Голос в трубке нетерпеливо перебил ее:

– Это я уже поняла. И что дальше? Подождите, пепельницу возьму. Ой! Сейчас телевизор выключу… Ага, слушаю вас.

Анастасия, выдержав паузу, глубоко вдохнула и начала:

– Понимаете… У меня… ребеночек от Эдуарда Николаевича.

Голос в трубке с наигранным азартом уточнил:

– Кла-а-асс! Хорошенький? Это тот самый Коленька? Э… да он, поди, Эдуардыч по паспорту?

Анастасия, услышав такое, сама почувствовала, что покраснела, а телефонная трубка показалась ей ледяной и чугунной. Одеревеневшим языком она продолжила:

– Да! Конечно. Именно из-за паспорта все и закрутилось. Им же паспорта должны теперь в четырнадцать выдавать. Ну вот и обострился вопрос об отцовстве. Понимаете, одноклассники стали насмешничать. Дети жестоки… Безотцовщина, мать-одиночка – «однаночка» – и прочее, прочее. Словом, довели мальчишку. Я-то думала, он гордиться должен, что у него такой отец. Сын прекрасного писателя – значит, мальчик будет тянуться ко всему прекрасному. Понимаете, я сама с молодости стихи писала. Да и сейчас иногда пишу. Только никому не показываю.

Голос в трубке, явно затянувшись сигаретным дымом, откашлявшись, ответил:

– У вас бы и фантастика неплохо пошла. И где же это случилось?

И вдруг, не дожидаясь ответа, женщина запела давно забытую песню Джорджи Марьяновича: «…в какие времена? Три года ты мне снился, и вот уж тра-ля-ля!»

Анастасия, стараясь не сорваться в ответ на явно хамский тон, продолжала:

– Эдуард Николаевич Оболенский приезжал творить, то есть писать. Сюда, в Дом творчества писателей «Ругачево», а я здесь работаю библиотекаршей. Ну и…

Голос в трубке теперь не на шутку встревожился:

– Что?! Мой Эдька, гад! Гульнул?! А уж слезами обливался, клялся, вешался, топился. А сам только отъехал от Москвы. Я его действительно вместо себя сразу после первого нашего развода послала в Ругачево, ведь квартиру разменять нужно было. А тут все на нервах, вот так на время пересидеть и отправила… Все четко – пятнадцать лет тому назад! И сразу в загул? Вот сволочь! Он здесь, в соседнем доме живет, пусть ваш сынок приезжает, я ему адресок дам, готова продюсировать этой убойный сериал! Приму вашего Коленьку как родного! – выкрикнула женщина, но вдруг голос ее потеплел: – Да, а ведь он и есть родной! Ведь у нас с Эдькой детишек нет! Так и не нажили. Все сводились-разводились. Надо же – сын! А как Эдька обрадуется! А назвали в честь Эдькиного отца? Он был потрясающий человек. Завидую ему… Сын. Подождите, а он что?.. Погодите!.. Нет, а вы ему говорили? Извещали? Он что, врал мне все эти годы?! Сама убью гада!

Анастасия старалась пробиться к смыслу своего повествования, чувствуя, что сама вот-вот запутается окончательно:

– О, как все запуталось! Нет, вас никто не обманывал. И Эдуард Николаевич Оболенский ничего не знал все эти годы. И он тут ни при чем!!! Поверьте!

Голос в трубке возмутился:

– Это как это «ни при чем»? В летаргическом сне он вас осчастливил материнством, что ли? Нет, извините, что-то тут не так!

– Тут все не так! Понимаете, это старая история. Отец Коли не ваш Эдуард Николаевич! – возразила Анастасия.

– Ну уж и не я! Это точно! Я, знаете ли, пол не меняла, ни туда, ни обратно! Не транссексуал какой-нибудь! Не почетный член ЛГБТ! Хотя я и есть натуральный Эдуард Николаевич Оболенский! Собственной персоной! Я думала, что этот миф пятнадцатилетней давности давно уже разоблачен злыми журналюгами. И всем давно известно, что это мой творческий псевдоним! Но удивительно ведь. Вы же, как я поняла, библиотекарь, а не в курсе, что это мой псевдоним? – уточнил раздраженный женский голос в телефонной трубке.

Потрясенная услышанным, Анастасия воскликнула:

– Вы… Эдуард Николаевич?! Я вас так люблю! Ой, то есть извините! Я не то хотела сказать!

Голос в трубке ответил неожиданно раздраженно:

– У вас, знаете ли, столько противоречий, противоестественностей! Ну, знаете ли. Но мне, как писателю, не скрою, приятно! Кстати, меня зовут Ольга. А вас? Ах да, помню – Анастасия!

Анастасия впервые с начала разговора расслабилась и почувствовала, что наконец сможет все нормально изложить. И она начала с самого начала:

– Да. Я библиотекарь в Доме творчества писателей. Я – Анастасия. Я родила ребенка и думала, что он только мой ребеночек. Так случилось, что его отец погиб, даже не узнав, что я уже ношу Коленьку. Погиб в драке, дурной, пустой, по пьяни пырнули его. Вот такое оно, наше Ругачево! И все… Да наши отношения могли бы развиваться, но все случилось так стремительно. И так внезапно оборвалось. Его звали Николай. А я тогда зачитывалась вашими романами. Изумлялась тому, как глубоко вы чувствуете женскую душу, это ожидание любви. Поиск своей судьбы и женского счастья! И все-то у ваших героинь складывалось гораздо лучше того, чем они ожидали, на что надеялись. Ваши книги так поддержали меня в трудные времена. Я ваши книги всегда, каждый день протираю и отдельно, в числе самых читаемых держу. Другие меняю, а ваши книги всегда на виду держу.

Голос Ольги в трубке уже значительно теплее ответил:

– Спасибо… А я поэтому и представляюсь личным секретарем Эдуарда Николаевича, чтобы сказать, что он пишет новый роман на Тенерифе или где-то на Гавайях творит. Всегда чувствовала, что нужна сказка! А правды, горькой и честной, у всех и своей хватает. Понятно: стимул для развития личности ребенка хотели создать. Понимаю. Грустно. Анастасия! А как ваш сын меня найти собирался?

Анастасия, утирая глаза, ответила:

– Да вот сегодня он выкрал из библиотеки справочник Союза писателей. А там же, в справочнике Союза писателей, все адреса и телефоны. Коля нашел ваш адрес. А он, оказывается, обиду на отца затаил. А я об этом и не догадывалась, просто не думала о таком повороте событий. И с вашим адресом в Москву собрался.

Голос в трубке насторожился. Немного поразмыслив, Ольга ответила:

– Это радует! Там старый адрес. Вечно все в справочниках путают: адрес поставили старый, а телефон новый напечатали. Так что ваш Коля ничего и никого не найдет. Но что ж это получается: мальчишка ночью один по Москве бродить будет? Кошмар! Что делать? Позвоню в свою прежнюю квартиру, попрошу, чтобы отправили ко мне, накормлю, спать уложу и утром домой отправлю. Как только ваш сын появится, сразу вам, Анастасия, перезвоню. У меня ваш телефон высветился. Все! Пока! Позвоню туда, в квартиру, чтобы его перехватить!

– И в полицию тоже нужно позвонить! Ведь главное-то я вам еще не сказала! Точно не знаю, но возможно, что Коля вооружен. Вот так!

Анастасия, прощаясь, добавила второпях:

– Спасибо вам, Ольга! А я «созрела» всю правду Коле рассказать. И на могилку к настоящему его отцу ходить. По-человечески поминать его вместе с сыном в церкви теперь буду. – И, успокоенная, она положила трубку.

Тут вдруг раздался стук в окно библиотеки. И Анастасия бросилась к окну. За темным окном раздался голос Коли:

– Мам! Отменили последнюю электричку в Москву. Мам? Ну что ты там? Мама! Ты чё?! Плачешь?! Мам! Да не плачь! Не поеду я в Москву! Больно жирно им там, в Москве, будет: и ездить туда, и морды там всякие бить. Пойдем домой, мам!

Воскресение Лазаря

Получив на почте посылку, Клавдия возвращалась домой.

Шла медленно, через силу. Голова кружилась, и весь свет не мил был. Да и могло ли быть иначе, ведь не с гостинцами какими-нибудь посылку получила. А от сестры Лазаря – мужа ее, скоропостижно скончавшегося. Умер муж Клавдии в той последней командировке, в которую отправляла и собирала она его с тяжелым сердцем – словно беду чуяла.

Да и непривычно было без него в отпуск одной уезжать.

Посылку с вещами Лазаря она несла домой, несколько раз останавливаясь по дороге, чтобы утереть слезы, застилающие свет, да так, что и дороги не видно становилось.

Там, у сестры Инны, и раньше останавливался Лазарь, когда случались те самые командировки. Похоронили без нее, потому что не сразу нашли ее в санатории, где она проводила отпуск. Потом Инна ей прислала вот эту посылку.

В посылке его вещи носильные. Об этом она знала из письма, которое написала Инна, сестра ее мужа – шутника и балагура Лазаря… при жизни шутника и…

Тут Клавдия расплакалась, но не слезами, а воем, точно волчица в одинокой ночи.

Из последних сил поднялась к себе на второй этаж, но, чувствуя, что теряет сознание и нет сил подняться к себе на следующий этаж, позвонила к соседке Татьяне. Той самой, которая и достала ей путевку в санаторий. Но незнакомые люди, вышедшие из квартиры, сказали ей, что Татьяна срочно квартиру продала и уехала.

Но подняться Клавдии к себе помогли и «скорую» вызвали.

То, что у нее будет ребенок, Клавдия узнала только месяц спустя.

Нежданное положение молодой вдовы в ожидании при всех житейских трудностях давало ей какую-то странную защищенность – наверное, от чувства правильности ее решения: глупостей не делать, не суетиться, а просто ждать. Ведь так и говорят: «ждать ребенка». И дождалась!

Родилась девочка, ну вылитый Лазарь Моисеевич! Улыбчивая, рыженькая, с толстоватым, легко краснеющим носиком.

А на Клавдию – синеглазую красавицу – совсем не похожа, точно мимо прошла природа, ничего не взяв у Клавдии для дочки от ее щедрой, пышной, истинно русской красоты. Пока ждала, все выбирала имя, чтобы было оно как подарок – самое красивое. Назвала Клавдия девочку Лизой.

Когда Лизе исполнилось 11 лет, мать достала рубашку Лазаря.

Бережно разложив ее на столе, стала вспоминать, тихо разглаживая ее ласковыми ладонями, как познакомились, как жить вместе стали.

– Это губная помада… – сказала Лиза, показав пальчиком на едва заметное бурое пятнышко. Потом, как-то задумчиво разглядывая поверхность клетчатой рубашки, в которой тогда навсегда уехал Лазарь, девочка добавила: микробы на рубашке не только папины. Еще и чужой женщины, на мамины не похожи, совсем другие. И пошла, доделывать уроки.

Клавдия, онемевшая от ужаса, как подкошенная рухнула на диван, думая:

– Да неужто мало судьба била… Вот беда! Что такое девочка несет? Неужели с головой плохо?! Какие такие микробы она тут увидала?! Да еще и разные, персональные. Блохи, комары, пчелы, оводы и всякая всячина кровососная, летающая и ползающая, не заточена под каждого потерпевшего! А тут – микробы, да еще и для каждого разные… Нет, что-то другое еще Лизонька сказала. Ой, совсем голова кругом пошла! Другая женщина? Женщина… Да, тут уж не до микробов стало!

* * *

С этого дня не стало покоя у Клавдии. Все перебирала в голове, вспоминала их с Лазарем жизнь перед той командировкой. И решила, что нужно поехать, проведать Инну, сестру покойника навестить. Да и племянницу родную, единственную показать. Так потекла совсем другая жизнь после кончины Лазаря, и Инна о ней, как о бывшей родственнице, забыла, да и Клавдия не набивалась, так и развела их жизнь.

Взяла Клавдия отгулы на работе на дни школьных каникул, чтобы с дочкой поехать. Но… что-то не стала телеграмму посылать – встречайте, мол.

Добирались день. Приехали в воскресенье. От вокзала рано утром добрались до облезлой пятиэтажки, где на первом этаже жила Инна. Окна ее квартиры были сильно затенены густо разросшейся сиренью, только собиравшейся распуститься.

День был жарким уже с утра. И потому окна оказались распахнуты.

На кухне суетилась, сильно располневшая и как лунь седая Инна. А в комнате у окна старательно делал зарядку тоже изрядно потертый жизнью Лазарь. Ее, но уже не ее Лазарь Моисеевич.

К подъезду дома шла с двумя продуктовыми сумками женщина с ярко накрашенными губами. Клавдия не сразу узнала в ней бывшую соседку Татьяну. То, что это она, Клавдия поняла только после того, как не смогла удержать за подол Лизу, бросившуюся к ней с радостным криком своей правоты:

– Я же говорила – микробы! Вот те самые микробы! Те, что на папиной рубашке! Вот они. Я их вижу!

Тут и Татьяна узнала Клавдию. И Лазарь перестал делать «вдохи-выдохи» с ногами на ширине плеч с попеременными оздоровительными взмахами рук и выглянул в окно.

И старая Инна залилась слезами…

В тот момент Лазарь, совсем живой Лазарь, окончательно умер для Клавдии, а для Лизы он живым никогда и не был.

Клавдия освободилась от его тени. Развод Клавдия и Лазарь оформили как полагается. И расцвела она тем особым цветом зрелой и весомой молодости. А на цвет, как известно, сразу налетают.

И вскоре замуж вышла Клавдия – за соседа. И все хорошо у них было. Тихая, счастливая жизнь потекла.

А Лиза никого не обманывала, она правда микробов, даже самых мелких, видела.

Тут и перестройка началась. И мода на всякие диковинки вошла в обиход нашей жизни. Всякими «отворожу-приворожу» пестрели все газеты того времени.

Заинтересовались и Лизой, то есть ее удивительными способностями – микробов видеть. И ее забрали в Москву, в специальную лабораторию, для проведения научных и антинаучных опытов, где выяснилось, что видит она не только мелочь микробную всякую, но и, как рентген, каждого насквозь. Все кишочки-селезенки – как на блюдечке, болезнь любую одним взглядом определяла. Но она стала вся засекреченная, чтобы по глупости талант ее неповадно было разбазаривать.

Клавдия по дочке очень скучала. И при всякой возможности девочку свою навещала с гостинцами. И даже огорчалась, что такая доля доченьке ее выпала – из-за диковинных способностей вдали от дома проживать. Но в то же время понимала, что если бы не эта способность Лизоньки микробов видеть… Да, если бы не увидела тогда Лиза микробов, разве увидала бы Клавдия свое женское счастье? Вот ведь до какой мелочи все увидеть и постичь нужно, что рассмотреть, найти свое женское счастье!

Тату

Глаза у Иринки карие, с огоньком. А волосы вьющиеся, смоляно-черные. И у Вовчика, мужа ее, тоже. А у сыночка их, Игорька – серо-голубые, точно с ободочком. И волосы с рождения белокурые и прямые. Конечно, всем она объясняла, что это он в ее бабку по материнской линии, которую никто в здешних родных местах Вовчика никогда не видел. А чтобы к срокам не прикопались, по договоренности с работавшей в роддоме подружкой все списала на преждевременные роды. И потекла ее семейная жизнь как у всех… Но сама она отчетливо помнила те жаркие сентябрьские ночи, из которых и вынесла светловолосого и ясноглазого сыночка.

С началом перестройки московских студентов из того архитектурного института – МАРХИ «на картошку» в окрестности Ругачева больше не присылали. А сама она в столицу за краденым счастьем ехать не решалась. Хотя как раз в это время краеугольная тема пропагандируемой советской «смычки города и деревни» с отменой значимости прописки решилась сама собой. И хлынул в ругаемую за их же хамство Москву поток озверевших и разобиженных на столицу приезжих. Обиженных за то, что так долго, целым поколениям, была недоступна и потому теперь стала не обласканная в радости обладания, а истоптанная, использованная и ими же охаянная. Так что, как и раньше, та, прежняя Москва так никому и не досталась. Как перед Наполеоном, спаленная тогда пожаром, так и нынешняя, сверкающая витринами, отражает не прежние интеллигентные лица москвичей, а суетливо-одичалые – новых россиян. Все есть, все на продажу, а той, прежней Москвы, с тихими переулками и чтением стихов вполголоса, нет – не досталась она новым завоевателям и покорителям.

Иришка, никогда ни с кем не обсуждая, чувствовала это сердцем. Хотя знала такой Москву только по рассказам присланного к ним «на картошку» студента-архитектора. Сама же никогда в Москву не стремилась и почему-то даже побаивалась столицы, не пытаясь найти там заработки повесомей, чем в захолустном Ругачеве. Жила себе, работала и растила сына. А ее тайная Москва навсегда осталась и росла с ней рядом! Просила на ночь сказку. Смеялась, когда Иришка покупала сыну игрушки; плакала, когда, заигравшись во дворе ее еще дедовского дома, падала, разбивая в кровь мальчишеские коленки; капризничала, когда канючила мороженое в жару.

Свою Москву она получила и любила ее, догоняющую среди суеты дня негой давних воспоминаний о том сентябре, наполненном манящим и теплым отзвуком стихов, прочитанных ей студентиком из МАРХИ двадцать лет тому назад. Стихов непонятных, но запомнившихся. И настойчиво пробивающихся к ней из прошлого дымком его сигареты, смешавшимся в воспоминаниях с запахами осенней земли и духмяного сена одной из самых высоких скирд, стоявшей в моросящий дождь в поле, как крепость. И тогда Иришка сквозь годы снова ощущала тепло его губ. И оживало ушедшее время, замершее в тех закатах и рассветах, залюбовавшихся своими красно-золотыми отражениями в озере, и в возвращениях домой через тягучие росистые туманы, когда нужно успеть вернуться, пока соседи еще не проснулись.

И то короткое время «картошки», украденное у всего разом, не потускнело за многие годы, а длилось воспоминанием с привкусом их цветущего сентября.

И пережили эти воспоминания и ее семейную жизнь, и мужа ее, добродушного и смешливого Вовчика, который в те деньки как раз оказался в командировке, да и саму Иришкину молодость тоже, – все пережили. Так иной раз преображается и расцветает женщина, и все вокруг гадают: что же так украшает ее? Нарядное платье? Красивые бусы? Кольца и серьги? Праздничные туфли? Но редко кто угадает, что главное ее украшение – воспоминания! Которые озаряют ее лицо и зажигают искорку в усталых глазах, когда незримыми мотыльками кружатся вокруг нее, отпугивая порханием крылышек нахлынувшую грустинку о том, что не сбылось. Таким украшением остались навсегда с Иринкой ее мотыльки – воспоминания о сентябрьских ночах студенческой «картошки» на овощебазе «Путь Ильича» под Ругачевом двадцать лет назад.

И теперь, когда в полях не видны больше высокие скирды, а разбросаны невысокие и аккуратные валки сена, Иринка с улыбкой про себя отмечала: да и к чему теперь те огромные, духмяные, высокие скирды?! Те, в которых легко было спрятаться ото всех и любить друг друга, нежась на верхотуре, прямо под бескрайним небом. Кому они теперь нужны – эти огромные, колючие крепости запретной любви времен советской «картошки»? Той сезонно-запретной любви советских времен, когда из многочисленных институтов и НИИ гнали городскую интеллигенцию, засидевшуюся и начитавшуюся всяких «самиздатов», из пыльных рабочих кабинетов на поля отчизны собирать и перебирать морковь голыми руками в любую погоду и непогоду – «на картошку». Хотя с этим вполне могли и должны были бы справиться живущие там колхозники. А в награду за этот странно-сезонный труд – свободная любовь, без берегов и рамок приличий, с местными томными красавицами, уставшими от жизни с унылыми мужьями – пропойцами-колхозниками.

Хороша и горяча была любовь и с сослуживицами-недотрогами, отшвырнувшими, как надоевшее старье, все городские приличия и оттягивавшимися по полной «на картошке».

На той советской «картошке», где все сразу становились холостыми и незамужними, как на самом роскошном пятизвездочном курорте!

И загорелые, не отягощенные комплексами, мускулистые трактористы тоже пользовались большим успехом у столичных интеллектуалок, начитавшихся заграничных книжек о страстной любви бессонными одинокими ночами в пустующих без любви столичных квартирах.

«Культ Деметры» – так шутя называл традиционную осеннюю «картошку» Иришкин студентик из московского архитектурного института. Потому что ничем другим эту странную социальную «госпрограмму» объяснить было невозможно. Ведь затраты на перемещение в колхозы толп горожан, обустройство их проживания с ночевками на несколько дней и кормлением огромного количества этих городских людей – все это явно не окупалось их «картошкой». Тем более что в деревнях и селах круглый год жили сельскохозяйственные рабочие-колхозники, которым тоже платили зарплату, в то время когда горожане работали за них в полях.

И студентик с юмором рассказывал Иришке о древнем культе языческой богини Деметры, смешно отплясывая и строя при этом уморительные рожи. А как еще рассказывать про то, что издревле священной обязанностью молодых и красивых было для повышения урожайности и плодородия полей при всем честном народе, под радостные песни и пляски соплеменников заниматься любовью в полях, стремясь передать земле всю свою силу молодой страсти и любви, ведущей к плодородию земли.

Такой любви, как у Иринки с тем студентом, присланным 20 лет тому назад «на картошку»!

А того, что сынок ни на нее, ни на мужа не похож, соседи или тактично не замечали, или дела никому до этого не было.

Муж, уехав на заработки в Польшу, когда Игорьку было три годика, сгинул – не вернулся. Иринка, как и положено, относила черные кофточку и мини-юбку целый год. Но сильно не убивалась, потому что сердцем чуяла, что не сгинул ее смешливый Вовчик в Польше. А просто затерялся среди потоков «челночников» с началом перестройки, когда вмиг остались без работы советские инженеры, врачи и учителя, как и ее Вовчик – учитель физкультуры. Сны с Вовчиком иногда снились ей – спокойные и добрые. Иринка им радовалась, словно весточку с прощением за свою измену от Вовчика получала. Потому и свечки в церкви Вовчику «за упокой» не ставила. Верила, что беглый муж просто нашел свое счастье где-то на стороне, может быть, даже в Европе. Потому что приходили посылки – то из Польши, то из Германии – с одеждой для Игорька, с учетом меняющегося возраста ребенка. Но анонимно, без единого словечка и всегда как раз ко дню рождения Игорька.

Так и осталась с сыном Иришка без мужа. И потому, когда начались у сыночка подростковые выверты, нелегко ей было сладить с его норовом. А вырос – так и вовсе хоть вой! У всех ребята нормальные: кто в тракторное училище пошел учиться, кто деньги шабашкой у дачников зарабатывать, чтобы потом купить подержанную машину и таксовать. А Иришке досталось хлебнуть выше крыши, как говорится. Выросший сынок вдруг увлекся нахлынувшей и распростертой черным флагом над нашими буднями новомодной готикой. И стал ее Игорек сначала Гарик, а потом и вовсе – Герка.

Она удивилась, услыхав, что друзья его кличут Геркой, и высказала сыночку:

– Я же тебя Герасимом не крестила! И по паспорту ты – Игорь! Что же они тебя Герой зовут?

На что Игорь ответил несколько заносчиво и категорично:

– Герасим тут ни при чем! Ты мне еще Муму припомни! Я в нашей тусовке – Герман! Я – гот! И простецкое русское имя Игорь мне не идет! А «Герман» звучит по-немецки! И означает – «повелитель»!

Характер у сына, ставшего готом, становился все неуживчивей, поэтому Иринка, решив не напрягать обстановку в доме, промолчала, так и не осмелившись отшутиться, что у Пушкина Герман – вовсе не повелитель, а рехнувшийся игрок.

Черные майки с черепами и готическими надписями и даже купленные по случаю черные ковбойские сапоги Гера носил теперь даже в жару. В сочетании с длинными белокурыми жестко-прямыми волосами ниже плеч и голубыми глазами его вечно мрачное и недовольное выражение лица с первого взгляда давало понять, что новоявленный Герман – настоящий гот. Первое время он отшучивался, что «черная рубашка грязной не бывает». Но со временем чернота стала единственным цветом его одежды.

И быть готом означало: неважно, деревенский ты или городской, из Парижа, Чикаго, Берлина или Зажопинска, потому что настоящий гот – как подданный неведомой, таинственной страны, в которой каждый и есть центр ее мрачной и горько-смертной красоты.

В неизменную атрибутику готов на правах второй кожи, наряду с черным цветом одежды – словно вечным трауром по утраченным с юности мозгам, входили и татуировки. И уж сколько Иришка со слезами на глазах умоляла сына не уродовать себя наносимыми на кожу разными рисунками с выполненными готическим шрифтом заумными девизами, но истинный гот – Герман – был неумолим. И вскоре, несмотря на Иришкины просьбы и запреты, спина его и руки были украшены татуировками, а торс стал походить на доску объявлений из разномастных текстов и шрифтов.

– Тату! – гордо произносил Герман, опережая осуждающий взгляд матери, когда ходил по дому без черной майки, словно произносил заклинание, способное загасить любое посягательство на свободу истинного гота.

Но у судьбы свой гуманизм. В Иркиной ситуации этот гуманизм проявился в том, что у нее было время привыкнуть ко всей этой готике и всей связанной с нею чертовщиной. А для Германа поездки в Москву на тусовки готов, с засиживаниями до утра в разных барах и кофейнях, увенчались тем, что он нашел там свою половинку. То, что она своя в доску, он понял с первого взгляда – об этом говорил обильный пирсинг на ее лице: скобками из белого металла были обхвачены надбровные дуги и правая ноздря ее тонкого носика, а под подбородком многозначительно белел серебристый шарик.

Увидев одетую во все черное девушку, протягивающую для знакомства с нею разрисованную кельтским орнаментом руку, Иришка охнула и безошибочно выдохнула:

– Тату!

– Тату? Нет! Я – Таня! – сказала пришедшая знакомиться с Ириной девушка Германа.

С этого дня она поселилась у них в доме. Ничего черно-готического в ее поведении не проявлялось. Даже как-то по-человечески началось все у них. И готовила, и посуду за собой мыла. Вышвырнув всю рухлядь времен еще Иринкиных родителей, новую мебель в кредит взяли – конечно, черного цвета.

Таня была родом из Туапсе, а в Москве оказалась случайно – приехала на заработки. Кто-то из друзей пригласил ее, любительницу-альпинистку, поработать в области промышленного альпинизма – мыть стекла на зданиях из стекла и бетона в новой, сверкающей части Москва-Сити. Но вскоре фирма накрылась, и пришлось искать другую работу. Тут и всплыли ее навыки выживания в курортных городках. И она стала расписывать Герману-Игорю выгоды работы, если открыть свой салон тату, потому что татуировки вошли в моду и стоят дорого.

Место для открытия салона тату она нашла сама. Подрабатывая уборщицей в офисе, договорилась с арендаторами – художниками-дизайнерами, у которых были трудности с деньгами, что будет работать у них бесплатно, а за это по вечерам, после их рабочего дня, Герман сможет принимать посетителей, желающих украсить свое тело татуировкой. Такой вечерний салон тату. Но для этого им нужно было подучиться, купить необходимую аппаратуру, инструменты. И – ура, вперед! Салон тату сулил огромные и легкие деньги. Ведь тату – хит сезона, и все продвинутые хотят тату! Это же не «синева» с числом ходок, как раньше! Нынче тату – украшение и знак продвинутых! Теперь это даже актуальное искусство!

Эта идея сразу же ужаснула Ирину. Она испугалась, что втянется ее доверчивый Игорек в какие-то темные дела, спутается с темными людьми, попадет в беду. Ведь и сама наколка, то есть тату, – дело опасное! Можно и заражение крови, не дай бог, человеку ненароком сделать! Как-никак, и лицензия нужна. Да и в целом Ирина, как человек старшего поколения, никак не могла преодолеть брезгливо-недоверчивого отношения в этой «синеве», связанной в сознании людей ее поколения с криминальной атрибутикой, флером откровенно тюремной уголовно-шпанистой среды обитания. И то, что теперь гордо именуется тату, или татуировка, – это все та же бывшая обычная наколка на синеющих старых, обрюзгших телах: «Не забуду мать родную», «Век воли не видать», «Коля + Маня», «На груди профиль Сталина, а на сердце Машка анфас».

Это все коробило Иринку. И она тщательно перебирала в памяти каждую деталь того сентября, как перебирают вещи в старом шкафу, чтобы найти притаившуюся истребительницу-моль. Вспоминала она, перебирая в памяти, и светлые парусиновые брюки из магазина «Рабочая одежда» того московского студента, ведь целыми днями будущие архитекторы «морькву» перебирали под открытым небом. И его голубые застиранные майки и клетчатые рубашки, и первые кроссовки тех лет на босу ногу, потому что стирать было некогда, а чистых носков, захваченных из Москвы, уже не осталось за время их студенческой «картошки».

Ну нет же! Не было в облике и в поведении ее студентика того пугающего начала, из которого нахлынула вся эта готическая дурь. Вспоминала стихи, которые он читал, – и они были светлые, добрые, не предвещали ничего мрачно-готического. Тем он и очаровал ее: светом, нежностью непривычной изящной ласки. Вроде бы на одном языке говорили, а те же слова он произносил, словно в чемодан аккуратно, ясно и стройно укладывал красивые вещи, как для поездки в хорошую и солнечную страну. От интонации его веяло безмятежностью, словно, о чем бы он ни говорил, подразумевал, что «все будет хорошо»! И от этого становилось и вправду хорошо. Так хорошо, что столько лет спустя помнится! Вот так, опять непрошеными гостями нахлынули ее воспоминания молодости!..

Дом наполнился чужими, резкими запахами невыделанных свиных кож, оставленных на мясных окороках. Таня и Герман учились на них наносить татуировки, срисовывая образцы из принесенного откуда-то Таней каталога модных тату. Они просиживали над этими шкурами все свободное время. Шкурами был забит и весь Иришкин холодильник. Но, как догадалась Ирина по доносившимся из их комнаты репликам, что-то у них не клеилось. И приступать к работе было еще рано. Это раздражало ее Игорька. То есть теперь уже невозвратно – Германа. Таня и Герман решили, что в их работе с рисунками и орнаментикой настал момент «работы с натурой».

Решительная Таня с шустростью провинциалки быстро сумела найти нужных людей и договориться насчет подходящей «натуры» в морге одной из больниц. Ей пообещали, что, если появится умерший одинокий человек – без толпы рыдающих близких, то есть покойник – круглый сирота, им с Германом дадут возможность «потренироваться» в нанесении татуировки. А наносить рисунок на тело – навык, конечно, нужен. Таня даже внесла часть суммы авансом за такое непростое и тайное дело. И стали они с Германом ждать, когда же выпадет шанс следующего этапа их учения.

Удивительно, но долго ждать им не пришлось. Весна в этом году наступила бурная и резкая. И больничка была битком набита сердечниками, гипертониками, астматиками и другими страдающими от сезонных перепадов давления и непогоды. Осталось только дождаться момента в засаде. И дождались: как раз настали майские праздники!

А уж в эти-то дни в больницах – самый мор. Потому как в праздники на целый этаж, а то и на два – одна медсестра, а врачей и вовсе нет! Да, праздники – самое время помереть! И дождались своей удачи Таня и Герман, как раз на майские праздники. Таня с радостью отдала остальную часть оговоренных денег, радуясь, что сохранила их в целости, не поддавшись соблазнам молодости: желанию купить новые туфли, платье… да мало ли что еще!

Это был одинокий жилистый старик, ветеран войны. Честно воевал. Попал в плен к немецким фашистам. Бежал. Партизанил. Чудом выжил. Жена умерла еще в начале войны во время родов, а сына единственного своего, которого соседи приютили и выкормили в тяжелые годы, он пережил на целых пять лет. Так что лежал теперь в морге ветеран – сирота сиротой, когда вооруженные инструментами Таня и Герман склонились над его телом. Час за часом они старательно выводили на спине старика-ветерана надписи на немецком и украшали готическим орнаментом, старательно маскируя рисунком следы от боевых ранений времен Великой Отечественной войны.

В полночь по плечам истязаемого старого бойца раскинулся орнамент с развевающимися лентами, на которых отчетливо прочитывались витые надписи, выведенные готическим шрифтом: «Die Finsternis der Nacht – die Heimat Wahrhaft der Gote», «Die Finsternis der Nacht im Herz der Gote». По позвоночнику взметнулись стебли и листья чертополоха, которые обвивала тщательно прорисованная разными цветами саламандра. Закрученная саламандра смотрела на своих создателей исподлобья, по-готически мрачно, опиралась изогнутым хвостом на старинный немецкий кортик, обвитый плющом и языками пламени. Этот выразительный, даже, может быть, красивый рисунок с кортиком расположился последним вдоль крестца старика.

На рассвете 9 мая, улыбаясь после бессонной «трудовой ночи», Таня и Герман удовлетворенно рассматривали свою работу. Пора было относить покойника на место и укладывать инструменты, потому как с горько пьющим сторожем морга они договорились, что к пяти утра все должны закончить и уйти.

Герман отошел помыть инструменты, как вдруг страшный и отчаянный крик Тани пронзил прохладу морга. Герман помчался к холодильнику с телами покойников. Онемевшая от ужаса Таня буквально распласталась по стене морга, держась за нее обеими руками и вжавшись спиной. Она побелела от страха, и вместо слов из ее горла слышалось только бульканье нервно хватаемого губами воздуха, превращавшегося вместо спасительного вдоха в пустоту. Расширенными, остановившимися глазами она неподвижно смотрела на спину мертвого, истязаемого ими всю ночь ветерана.

Герман посмотрел туда же. От их кропотливой работы не осталось и следа. Спина старика стала багрово-красной. Последние очертания тату с немецкими надписями расплывались по человеческой коже, как мокрая акварель по листу, смешивая при этом все краски в одну общую мутную фузу.

Герман подбежал к Тане и обнял ее. От этого ей сразу стало легче, и она наконец глубоко и облегченно вдохнула спасительный глоток воздуха. Герман стал успокаивать ее, хотя и сам почувствовал, что от этой жути у него закружилась голова.

Послышался металлический лязг ключа, которым поддатый с утра сторож не сразу смог попасть в замок. Таня и Герман, не сговариваясь, нервно повернули головы в сторону открываемой двери, но тут же в ужасе перевели взгляды обратно на одиноко лежащего старика. То, что они увидели, потрясло их больше всего.

Мутное пятно на спине видавшего виды в плену и концлагере старика-ветерана вдруг разбилось на три пятна, которые поначалу стали приобретать неясные очертания слов. А последнее слово сложилось во вполне отчетливые три русские буквы.

Надпись гласила: «Пошли на Х…Й!». На месте кратки над буквой «Й» красовался треугольный – штыковой – шрам, оставленный немецкими фашистами перед тем, как храбрый воин попал в плен в 1943 году. А вместо восклицательного знака в конце значился шрам от пулевого ранения.

Остолбеневший в дверях сторож, дядька Митяй, увидев, что сотворили с его подопечным, мгновенно протрезвел и закричал:

– Да вы что тут, гады, наделали?! А говорили: «Медицинский институт… Нам практику пересдать нужно! Мы – будущие патологоанатомы!». Да видали мы и не таких в войну!!! А ну, изверги, с вас еще четвертной! И… в евро гоните! А то не выпущу! Тут запру! – орал на них сторож, успев мельком взглянуть на часы. Прикидывая в уме, что успеет и этих гавриков попугать, и помыть и приготовить покойника, привести человека в приличный вид к похоронам.

Конечно, евро у ребят не было, но карманы они вывернули и отдали всё до мелочи. Дядька Митяй, переворачивая старика-ветерана, перекрестился на багровую надпись на спине, внимательно глянул на бирку на ноге и уважительно произнес, приступая к своим обычным обязанностям:

– Уж ты прости меня, дорогой Иван Семенович! Недоглядел я, старый дурак! Повелся, поверил, что медики они. Но вот приведу тебя в божеский вид. И отметим мы с тобой праздник, и помянем тебя и всех-всех, кто пострадал от злобной нечисти! И все-то у нас, товарищ Иван, по-людски будет! Эх, Семеныч!

Раскладывая все, что нужно для своей работы, Митяй взглянул в окно и увидел, как со двора больницы, озираясь, опрометью драпают его сегодняшние несостоявшиеся «медики»-готы.

Утреннее солнце заиграло в небесах, щедро разбрасывая свои лучи и расплескивая ясный свет праздничного утра 9 Мая. Напевающий во время работы Митяй щербато улыбнулся солнышку и увидел, как оно тут же разбилось фейерверком радужных солнечных зайчиков о граненые стаканы с водкой, один из которых был прикрыт горбушкой буханки черствого черного хлеба.

ПримаДина

На последнем этаже пентхауса даже в пасмурную погоду – всегда светло. А в это солнечное утро все вокруг просто заливало солнцем. Но домработницу Дину это не радовало, потому что при ярком солнце особенно бросается в глаза еще не стертая ею пыль и «нарушенная» зеркальность паркета.

Впрочем, о том, что этим утром ей придется напрячься, говорило все в этом роскошном, суперэлитном пентхаусе известной примадонны. Дина уже много лет и ее домработница, и личный секретарь.

Она привычно принялась убирать пентхаус находящейся в это время на гастролях примадонны. Сборы ее на гастроли были поспешными. И поэтому все осталось разбросанным, кругом царил полный бардак. Повсюду валялись роскошные концертные платья уехавшей на гастроли певицы. Убирая их в шкаф, Дина бережно развешивала их по вешалкам. Подняв одно из сверкающих стразами платьев, небрежно валяющихся среди пустых бокалов и уже несвежих фруктов, Дина обнаружила выпавшую из рамки старую фотографию.

Глядя на нее, Дина горестно усмехнулась своим мыслям. И, осторожно убрав разбитое стекло из рамки в ведро, вспомнила события в этом зале, что происходили здесь накануне. Тогда она с подносом замешкалась у двери, стараясь удержать поднос с фруктами и десертами и одновременно, чтобы войти, не помешав, старалась плавно отжать ручку двери вниз. Но, не закончив этот трюк, замерла у двери с подносом. Она услышала голос хозяйки, пояснявшей гостю:

– А, это… Да старая фотка.

Ей ответил мужской роскошный баритон ее поклонника:

– Это твой курс на вокальном отделении? Э, погоди-ка, а эта девчушка рядом с тобой? Где-то я ее видел. Да погоди, не отнимай! Да что с тобой, а? Ценный компромат? Так зачем на стене держишь? Вывесила на всеобщее обозрение! А! Да это же твоя Дина! Домработница! Точно, я ее узнал. Подожди… Так вы что, учились вместе? Ха! Так вы с Диной ровесницы? Так, значит, ты примадонна, а она…

И тут Дина услышала голос примадонны:

– А она – примаДина. Да нет же, это не она, просто похожа, тот же типаж. Это моя подруга. Она неплохо пела… Сначала ПМЖ в Израиловке, потом в Канаде. Нас на курсе, вернее, наши голоса путали. Тембр и вокал… Впрочем, ведь тебе это и непонятно, и неинтересно. Ведь ты, мой пусик, любишь меня не за вокал? Как тебе в голову могло прийти, что мы с моей домработницей ровесницы? Чушь! Все! – взвизгнула она, и раздался звон бьющегося стекла.

Потом пауза… и примадонна воскликнула:

– Все! Нет больше этой глупой фотки!

А сегодня Дина подняла ту самую общую фотографию всего курса и смахнула битое стекло в ведро для мусора. Погладила на фотографии свое молодое лицо. Бережно отложила на каминную полку. И продолжила делать уборку.

Но ее отвлек телефонный звонок. Дина привычно взяла трубку и ответила:

– Да, я вас слушаю… Здравствуйте! Конечно, узнала, Арнольд Борисович, здравствуйте! Да, она в отъезде. Теперь появится только через месяц. Да, конечно, как только вернется, сразу же передам. С вашей информации начну, обещаю. Вашу всегда в первую очередь. Что? Ну конечно, всегда очередь с разными предложениями, но вы всегда первый. Понимаю, не тревожьтесь! О! Лас-Вегас? Все записываю.

Только положила трубку, но не успела вернуться к пылесосу – опять звонок. Опять пришлось отложить уборку.

– Алло! Алло!.. Ничего не слышно!

Дина положила трубку. Но кто-то упорно дозванивался по межгороду. Одной рукой убирая пыль, другой Дина опять взяла трубку.

– Алло? Алло! А?.. Ругачево? Из Ругачева? Слушаю вас! Говорите! Гастроли? Хм… Но примадонна… Видите ли, все гастроли на год вперед уже расписаны. Пренебрежение? Нет, ну зачем вы так? Конечно, я знаю ваш город! Да я сама из Ругачева! Ой!!! – Дина вскрикнула, потому что обрезалась. И у нее от порезанного пальца по ладони растеклась дорожками кровь.

Она замерла, тупо глядя на льющуюся кровь, в то время как в трубке был слышен невнятный голос. Почему-то вспомнилось вчерашнее вранье примы о том, что Дина – не Дина, ровесницы – не ровесницы. Дина вся выпрямилась и ответила:

– Ругачево… Да, я пошутила. Конечно, я из Петербурга родом. Вы что, биографию мою не читали? Да, я слышу вас! Приеду! Записываю: Ругачево! Гастроли в Доме культуре! Что? В бывшем? В бывшем что – доме? Или бывшей культуре? Да, вы мне просто адрес дайте! Впрочем, какой адрес? Приготовьте номер люкс в лучшей гостинице… Но откуда в Ругачеве лучшая?.. Наверное, все та же – трехэтажная на углу Урицкого и Воровского, рядом с тупиком Подбельского. Я же вам говорила, как свои пять пальцев…

Одновременно перевязывая порезанный палец, начиная раздражаться на излишнюю провинциальную обстоятельность позвонившего человека, она уточнила:

– Трансфер?.. Да уж. Пожалуйста! Буду!

Дина положила трубку. И решительно распахнула дверцы стенных шкафов, отчаянно смело расшвыривая те самые, только что убранные ею же роскошные платья примадонны. Достала и ее парики и, поставив перед собой фото, как бы в диалоге с нею гримируясь «под нее», приговаривала:

– Да нет уж, милочка! Мы с тобой ровесницы, просто я до этих лет с мозгами и здравой памятью дожила. Поэтому все отлично помню! А ты свою, видимо, под наркозами со своими липосакциями и подтяжками в институтах красоты оставила! Все помню!!! И что начинали мы с тобой в студгородке – все пополам, и друг дружку на выездных концертах заменяли. Вот, правда, подруга дорогая, ну не заменить тебя было в постели с олигархами… Вот что правда, то пра-а-авда! Тут, подруженька, ты супер! Тебе равных не было и нет! Это точно! А… уж олигархи, хм… Это теперь они олигархи, а тогда… ха!

Дина посмотрела в зеркало на свой грим, и стало ясно, что она очень довольна своей работой. Полное сходство. И припомнилось Дине:

– Дом культуры в Ругачеве. Там все начиналось. Наш хор. И первая любовь… Мишка! Как играл на разбитом и расстроенном рояле! Холод, запах пыли, сквозняки… но его Бетховен летел над всем этим! Высоко-высоко! И надежды, надежды… Да, бред я затеяла… Бред. Нет его там. Нет и быть не может. Он же в Москве, в консерваторию поступил… Не вернется же он в Ругачево. А вдруг… И где и зачем его искать? Жизнь прошла… – бормотала Дина, укладывая вещи, то ли пытаясь саму себя отговорить, то ли еще почему-то.

Но очень скоро Дина уже тащила чемодан к лифту. Так же продолжая себя уговаривать не отступать, решиться на авантюру:

– Да… Вернуться всегда успею! Посмотрю родное Ругачево. Может быть, счастливой себя почувствую? И моя «жысть» покажется мне раем? А то: «Нет, не ровесницы!»

Всем не верилось, что приглашение принято примадонной! Местная администрация городка толпилась на платформе ругачевского железнодорожного вокзала, ожидая примадонну.

Такое событие в Ругачеве! Даже местный духовой оркестр был наготове с отрепетированными ее шлягерами, хитами за последние лет тридцать.

Поэтому, когда она возникла в чернеющем проеме выхода из вагона, Дину, без согласованной заранее отмашки, вся местная администрация и все зеваки на перроне встретили овацией и радостными возгласами. Крупный план с восторженным лицом Дины в этот миг потом еще долго украшал обложки местных газет и журналов. Оркестр играл с удовольствием, которое не могли перебить ни фальшь тромбона, ни промахи литавр, ни странным диссонансом вплетающиеся заунывные стоны баяна местного вокзального попрошайки, выводящего Бетховена, узнать которого в этом исполнении мог только знаток-меломан.

Дина, стараясь удержать все подаренные ей букеты, посмотрела через цветы пристально в сторону попрошайки, чуть приспустив большие темные очки…

– Дина! Это ты… вернулась?! Дина!!! – закричал ей попрошайка-баянист.

Все тотчас затуманилось в глазах Дины. Она очнулась и поняла, что поет в умопомрачительной красоты концертном платье, стараясь устоять на ногах, на высоченных каблуках на крыше трясущегося вагона. Здесь же рядом звенел и трясся кронштейн со множеством сверкающих стразами концертных платьев. Рядом Мишка с распахнутым роялем за ее спиной сидит на табуретке с баяном. Его неистовый Бетховен на баяне рвал душу от накатившего рыданья. И вот наконец-то они вдвоем на крыше этого вагона едут, мчатся… Как хорошо!!! Все равно куда, только бы вместе. Вместе навсегда! Дина поет, но отчего-то беззвучно. Но она только знает, что это явно что-то в стиле диско. Но звука нет! Она старается и напрягается, но не слышит звука своего голоса. Она современно пританцовывает… А вокруг мелькают Париж, Нью-Йорк, Токио, Бразилия, Сейшелы, пирамиды и т. д.

«Не хочу просыпаться!» – отчетливо пронеслось в ее голове.

Юркины дожди
Повесть

Давно овдовел старый Юрка. И теперь это был – одинокий, обветшалый человек без возраста. И для всех было загадкой, как и чем он жил. Из года в год, в любую погоду-непогоду упрямо бредущий по обочине вдоль дороги за водкой в Рогачёво и обратно, с каким-то особенным выражением лица. То – глубочайшей задумчивости, то – с ухмылкой веселости, словно завелись у него в голове, щекочущие изнутри старого Юрку мыслишки. Эти, веселящие, идущего вдоль обочины дороги Юрку, мыслишки-щекотунчики возникали каждый раз, когда весёлой гурьбой снисходили на него частушки, как шальные незваные гости, вышедшие покурить в разгар праздника, да, возвращаясь, дверь перепутали и так угодили в голову обычно мрачного Старого Юрки. Но не только частушки «посещали» Юрку, были и серьезные стихи, без «смехотени». Тогда он становился так глубоко задумчив, шагая низко опустив голову, что местные таксисты, знавшие его с детства, проезжая мимо него, предпочитали предложить подвести его из опасения, как бы не сбили задумавшегося старика.

Его частушки и стишки, были не подлежащие девальвации валютой, которой он «расплачивался» с подвозившими его дачниками или с сердобольными таксистами. Из тех, кто давно его знал, и подвозили старого Юрку в ближайший магазин за водкой, иной раз бестактно спрашивали его, повторяя одно и то же:

– Юрка! Да ты бы запас её побольше! – и получали его неизменную «ответку» с его искренним удивлением:

– Водку-то?!! Так разве ж ее напасешься! – отвечал им старый Юрка. И в благодарность за то, что подвезли, читал им на распев:

 
– Куда б не катилась Россия,
А катится только вперёд!
Иного вектора жизни
История нам не даёт.
 

Там, в магазинах Рогачёва, обычно Юрка ничего, кроме бутылки, не брал. Ну, разве что буханку черного хлеба – для «занюха» и «закуси». Но последнее время он и без буханки обходился. Продавщицы приметили это и даже от себя по доброте предлагали Юрке буханку, но он совершенно равнодушно отказывался – «за ненадобностью».

Зимой, когда весь «дачник схлынул», в магазине покупателей мало. И потому продавщицы становятся особенно словоохотливы и приветливы. И Юрка «с порога» веселил продавщиц, приветствуя их свежими своими «стишатами», порой только, что по дороге им сочиненными, в ответ на их задорное:

– Ну, жги, дядь Юр!

И старый Юрка в ответ «жег»:

 
– Как здорово утром с похмелья,
рукой бороду почесав,
стакан опрокинувши зелья,
уткнуться в пахучий рукав.
 
 
И вновь ощутить, что природа
своих не бросает сынов.
Тебе, как частице народа
поля говорят:
– «Будь здоров!»
 

И продавщица Машка, дама в годах и в целом степенная, но годившаяся ему в дочери, в тот день отпуская Юрке бутылку, вдруг расшутилась по поводу увиденной по телеку передачи про всякие там расчудесины, от которых наука немеет и ничего толком объяснить не может. И потому назвала Машка старого Юрку по-чудно́му:

– Ну, ты прям наш «солнцеед»! Не ешь, а только пьёшь!

– Какой я тебе солнцеед?! Откусил я у тебя чего иль недосветило тебе в жизни? Скажешь тоже! – обиделся и заерепенился в ответ Юрка.

– Да ты, дядь Юр, не обижайся зря! Это люди такие удивительные есть – солнцееды. Они ничего не едят, а только солнечной энергией живы! А ты-то, правда… пьешь.

– Ага! Вот ею-то родимой и жив! На своих двоих до сих пор из Петрова пешком хожу, почти каждый день, и обратно! Без автобусов всяких и в любую погоду. Во как! Я этот… солнценюх! Вроде как на закусь; на солнышко гляну – и порядок! Так что пора и меня по телеку показывать!

– Точно, Юрка! – рассмеялись в ответ продавщицы.

А передача та, в которой по телику про солнцеедов рассказывали, как-то всем запомнилась у нас; и в Рогачёве, и в округе. Смущало, правда, то, что те солнцееды вовсе ничего не ели не пили. Так что негласно в Петрове было соседями решено, что и наш старый Юрка из этих – из солнцеедов. И это как-то все поставило на свои места.

А наш Юрка пил. Но не воду, а одну только водку. Поэтому у нас в Рогачёве и от Михалева до Деденёва спорили, можно ли считать Юрку полноценным солнцеедом, если он пьет одну горькую, без закуси. И все сходились на том, что солнцееды, о которых в газетах-журналах писали, все больше иностранцы, а наш старый Юрка – местный. А что за русский да без водки?! Да это же смешно! Так что русский солнцеед наш Юрка. Это точно!

Спорил-то народ по-соседски, а Юрка, не озадачиваясь, феномен он или нет, солнцеед или обычный алкаш русской глубинки, так же, как и раньше, в любую непогоду шел за своим источником энергии, своим внесезонным солнцем – пешком из Петрова до Ругачёво и обратно, с каким-то особенным видом то – глубочайшей задумчивости, то – с ухмылкой веселости, словно завелись у него, щекочущие Старого Юрку изнутри.

Только летом в его дом приезжала вдова сына с двумя веселыми, но вечно дерущимися на заднем сиденье её автомобиля мальчишками. Она откармливала, отмывала старика и весь дом, хозяйничая в его доме все лето, как на даче. Но к 1 сентября увозила ребят до следующего июня. И вновь Юрка шел пешком тем особым неторопливо-размеренным шагом вдоль дороги по обочине в Ругачёво за водкой, под дождями, потом под снегами, потом опять под дождями, до следующего лета.

Но наш Юрка не всегда был таким. Была у Юрки в молодости любовь. Олюшка. Поженились они, и все вроде бы путем шло. Сына родили, но как-то не задалась жизнь. Жена умерла рано. А сын успел и жениться, и двоих сыновей родить, но и сам рано ушел. Потому что, видать, тоже из «местных солнцеедов» был. Было это давно, так давно, что помнилось, но сердцем не горевалось, ничего не колыхая, не тревожа в полу отмершей Юркиной душе. Да и весь старый Юрка от питья с годами стал одеревенелой какой-то. Старый пень без корней, бредущий туда-обратно, с пузырём или ещё без него.

Но однажды, взяв свою «Столичную»-отличную», привычно спрятав бутылку за пазуху, он повернулся, чтобы выйти из магазина. И столкнулся с прекрасной дамой. Нет, вернее, сначала он врезался, как автомобиль в тумане, в облако аромата ее духов и особой цветности одежд. Чего-то тающее-сиреневого, ускользающе-сумрачного, дымчато-голубоватого, развевающегося. И только пронзительная синева ее глаз, цвета нестерпимо жаркого июльского лета, была отчетливо прекрасна в этом облаке тумана и манящего нездешнего аромата, в котором Юрка внезапно утонул и растерялся. Вынырнул из дивного тумана, словно сбившийся с курса корабль, и очнулся только от тихого и мелодичного звука ее голоса.

– Пропустите же меня, пожалуйста! – прозвенело у дверей магазина.

И оказалось, что прозвучало это для него, потому что он окаменело стоял у входа в магазин. Тут Юрка горько ощутил всю свою окаменелость. Всего себя внутри наросшей, как старая кора, сухой и дряблой кожи, такого обветренного некрасивого существа. Он ощутил груз того бесчисленно огромного числа безликих дней нелепо прожитой им жизни, сделавшей его тупым и неуклюжим. Он как-то медвежисто попятился назад, неотрывно всматриваясь в её прекрасное, нежно-фарфоровое лицо, утопающее в тени широкополой шляпки, удивительно неуместной в этом сельском магазинчике. Здесь Юркино лицо, высохшее и одеревенелое, с остановившимся взглядом, было куда роднее и понятней.

Маргарита, смущаясь, прошла в магазин, ежась от тяжелого Юркиного взгляда, охватившего, вернее, облапившего всю её с головы до пят; от тяжелого, кислого запаха одинокого мужика. Она и сама понимала, что выйти за хлебом в сельпо можно было и не на каблучках, и без прически, и без макияжа, и даже без шляпки. Можно, но это совершенно невозможно было для Маргариты! А Юрка желал в этот момент одного – слиться со стеной, стать частью этой пропыленной побелки и штукатурки, чтобы, как интересное кино в детстве, смотреть, смотреть во все глаза на это явление красоты в их обшарпанном магазинчике.

– Здрасьте, Маргарита! – услыхал Юрка отрезвляющий его голос продавщицы Машки, обращенный к незнакомке.

«Маргарита…» – дивным эхом отозвалось в нем её такое вычурное, нездешнее, но очень красивое имя.

Он вышел из магазина, повторяя про себя, медленно, словно нараспев: «Мар-га-ри-та», – растягивая удовольствие от причудливого сочетания звуков, досадуя, когда это имя затихало внутри него. Как в детстве полученный леденец на палочке – так жаль сразу съесть. А ведь им еще играть и играть. И на солнце можно любоваться сквозь красного карамельного петушка, как сквозь цветное стекло. И дразнить тех, у кого нет такого леденца на палочке. Так и он почувствовал, что у него появилась драгоценность. Её имя! Маргарита!

И он шел обратно, к себе в Петрово, точно с нежданным дивным гостинцем. С именем, которое никто не отнимет, не помешает повторять, наслаждаясь перекатывающимися звуками, как камушки в весеннем ручейке, которое можно нежно и тайно хранить внутри себя, как оберег, как игрушку из почти забытого детства. И на обратном пути вдоль обочины в голове его закрутилось, что-то с привкусом давно забытой нежности:

 
– Отпустите меня на волю!
Срок скостите лет на пятнадцать.
Я богинь буду делать грудастых,
Чтобы ветер ласкал их в поле.
 
 
Изваяниями из камня,
Он встанут на стаже любви,
А весною, себя не помня,
запоют вокруг них соловьи.
 

* * *

Маргарита появилась в Рогачёве внезапно, как обычно в наших широтах наступает зима, с узорами на окнах и блестками на выпавших в мороз снегах. Или буйство цвета осени. Так нежданно-негаданно она появилась пару лет тому назад. Поговаривали, что жила она в Москве. Была замужем за поэтом. Но не сложилось, и они развелись. И приехала она сюда с сынишкой Маратом, потому что малец приболел легкими и доктора велели «жить на воздухе». Вот так они с мужем и разменялись: однокомнатная в Москве – ему, а небольшой старинный кирпичный домик бывшего директора школы, с палисадником, в нашем Рогачёве – ей с сыном.

Выбрала Маргарита наши места потому, что из наших мест ёе предки. Здесь же в своем доме на первом этаже она устроила салон шляп – ателье «Маргарита». А на втором этаже в двух комнатках устроилась с сыночком Маратиком. Она модистка, прежде даже работала художником-модельером «Кузнецкого моста», о чём с гордостью сообщала изредка заходившим в ее ателье посетительницам. Её многочисленные шляпки, шляпы и теплые меховые шапки пестрели на полках вдоль стен, как грибы в осеннем лесу. Но посетители были редки. Да и заходили они в основном поглазеть и померить шляпки. Но Маргарита в течение каждого дня мужественно ждала настоящих посетителей в своем салоне, при полном параде, старательно причесанная, в туфельках, с подведенными глазами и накрашенными пунцовыми губами. В надежде, что праздно любопытствующие и глазеющие больше на нее, чем на шляпы, окажутся не просто посетителями, а покупателями.

Так и текли её дни. Она, сидя на стуле перед большим зеркалом, вышивала тюбетейки. Её бывший муж, отец Марата, был намного старше Маргариты. Он – выпускник литературного института – был известным в советское время таджикским поэтом, переводившим на русский язык национальных поэтов Таджикистана, – Нарзикул Давронов. Тогда он был знаменитым поэтом «солнечного советского Таджикистана». И к тому времени, когда Маргарита еще только шла в первый класс, а он уже был знаменитостью: его песни звучали по радио, по ТВ, даже украшали «Голубой огонек». Он был и весьма успешным переводчиком, для которого русский язык был настолько родным, что, устав от поисков самородков у себя в Таджикистане для дальнейшего перевода их виршей и напевов на русский язык, просто писал свою поэзию под чужими именами им же вымышленных соплеменников. Джанибек Умалтуй, Джавжет Джамбаев и другие, чьи имена свидетельствовали о крепнущей дружбе народов, тоже были его творческими псевдонимами. Дружбе, без которой и песни не пелись, а потому лились из радиоприемников их песни, сочиненные одним автором – мужем Маргариты Нарзикулом Давроновым. Потому что он отлично понимал, что занятая им ниша переводчика поэзии тепла и надежна. А главное – была востребована в те времена советской дружбы народов. Но вот пробиваться со своей авторской поэзией в издательском мире означало бы начинать жизнь с нуля, а тратить силы на эту борьбу с непредсказуемым исходом и отвлекаться от поэзии ему было жаль. Поэтому жила его поэзия, как опытный рецидивист, под разными, а порой и откровенно вымышленными именами.

А после перестройки стало совершенно все равно, переводит ли он поэзию других авторов на русский язык или пишет сам, потому что классическое «поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан» приобрело особый смысл бессмыслицы. Потому что поэзия перестала быть голосом времени, публикация стихов осуществлялась лишь на средства авторов. И померкли все приоритеты, престиж и значимость былой иерархии ценностей Союза писателей СССР. И он почувствовал себя в этом новом наступившем дне уже не поэтом, не переводчиком, а просто старым, чужим всему новому, ничем внешне не отличавшимся от нового этноса с немецким звучанием – «гастарбайтер». А главное, невольным обманщиком своей молодой жены – Маргариты, которая выходила замуж за известного и успешного, публикуемого поэта, а вышло вот как.

Она, долгое время полагая, что он должен взбодриться, найти новую тему, зазвучать, старалась уговаривать его больше писать, сочинять. Постараться увлечься творчеством, искать новые формы, рифмы, темы. А он понимал, что прежде всего он должен не мешать ей жить своей жизнью – отступить, но не предать.

Тут всё и само так сложилось. Как-то после гриппа у Марата случилось осложнение – пневмония. Лечили долго, пытаясь вытянуть из сильного воспаления. Малыш едва выжил, но последствия остались – астма. Доктора советовали жизнь на свежем воздухе. Вот так и закрутилось все, придумалась идея со своим ателье шляп. Но аренда в Москве заоблачная, и неожиданно возникшее предложение купить домик в Подмосковье – но не дачку, а именно домик в городке – оказалось очень кстати. То есть Маргарита и не разводилась, и не обсуждали они с мужем свои дальнейшие отношения. Словом, получилось нечто похожее на «хрустальный развод», полный благородного компромисса. На каникулах Марат жил у отца, да и Маргарита задерживалась порой на недельку в Москве, откармливая старого Нарзикула Давронова после разлуки, приводя в порядок дом, с грустью отмечая полное отсутствие рукописей, даже хоть каких-то обрывком бумаги с беглыми записями рифмованных строк, как в былые времена. Корзина для бумаг пополнялась только газетами да листовками рекламы, которыми забивали их почтовый ящик. Но теперь эти ее наезды-приезды в Москву воспринимались не так буднично и суетно, а как значительное событие, наполненное сильными впечатлениями от походов на выставки или поэтические вечера, на которые она всякий приезд старательно выкраивала время. Да и в воскресенье Марат частенько гостил у отца, среди заставленной книгами квартиры. Время от времени в подарок Маргарита привозила ему тюбетейку, которую вышивала с большим мастерством, расшивая разноцветным бисером-стеклярусом, тем более что времени у нее в ателье «Маргарита» для этого было предостаточно.

Подаренные Маргаритой тюбетейки были не только красивы, но и обладали чудесной особенностью. Об этом Нарзикул Давронов рассказывал всем московским знакомым. Стоило надеть такую тюбетейку на голову, все плохое из головы отлетало прочь, забывалось на время. Поэтому бывший муж Маргариты даже на улице не снимал ее и всем знакомым рассказывал об этих удивительных свойствах вышитых Маргаритой головных уборов. Уверял всех знакомых, что даже головную боль как рукой снимает, едва наденешь тюбетейку Маргариты.

Марат тоже ходил в расшитых Маргаритой тюбетейках. И это не осталось незамеченным в Рогачёве. Вскоре в ателье стали заглядывать не местные дамы, жаждущие изыска ее шляп, как надеялась Маргарита, а жены и дочери гастарбайтеров. Они приходили покупать именно ее целебные тюбетейки, не обращая особого внимания на роскошество, размещенное вдоль стен, украшенное стразами, перьями, бантами, булавками и пряжками. И слава о том, что от ее тюбетеек голова не болит, и всякую боль они усмиряют, разлетелась по всему Рогачёву. Да так, что и местные потянулись к Маргарите, чтобы дома ходить в цветастых тюбетейках вместо глотания таблеток «от головы». Так что чуть не впавшая в отчаяние от малочисленности продаж шляпок Маргарита нежданно-негаданно обрела другой источник дохода – тюбетейки.

Словом, ежели кто и не верит в прилет инопланетян, то это зря! Потому что появление Маргариты – по ее полной инородности точь-в-точь как НЛО посреди улицы Мира в Рогачёве в праздник Первомая.

* * *

Свое в самое сердце ранение после встречи с Маргаритой Юрка ощутил тотчас. Всё вокруг: небо, деревья, стая пролетающих птиц, – все стало для него воплощением и отражением дивной красоты Маргариты. Всё красивое в его глазах – было красиво, как Маргарита. Поднимет голову к небу, и смотрит оно на него настороженно, как Маргарита тогда в Сельпо. И пугливо вскрикивает стая в небе – точно, как тогда настороженно вплыла Маргарита в спёртый воздух магазинчика, огибая его, замершего на пороге старого Юрку. Но любовь, как дорога, общая, а направления разные – то она двусторонняя, то, опять же, односторонняя. То есть бывает взаимная любовь, навстречу друг дружке, а случается и безответная. Вот в чем беда! Юрке выпала та сама безответная, вернее, даже «без вопросная любовь».

Потому что он понимал «что к чему». И кто он? И кто она! Что все ни к чему, было для него совершенно очевидно. Что и не решится он испугать ее своими признаниями, что самое великолепное и сказочное счастье – это только изредка полюбоваться ею издалека, притаившись за витриной сельпо. Как на чудо, как на диковинку.

А ведь в то утро только благодаря тому, что заснул по привычке советских времен под включенное радио, проснулся, услыхав, что «сегодня 13 октября». И старый Юрка вспомнил, что это день его рождения. С того дня в Юркиной жизни всё изменилось, хотя внешне всё оставалось по-прежнему.

* * *

– Зачем злые слова говоришь? Я даже сплю в её шляпке, в фетровой, синей. Пошла раз в ней мести. Но ветер поля шляпы задувал, и народ идет и смеется надо мной, что вот «выгнали барыню в шляпе улицы мести». Потому не ношу больше, только дома перед зеркалом повертеться. А тюбетейки, говорят, ещё сильней действуют! Да, в них сны добрые снятся. Все плохое улетает, – не останавливаясь и продолжая с сопением тереть полы магазинчика шваброй, рассказывала уборщица Клава:

– И чего маешься, раз голова болит? Всего два шага, вон напротив магазина ателье «Маргарита»! И стоит-то тюбетейка не дороже твоих Солпадеинов-Пенталгинов! Уж давно купила бы, и голова не болела бы! Пойди, купи! А я тут, в магазине, присмотрю, пока к ней сбегаешь!

Но продавщица Машка только фыркнула в ответ. Клавдия с досадой посмотрела в окно на ателье «Маргарита» и, глядя на играющего рядом с домом в песочнице Марата, продолжила:

– А её сынишка, Марат, рано встает, чтобы лепить дворцы в песочнице, пока другие дети не проснулись. В первый класс скоро, а он все в песочнице играет. Чтобы не смеялись, что он, как маленький, из песочницы не вылезает, рано-рано встает и в песочнице лепить начинает. Я выхожу полшестого, а он уже в песочнице. Вот ведь талант! Ну, все лепят, а он как-то особенно. Украшает свои дворцы! – рассказывала продавщице, не поднимая головы, глядя только на свою швабру, уборщица в тот самый момент, когда Юрка замер на пороге магазина, почему-то сразу поняв, что речь идет о Маргарите и её сынишке.

Но, видимо, продавщица Маша в этот день была не в духе и настроена поспорить. Она мрачно посмотрела через плечо в окно, поёжилась от утренней прохлады и ответила:

– Вот он – дворцы свои лепит. Только ничего хорошего от талантов этих! Всё плохо от таланта, все беды от талантов – мозги в раскоряку!

Юрка вошел и тоже посмотрел в окно. В окне была видна песочница. Шестилетний мальчонка лепил в ней причудливые замки и фигурки животных, украшая их ветвями, выкладывая узоры камушками.

– Так-то приехал с вокзала – стройка, ремонт, рынок. Понятно все! А талант – что с ним делать? На хлеб талант не намажешь! А он же парень! От таланта же не откусишь! Хоть в ту тюбетейку залезай с ногами от этой жизни. Ни Анальгин, ни Солпадеин не помогают, третий день голова болит! – передернула плечами раздраженная Машка. Но уборщица Клава не унималась:

– Зря смеешься над тюбетейками Маргариты! Зря плохие слова говоришь. Ну все наши знают, что они чудесные! Ну что ты упрямишься?! Надень! И все сразу хорошо станет! Все лучше, чем химию эту глотать, – от таблеток один вред!

Но Машка опять раздраженно одернула ее:

– Э… молчи! От глупостей легче не станет – только голова сильней болит! Сказок ты наслушалась! Тюбетейка на голову – и все пройдет?! Так и ведро присоветуют – так что ж, в ведре на башке ходить?

Юрка замер на пороге, слушая уборщицу Клаву. Она, почуяв внимательного слушателя, словно доказывая, что последнее слово не за Машей, переключила своё красноречие на Юрку:

– Всем хорошо становится, когда тюбетейки с её вышивкой надевают!

– Почём? – спросил Юрка.

– Так как обычно, дядь Юр! Не подорожало! Ты что, забыл почем твоя родимая? – ответила из-за прилавка Машка и назвала ему заученную цену его обычной водки.

Но он лишь отмахнулся и переспросил у уборщицы ещё раз стоимость именно тюбетейки.

– Так за триста отдает! – ответила уборщица Клавдия, ободрённая его заинтересованностью её рассказом о чудодействии тюбетеек Маргариты.

Машка привычным жестом поставила на прилавок бутылку. Но Юрка, как не поздоровавшись, так и не попрощавшись, повернулся и молча ушел.

* * *

Само течение жизни обрело для Юрки весомость и материальную ценность – каждый прожитый день приближал его к тому мигу, когда он войдет в ателье «Маргарита». И прекрасная Маргарита вспорхнет со стула, обронив на пол соскользнувшую с ее тонких, каких-то пугливо детских плеч ажурно вязанную шаль. И поднесет ему одну из своих расшитых шелками, разноцветными узорами-завитушками тюбетейку. А он протянет ей свои «без сдачи» по цене двух бутылок без закуси… Мечтая об этом, он так и чувствовал, что каменеет его язык, что и повернуться-то от волнения он не сможет, чтоб тюбетейку спросить, а потом, чтоб «отспасибкаться» на прощанье.

Пока ждал, когда настанет день выплаты пенсии, он вдруг заметил, что скоро наступит зима. Что рассветы красивы размашисто расстеленным по небу красным пылающим плащом облаков; что сумерки, подкрадываясь, заволакивают комнату синевой; что молчание ночи полно скрипов и вздохов, словно не одинок он в комнате; что ветви деревьев без листвы похожи на руки молящихся. И многое, многое стал видеть он, словно глаза его открылись в жизнь, как у новорожденного кутенка в положенный срок.

Старый Юрка ждал и мечтал, как отправится в ателье Маргариты в день, как он называл его, «пенсюшкин денёк». Купит белую рубашку и, быть может, даже галстук. И такой нарядный пойдет покупать у Маргариты её узорчатую тюбетейку, чтобы полюбоваться на неё. На Маргариту, конечно.

* * *

В то раннее утро, когда улица была еще пуста, Марат увлеченно лепил в песочнице. Пока вдруг не заметил бесцеремонно поставленную на облупленный бортик песочницы мужскую ногу в роскошном и вычурном лакированном двухцветном, желто-чёрном ботинке в стиле парафраза «Чикаго» 30-х годов. Шнурки левого ботинка болтались по бокам желто-чёрного лакированного гламура.

Мальчик настороженно рассматривал смешной ботинок, явно ощущая его враждебность, и на лице Марата проявился внезапный испуг. Незнакомец тоже внимательно рассматривал вылепленные мальчиком фигурки, стоящие за его спиной. И тотчас в них стремительно, как в мишень, вонзились тонкие, с разноцветными рукоятками ножи.

Человек в лакированных ботинках, криминально-богемного облика, в шляпе, с дорогим шелковым шарфом, небрежно завязанным, как шейный платок, метал ножи прицельно, как выстрелы. Марат привстал, опираясь рукой о край бортика песочницы.

Стилеты впились в дерево песочницы метко между его пальчиками, не задев, не оставив ни одной ранки. Ужас сменился восторгом на лице Марата. И он, как завороженный, прошептал:

– Дай мне! Я попробую!

Человек рассмеялся. Неожиданный поворот его позабавил. Смеясь, он обернулся и подмигнул кому-то, сидящему в «Бугатти». В машине дремала компания, славно повеселившаяся прошлой ночью. Человек за рулем, явно босс, закурил, неодобрительно покачивая головой по поводу затеи своего приятеля. Он всегда не одобрял эти игры как нечто «не по делу», но относился снисходительно. Две очень яркие девицы, но потрепанные ночной жизнью, спали на заднем сиденье.

– Стилет! Не пугай мальца! – крикнул босс из-за опущенного бокового окна.

Но Стилет не отреагировал, а обратился к Марату:

– Ну давай, покажи класс!

А Марат успел проворно схватить все стилеты, выдернув их из своих песочных дворцов. И молниеносно пригвоздил оба шнурка Стилета ловкими прицельными движениями. Одним прыжком выскочил из песочницы и отметил каждым ловко посланным ножом контур тени Стилета. Тот был потрясен таким проворством. Он внимательно рассматривал «работу» и довольную мордашку Марата. Но это произвело впечатление не только на Стилета, но и на босса, и даже на проснувшихся девиц.

Стилет протянул руку Марату в знак признания его способностей:

– О! Талант! Кто научил? – спросил он, наклоняясь к Марату.

– Не знаю. Они сами вылетают, как птички… – ответил мальчик:

– Я думаю – там их гнездышко. Они радуются, что сейчас полетят в гнездышко. Я их отпускаю. И они летят туда сами.

Стилет повернулся к сидящим в машине и выкрикнул им:

– Слышь? Говорит, сами вылетают, как птички! А цель – это у них гнездышко. Ха-Ха! Здорово!

Сидящего за рулем босса тоже развеселило откровение Марата. И он, повернувшись к девицам, повторил:

– Как птички… Ха! Сами вылетают! Ну всё, Стилет! Размялся – и хватит! Пора!

Стилет засунул руку во внутренний карман и извлек оттуда купюру в 100 евро. Он воткнул эту купюру в пирамидку песочного дворца. И, весело подмигнув Марату, сказал:

– На! Вся стая твоя! Заработал!

Не собирая ножи, он повернулся и пошел к «Бугатти». Открыл дверцу и, усмехнувшись и передразнивая, детским, писклявым голосом произнес:

– Сами вылетают! Ха…, – посмеивался Стилет, после чего сел в машину.

Вечером того же дня Марат уединился среди своих сокровищ. Он достал книгу сказок в переводе с таджикского его отца. Раскрыл её и с восторгом долго рассматривал заложенные между страниц разные фантики от «Чупа-Чупса» до «Сникерс» и ещё от чего-то, с ковбоем. Марат встал в ту же позу, как ковбой на фантике. Потом бережно достал купюру, подаренную Стилетом, и нежно разгладил её. Скручивал кулечком. Расправлял. Заложив её посередине между указательным и средним пальчиками, вытянув руку, помахивал над головой, представляя, что колыхающиеся края купюры – это крылья птички. Потом бережно положил её, как фото в семейный фотоальбом, признаваясь самому себе, что картинка на лежащем рядом фантике от «Чупа-Чупса» нравится ему гораздо больше, чем эта слишком строгая и взрослая картинка. Потом закрыл, погладив книжку ладошкой, с нежностью и к книжке, и к ее «содержимому». Но тайна не давала покоя – вернее, Марат уже насладился удовольствием обладания этой тайной. Захотелось поделиться восторгом нежданного подарка. И он понес книгу матери, сидящей ближе к лампе и вышивающей тюбетейку.

– Мама! Посмотри, у меня новый фантик!

Но Маргарита была слишком занята и погружена в свои невеселые размышления и поэтому не услышала сына. На плитке варилась еда, она шипела, заглушая его голос. Да и для него же включенный телевизор работал слишком громко. Но все же причиной было не это, а тревожная ситуация с Нарзикулом Давроновым. Последние их встречи оставили гнетущее впечатление от ощущения полного погружения в глубину его воспоминаний и неприятия реальности. Он жил вне реальности. Воспоминания его детства в Бишкеке, его юности все больше напоминали хрупкий домик улитки, в котором та спешит спрятаться. Казалось, что только любовь к сыну еще связывает его с этой жизнью.

Когда, не дозвонившись ему по телефону, они с Маратом приехали в московскую квартиру, она сразу поняла, что он не был тут больше недели. На видном месте, под высокой пустующей хрустальной вазой, лежала короткая записка: «Поехал проведать родные места. Целую! Люблю! Береги Марата! Твой старый Нарзикул». Здесь же лежали тщательно собранные в прозрачном пакете завещание на квартиру на имя Марата, разные документы, его фотографии времен поэтического фавора и ксерокопия паспорта, заверенная у нотариуса. Об этом Нарзикул Давронов позаботился за день до своего отбытия в Бишкек. Он шел налегке, ему было легко. Он был одет в довольно потертый синий стеганый халат – народный костюм. Тот самый, что был преподнесен ему в 1990 году, в дни чествования таджикской культуры в Москве, вместе с Госпремией, на которую он купил немыслимую в те годы роскошь – машину «Москвич» и даже золотой перстень с кроваво-красным рубином, с которым не расставался, точно прирос этот перстень, словно пуста рука без него. Он никуда не спешил, он ничего никому не был должен. Ему не было одиноко на перроне вокзала, да и какое уж там одиночество, когда под одной тюбетейкой уместились и он, Нарзикул Давронов, и Облакум Умалтуев, и Джанибек Тогай, и даже автор лирических песен Гюльджамал Ултамаева, под именем которой он написал несколько шлягеров 80-х. Боковым взором он отмечал про себя, что люди поглядывают на него. Но, приглядываясь в надежде, что, быть может, узнают в нем некогда популярного поэта, понимал, что они не узнают его. А скорее на секунду удивляются: «И зачем такой старый гастарбайтер примотался в Москву? Куда уж ему работать, ведь молодым работы не хватает!»

И, конечно, легко читалось на их лицах: «Хорошо, что отваливает!» Усевшись в купе вагона, он поприветствовал вошедших попутчиков – молодых гастарбайтеров, также располагавшихся в купе. Потом он повернулся к окошку, чтобы не мешать им устраиваться поудобнее. И с удивлением для себя отметил, что совсем не печалится, расставаясь с Москвой, понимая, что видит суету московского вокзала в последний раз. Вспомнилось, как с жадностью молодого любопытства рассматривал он этот вокзал, подъезжая к нему в первый раз. И спросил присевших отдохнуть спутников, помнят ли они песню Гюльджамал Улматаевой «Тюльпан-улыбка». И он напел её срывающимся тихим, по-стариковски хрипловатым голосом. «Красные тюльпаны весны цветут твоей улыбкой. Я сорвал тюльпан, но твоя улыбка осталась с тобой, с той весной…»

– А, помню этот «медляк» – рассмеялся один из парней. – Моя мама ее пела. Да, это очень старый «медляк»!

– Как ты сказал? «Медляк»? – смеясь, поразился Нарзикул Давронов.

– Ну да! Старые песни, они все так теперь называются – «медляки». Теперь такие не нужны! – И парень представился, протянув руку, чтобы познакомиться, и обратился к Облакуму:

– А как вас зовут, уважаемый?

– Я – «медляк»! Просто старый «медляк»! – смеясь, ответил Нарзикул Давронов, протянув руку с блеснувшим красным переливом крупного рубина перстнем на среднем пальце. Парни насторожились, но приняли правильное решение – лучше не переспрашивать. Человек знает, почему себя не называет.

* * *

Маргарита уже сделала два запроса об исчезнувшем муже в полицию с того дня, как нашла записку и пакет с завещанием под вазой на столе в московской квартире. Ее бессонные ночи наполнились тревогой и отчаянием. «Ушел и не вернулся», – эти слова вошли в ее жизнь как неотвратимый диагноз, став темой, интонаций, призмой всех этих дней. Ответ приходил один и тот же, четкий и беспощадный в своей неопределенности: «Выехал на поезде в Бишкек. Далее исчез. Свидетелей нет». Возможно, поэтому, измученная бессонницей и угрызениями совести из-за того, что оставила его одного в квартире, и поддалась на его уговоры дать ему возможность творческого уединения, Маргарита была совершенно измотана тревогой за него. И именно в то утро уснула так глубоко, что не услышала, как Марат ушел лепить в песочницу.

Раннее утро следующего дня – самое время для игр Марата, пока все спят. Он вынырнул из-под теплого одеяла. Бесшумно собрался, повесив на шею ключ от входной двери, и выпорхнул в новое, влажное от утренних туманов утро. Рассвет над Ругачевом расплескал свои краски высоко над городком, щедро замешивая его в золоте восходящего солнца. Маргарита спала, давно уже смирившаяся с этой особенностью сына – ранним вставанием, чтобы лепить свои песочные расчудесины, пока никто не видит. Зато на завтрак он прибегает ровно к восьми утра, словно в голове у него свой надежный будильник завелся с самого рождения.

Из ателье «Маргарита» Марат вышел этим утром без совочков, без пластмассового ведерка с водой, чтобы, как обычно, смачивать песок, и тогда можно было лепить причудливые фигурки, а не только дворцы. Он не собирался в этот день лепить. А достал припрятанные в своей пестрой курточке ножи, вернее, стилеты того самого парня, представившегося как Стилет. Его дар он держал под мышкой, нежно закутанным в полотенце.

Оглядевшись и убедившись, что улица пуста, он принялся с азартом метать ножи. Попадание было безупречным. На песке рядом с песочницей остался выложенный им накануне узор. Он прицельно метал в узор ножики, между камешками. Метал азартно и увлеченно, а главное, каллиграфически четкими, выверенными движениями. И стилеты вставали именно туда, куда посылала их Марат. Словно он был опытный кукольник, а стилеты – послушные ему куклы-актеры. Он понимал, что утаил от мамы этот странный подарок незнакомца. И даже само то, что он нарушил строжайший запрет матери «никогда ничего не брать у чужих», пугало его и будоражило. Заставляло Марата метать стилеты очень быстро это опасение, что его тайна будет увидена, раскрыта и он будет наказан.

Город еще спал. Даже дворничиха Клавдия еще не пришла подметать улицу смешной, сложенной из множества прутиков метлой, так похожей на перевернутое деревце. Поэтому, когда Марат видел в руках этой Клавдии метлу-дерево, всегда думал, что, наверное, и сказочные великаны выглядят так же – с вырванными деревьями в руках. Только не было у неё злобности, которая должна была быть у настоящих великанов. Но все же с ее появлением на улице, когда она мела, размахивая метлой наотмашь, делая на всю улицу «ширк-ширк», Марат предпочитал уходить домой, к маме. И старался наиграться, пока она не появилась на улице.

Но вместо «ширк-ширк» тети Клавы он услыхал звук подъезжающей машины. Это подъехал тот же «Бугатти». Не выходя, из машины на него пристально смотрели Стилет и его босс. Марат подумал, что Стилет вернулся за своими красивыми ножами. И он, понимая, что сейчас навсегда простится с удивительной игрушкой, поскорее собрал их, выдергивая из земли. И, не удержавшись, еще раз проворно выкидывал, словно выпуская в полет. И ножики приземлялись и покорно вставали после кульбита в воздухе на равном расстоянии друг от друга, как послушные солдатики.

Босс и Стилет, не выходя из автомобиля, пристально смотрели на Марата, метавшего ножи с азартом последнего и запретного раза. Озираясь, нет ли кого поблизости, босс, не разжимая губ с зажатой сигаретой, сказал Стилету:

– Ну, иди! Поговори!

Сам же босс смотрел из машины на Марата оценивающе, нисколько не умиляясь, а жестким взглядом дельца, предвкушающего выгоду.

Уже в спину Стилету выдохнул клубы дыма со словами:

– Стилеты мечет виртуозно! Талант!

Когда Стилет приблизился к Марату, тот уже собрал ножи и, словно наигравшись, протянул их Стилету.

– Все тут! Вы забыли их! А они красивые! Вот…

Стилет, не вынимая руки из карманов объемного длиннополого кашемирового пальто теплого коричневого цвета, в котором он был похож на большого, долговязого и сильно исхудавшего медвежонка Тедди, неожиданно грустно ухмыльнулся, сказав Марату:

– Я же их тебе подарил. А ты не понял?.. Да, твои они! Владей!

Немного помолчав, покосился на сидящего в машине босса и, развязав узел, снял галстук. Со снятым галстуком подошел к дереву. На вытянутой руке прислонил галстук к стволу старой, массивно-кряжистой ивы, растущей напротив песочницы. И молча, подмигнул Марату, в недоумении застывшему в песочнице с подарком – стилетами.

Марат тотчас понял, чего от него ждал Стилет. И моментально стал метать ножи, прицельно попадая в приложенный Стилетом к стволу ивы галстук. Но он не просто метал их. Изящные стилеты Стилета вонзались ровно в диагональные полоски яркого, полосатого, явно дорогого галстука.

Стилет развернулся к боссу и, разведя руки в цирковом реверансе, едва слышно произнес:

– Алле! Упс! Уважаемая публика! – произнес Стилет, быстро выдернул один нож и молниеносно метнул его в бортик песочницы рядом со стоящим Маратом. Марат подхватил стилет и метнул в ответ, так же четко опять в полоску галстука Стилета. И так они неожиданно слаженно повторяли несколько раз, словно выполняли давно отрепетированный номер.

Босс оценил номер Марата одобрительными хлопками.

И Стилет, не простившись с мальчиком, словно забыв о Марате, вернулся в машину к боссу. Как только он сел на сиденье рядом с боссом, зазвонил сотовый.

Босс ответил:

– Да, да! Мальчонка здесь! Да! Тот самый! В цирк ходить не надо! Да… Говорю же, веселуха, ставки можно делать! Такое казино! Развлечетесь! А, вот вижу! Приветствую!

Отключившись, он обратился к Стилету, спросил, кивнув головой в сторону застывшего от недоумения Марата, тоже смотрящего в их сторону, перебирая стилеты. Но тотчас проворно спрятал их под курточкой, как только дверь ателье распахнулась и показалась Маргарита.

– А это мать его? Та, что у подъезда, зовет мальца… – спросил босс, увидев Маргариту, вышедшую во двор, чтобы позвать Марата завтракать.

Глядя, как они уходят, Стилет ответил:

– Да. Навел справки – она художница. Была раньше художник-модельер из ОДМО «Кузнецкий мост». Но там тоже все развалилось. Сюда приехала. И родители ее тоже художники, в Москве оба учились, в Строгановке, при совке… До перестройки – выставки, вернисажи, живопись, публикации. Но… она пролетела! Не те времена. Шляпы у нее в Ругачеве не пошли, так она бисером такие шляпки… тьфу, то есть тюбетейки вышивает, такие волшебные.

Босс точно поперхнулся услышанным. И словно очнулся, закашлялся и в сердцах выбросил сигарету в щель затемненного бокового стекла машины.

– Волшебные?!! Что с тобой, Стилетушка? Волшебные… Ты перегрелся?

Раздраженный и обиженный Стилет, передернув плечами, огрызнулся:

– За что купил, за то и продаю! В тех тюбетейках голова не болит, ни о чем не болит. Все плохое забывается! Жизнь кажется…

Босс, передразнивая, перебил его:

– Прекрасной? Ха-ха! Ну, сгоняй! Купи мне её тюбетейку!

Стилет, чуть помедлив, пошел в ателье к Маргарите. Она в этот момент наверху кормила Марата завтраком. Услыхав звонок в дверь, быстро сдернула фартук и, на ходу причесывая волосы, спустилась вниз, удивляясь про себя столь раннему визиту в её «Ателье «Маргарита». Входя в зал, Маргарита увидела отражение Стилета в разных зеркалах, висящих в помещении, и поэтому сразу и фас, и профиль. Ее насторожило, что явно не здешний молодой человек с белесыми, словно выцветшими глазами оказался в такую рань в её ателье, пристально рассматривая тюбетейки, – это явно не его товар. Еще больше поразило её то, что он попросил у неё сразу три тюбетейки. Которые он примерил, сняв современную стильную и дорогую дизайнерскую шляпу в цвет пальто, что она сразу приметила острым взглядом профессионала.

Все тюбетейки, на удивление, не шли, несмотря на красивую вышивку, к его абсолютно русскому лицу, с острым носом и тонкими губами, с длинными прямыми светло-русыми волосами на прямой пробор. Но тем не менее он купил, не торгуясь и отказавшись от сдачи, все три. Расплатился и быстро вышел из ателье, ловко жонглируя тюбетейками. Принес их боссу.

Босс сразу надел, с удивлением переспросив:

– Ты, Стилетушка, мне на «многие лета» тюбетеек запас?

– Не смог выбрать. Глаза разбегаются! Уж такие все красивые!

Босс перемерил поочередно все три. Выбрал. И надел одну из тюбетеек. Задумался, вдыхая утренний воздух. И спросил Стилета:

– Значит, безотцовщина, говоришь?

– Да. Совсем недавно убили отца, там, в Бишкеке. Быть может, мать еще пока и не знает. В розыск подала, ответ еще не поступил. Поэт он был. Песня на его стихи ещё такая была. Помню, все по радио крутили. Наша нянька в детдоме напевала: «Траля-ля-ля, алая заря, буйная весна…Тюльпана улыбка – твои глаза…» Нет, не так. Хм, забыл слова! Жаль!

– Что «жаль»?! Такой чистильщик из мальчонки может получиться! Идет по улице «человечек». А мимо – мальчик, неприметный, улыбчивый. Метнул бы ножик в нужного человечка… И заработал бы! А? Так ножи метать! Только в цирке, но много там намечешь? Врожденный талант киллера у мальца! А? – но призадумался, возражая саму себе:

– Но эта интеллигенция, тем более творческая! Не та косточка! В соплях утонет! Не та! Мать – художница, отец – поэт. Всё мимо! Кровь не пустит! Но форточником – можно попробовать. А что ты там ещё про волшебные тюбетейки говорил?

И Стилет продолжил отчет по собранной информации:

– Мать зовут Маргарита. Она вышивает узоры на тюбетейках. Нет, вернее, не так. Она шляпки делает, но кому нужны шляпки в Ругачеве?! А тюбетейки покупают – неожиданная фишка выпала. Вот их и продает. Ну и… я тут разузнавал: говорят, что-то такое с людьми делается, так влияют тюбетейки из ее рук. Доброту чувствуют, зла не помнят, мысли хорошие заводятся в голове…

Босс, крайне озадаченный, с какой-то опаской посмотрел на Стилета, словно впервые увидел его, и спросил:

– Мысли? Заводятся? Как вши, что ли? Но погоди! Это же тема! Надо же наших «буратинок» развлекать! А что, устроим вечер гастарбайтеров. Чувындр их – в шальвары, халаты и тюбетейки переоденем. Из мюзик-холла танцовщиц райскими птицами нарядим! Пусть на ветвях сидят, ногами болтают, но только красивыми! Но на месте проверим. Тут балерины тоже подработать просились, но староваты на ветвях сидеть. Да и ноги… хм, так и скрючились в третьей позиции!

– Так пусть метут, ведь гастарбайтеры! – включился в работу над следующим проектом Стилет.

– Точно! Гриб этот… мухомор ржавый из песочницы – снесем! И будем на песке плов делать, а сверху – сваренная арматура – шатер. Помнишь, на киностудии валялся? Я еще тогда смекнул – пригодится! Из магазина «Сауны» – уголь! Так, ты с этой Марго договорись: оптом ее тюбетейки по дешевке возьмешь, и побольше. Мы же с тобой «работники невидимого фронта»! Теневой шоу-бизнес для богатых! Отличная идея. А то проститутками жен олигархов уже наряжали. Под охраной на трех вокзалах под охраной выпускали порезвиться! Ха-ха! Помнишь, как один запал – пришлось выручать? Да… Ну, всё уже было!

– Да! – облегченно вдохнул Стилет в надежде, что переключил внимание босса с Марата на их повседневную работу.

– А как банк грабили, помнишь?! Тоже «под охраной». В кожаной одежде из последней коллекции от «Гальяно» и «Рокко Барокко»! Целую партию косух тогда закупили! Хм! Ну да, пока банк менял офис. И как раз только переехал, но вывеску и все внутри еще не вывезли, стойки, весь интерьер Сбербанка, даже бланки остались на местах – все осталось в целости. Даже эти… ручки на веревочках-пружинках, и те на месте были! Их особенно наши «налетчики» обрывали «на память», вроде сувениров! А золотые слитки из сплавов их не взволновали. И вправду, что они, слитков не видели, что ли?!

– Да, отличное было шоу! Тоскуют они там, на Канарах и в Кушавелях своих, тоскуют по романтике своей юности. Да, никогда не знаешь, чем обернется такая тоска… – с удовольствием вспомнил босс тот проект.

Стилет продолжил удачную мысль:

– А вот олигархов гастарбайтерами еще не наряжали. Ну, пусть наслаждаются «дымом отечества».

– От плова дым будет хороший, – прикинул босс, уже с особым вниманием и азартом рассматривая площадку.

Стилет задумчиво произнес:

– Верблюдов в цирке арендуем. Попоны яркие на них наденем, с крыльями. Они терпеливые – проволочные крылья целый день терпят. Ослики сказочные нужны! Вот там их расставим, и «Тысяча одна ночь» в Ругачеве получится. У художников это называется перформанс. Или хеппенинг, – добавил Стилет.

Но босс нахмурился и возразил:

– Хм… Хеппенинг устроить с ряжеными-то олигархами? Да еще чтобы они драку с ментами устроили посреди двора! Да твоим авангардистам устроить такой перформанс – кишка тонка! Так что ты мне еще Союз художников СССР припомни! Они отдыхают!

Стилет не выдержал и пошел ва-банк:

– Ну зачем он тебе?! Пусть живет мальчонка как живет! Смотри, какой талант! Дворцы какие лепит! Узоры камешками выкладывает! Оставь его!

Но босс точно выпал из приятных прикидок своего будущего перформанса и раздраженно, словно разбуженный, выдернутый из счастливого сна, резко сорвав тюбетейку и отшвырнув на заднее сиденье, сказал, как отрезал:

– Забыл, как я тебя из твоего Ругачева из детдома вытянул? И у тебя талант был! Ха-ха! Артистом хотел быть. Клоуном в цирке! Помнишь?

Стилет тоже завелся не на шутку:

– Да! Клоуном я стал! И моя жизнь сплошной цирк. Не надо!!!

Босс ответил резко, точно ставил непререкаемую точку в конце разговора:

– Ничего, пройдет школу, как все! Сначала форточник. Как и ты! Да и смазливенький, значит «карьеру» сделать может.

Стилет ответил ему глухо, почти рыча:

– Не надо… Не выйдет!

Босс не стал дразнить и молча дал по газам. Тем более что с пригорка в начале улицы послышалось утреннее «ширк-ширк» дворничихи тети Клавы.

А это сейчас это – «лишние глаза»

* * *

Без объяснений жителям о предстоящем «празднике» во дворике появились бригады гастарбайтеров. Большими щитами, перегородившими улицу, с надписями «Осторожно! Идет киносъемка! Просьба не толпиться! Не мешать работе!» было выстроено что-то вроде забора, огораживающего территорию загадочного действа. В центре вместо прежней песочницы с ржавым мухомором возвышался шатер, сваренный из прута, обмотанного сверкающим и переливающимся неоном.

Подъехавший автобус исторг из себя ансамбль народных инструментов. И уже переодетые и загримированные, то есть с насурьмленными бровями и подведенными для большей азиатчины глазами, невзирая на природную голубоглазость некоторых, музыканты сразу принялись за дело: заиграли народные таджикские мелодии. И взвилась зурна в вечернее подмосковное небо пронзительной тоской по забытой справедливости. И заплакали жалейки о чем-то родном и сокровенном. И зазвенели дробно жалостливо бубны, точно милостыню выпрашивая скороговоркой. В этот момент в ателье Маргариты зашел Стилет и купил у нее все тюбетейки. Спешно водрузив коробки с тюбетейками высоким столбиком одну на другую, Стилет ловко подхватил их и направился к выходу. Но столбик оказался слишком высоким, и одна коробка упала на пороге ателье.

Маргарита подбежала помочь, подняла коробку и, протягивая Стилету, пролепетала, перекрикивая уличный шум:

– Вот! Возьмите! Тут две красные, последние остались!

– Ладно, зайду потом, если не хватит! Сейчас некогда! Отложите, я приду! Пока эти отнесу!

Задумчивые и покорные верблюды в попонках, раскрашенных люминесцентными красками, с брякающими украшениями, с плюмажами с синтетическими разноцветными перьями, терпеливо пытались отыскать зелень под уже по-осеннему пожухшим слоем травы. Над опущенными в этих поисках горбами застыли серебряные крылья. Сделанные из обтянутой тканью проволоки, издалека они действительно превращали этот двор в загадочно-сказочное место. В больших, черно-влажных и выпуклых глазах осликов отражались вспыхивающими огоньками разведенные костры и сверкающий разноцветьем неон, лица возбужденных зрелищем ругачевцев, торчащих над бортами транспарантов с надписями «Не мешать! Идет киносъемка!». Ослики терпеливо и равнодушно рассматривали происходящее, даже не пытаясь сбросить прикрепленные к их гривам сверкающие тюрбаны с яркими плюмажами и причудливо украшенные, как восточные троны, седла.

Мечущийся со злым азартом босс тоже был в тюрбане со стразами и в восточном халате, он по-режиссерски командовал через рупор группками танцовщиц, в ожидании «дорогих гостей» еще греющихся в накинутых на костюмы для «танцев живота» стеганками и пальто. С ними курили и красавицы из кордебалета, уже наряженные райскими птицами.

Официанты в тюбетейках и подметальщицы в халатах с таджикским красно-зеленым узором – все, как фигурки на шахматном поле ругачевской улочки, были расставлены по воле и фантазии босса. К полночи, всего за несколько часов, стараниями босса и Стилета все тут оказалось преображено, и двор Маргариты превратился в декорацию восточной сказки. С чайханой, яркими, с восточными узорами шатрами и песочницей, в окружении фонтанов, среди которых прогуливались чинные и надменные павлины. Сбросившие листву березки были декорированы под пальмы, а на стволах закрепили качели для «райских птиц».

И вот наступил момент, когда босс, с прищуром, придирчиво оглядев всю диспозицию, подвластную его воле и фантазии, почувствовал, что ему и самому это все нравится. Даже нарочито старательно метущие улицу четыре немолодые балерины, наряженные таджичками. С наведенными бровями, «сросшимися» на переносице «ласточкой», и съезжающими набок париками с черными косичками. Они полушепотом перебрасывались между собой мнениями о происходящем.

Самая пожилая из них мела улицу с неподражаемой пластикой и постановкой ног, выдававшей старую добрую питерскую школу балетного мастерства. Она шепнула своей помощнице, тоже явно балерине:

– А ты помнишь, как я на гастролях в Мариинке в 1997 году Жизель танцевала?

И другая ей, вздохнув, отвечала:

– Конечно, Анна Васильевна, помню… А вы помните мою Кармен на конкурсе в 85-м?

И, словно на миг согретая этими воспоминаниями, Анна Васильевна, улыбнувшись, ответила ей:

– Помню! Помню, Машенька. Все помню. Все помним! О! Публика приехала. Занавес!

И действительно, уже за полночь на кривовато взбегающую на холм ругачевскую улочку въехала кавалькада роскошных иномарок в сопровождении полиции.

«А la gastarbaitor» состоялся. Наряженный богдыханом Стилет, а за ним едва поспевающая с опахалом танцовщица. На белом коне, в невероятных одеждах и сверкающем тюрбане, босс приветствовал гостей. Полное безобразие посреди ругачевского двора действительно искрилось драйвом. Вовремя, не подведя босса, подъехала полиция, разогнав глазеющих ругачевцев. И, как балет великого балетмейстера, вовремя, четко и слаженно завязалась потасовка, которую заранее тщательно срежиссировал босс.

Праздник шумел до рассвета. Готовился и поглощался плов, запиваемый винами и закуриваемый смесями из кальянов. Восточные пляски и стриптиз на детской площадке, декорированной азиатскими коврами и разбросанными большущими шелковыми и атласными подушками, на которых валялись гости с кальянами, поддерживаемые подмигиванием и угодливо-одобрительными улыбками заботливого босса с заранее припасенной и многажды повторяемой шуточкой: «Марихуана! Натуральный продукт!»

Верблюды, ослики и павлины паслись здесь же, среди гостей, разряженных в тюбетейки, купленные у Маргариты. Все смешалось в один пестрый шумящий ком, зависший суматошным облаком над Ругачевом. С желающими подраться цирковые акробаты и профессиональные борцы, наряженные полицейскими, то дрались, не причиняя вреда, а то затаскивали их в «уазик», чтобы остудить там гостей шампанским. Словом, все получали удовольствие.

А в соседнем переулке верхом на ослике Стилет поджидал с гонораром. К нему подъехали те ряженные полицейские на «уазике». Но в машине было уже пусто, всех гостей уже отпустили. С ними расплатился Стилет. И машина милиционеров уехала. Тогда к Стилету подъехал на верблюде босс. Верблюд покорно сел. Босс слез и подошел к Стилету. Молча, глядя ему в глаза, он сказал:

– Жалеешь мальчонку… Добрый ты. Может, и меня, старика, пожалеешь, а? Вон там, в Москве, окошко в одном доме светится, на пятом этаже. Выкупил, расселил я коммуналку там, на «Шарикоподшипнике». А в той коммуналке после войны комнату сестре моего отца, тете Ане, дали. А они родом с Украины, из Калюсы, где-то на Днестре. Она отца моего после войны вызвала в Москву. Он фронтовик, летчик, но прописки нет, а соседи-то стучат, и участковый «начеку». Милиционер поживиться приходил, проверял по вечерам: нет ли «незарегистрированных» граждан. Чтобы не попадаться, мой отец висел по ту сторону подоконника. Прикинь-ка – пятый этаж. Понимаешь? Он – фронтовик, победитель, контузия в боевом вылете, а, понимаешь, зацепившись за решетку окна, висел! Пока сестра «договаривалась» – сколько надо денег давала участковому. А он висел. И вот я – москвич. А? Ну… Э, ладно! Работать! А, все мы тут гастарбайтеры. Тюбетейки волшебные, говоришь? Ну так как, Стилетушка? Будешь меня, старика, когда совсем скурвлюсь, жалеть? А? Не бросишь меня, старика?

– Да что ты сегодня? Куда ж я от тебя? Я добро помню! Не бойся – не брошу, если мальчонку оставишь в покое! Что-то ты совсем разнюнился. Наверно, устал? Да, такое дело закрутил! Шоу-бизнес! Смотри, одолел!

И Стилет, неожиданно по-доброму и как-то по-сыновьи обнял его за плечи. И тихо, но отчетливо произнес:

– Мальчишку не трогай! И все хорошо будет! Горшки за тобой выносить буду, кашей с ложечки кормить, памперсы честно менять! Но только мальчишку – не тронь!

Стилет и босс со спины выглядели смешно и глупо, потому что в лучах рассвета их фигуры отбрасывали длинные крупные тени, отчего они казались детьми, а их тени – грозными фигурами. Но они шли по переулку, чтобы вернуться во дворик, дальше «рулить праздником».

Марат, как обычно в свое время, выглянул во двор и был ошарашен теми превращениями, что преобразили его дворик и песочницу.

Стилет организовал и из его появления представление. Босс предложил гостям делать ставки, на «попадет мальчонка или не попадет». Но Марат попадал, и деньги, поставленные на кон, переходили в полосатые торбы, которые Стилет, нарочито по-кулоновски смешно обыгрывая восточную почтительность, укладывал и укладывал. И проворно расставлял заранее приготовленные мишени на стенде, но, впрочем, традиционные пустые бутылки тоже пошли в дело и пользовались большим спросом у гостей, уже начинающих уставать от праздника.

Словом, к концу действа Стилет был увешан торбами с деньгами, вырученными за удачные попадания Марата во все, что могло оказаться мишенью на таком бурном празднике. Да и число их к этому времени резко сократилось. Но тут выбежала Маргарита, не углядевшая за сыном и заснувшая на рассвете. И резко увела Марата домой. В глаза бросилось и то, что это был именно тот молодой человек, что заходил к ней и накануне купил у нее три тюбетейки, а потом скупил и все остальные. Да и тюбетейка на его голове тоже была ее.

Вскоре гости стали разъезжаться в сверкающих иномарках. Один автобус увез музыкантов, другой – танцовщиц, еще один, типа маршрутки – официантов. Улица опустела, и в нее, как струя чистого воздуха, стали вплывать тишина и прохлада… И звук «ширк-ширк» тети Клавы.

* * *

В то утро старый Юрка проснулся на удивление бодрым и свежим. До его Петрова не долетали звуки того шума и треска, сотрясавшего Ругачево всю ночь до рассвета. В Петрове было всё, как всегда, и даже часы на стене не тикали, потому что невестка Юрки забыла на прощанье вставить новую батарейку, а ему было недосуг. Он, пенсионер-солнцеед, не нуждался в таких подробностях жизни, как «который час», а тем более в мелком дроблении времени отпущенной жизни на минуты. Его циферблат – небо, на которое ему, жителю пустеющей в глухозимье деревни, всегда удобно было взглянуть, и из окна, и посреди дороги. И оно исправно обозначало: утро, день, вечер или ночь. А подробности Юрке и ни к чему.

Юрка выдвинул ящики комода и раскрыл настежь дверцы шкафа, рассматривая развешенные там его рубашки, тщательно постиранные и заштопанные невесткой, приезжавшей летом с детьми погостить. Ее хлопоты-заботы, честно отработанные ею за безмятежный дачный постой летом в деревне. Впервые Юрка заметил, что не было ни одной рубашки радостного цвета, ласкающего глаз веселенькой клеточкой или рябинкой. Все они были «любимого цвета советского народа – немаркого». Он достал наиболее приглянувшуюся ему, насколько это было возможно в данном выборе, рубашку. И впервые отметил про себя, что даже постиранные, чистые рубашки бедного человека пропитываются запахом старого шкафа. И поэтому люди пожилые и бедные и пахнут старым деревом, вернее, старым потным деревом.

Этим утром он решил пораньше пойти за пенсией. А получив ее, потом – не за бутылкой спешить, а купить новую рубашку, не пахнущую его непутевой жизнью. По-старинке без стука в незапертую входную дверь вошел Жорка – его сосед-собутыльник. Тоже житель Петрова. Его вросшая в землю изба была на самом отшибе. Он, не здороваясь, выразительно хлопнул руками и потер ладони. Подмигнул Юрке, стоящему у зеркала. И, как привычный пароль, произнес «угу», обращенное к Юркиному отражению в зеркале.

– Нет! Сегодня ты давай без меня! – спокойно ответил Юрка.

– Так ведь… ты ж вроде как собрался идти? – удивился Жорка такой неожиданной непонятливости и неконтактности соседа и многолетнего безотказного собутыльника.

– По делам ухожу!

Озадаченный Жорка замер в ожидании разъяснений. Но вместо этого Юрка, явно не желавший делится своими тайнами, а ответить что-то нужно было, взглянув, на лежащий на тарелке кусок хлеба, скороговоркой произнес:

 
– Что-то чешется внутри…
Видно это бутерброд,
не проваренный с утра,
ткань желудка рвёт.
 

Разобиженный такой неискренностью, Жорка чертыхнулся и исчез за порогом дома. А Юрка, надев куртку и кепку, прощальные до следующей весны подарки невестки, пошел один привычным маршрутом – в Ругачево.

* * *

Марат играл и болтал во дворе с забытым осликом, на спине которого красовались большущие проволочные крылья бабочки из яркой ткани, обтянувшей каркас ярких крыльев. Поникшую голову ослика с густой гривой, как и накануне, все так же украшала чалма из каких-то переливчатых тряпок с ярко оранжевым пером, приделанным сбоку. Марат кормил его спрятанным под курткой лавашем, потихоньку унесенным из кухни после завтрака. Он отламывал по кусочку и давал задумчивому ослику. А пока тот жевал хлеб, успевал нежно погладить его по шершаво-бархатистой шее.

Когда хлеб закончился, Марат повел ослика к тому месту, которое раньше было его песочницей, держась за болтающуюся уздечку. Ослик, немного поупрямившись, все же медленно пошел за ним к песочнице, теперь превратившейся в непонятное, но забавное сооружение в виде декоративного шатра, возвышавшееся над песком. Ослик стоял и равнодушно смотрел на то, как Марат лепит из песка, что-то ему рассказывая.

Проезжавший мимо милиционер, увидев сидящего в песочнице Марата, тотчас сообразил: «А мальчонка-то – азиатик! И прошумевшая на все Ругачево вечеринка «Гастарбайтер» тут «очень даже вяжется».

Он притормозил. Вышел из машины. Подошел к Марату.

– Эй, малец! Отведи меня к себе домой. Хочу с твоей семьей познакомиться! – обратился он к мальчику. Марат пожал плечами, но послушно вышел из песочницы. Подошел к милиционеру.

Отряхнув руки от песка и потерев их для чистоты о свои вельветовые штанишки, доверчиво обхватил своей ладошкой его висящий увесистый кулак. И молча потянул его к ателье «Маргарита».

Это привело милиционера в замешательство. Он не ожидал, что мальчик потянет его в ателье, предполагая, что малыш отведет его в арендуемый под ночлежку гастарбайтеров один из домов – старых развалюх Рогачёва. И еще больше растерялся, увидев белолицую и голубоглазую, по-городскому элегантную Маргариту, встретившую его у входа в пустующее ателье модных шляп вместо лежбища гастарбайтеров.

– Мам! Дядя к тебе пришел! – Сказанное Маратом и совсем поставило его в тупик.

Но тем не менее он продолжил свои дела и, обратившись к Маргарите, сказал:

– На вас весь район жалобы написал! Нарушаете общественный порядок. Совсем оборзели! Что вчера творили?! – прикрикнул он на изумленную Маргариту.

Марат сначала бросился к матери, обхватив ее бедра руками, как дерево, стараясь прикрыть ее от опасности. И, повернув лицо к милиционеру, крикнул:

– Уходи, злой!

Но вдруг, точно передумав, бросился в свою комнату, к разбросанным игрушкам и книгам. Что-то поискав там, он вернулся с книгой сказок. Раскрыл ее. И, уронив саму книгу, достал из нее все свои сокровища разом. У него в руке оказались лежащие веером все его фантики, а среди них купюра, данная ему Стилетом при первой встрече.

– На! Бери! Уходи! Не обижай маму! – почти выкрикнул раскрасневшийся от страха за Маргариту Марат.

Милиционер рассмеялся, протянув ручищу к этому цветастому вееру. И ловко, одним движением сложил «веер», так что фантик от «Чупа-Чупса» оказался сверху, прикрыв купюру в сто евро. Милиционер взял эту пачку и, смеясь, озвучил происходящее, как бы в шутку попугивая Марата:

– Это что за безобразие?! Ты меня при исполнении «Чуп-Чупсом» угощаешь? Далеко пойдешь, хитрован! Ха-ха-ха! – и протянул другую руку к уху Марата.

Но теперь уж и Маргарита не стерпела. Она резко схватила Марата, прижимая к себе так, что тот оказался за нею.

– Все?! – спросила она, явно давая понять, что ему пора уходить.

Милиционер сунул пачку богатств Марата в свой карман. В этот момент заскрипела дверь ателье. И, покашливая и явно смущаясь, вошел старый Юрка. Он вроде бы поклонился, напряженно рассматривая все происходящее и сразу же увидев, что происходит что-то скверное, резко выпрямился.

– Юрка! Ты-то, старый, что здесь забыл? С пивнушкой перепутал? – рассмеялся милиционер, озадаченный этой встречей.

– Юрий Андреевич я! – резко отрезал в ответ Юрка и добавил: – Тюбетейку пришел купить!

– Сдурел, дед?! Так уже ушанкой пора запасаться! А ты за тюбетейкой. Ну, ты даешь, дед! – смеялся милиционер, неохотно отступая к выходу. И всё же окончательно решил уйти, тем более что свое уже получил. Да и какой-никакой, а все же свидетель и этот «солнцеед» – старый Юрка.

И он ушел, громко хлопнув дверью, посмеиваясь над всем увиденным, что никак не вписывалось в его представления.

Маргарита, прижимая к себе Марата и поглаживая его по головке, чтобы успокоить, выдохнула с облегчением:

– Ушел! – и неожиданно коротко и тихо произнесла:

– Спасибо! Как вы вовремя!

И с нескрываемым удивлением спросила, пытаясь припомнить, где же она видела этого старика:

– А вам правда тюбетейка нужна? Или Вы просто так спросили? – произнесла она настороженно, рассматривая этого тощего, словно изнуренного старика, пытающегося держаться молодцевато, нарочито выпятив грудь и, распрямив костлявые стариковские плечики.

– Я за тюбетейкой вашей пришел. О ваших тюбетейках всё Ругачево гудит!

– Да? Гудит? И что ж гудят? Вы присядьте вот сюда! – спросила она, и она провела его к стулу, подвинув его так, чтобы Юрка сидел прямо перед зеркалом. – А я буду вам показывать тюбетейки. Выберете, какая понравится. Правда, у меня почти все вчера раскупили. Тут у нас такое светопреставление ночью было. Да вы, наверное, слышали? И осталось у меня только две тюбетейки. Так что – выбор невелик! – говорила она, открывая коробку с двумя, как она думала, оставшимися тюбетейками.

– Да нет! У нас в Петрове ничего слышно не было. А хотя… вспомнил! Разбудила меня пальба среди ночи. Выглянул в окно, а отсюда фейерверки были аж у нас видны. Такие салюты! Только в Москве такие видал. Да и то таких красивых в мое время не было!

– Ой! А я ошиблась! Со счету сбилась! Только одна осталась! Только бы как раз была!

Подала ее сидящему Юрке, с удивлением глядя на странного старика в явно только что купленной белой рубашке, поверх которой был надет новый, великоватый ему пуловер с болтающейся сзади, не отрезанной вовремя этикеткой с ценником и залихватской надписью «Made in China». Да еще и галстук, к которому этот деревенский старик явно не привык. Точно в первый раз надет. По ярко-фиолетовому фону люрексом вышиты две пальмы у моря на фоне заходящего солнца. Одна – гордая, прямая, а вторая – приникшая и печальная. Над ними, выложенная мелкими стразами, вьется чайка. Этот галстук и прошлым жарким летом никто не брал, а тут вдруг старому Юрке понадобился! Это развеселило продавщиц, когда старый Юрка к их общему изумлению, решил купить это курортное великолепие. Узел на этом «гавайском» галстуке ему завязывали всем отделом магазина «Элегант», что на площади Осипова в Рогачёве, приговаривая чистую правду:

– В Москве такой не купишь! Да, такого нигде не найти!

Их шуточки по поводу срочно понадобившегося ему такого яркого галстука и расспросы: «К кому свататься идешь, дядь Юр?» – развеселили и его. И даже как-то взбодрили. Еще бы, внимание стольких дам сразу! Птичьей стайкой заверещавших ему на прощанье, когда и галстук был выбран, и узел как надо завязан:

– Дядь Юр! Ну, если невеста тебе откажет, ты к нам возвращайся! Мы все вместе за тебя пойдем! Не мелочись – бери сразу гарем!

И вот теперь он сидел в этом сверкающем галстуке и смотрел на Маргариту строго, торжественно и почему-то радостно, как ребенок на новогоднюю елку.

«Везет же мне на покупателей последнее время! Один чуднее другого!» – промелькнуло в голове Маргариты, подносившей Юрке единственную оставшуюся тюбетейку и пытавшейся вспомнить, где видела раньше этого старика.

– Говорят, что, как только наденешь вашу тюбетейку, сразу голова не болит, – сообщил ей Юрка для серьезности строгим голосом.

– А у вас что, голова болит? – удивилась Маргарита. Но, видя, как странный покупатель отрицательно замотал головой, рассмеялась и добавила:

– Думаю, что в моих тюбетейках голова не болит у тех, у кого голова вообще ни о чем не болит! Вот ведь придумал же кто-то такую глупость! Главное, чтобы не подумали, будто я сама эти слухи распускаю, чтобы их покупали. Но все равно – приятные слухи, хоть и смешные! – рассмеялась Маргарита.

Юрка сидел такой счастливый и одеревеневший от счастья и одновременно от страха спугнуть это чудо, эту радость видеть, любоваться ею. Маргарита точно корону возложила на его голову тюбетейку, щедро расшитую ее рукой стеклярусом и бисером.

И таким старым и дряхлым стариком – но королем сидел Юрка посреди ее ателье. С полным почтением! Ведь он оказался защитником и ее, и сыночка ее в трудную минуту. И он сам с удивлением рассматривал самого себя в большом зеркале ателье. Но что за радость ему была смотреть на себя, а тем более в таком большом зеркале, в котором было предательски видно все то, что лучше и не видеть вовсе. Поэтому он смотрел только на Маргариту, слушая ее голос, как слушают музыку или пение птиц, не вслушиваясь в то, о чем звучит, и не пытаясь понять. А наслаждаясь тем, как звучит голос.

– Красивая тюбетейка. Правда, сами делаете? – спросил он.

– Правда! Конечно, сама! Вам нравится? – обрадовалась Маргарита, что старику, невольно спугнувшего милиционера, так напугавшего Марата, понравилась ее работа. И она даже испытывала чувство благодарности за невольное спасение.

– Беру! Сколько стоит? – спросил он, нарочито посерьезнев, чтобы не подумала она, что он так – развлекушки тут строить пришел. Чтобы ясно было, что он человек серьезный. «Да и от пенсии еще осталось, как раз хватит!» – прикинул Юрка.

– А я хочу вам ее просто подарить! То есть мы с Маратом вам ее дарим. Марат! Иди сюда, посмотри, как дедушке идет тюбетейка. Хорошо, правда? Марат! Где ты?

Юрка не успел и возразить ей, как она выпорхнула на улицу за сыном.

Юрка взял куртку и пошел к выходу, понимая, что праздник, которого он так ждал, закончился.

Марат, конечно же, как только увидел, что опасность миновала, вернулся к ослику, успев прихватить для него на кухне еще батон белого хлеба. Маргарита, увидев ослика, конечно, порадовалась, что Марат сообразил покормить его. Тот по-прежнему невозмутимо жевал, думая о чем-то своем.

Ослик во всем своем украшении был каким-то чудом, выпавшим из неведомой сказки. Маргарита, Марат и Юрка смотрели, поглаживали ослика и его крылья на спине.

– Так сколько я должен за тюбетейку? – спросил Юрка Маргариту.

– Так я же вам ее подарила! Носите на здоровье! Вот видите: это день такой – полон чудес! Даже крылатый ослик во дворе очутился! – смеялась Маргарита, выложив на своей изящной ладошке кусок хлеба, который ослик поглаживал, ощупывая языком, но никак не хотел есть.

Но их троих отвлек женский крик:

– Пегаска! Вот ты где! Ко мне, Пегаска! Ко мне! – кричала женщина в ярко-красной стеганой куртке, выглядывая из кабины фуры, за рулем которой сидела она сама. Она въехала во двор и, выпрыгнув из машины, подбежала к ним.

Ослик преобразился, подпрыгнул и радостно завел свое «ийя-ийа», направляясь к этой женщине!

Женщина, выскочившая из фургона, резко отодвинула руку Маргариты и без признаков какой-либо вежливости спросила:

– Чем вы тут его кормили? – строго оглядывая всех троих.

Она была румяной, полной, лет тридцати с небольшим, в красной стеганке, с разметавшимися по плечам светло-русыми, с веселой рыжинкой волосами.

– Хлебом… – ответили они оторопело.

– Главное, консервы никакие или колбасу не давали? Ой, бока-то, наверное, натер этими крыльями, – причитала она, рассматривая своего крылатого ослика.

Потом она ловко открутила его крылья и сняла чалму, что очень обрадовало ослика. И он точно маму увидел – оживился и уткнулся в ее бок. Она достала тюбик с мазью и смазала потертости на боках, оставшиеся от «крыльев бабочки».

– Нет, никаких консервов или колбасы. Только хлебом покормили! – объясняла Маргарита, разглядывая, как ловко незнакомка управляется с осликом и намазывает его бока мазью, которую та достала из кармана вместе с пластырем, прикрыв им места потертостей.

– Представляете, мой напарник вчера забирал животных, я-то вчера выступала далеко отсюда – гастроли!.. Ой, здравствуйте! Я – Нина, я дрессировщица!.. Ну вот, и он забыл тут нашего Пегасика. Всех погрузил в фургон, а Пегаса забыл. Я, как узнала об этом, сразу уволила. А сама скорей поехала забрать Пегасика. Хорошо, что он далеко не ушел, а то и потеряться мог. Он же у нас артист. Пегаска умница! Пегаска красавец! Пегасик у нас главный! – Это она приговаривала, поглаживая ослика и радуясь, что он нашелся. – А тут субчики какие-то арендовали его на вечер. Я доверила, потому что за них попросил мой сокурсник по цирковому училищу – Стилет. Ой! Все Стилет да Стилет! И имя его забылось! Ох, не люблю я в аренду животных отдавать! Но ведь деньги-то реальные за аренду платят. Спасибо, что покормили Пегасика, попридержали у себя. Спасибо вам! Я… вот вам – это контрамарки в наш цирк от меня, ну, знаете – в Клину мы выступаем уж третий год. И на входе скажите: от Нины Златогорской. Это я – Нина Златогорская! У меня такой номер там! Приезжайте! Посмотрите! – сказала она, протянув Маргарите и Юрке визитные карточки с фотографией-рекламой ее номера, где она, очень красивая, с прической локонами, в голубом платье, на вытянутых руках, как на ветвях, держала белых голубей.

И, попрощавшись со всеми, она повела Пегаску в фургон.

– А вы в Клин обратно поедете? – сообразила Маргарита.

– Да, в Клин, а что? Подбросить нужно? – спросила Нина.

– Да, вот дедушка из Петрова, как раз по пути в Клин.

* * *

Кабина фургона была высокой. Из нее было видно далеко, как раскинулась Клинско-дмитровская гряда – во всей красе, с ее синеющими далями и распахнутыми ясно-синему в этот день небу просторами. Удивительно красивый выдался день: с высоким осенним небом, пронзительно яркими цветами земли, вспыхивающими вдали отдельными пятнами рыжей, последней в этом году листвы. Нина вела свой фургон лихо, на скорости. И, охотно смеясь, болтала всю дорогу. И все уговаривала Юрку обязательно приехать в цирк, посмотреть на ее выступление. И на Пегаса полюбоваться. На то, какой он молодец, какие номера она с ним поставила.

– Вы обязательно приезжайте в наш цирк! Я выступаю там с Пегаской, у меня номер с белыми голубями. Они у меня умненькие, послушные, красивые. И платье такое мне сшили для этого выступления – вот как сегодняшнее небо, бирюзовое, яркое, с блестками… – болтала веселая Нина Златогорская, управляя машиной. А вам, дедушка, в тюбетейке-то не холодно?

– Нет! Мне хорошо! – улыбнулся Юрка. – Это мне Маргарита подарила, она сама их делает и вышивает.

– О! Правда красиво! – отметила дрессировщица, на мгновение повернув голову к Юрке.

* * *

«Вот ведь удивительно! За столько лет монотонной жизни один раз «отклонился» в своих водочных походах в Ругачево – и на тебе! Совсем другая жизнь кругом! А она рядом была, эта самая жизнь! И в ней даже голуби – умные! И Пегаска – всё понимает, и с крыльями, и без! Один я полный дурак! Все эти годы жил как слепой и ничего вокруг и не видел! Проглядел жизнь! Мою жизнь! А что, может, правда взять, да и поехать в цирк? В Клин? А? А и поеду в цирк!» – ответил самому себе Юрка, стоя у забора своего дома.

Он все не торопился возвращаться домой. Стоял, глядя на петляющую дорогу, по которой дальше уехала в свой цирк Нина Златогорская. С удовольствием, словно смакуя, вдыхал свежий осенний ветер, любуясь синеющими далями, в которых рыжими пятнышками вспыхивали пожелтевшие листочки, как яркие веселые веснушки на румяном и смешливом лице дрессировщицы Нины. Усмехнулся, подняв голову и взглянув на небо, словно разгадал её девичий секрет:

«А платье-то голубое-голубое для выступлений в цирке она сделала «под цвет глаз», не иначе! Эх, мне бы в старости дочку такую! Как у Христа за пазухой жил бы! Надо же, дрессировщица! Значит, со зверьми крутится и управляется! А значит, и с коровой управилась бы! Руки-то у неё ловкие, сильные. Да и свинью бы завели. И цыплят, они ж как одуванчики по весне во дворе – желтые. От них во дворе весело было бы! Да что за старость без дочки-то!»

Почему-то промелькнули, крутанулись в голове какие-то новые стишки:

 
– Жили-были. Были-жили… Что нажили?
– Сто грехов! Чтоб исправить их,
не хватит и ста жизней без долгов!
– Хватит, грешник!
Не греши! И ступай на Небеси!
 

Юрка сам удивился тому, что забрело в его голову, украшенную тюбетейкой Маргариты. Подумав, что позабавит этим стишком таксистов, если подвезут его по пути в Ругачёво в Ругачёво. И повторил еще раз «про себя», чтобы лучше запомнить. Вздохнул и пошел в дом. А заходя в свой дом, он почувствовал странную навалившуюся усталость. Ползущую, обволакивающую, наливающуюся тяжестью и тоской, вдруг скосившую его. И Юрка, едва успев снять у порога куртку, не раздеваясь, свалился на кровать. После забытья он открыл глаза и понял, что закончился тот яркий и солнечный, с ясно-голубым небом, «как платье Нины Златогорской», день! И опять провалился в сон.

«Эх! Не запас себе на поминки! А надо было бы на поминки запасти водки! Кто ж меня помянет? – с досадой сообразил Юрка, выныривая из забытья. И отчетливо мысленно добавил:

– А ведь, похоже, пора! И некому будет стакан с куском хлеба, прикрывающим его, как крышка… некому, некому на подоконник поставить! Самому нужно сделать, пока силы есть».

И с этими мыслями он с трудом поднялся. Опираясь на край стола, попытался выпрямиться, но боль незримой финкой вонзалась в него слева через подреберье, проникая всё глубже и глубже. Боль перехватила его дыхание.

«Успеть бы!» – пронеслось в голове. И Юрка, передвигаясь к окну, держал стакан с водкой, метавшейся на донышке в его трясущихся руках. Больше в доме не оказалось. Он бережно прижимал стакан к груди, точно хотел дать на прощанье выпить своему болящему сердцу, заглушить боль. Но боль заселялась в его сердце всё настырнее, обживая каждую частичку его, выселяя из него его беспомощную жизнь. А потом эта боль перестала быть частью его самого, а захлестнула весь его мир. Он дошел до окна и опустил стакан с заветренным ломтем чёрного хлеба. За окном было солнечное утро. Солнечные зайчики блеснули через грани совкового граненого стакана, разбежались по Юркиному жилищу.

«Утро… Хорошо!» – подумал Юрка, пытаясь открыть глаза. Но тут вдруг увидел, что за окном темная ночь. Он внезапно сообразил, что эта тьма – не ночь, а его боль.

Выплеснувшаяся из него наружу, вся его боль вышла из него и залила жгучей тьмой всё вокруг, застилая его глаза. Но в этой непроглядной мгле отчетливо стала видна идущая от калитки к окну улыбающаяся ему его Олюшка. Такая молодая, молодая, босая. Вот она по первому снегу идет, не оставляя следов. И рукой машет ему так приветливо, и словно зовет его к себе. Юрке стало и радостно, и стыдно. От того, что подумалось ему, что, наверное, ей оттуда видно всё было – как непотребно жил он все эти годы без неё. Да еще и влюбился в прекрасную Маргариту. И хоть только в мыслях, а вроде как изменил Олюшке своей старый Юрка.

– Не кори себя, Юрка! – рассмеялась в ответ его мыслям жена его Ольга.

– Так и сам не пойму, что за наваждение нашло! Но ведь ты и сама оттуда видела – это ж не разврат какой-нибудь со мной случился. А чувство нашло! Нежность какая-то! Вот ведь вроде бы и не человек я давно, а одеревенелость какая-то. А чувство появилось. И зачем оно мне? Сам не пойму…

– Так чтоб человеком пришел, чтоб ожившим стал! Идём! Идём! – звала его Олюшка, как когда-то, протягивая к нему свои красивые белые руки, нестерпимо белые в этой ночи. А Юрка все эти годы помнил, какие сильные и проворные в работе были её руки днем и ласковые, нежные ночью. Всё помнил.

Стакан с ломтём, как опустевшая клетка сбежавших солнечных зайчиков, остался стоять на подоконнике. А Юрка шёл и шёл следом за женой. Поднимаясь всё выше и выше, по кустам, по ветвям деревьев, а потом совсем затерялся в ночном небе, в толпе звезд, комет и незнакомых ему людей, почему-то приветливо улыбавшихся ему.

* * *

Хоронил Юрку через неделю верный собутыльник Жорка. То, что Юрка умер, случайно обнаружил его сосед с пасеки – Николай. Не смог подняться по осенней распутице к себе на пригорок. И, как и в предыдущие годы, зашел к Юрке, чтобы загнать к нему во двор свою машину. На время распутицы, а самому уже без машины подняться к себе. Тут ему и бросился в глаза стакан с хлебом на подоконнике. Сосед подумал, что стакан поставлен кем-то из Юркиных знакомых, уже похоронивших его. И удивился, что настежь открытая дверь, поскрипывая, моталась на ветру. Здесь в Петрово, как и в старину, по-деревенски не запирали входные двери. Заглянул сосед и увидел лежащего на кровати Юрку – Юрия Андреевича, в белой рубашке, с нестерпимо и нелепо ярким в царящем вокруг убожестве, галстуком. И почему-то в тюбетейке. Покойный безмятежно улыбался, глядя в потолок распахнутыми от восторга голубыми глазами, словно видел перед собой не старый, потемневший под олифой дощатый потолок, а что-то величественное и бесконечно прекрасное.

* * *

С того дня, когда Маргарита расспросила Марата о той купюре, что он дал милиционеру, душа ее была в тревоге. И без того измученная туманными ответами на ее запросы о поисках исчезнувшего Нарзикула Давронова, она места себе не находила. И эта мутная история испугала ее. Она боялась отпускать Марата на улицу. И даже запретила ему играть в песочнице. Марат просился в цирк, увидеть Пегаса. Но что-то останавливало ее – отсутствие ответа на ее запросы об исчезнувшем муже и страх за Нарзикула Давронова словно запрещали ей радоваться, улыбаться. Внутренний голос отчетливо произносил: «Нарзикул». И она безошибочно ощущала: «Нет! Недопустимо никакое веселье!» И опять погружалась в томительное ожидание ответа о судьбе Нарзикула.

* * *

Босс уже неделю напрасно поджидал, когда Марат, как обычно рано утром, выйдет на улицу. И всякий раз с появлением знакомого «ширк-ширк» уезжал, дав отмашку рукой другой, притаившейся поодаль машине, в которой сидели три таджика. Но в это серое, мглистое утро ему повезло. И его засада увенчалась успехом. Маргарита крепко спала в то утро. Проспала даже приготовление Марату завтрака. Недоглядела за сынишкой!

И Марат утром улизнул на улицу. Залез в тот странный шатер, раскинувшийся над песочницей. И удивился, что в такую рань не он один появился на улице. Три незнакомых таджика шли к нему. Настороженно, понуро, озираясь. И тут Марат увидел то, что потрясло его. Он вскочил, почувствовав, что даже задохнулся, захлебываясь от нахлынувших разом чувств: желания кричать, бежать и молчать от ужаса одновременно. Через мгновенье он сам бросился навстречу к этим типам с криком:

– Отдай! Отдай!!!

В его раскосых, угольно-черных глазенках закипела та особая, азиатская беспощадная злость, которой все нипочем. Прыжком эти трое оказались рядом с ним и схватили его. Поволокли в сторону машины. Но Марата занимала только рука с перстнем одного из его похитителей. Он злобной осой вцепился в его руку, пытаясь сдернуть перстень. Другие двое его приятелей попытались оторвать Марата от руки их соучастника.

* * *

Это был день Юркиных похорон, унылый, серый день. С самого утра с низко ползущими сизыми тучами, набухающими близким тяжелым проливным дождем. Жорка, стоя над холмиком чернеющей земли, свежеперекопанной, осенней, тяжелой от влаги дождей и таявших первых снегов, задумался о том, что надо бы помянуть Юрку. Но вспомнил, что совсем не при деньгах. Поднял голову к небу в этих раздумьях и сожалении, что не по-людски это – не помянуть человека, как вдруг почувствовал, что на его лицо упали капли дождя. Сначала дробно зачастившие, а потом хлынувшие даже не дождем, а разразившиеся ливнем.

«Успели до дождя закопать…» – с удовольствием для себя подумал Жорка, но мысли его тотчас оказались отвлечены странным впечатлением от этого дождя. Он облизнул губы и, подставляя их хлынувшему дождю, изумился, широко открывая рот. А потом, проворно сложив ладони в пригоршню, стал ловить струи дождя. Быстро глотая – выпивая собранное, что накапало в его ладони.

– Мужики! Мужики!!! Ну, ей-богу! Нашему Юрке на поминки небеса послали настоящую, его любимую «Столичную»-отличную! – крикнул он могильщикам. Но и те уже тоже успели вкусить даров небесных. И с хохотом тоже поминали старого Юрку, ловя струи дождя: сначала в сложенные ладони, а затем просто открытыми ртами. Потом побежали в кладбищенскую контору. Выволокли на улицу тазы, тарелки, стаканы, чашки и даже кастрюлю. Все, что можно было наполнить этим удивительным поминальным дождем, щедро изливавшимся над всем Ругачевом до самого Юркиного Петрова. Так, чтоб всем хватило старого Юрку помянуть!

* * *

Дождь этот чудной шел не более часа. Но именно в то самое время, когда случилась беда с Маратом. В тот самый момент, когда Марата схватили и уже дотащили до машины, чтобы запихнуть его в багажник, поминальный дождь отвлек похитителей. И, не обращая внимания на кричащего и вырывающегося Марата, его похитители вдруг замерли с нелепыми улыбками недоумения на лицах, что поразило сидящего поодаль в машине босса, с раздражением глядевшего на идиотизм происходящего. Но он не решился посигналить им, чтобы поторопить, опасаясь привлечь ненужное ему внимание.

И вдруг словно осточертела похитителям Марата эта грязная работа. И они, как последние идиоты, разевая рты, скакали и смеялись под струями внезапно разразившегося ливня, все же не выпуская мальчика из цепких рук.

Босс включил дворники, разгонявшие струи ливня по лобовому стеклу, чтобы рассмотреть, что же там творится. И он с изумлением смотрел, не понимая, что же такое творится, почему они сразу не затолкали Марата в машину, а вместо этого почему-то вдруг превратились в пьяных придурков с раскрытыми ртами. Марат дергал за палец своего похитителя, пока другой, жестко прижав его к своему боку, тащил ребенка, болтающего в воздухе ногами. Тот, с пальца которого Марат пытался сорвать перстень, помогал, стараясь закрыть рот мальчика своей жесткой ладонью. Третий пытался поймать его ноги, чтобы помочь нести и удобнее было запихнуть его в машину. И все это они делали с дурацким хохотом, спотыкаясь и роняя Марата. Поразительно, но Марату все же удалось отнять перстень, который оказался великоват похитителю. И потому Марату удалось стащить перстень отца с пальца похитителя.

Босс пристально смотрел на это, включив зажигание. Он машинально отметил про себя, что откуда-то сильно разит водкой. И вдруг увидел, что внезапно и неожиданно для него здесь же, на улочке, появился Стилет. Он бежал прямо к Марату. А тому никак не удавалось вырваться, но он смог увернуться и поднять что-то с земли.

В руке его блеснуло поднятое им, отколотое «розочкой» горлышко бутылки. Спасительная «розочка», которая осталась валяться неубранной с той вечеринки в их дворе. Он занес руку с «розочкой», но не успел нанести удар по руке похитителя. Внезапно брызнувшая кровь у него на глазах заливала грудь его обидчика, медленно обволакивая красным белую майку под его курткой, заливая брызгами все вокруг. Человек пошатнулся и неожиданно покорно рухнул. Марат сразу узнал стилет с наборной разноцветной ручкой, торчавший из груди похитителя. Он оглянулся и увидел Стилета, приготовившегося метнуть следующий нож, сделав левой рукой едва уловимый знак Марату. И Марат тотчас плашмя бросился на землю, ощутив, что второй похититель как раз разжал кулак и наконец отпустил ворот его куртки в тот миг, когда над головой мальчика с легким шорохом пролетел второй стилет. И похититель упал прямо на Марата. В этот момент раздался выстрел. И Марат, с трудом подняв голову из-под тяжести навалившегося на него тела, увидел, что это босс выстрелил в спину Стилета. И тот, сделав пару шагов, упал прямо перед Маратом.

Босс не стал выходить из машины, не забрал оставшегося третьего, когда увидел, что Марат вырвался от них и убежал домой, к матери в ателье. А поскорее завел машину и рванул отсюда прочь.

* * *

Запыхавшийся Марат почти выкрикивал, рассказывая матери, что произошло. Она металась по дому, старательно заперев для начала на все замки вход в ателье. Потом вызвала милицию и такси одновременно. И, успев собрать документы, приготовилась бежать из этих мест, прижимая к себе Марата. Только сейчас она рассмотрела на ладошке запыхавшегося сына перстень с рубином. Она задрожавшими руками взяла его. И, заметив, что он в крови, схватила тряпицу, подвернувшуюся под руку, и протерла перстень. Запекшаяся кровь въелась в бороздки надписи на внутренней стороне кольца. Отчего надпись стала еще отчетливей видна. Маргарита прочитала на внутренней стороне кольца давно знакомую вязь в восточном стиле, нанесенную гравером семь лет тому назад: «Нарзикул + Маргарита = Марат».

Больше ее в Рогачёво не видали. Дом она продала через московских риелторов.

* * *

С тех пор каждый год, в день Юркиных похорон, в наших местах всегда дождь. Хоть ненадолго, хоть чуточку, но поморосит иной раз до полудня. И потому с тех пор всегда собирается народ в это время хлебнуть «Столичной»-отличной на помин души нашего Юрки. А быть может, и не только его души! Слух об этой диковинке в наших местах давно и далеко разошелся. Находится, правда, и не верящий в это народ. Но ведь это каждого 25 ноября легко проверить можно. Приезжайте к нам в Петрово. Встаньте у Юркиного дома. И всего делов-то – немного подождать, когда дождик начнется. А он обязательно начнется со «Столичной»-отличной». Ну, а уж закусь, конечно, свою прихватите! Если, конечно, вы не «солнцееды» какие-нибудь!

Арина
Повесть

Глава 1

Живет в нашем Рогачёве красавица Арина. Настоящая красавица, а не такая, как в модных журналах: вобла сушеная, вместо лица – один ботокс да татуаж пластиковой наклейкой на силиконовой улыбке красуется. Не такая, а дивная красавица – очаровательная толстушка двадцати лет, с голубыми глазами-незабудками на миловидном курносом личике, украшенном россыпью веснушек. Но осталась позади школа, а вместе с нею и прозвища, и детские годы. И стала наша Аринушка – Ариной, а иной раз и официально – Ариной Родионовной. Но главное, что выросла наша Аринушка такая рукодельница! Чуть свободный вечерок – не скучает, строчит на машинке, делает свой авторский пэчворк, как стало модно называть в последнее время наше исконное лоскутное шитье. Арина и дом украсила лоскутным шитьем, и, фантазируя, создавала из него смелую одежду, которую сама и носила вместо магазинной, покупной. И это всегда выделяло ее из повседневного облика жителей Ругачева.

И сама нафантазирует иной раз обнову, но, конечно, порой и журналами, и моделями в интернете вдохновляется, сама и сошьет. Так и в этот вечер – вертелась перед зеркалом, примеряя и критически осматривая и себя, и свое шитье. Закалывала, где нужно исправить. Опять строчила. А ведь уже поздно. За окном темно. Утро следующего дня – будний день в Ругачеве. Но успела засветло дошить, как задумала. И поэтому утром Арина пошла на работу в достроченной накануне ею разноцветной, но изысканной, артистично выполненной, на тему русского ватника куртке, дополнив ее в фольклорном стиле длинной, несколько хиппарской, но с фольклорным оттенком юбкой. Которую, конечно, также сама придумала и сшила.

Встреченные ею у дома бабки, баба Надя и баба Люба, заохали от восхищения. И Арина, довольная тем, что, судя по тому, как бабульки осматривают ее обнову, вещь удалась, приветливо поздоровалась с ними:

– Здрасьте, бабули! Как здоровье, баба Люба? Как спалось, баба Надя?

Словоохотливые бабульки, весело и приветливо кивая в ответ, поздоровались с нею:

– Спасибо! Все слава Богу! И тебе не хворать, Аринушка! Ну ты рукодельница! Опять обнова! Ну ты прям цветок! Но разве ж нынче этим мужиков залавливают? Эх! Так и прострочишь на бабкином «Зингере» всю свою молодость! Таперячи на дискотэку ходить нужно! Там как раз потемки. Ну чё смеешься-то? Чё смеешься? Думаешь, если у бабы Любы зубов нет, то и мозги тоже выпали? Умная ты, да только глупая! Жалею я тебя!

Арина только рассмеялась в ответ:

– Ой, баба Люба! Уж ты присоветуешь! Мужики не караси, чего ж их ловить-то! А мне и без дискотек не скучно! На работе целый день танцую по столовке. До смены нужно успеть рабочим завтрак на пятьдесят персон сделать. Ну, я побежала!

Когда Арина вошла в столовую, ее напарница, Мария Ивановна, женщина сорока лет, уже хлопотала, приготавливая столовую к приходу посетителей. Арина переоделась в белый халат и поварской колпак. С удовольствием разглаживая свой новый наряд, уже наброшенный на вешалку, повертела перед собой, полюбовалась и повесила в шкафчик в подсобке, достав оттуда отложенные накануне вырезки новых рецептов блюд. Ведь, кроме рукоделия, она и кулинарией увлекалась. Она была поварихой в столовой частной фирмы, в которой работали строители. Она собирала рецепты и готовила по ним порой изысканные блюда. К удивлению своей напарницы, Марии Ивановны, не уносила ничего домой, а готовила с фантазией. Арина относилась к продуктам как художник к краскам.

Второй повар на этой кухне, ее помощница Мария Ивановна, пришла раньше Арины. Арина вошла, поздоровалась и достала еще не испробованные ею рецепты. Разложила их на столе, явно затевая что-то новенькое.

Мария Ивановна, протирая тряпкой столы, это сразу приметила. И, видя, как внимательно Арина изучает новый рецепт, что-то съязвила, но все равно было видно, что Арина ей по сердцу:

– Арина Родионовна пожаловала! Ну, опять какое-нибудь «блянманжэ» запузыришь? И меня к глупостям приучаешь! Ой, Арина, выдумщица ты! А по мне, так омлет на завтрак, в обед компот – вот и все кружева! Мужиков тоже, знаешь, баловать не рекомендуется. Младенчиков – и тех закаливают. А уж с этими точно построже надо бы! А ты все витаешь, какого-то своего Пушкина поджидаешь!

Но у Арины на эти слова было свое мнение:

– Мария Ивановна! Но ведь мы весь день на работе! Время и так, и так пройдет, так лучше, чтобы было интересно, творчески. Хозяин фирмы деньги на продукты отпускает, можно выбрать, с чем работать.

Но Мария Ивановна к вопросу продуктов относилась очень строго:

– Вот именно! С умом средства выделяет! Чтоб мы и себя в ущерб столовой не обидели! А ты то «ужин Клеопатры» затеваешь для рабочих, то вместо харчо «версало» какое-то варишь!

– Да не «версало», а «супэ де ла Версаль»! – опять поправила ее Арина.

Но Мария Ивановна возразила:

– Да один хрен, Аринушка! Мужику нужно, чтоб сытно было, и баста! Они ж копают весь день! Кирпичи ворочают! А ты все выдрючиваешься! – по-простецки обобщила Мария Ивановна, чем уже не на шутку задела Арину.

– Не выдрючиваюсь я! Просто для меня продукты как краски и палитра для художника. Я хочу с ними работать, изучать новые рецепты и придумывать свои.

И с этими словами Арина достала папку с вырезками из разных журналов, с уже воплощенными рецептами собранных ею кулинарных изысков и еще не испробованными. Положила туда новые рецепты и выбрала рецепт на этот день. Но по тому, как низко склонилась она над своей папкой, Мария Ивановна поняла, что напрасно она так перебрала с утра пораньше с критикой. И поэтому обратилась к Арине:

– Понятно! «Сенька-поп, зачем пришел?» – «За краской!» Ну да! У тебя ж не семеро по лавкам! Молодая ты! Тут перекусила – и порядок! Ну, чего на сегодня затеяла? Какие нынче извращения мариновать будем? – закончила она примирительно, чтобы не портить рабочий день.

И вот спелая кустодиевская пышногрудая красавица лет двадцати и ее помощница Мария Ивановна принялись колдовать у плиты. А за окном так по-весеннему разгалделись вороны. И таяли сугробы, словно забытое мороженое на празднике с зажигательными танцами. Весенний джаз капели по крыше и по навесу над входом радовал приближением ранней в том году весны.

Работа еще не началась. Но кухня уже кипела, шипела и пылала. И Арина, обрадованная тем, что минутка препирательств завершена, торжественно объявила:

– Сегодня готовим «Рев дю сюльтан».

– Арина! Да это ж как есть-то, если и не выговорить?! – возмутилась Мария Ивановна, но уже без былого напора, потому что пора было расставлять хлебницы с нарезанным хлебом.

И обе поварихи начали расставлять на столах хлебницы с хлебом, после чего Арина прикрепила на стену выбранный рецепт и стала читать его вслух:

– Это французское название, а по-русски – «Мечта султана». Берем десяток яиц и…

Тут ее опять перебила Мария Ивановна, прыская от смеха:

– Ну, это ясно-понятно, с чего султан начинается, то есть его мечта. Ну ладно тебе, Арина, уж и пошутить нельзя!

И, несмотря на препирательства, работа все же началась. Зашумели плиты столовой для сезонных рабочих. И обе стали готовить завтрак и задуманный Ариной изыск к обеду.

Первым в столовую пришел Толик, как обычно с гитарой на плече. Достаточно было беглого взгляда, чтобы догадаться, что Толик явился после бурно проведенной ночи. Он оглянулся и, быстро достав из кармана носки, воровато надел их, пока не видели дамы, колдующие у плит. Потом крикнул им из зала столовой:

– С добрым утром, милые дамы! Как вкусно у вас всегда пахнет!

Арина, видя его, вспыхнула румянцем на щеках и загорелась от нахлынувшей нежности к этому красавцу – Казанове местного значения. Она была тайно влюблена в Толика, прораба одной из бригад сезонных рабочих, красавца и сердцееда тридцати лет. Но ничего, кроме страданий, эта влюбленность ей не принесла. И ее напарница, Мария Ивановна, вынесла ему стандартный завтрак на подносе, потом продолжила раскладывать хлебницы с хлебом, стаканы с бумажными салфетками – готовить столовую к завтраку строителей. Обе заметно оживились, увидев обаятельного и бесшабашного Толика.

– Аринушка, душа моя! Арина Родионовна! Дай кофейку! И покрепче! Отчего я не Пушкин?! Все беды на земле оттого, что не на тех женятся! Вот если бы Пушкин женился на Арине Родионовне! – притворно трагически восклицал Толик, пока Арина готовила ему хороший, крепкий кофе.

Но и Мария Ивановна «вставила свои пять копеек» в общую топку разговора:

– Вот именно, Толик! До сих пор бы тот Пушкин огурчиком бегал бы! И до сих пор песни бы пел!

Толик, вдыхая аромат кофе, полностью согласился с нею:

– Точно! Все мы, мужики, такие… даже если и Пушкины! А кстати, и я вам свое новенькое спою, – сказал Толик и одновременно на салфетках что-то увлеченно стал писать. Дописал. Перечитал, явно довольный результатом. Взял гитару, стал подбирать аккорды, пробуя петь только что сочиненную им песню «Треугольники любви».

Тут в зал столовой вошла Арина с горячим кофе, который так обрадовал Толика, но сначала он решил спеть своим первым слушательницам. Мария Ивановна съязвила:

– Ой-ой! Ранний ты наш! Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела!

Но Толик запел, и неплохо запел, несмотря ни на какие препятствия:

 
Треугольники любви Бермудскими бывают.
Пропадаем мы в них, словно в вечность канув.
Треугольники любви лабиринтом Кносским.
Бродим в них до зари в бессонницы обносках.
Треугольники любви жаждут биссектрисы.
Разделите же их!
Да не делится искренность!
Треугольники любви – ветви древа,
Что в Эдеме проросло, яблоком созрело.
 

Толик пел, а дамы заслушались, забыв о своей работе. Но вдруг Мария Ивановна взглянула на Арину – и даже расстроилась, видя, какими влюбленными глазами та смотрит на шалопута и разгильдяя Толика. Тут уж Мария Ивановна, едва дождавшись, когда Толик закончит свое выступление, тотчас руки в боки – и ну возмущаться, выразительно покачивая большим столовским половником:

– Толик! Треугольный ты наш! Что ж это ты такое поёшь?! Ты о единственной и неповторимой любви девушкам-то пел бы! Треугольники? Хм… Я б тебя за все твои треугольники так отделала!

Но негодование Марии Ивановны нисколько не помешало Толику с наслаждением допить прекрасный кофе, украшенный премудростями кулинарных фантазий Арины.

А потом Толик в ответ Марии Ивановне, перебирая струны гитары, примирительно выдал Окуджаву, кивая на ее половник:

– Вот, Мария Ивановна, если б не это: «Мы были б счастливы! Куда же гонишь ты своих коней?!» Подумайте, Мария Ивановна! Вы слишком строги! – высказался он, подчеркнув свое мнение бравурным аккордом, и, театрально изображая нарочитый испуг, убежал из зала столовой, подмигнув Арине на прощанье.

Конечно, Марии Ивановне он тоже был симпатичен, но она почти по-матерински жалела Арину, безответно влюбленную в Толика, потому и сердилась на шалопута. В сердцах она пробормотала себе под нос:

– Бывают люди, а бывают на блюде!

А прораб Толик уже работал, отчитывал рабочих, распределял работу между ними. А из окна кухни любовалась Толиком Арина. Там она кашеварила, крутилась с большущим половником, что-то помешивая им в огромных котлах. В одном бурлил борщ, в другом таинственная «Мечта султана».

Арина опустила половник в борщ и опять взглянула в окно. Тут она увидела, что Толик, выразительно погладив усики, игриво подмигнул ей. Она, всплеснув от смущения руками, машинально выдернула из котла с борщом и половник. Засмотревшись на сердцееда Толика, не отрываясь, зарделась и обомлела от радости, выразительно прижав к груди половник. От борща, оставшегося в половнике, на ее белом халате проступило пятно цвета бордо в форме сердца. Она замерла и не заметила, что котлы, кастрюльки и алюминиевые чайники – все разом закипели. Сковородки подгорели. Подбежала ей на помощь Мария Ивановна и, спасая завтрак, от души обругала ее, остолбеневшую с блаженной улыбкой на губах. Потом, конечно, как и раньше, начала жалеть Аринку:

– Толик только голову тебе, девке, дурит, а тебе замуж пора!

– Со всех сторон твердят: «Замуж пора! Замуж!» – словно я сама, без «замуж», недочеловек какой-то! А вы, Мария Ивановна, сколько раз замужем были?

– Ну, знаешь, мужья не деньги, что их считать? Да я смотреть не могу на твои мученья! Слушай, есть тут одна бабулька, ну, знаешь, как знахарка. Ну, ведунья она. Что-то такое знает и ведает и потому может сделать так, что и не такие с букетами явятся. И на коленках вокруг дома ползать станут. И женятся как миленькие. Она может тебе помочь! Ну, чтобы очаровать и женить. А я знаю, как к ней пройти! К этой к ведунье-вещунье, чтобы та поворожила какими-то только ей ведомыми способами, которые обладают чудодейственной силой исполнения желаний.

Обе, посмотрев на высоко висящие настенные часы, прикинули, что еще минут двадцать на этот важный разговор у них есть. Они, не сговариваясь, заперли дверь столовой. Выдрали пустые листы из «Книги жалоб» ругачевской столовой «Мечта». И Марья Ивановна принялась старательно чертить на нескольких листах план, как пройти через лес к той ведунье. Сколько елок пройти, через какой именно пень березовый перепрыгнуть, какой ручей задом наперед вброд перейти. Потом – сколько раз налево, сколько направо повернуть. И всякое такое прочее. План вскоре был выложен вдоль всей столовой. Пока Мария Ивановна чертила, она рассказывала, поясняя все трудности пути к счастью:

– Но сколько ей, ведунье, лет, никто не знает, а живет она в том потаенном месте так давно, что еще моей прабабке, Марье Ивановне, приворожить помогла. Так давным-давно живет, что памятью слаба стала, да и глуха как пень, но дело ее верное! Уж коль взялась за дело – все получится! Но для памяти нужно ей что-нибудь подарить. Она те подарки берет и тогда уж точно не забудет поворожить для того, кто ей это подарил.

В двери столовой все настойчивее и сильнее стучались голодные рабочие, но Арина и Мария Ивановна не сдавались, потому что никак не могли бросить свой план действий. Взятые штурмом двери столовой не выдержали. И распахнулись, отбросив в сторону засов. Но тут рабочие обомлели и замерли в дверях, увидев престранную картину. На полу сидели Арина и Мария Ивановна и, как безумный пасьянс, раскладывали между столов испещренные загадочными чертежами и планами страницы, вырванные из жалобной книги столовой «Мечта». Оторванная обложка книги валялась в стороне. А в воздухе витал запах подгоревших котлет.

Глава 2

Глубокая ночь настала, и звезды сверкали так ярко, словно хотели нашептать что-то невероятное, но очень ясное и важное. И звали, звали в неведомое и таинственное. Так, что не уснуть было Арине. И она подошла к окну. Откинув занавеску, Арина посмотрела на улочку за ее окнами, по которой ей предстояло всего через несколько часов пойти к ведунье в надежде, что перевернется вся ее хоть и хорошая, но скучноватая жизнь и наполнится счастьем, любовью, страстью. И поэтому нужно спать, просто спать, чтобы утром встать полной сил, чтобы все задуманное состоялось.

С этими мыслями Арина вздохнула и опять легла в постель, натянув на себя одеяло, укрывшись с головой. Вытянув руку из-под одеяла, она погасила торшер, стоявший рядом с ее кроватью. Но вскоре, отбросив одеяло, опять включила торшер, встала и подошла к столу. Вздохнула, посмотрев в угол рядом с дверью, на стоящие там рыбацкие резиновые сапоги ее деда, чудом уцелевшие, которые специально для этого случая она раскопала в чулане. Достала из шкафа рюкзак и повесила на спинку стула. И опять легла, чтобы досыпать те оставшиеся до утра несколько часов.

И действительно, сны ей снились какие-то быстрые, как в ускоренной съемке, словно пытались уместить все отпущенные ей в эту ночь сны в оставшиеся до утра часы, но из-за потраченного на сомнения и сборы времени ночи часов этих осталось так немного. И уж теперь Арина заснула крепко. Так что до рассвета и не шевельнулась. Но с первыми лучами солнца она проснулась. Встала с кровати и подошла к столу. Внимательно посмотрела на нарисованный план дороги к ведунье. Арина была в смятении и полна сомнений. Вздохнула и, словно приняв окончательное решение, стала собираться в путь.

Испекла большую кулебяку, дразнящим запахом которой наполнился дом Арины. Запах детства, семейного праздника, тех лет, когда все еще были живы. И на душе Арины стало тепло и спокойно. И она собирала гостинцы, провизию в душевном спокойствии. Достала из буфета шкатулку. Открыла. И, перебирая свои побрякушки, выбрала мамину брошь с ярко сверкающими камушками. Все это – корзину, полную снеди, вместе с планом дороги, лоскутное покрывало в подарок ведунье и брошку – она собрала и уложила в дорогу. С этим и пошла вперед к новому будущему – к ведунье.

Путь был трудный. То она отсчитывала сколько-то берез от тропинки. То у какого-то пня поворот. Выбившись из сил, Арина достала из-за пазухи своего красочного, состеганного ею ватника план пути к ведунье. Стала читать сама себе вслух, перебирая разрозненные листки, чтобы лучше запомнить:

– А теперь нужно вброд, пройти не оборачиваясь, задом наперед. А это зачем? Ох! Но раз надо, так надо! – прочитав, изумилась Арина, покорно повернулась и пошла задом наперед, как было написано на разрозненных листах жалобной книги столовой, продолжая читать вслух самой себе инструкцию: – Дальше читать вслух: «Лягу я, помолясь! Встану я, благословясь. Пойду из ворот в ворота. Встану я, раба Божья Арина, в чистом поле, чтоб ни жить, ни быть без меня не мог раб Божий Анатолий, чтоб соль ему была не солона, чтоб вода не мокра, чтоб день не в радость, чтоб ночь не в сладость. Крепкое слово, как камень горюч, сколько его ни крючь!» – преодолевая все кочки, буреломы, завалы сломанных веток, заросли крапивы, твердила Арина, как заученный урок.

Но чуда не произошло. И Арина еще долго бродила и плутала по лесу, повторяя магическое заклинание. Ее голос осип, повторяя эти старинные заклинания; то запыхавшись, то с усталостью и досадой, но она повторяла. Но сторожку все не находила, хотя окрестности уже тонули в красных, сиреневых и оранжевых красках заката. Арина раздвигала еловые лапы, уже не пугаясь исцарапать лицо, все уже сплошь покрытое свежими царапинами от ветвей елей в непроходимых чащобах на ее пути. Произносила тот заговор в полном изнеможении, со сбитым дыханием. И в тот момент, когда уже стало быстро темнеть, она наконец нашла ведунью, произнося:

– «Чтоб день не в радость, чтоб ночь не в сладость! Крепкое слово, как камень горюч, сколько его ни крючь!»

Когда с этими словами Арина раздвинула ветви, то увидела сказочной ветхости избушку. Арина поднялась по скрипучей лесенке и постучала в грубо сколоченную из необструганных досок дверь. И, проскрипев, дверь открылась. Арина увидела, что за дверью, за порогом сторожки, словно ожидая ее, стоит старушка. Она приветливо улыбалась Арине. У ее ног вился и ластился черный кот. Эта махонькая, улыбчивая, сухонькая старушка показалась Арине такой светлой и милой, что трудно было предположить в ней что-то колдовское-мистическое. Ничего инфернального. Это так удивило Арину, что она замерла в растерянности. А старушка ласково приветствовала ее, почти оглохшую от силы сердцебиения своего взволнованного сердца.

– Заходи, Аринушка! Отдохни с дороги, девонька! – пригласила ее в дом старушка.

Внутри избушки оказалось неожиданно уютно. Это была явно не Баба-яга. Все в жилище было украшено рукоделием, кругом красовались вязаные салфеточки, на столе – скатерть, на полу – домотканые пестрые дорожки. На стене – лубки. И фото кинозвезд, даже Софи Лорен, Мерилин Монро, Клаудии Шиффер, с благодарными надписями ведунье по-английски. Перед лубком с красавицей восемнадцатого века Арина замерла. Залюбовалась. Она присмотрелась и поняла, что это большого размера игральная карта, дама пик, вставленная в старинную рамку.

Старушка тотчас протерла рамку и пояснила Арине:

– Не узнала? Так это ж я в молодости. Проходи! Присядь, девонька! Посиди, отдохни, – сказала старушка с керосиновой лампой в руке, освещая жилище.

Арина присела на скамью. Раздалось многозначительное покашливание. Арина смутилась, оглянулась и увидела, что на скамейке у стены напротив сидят еще двое посетителей, несколько смущаясь друг друга. Они были смущены тем, что их тут видят. Глядя на них, сразу становилось понятно, что каждый из них сам по себе и что она, Арина, не первая. На скамейке в избушке она увидела молодого панка с разноцветным ирокезом на голове и гитарой. Рядом с ним на самоструганой скамейке сидела солидная бизнесвумен, с презрением поглядывающая на всех. Они уже подарили что-то «для памяти» ведунье и, видимо, уже изложили свои пожелания. Их памятки-подарки лежали на подоконнике. Горстка перстней с черепами, крупные цепи белого металла – очевидно, это была памятка от парня с электрогитарой. А рядом красовалась толстая пачка долларов от бизнесвумен.

Арина отстегнула брошь от куртки и стыдливо положила рядом с уже лежащими памятками. Отдала старушке все для нее припасенное: и приготовленную еду, и красивое, яркое, достроченное накануне лоскутное покрывало. А протягивая старушке брошь, сказала:

– А это вам, бабушка. Бабушка! Пусть Толик мне предложение сделает! Сможете? – с надеждой в голосе спросила Арина.

И старушка, щуря подслеповатые глаза, приветливо ответила ей:

– Конечно, милая! Сделает как миленький! Придет и сделает тебе предложение! Да куда ж он денется от такой-то красавицы и рукодельницы?! – добавила старушка, расстилая подарок Арины, ее новое лоскутное покрывало, состроченное перед походом к старушке.

Постелила его на широкую скамью, разглаживая своими сухонькими, но натруженными ручонками. Немного помолчав, глядя на покрывало, вдруг зашептала какое-то заклинание. А потом вдруг схватила покрывало и, высоко подняв его над головой, словно экран перед Ариной, сказала старушка ей с хитренькой, но ласковой улыбкой:

– Сама-то, Аринушка, глянь, посмотри повнимательнее – быть может, что-то интересное для себя и увидишь.

И вдруг лоскуты на ее же покрывале точно ожили. И лоскут с незабудками зашевелился от ветерка, одни цветочки распускались, другие увядали. Лоскут в горошек превратился в слова, а затем в строчки. А потом и вовсе закрутились все лоскутки разом, словно невидимая рука замесила их в общий пестрый лоскутный хоровод. На одном ярко-зеленом лоскуте проступила надпись: «Made in Italy». А еще через мгновение лоскут этот стал огромным, во все покрывало, но теперь уже прозрачное, словно окно в другой мир.

И увидела Аринушка лето, да не наше это было лето. А в далекой Италии. Словно ожили страницы учебника по географии или глянцевых журналов. Замелькала перед ее глазами Италия. Панорама Рима. Мелькали площадь Испании, фонтан Треви, промелькнули милые старинные итальянские улочки. На одной из улочек Арина увидела, что из здания выходят незнакомые ей люди. Это были теперь уже бывшие муж и жена после развода. Впереди шел раздраженный Томазо. Это был Томазо Дантеццо, преуспевающий итальянский бизнесмен, элегантный мужчина лет под сорок. Он выходил из здания суда. А следом, за его спиной – тоже взвинченная событием состоявшегося бракоразводного процесса, но теперь уже бывшая его жена. Настоящая итальянка с орлиным профилем и густыми черными волосами. К ней подбежал ее любовник с роскошным букетом и успокаивал ее. Томазо оглянулся и, видя эту сцену, сделал выразительный жест типа: «А! Ну и черт с вами!»

Каждый, не прощаясь, уселся в свою машину. Разъехались в разные стороны. Томазо срывает галстук и швыряет его на заднее сиденье. Мчится и выезжает за город, не останавливаясь, срывает обручальное кольцо. И, открыв окно машины, вышвыривает кольцо как можно дальше от себя. И кольцо резво катится вдаль. И катилось оно все дальше и дальше, подскакивая на неровностях. Оно миновало солнечную летнюю Италию, промелькнули достопримечательности; Ватикан, собор Петра… Потом кольцо, брошенное Томазо Дантеццо, и дальше проскакало по сугробам, минуя Москву, Красную площадь, промелькнули и многие другие достопримечательности России. Взвивались космические ракеты, на сцене Большого театра блистало и звучало «Лебединое озеро» – промелькнул и танец маленьких лебедей, а кольцо все мчалось и мчалось, все дальше и дальше. Катилось оно по трассе, обгоняя фуры, пока со звоном не налетело на дорожный указатель с надписью «Ругачево». Покрутилось на месте и отлетело в сторону. Мелькнула панорама этого провинциального городка под Москвой. Кольцо прикатилось сначала к стройке, а потом закатилось под окно дома, где живет сама Арина Родионовна.

Но тут вдруг услыхала Арина голос старушки:

– Ах, какая ты умелица – так вкусно пахнет! Ну, гости дорогие, присаживайтесь к столу! Арина нынче нас угощает!

И вправду, ароматом пирогов и кулебяки наполнилась вся сторожка.

Арина поняла, что она заснула, присев на скамью, на которой старушка расстелила ее подарок – лоскутное покрывало. Она в изумлении потерла глаза, мысленно перебирая тот ясный, отчетливый, но очень странный сон.

Пирогами Арины и кулебякой с удовольствием угостились и старушка, и ее гости вместе с Ариной, что ведунью очень обрадовало. Потому что понимала она, что обратный путь ее гостям предстоит нелегкий. Гости попили чай, и вскоре все трое отправились обратно.

А старушке-ведунье еще предстояла работа. Но ее рабочее время – глубокая полночь. Поэтому, проводив гостей, старушка легла спать, набираться сил. Ночь была душной, жаркой. Поэтому окошки старушка распахнула перед сном пошире. И заснула она легко и крепко, так что и разгалдевшиеся посреди ночи сороки ничуть ее не побеспокоили. Одна из сорок так расхрабрилась, что села на подоконник сторожки. И стала с любопытством рассматривать, что да как в домике старушки. Ее внимание, как на грех, привлекла брошь, которую принесла «для памяти» Арина. И блестящие камушки, украшавшие ее, так поблескивали в свете полной луны, что сорока не смогла отказать себе в удовольствии стащить эту памятку Арины. Не зря же говорят – сорока-воровка. И, ловко подцепив брошь клювом, сорока улетела с брошью, чтобы украсить свое гнездо в ветвях дерева, стоящего рядом с домом старушки.

А спать старушке предстояло до самого позднего вечера следующего дня.

Уж вечерело, когда старушка проснулась. Красный закат окрашивал все вокруг. Подошла к окну ведунья. И собрала памятки-подарки. А то, что броши нет, этого старушка и не заметила. Чистой водицы попила и отправилась в путь с этими вещами, уложив их на дно большой потрепанной корзины. Опираясь на клюку, она уходила вглубь леса шаткой старушечьей походкой все дальше и дальше. Впереди шел ее черный кот, глаза которого горели зелеными и желтыми огнями, как прожекторы, освещающие ей путь. Вышла на полянку, за которой притаился обрыв. Кряхтя и по-стариковски причитая, она спустилась на дно обрыва. И, оказавшись на самом дне обрыва, немного отдышавшись, вдруг ударила клюкой о землю трижды с силищей, бог весть откуда в ней пробудившейся. И из того самого места, куда она трижды ударила клюкой, начал бить родник. Да так, что обрыв молниеносно заполнился водой. Вскоре здесь образовалось озерцо.

Старушка бросила клюку и ловко вспрыгнула на нее, как на плот. И на его узкой поверхности, как на сцене танцпола, в центре которого взметнулась мощная струя воды из родника, старушка как заплясала вокруг этого «фонтана», бьющего разноцветными струями воды. На своей подвластной каждому ее движению клюке она отплясывала, разбрасывая памятки-подарки своих недавних гостей. Это были более чем неожиданные в ее возрасте танцы-пляски: то это был брейк-данс, то старушка ходила вперед и назад вдоль клюки, лежащей на воде, вокруг фонтана, как топ-модель по подиуму, кокетливо запахивая и распахивая свой потертый ватник, как роскошное манто.

Она ловко «заплетала» походку, как заправская манекенщица, хотя и обута была в старые валенки. Но вдруг нечаянно наступила на своего кота, не заметив, что он подплыл к своей хозяйке и тоже взгромоздился на клюку. Он с визгом отпрыгнул в сторону и плюхнулся в воду. И тотчас фонтанчик еще выше взметнулся к небесам. Потом опустился. И старушка бросила в него оставшиеся побрякушки рок-музыканта. Струя фонтана, словно играючи, жонглировала, подбрасывая перстни и цепи, разные побрякушки того паренька. А потом фонтанчик, словно жертвоприношение, «проглотил» это подношение-памятку. И что удивительно, именно в это время тот самый музыкант выступал в каком-то ночном клубе со своей музыкой. Но вечер совершенно не клеился, и публика была вялой, неотзывчивой, словно ленивой массой, и он сам был какой-то скованный, зажатый и даже унылый. А как только «съел» фонтанчик его дары, так сразу же зал взревел от восторга, да и он сам ощутил, что силы какие-то неведомые в него влились. Вечер наполнился энергией и творческим драйвом.

То же произошло с купюрами бизнес-леди, оставленными ею старушке «для памяти». Их «фонтанчик» жевал с особым аппетитом, долго чавкая и урча от удовольствия.

И вскоре бизнесвумен на центральной улице Москвы руководила рабочими, монтировавшими неоновую вывеску модного бутика «L’escalier au paradis», громко выкрикивая команды:

– Чуть левее. Да левее же, говорю!!! Так! – кричала она стоявшему на верхней ступеньке высокой лестницы. Он монтировал вывеску нового бутика, который предстояло открыть через пару дней. Другие рабочие поднимали вывеску, помогая собрату. А тот вдруг возразил, поймав вывеску обеими руками:

– Так тут же не по-нашему написано. Что, потом другую вывеску тоже вешать будем?

Задрав голову, бизнесвумен возразила ему:

– Нет. Все нормально! Так оставим. По-русски это означает: «Лестница в рай». Меховой бутик. Знающий покупатель поймет. А для случайных прохожих мы вывески не делаем. Для своего покупателя работаем.

Улочка в центре Москвы, на которой располагался магазин бизнесвумен, была односторонней, но это не помешало появлению на ней белого «Кадиллака», остановившегося рядом с этими ударниками капиталистического труда. Когда «Кадиллак» остановился, из него вышел тот самый панк с разноцветным ирокезом и неизменной спутницей – электрогитарой. Он решительно шел по улочке, обсуждая что-то со своим продюсером. Бизнесвумен была так занята установкой вывески, что не увидела музыканта. А за ним тем временем толпой бежали восторженные поклонницы. И эта толпа его поклонниц все увеличивалась – росла на глазах. Бизнесвумен обернулась на шум. И увидела, что панк раздает автографы. Тут она сразу узнала его. Подошла к нему, окруженному поклонницами. И он, поприветствовав ее кивком головы, поздоровался с нею и сказал, продолжая раздавать автографы:

– Заехал посмотреть, как у вас дела устроились. И рад, что и у вас все благополучно! Убедился, что старушка-ведунья поработала на славу. Все удалось! И у вас! И у меня! Значит, все наши перемены – не случайность!

И, перекрикивая толпу поклонников и поклонниц, он рассказал ей о том, что он успешен и востребован, что старушка-ведунья совершила настоящее чудо. Что он благодарен судьбе за то, что смог найти дорожку к старушке-ведунье.

Глава 3

А вот у Аринки все было по-прежнему. В тот день она с поникшей головой уныло что-то помешивала в большом столовском чане с надписью «Компот», когда в столовую, как обычно, забежал Толик. По утрам он привычно пил кофе, балагурил. Морочил ей голову своими многообещающими шутками-прибаутками. Иногда пел им с Марией Ивановной свои песенки, развлекая их. Словом, все как и раньше. А Аринка хоть и радовалась его появлению, но словно угасала вся на глазах в напрасных ожиданиях и в надежде на чудо, которого ждала от старушки-ведуньи, когда Толик уходил, возвращался в свою жизнь.

Поникшая Арина смотрела вслед Толику. И Мария Ивановна не выдержала и, жалея Аринку, выплеснула накопившуюся досаду:

– Ага! А ты плачь, поплачь над супами-то! Что зря слезы изводить?! На соли сэкономим! Извелась ты совсем, девка! Уже и лето почти пролетело, скоро макушка лета. Так и осень вот-вот наступит. Прочитала в какой-то умной книжке: «Чем шире распахнута душа, тем глубже плевок падения!» Вот ведь правильно сказано.

– Похоже, это из учебника физики! – отшутилась Арина.

– Ну да, а то я учебник от книжки не отличу. Я вот что думаю: а не случилось ли со старушкой-ведуньей беды какой-нибудь? Все же и годы, и помочь ей некому, случись что! Ведь уж к ней-то за помощью сходить, так это дело верное. Что там с ней приключилось?

– А ведь правда! А вдруг что-то со старушкой случилось?! Заболела? Завтра возьму отгул и пойду к ней. Подмените меня? – искренно встревожилась Арина.

– Ну, ясно-понятно! – согласилась Мария Ивановна и вовремя повернулась к чану с компотом, который явно уже перекипел, потому что поверхность компота резко закрутилась бурным затягивающим водоворотом.

* * *

Томазо Дантеццо вернулся в опустевший дом родителей в Вероне. В тот вечер он сидел, как обычно со времени своего развода, в баре и пил с друзьями. Он был уже сильно пьян. Жаловался приятелям, что все ему осточертело. Что он готов уехать куда угодно, что он хочет изменить свою жизнь. Друзья, изрядно утомленные однообразием его настроения, отвечали:

– Да радоваться нужно, что избавился от этой своей… Нам она всегда не нравилась! Да что ты киснешь, Томазо?

– Осточертело! Все осточертело! Хочу перемен! Уеду! – завопил Томазо.

– А куда? – спросили друзья, чтобы отвлечь друга и дать ему выговориться.

По телевизору в баре в этот момент шла передача «Дискавери», тема – «Охота в России». Томазо ткнул пальцем в сторону экрана и решительно заявил, что ему теперь только в Россию.

– А вот туда. В Россию! Буду пить водку с белыми медведями в пабе у стен Кремля! И любить самых красивых женщин – русских женщин!

Томазо встал и шаткой походкой направился к телевизору. И даже попытался чокнуться с медведем, появившимся в кадре, ударяя стаканом об экран плазменного телевизора, чтобы выпить и с медведем, и с охотником, у которого брали интервью о том, как проходит охота в России. Друзья, достаточно утомленные его затянувшимся постразводным синдромом, обиделись, почему он пьет не с ними, а с телевизором.

– Эй! Ты еще не в России! И вокруг не белые медведи! Вернись! Иди к нам, а то телевизор разобьешь!

– К черту формальности! Я уже там! Эй! Отпустите меня! – буянил Томазо, неуклюже задевая стаканы и опрокидывая стулья. Все смешалось в баре, а на экране телевизора возникла заставка – русское лоскутное покрывало во весь экран. Но это оказалось частью снов угомонившегося Томазо. И синий в крапинку и в полоску лоскут превратился в звездное небо над головой сильно пьяного Томазо, проснувшегося на брусчатке узкой улочки родного городка. Первой его мыслью стало: «Нет, так больше пить нельзя! До чего же я докатился! С этой минуты я должен все изменить в своей жизни!»

И с этим решением в него словно новые силы влились.

* * *

Арина решилась во второй раз отправиться к ведунье-вещунье, чтобы проведать старушку, не случилась ли с нею беда. Узнать, что же помешало старушке выполнить заветное желание Арины, ради которого и пробиралась она сквозь чащу. Поэтому наступил день, когда в субботу утром, встав пораньше, Арина оказалась в густом лесу. Она пробиралась в самую глубь леса, чтобы навестить ведунью, еще раз повторяя поход к старушке, как в первый раз, со всеми трудностями, по тем же разрозненным путеводным листам из жалобной книги столовой.

Но несмотря на то, что шла она во второй раз, она не узнавала места, словно кто-то переставил декорации. Не с той стороны росли сосны вековые, где были они в прошлый раз. То елок-ориентиров оказывалось не столько, сколько указано на плане, то овраг располагался совсем в другом месте. Заплутала Арина. Стало на душе тревожно, и она старалась отогнать подступающий страх, читая, вернее, бормоча то самое заклинание, что и когда шла к ведунье впервые. Но то ли от усталости, то ли от подступающего страха слова путались, забывались. Словом, все шло не так, как ожидала Арина. Да и темнеть в лесу стало на глазах. Чтобы оглядеться, она решила выйти на поляну и стала с шумом пробираться сквозь разросшийся плотной и колючей стеной кустарник и крапиву.

Но оказалось, что не она одна пробиралась через лесные заросли на поляну. Не увидела Арина мощного лося, затаившегося среди деревьев. Не увидела, но хруст веток под его копытами совсем рядом с нею сильно испугал Арину.

Оказалось, что Аринка и лось еще немного – и столкнулись бы. Она, увидев притаившегося лося, в страхе шарахнулась в сторону от него. И тут вдруг раздался выстрел. Один! Другой! Словно ножом полоснуло по ее нарядному, цветастому ватнику, задев плечо. Она с криком упала, а совсем рядом из-за густо разросшихся деревьев выпрыгнул здоровый лось, развернулся и помчался вглубь леса.

«Вот моя погибель!» – промелькнуло в голове Ариши, осознающей, что из последних сил нужно выбраться из кустов на поляну и звонить по сотовому в МЧС. Но она смогла только преодолеть кусты, выбраться на поляну и достать сотовый, как вдруг у нее закружилась голова, и она рухнула без сознания.

Но, к счастью, неожиданно оказалось, что к Арине продирается сквозь чащобу Томазо. Он подбежал к Арине и склонился над нею, пытаясь понять, что с ней, как она.

Он совсем обжился здесь в России, стал фермером. Вел свое хозяйство и сильно увлекся охотой. Поэтому и бродил в тот день по лесу совершенно один. Охранники остались на опушке леса. Они балагурили, пока сторожили джип. Но, услыхав выстрелы и крики Томазо, помчались в его сторону.

Томазо выслеживал кабана, но не заметил среди разнотравья и разноцветия летнего леса ни Аринку, ни лося. И полагал, что это хрустит ветками кабан, пробирающийся по лесу. Он охотник, и он выстрелил туда, откуда доносился хруст веток. Увидев упавшую Аринку, он очень испугался, опасаясь, что случайным выстрелом убил девушку. Томазо Дантеццо пытался ей помочь, но она лишилась чувств. Расстегнул ее блузку в поисках раны. И, конечно, не мог не заметить, что она красавица. Быстро застегнул ее блузку, убедившись, что, к счастью, девушка не сильно ранена.

Он с трудом поднял эту увесистую красавицу. Понес ее и позвал охранников. Те прибежали на помощь. Ее уложили в машину Томазо. И сразу же увезли в его особняк. Там он сразу же вызвал и скорую помощь, и полицию, ведь, как ни крути, пулевое ранение.

В особняке Томазо Арину быстро привели в чувство. Хлопотал вызванный врач скорой помощи. Полицейские составили протокол, в котором было зафиксировано, что нахождение Арины в особняке Томазо добровольное, не похищение, не насильственное удержание потерпевшей в его доме, что претензий к хозяину дома она не имеет. Все было запротоколировано, ранка на ее плече обработана и надежно защищена бинтами. К счастью, оказалось, что Аринку лишь едва задело. Она была в полном порядке, но очень смущена и растеряна. Ее сбивчивый рассказ о том, как она оказалась одна в густом лесу вдали от жилья, в сумерках, когда грибы собирать уже было явно поздновато, удивил полицейского. Но то, что ни с Томазо, ни с охранниками его она совершенно незнакома, что никаких насильственных действий в отношении нее совершено не было, что ее нахождение в особняке совершенно добровольно и похищением считать нельзя, что никаких чувств личной неприязни у нее к человеку, нанесшему ей увечье, нет, – все это было запротоколировано полицейским и подписано Ариной. И полицейскими, и врачом скорой помощи Арине было предложено увезти ее из особняка Томазо. Но Томазо, как хозяин дома, уговаривал их оставить девушку, чтобы она могла спокойно отдохнуть в доме виноватого хозяина, благо условия в доме отличные. А утром он доставит девушку домой, о чем отчитается перед полицией, а пока пусть она отдохнет спокойно, если ее никто не ждет дома. И Арина согласилась. После всего пережитого потрясения она буквально провалилась в сон.

Глава 4

В спальне в особняке Томазо Арина проспала до самого утра следующего дня. Ее грязные резиновые сапоги на пушистом белом коврике у кровати выглядели вызывающе. Это было первое, что пришло ей в голову, когда, едва открыв глаза, она осмотрелась вокруг, залюбовавшись прекрасной, современно обставленной спальней.

Арина стала поспешно одеваться. В это время раздался стук в дверь. Она ответила:

– Войдите!

Вошел Томазо с подносом в руках. На подносе две чашки кофе и к кофе бутерброды.

– Доброе утро! Я так испугался! Но теперь счастлив! Вы в порядке! О! То есть… вы в порядке? – переспросил он участливо и, увидев в ответ ее улыбку, продолжил: – Вот завтрак. Это у вас от эмоций. Как это по-русски… Шок! Вам нужны покой и забота, – сказал, улыбаясь Арине, хозяин дома.

– Да я в порядке. А ваш кофе так вкусно пахнет! С удовольствием перекушу! Но мне неудобно здесь, в спальне…

Тут и Томазо понял, что выглядит нелепо в спальне с подносом, перед девушкой, одетой в какой-то причудливый ватник для дальнего похода. И предложил пойти в столовую, нормально позавтракать вместе.

Лестница в столовую поразила Арину смелым современным дизайном. Они спустились в столовую, и Арина отметила про себя, что все это великолепие находилось в недостроенном и одновременно захламленном виде.

– Вы заботливый и гостеприимный хозяин. А вот подавать завтрак, обед и ужин – это моя профессия! Давайте я отнесу поднос! – смеясь, сказала Арина.

– Не можно! Вы же гость! Или гостьша? Или гостька? Да и рука у вас еще, наверное, болит, – возразил Томазо.

– Гостья!

– Гость-я? Гость – ты? А я гость, я? Тонко. Хм. Русский язык – все подтекст! Гость – ты! И я буду ухаживать, потому что я хозяин, но очень виноватый хозяин! Я вспоминаю – ужас! Чуть не убил красоту!

Они сели за стол. Неуют и беспорядок, царящие в доме, бросались в глаза. Он перехватил ее взгляд, пока они пили кофе, и прокомментировал:

– О! Не смотрите! Да, ужасный бардак! Не везет! Не могу найти хозяйку! Приглашал прислугу, но… как бы деликатно объяснить? Они неправильно понимали область своих задач! Прислуга приходит и уходит. А бардак остается. И вот беспорядок остается на том же месте!

– Смешно!

– Первое время и мне было смешно! Но как-то хочется нормальности в жизни. И это уже не смешно! Пытаюсь справляться сам.

– А чем вы занимаетесь? – спросила его Арина.

– Я фермер, но я странный фермер. Правда, у нас в Италии это очень нормальный бизнес, а тут, в России, это экзотика.

– А… догадалась. Страусов разводите? У нас это последнее время стало модно!

– Нет, мои зверюшки очень тихие. И всегда ждут меня молча на своем месте. Прибыльное дело! Ну, угадайте!

– Молча ждут… и всегда на месте… Догадалась! Это клады! Вы ищете старинные клады! Я это видела: бродят с металлоискателем по полям. Достают карты с пометками, где были старинные усадьбы! Там и ищут! Монеты старые, крестики. Потом в антикварном продают! Сейчас все мальчишки этим увлекаются! – допивая чай, делилась догадками Арина.

– Увы! Я не мальчишка! Но это колоссальный бизнес-план! Я об этом подумаю! Завтра же куплю миноискатель, и пойдем с вами, Арина, искать клады. Вы будете со мной искать клады? Но мне кажется, что я уже нашел! – неожиданно серьезно сказал Томазо.

– Я… нет. Мне пора. Я и так загостилась у вас. А ведь мне на работу пора. Работа! – объяснила Арина.

– А кем вы работаете? Академиком? Профессором? Космонавтом? – иронично спросил Томазо.

– Нет! Я повар и официантка в столовой! – честно ответила Арина.

Услыхав это признание, Томазо чуть не взвыл от восторга, с воодушевлением выкрикнув:

– Повар! О!!! Я мечтаю пригласить повара на работу сюда! Я погибаю от голода и бардака. Спасите, я тону! Спасите голодающего и тонущего в беспорядке совершенно одинокого фермера! Вы добрая! Я вижу! Вы не дадите мне погибнуть! Умоляю, оставайтесь работать у меня! – торжественно произнес Томазо.

И оба они от души рассмеялись над пафосом его предложения.

А уже на другой день особняк Томазо стал преображаться буквально на глазах.

И так день за днем. За окном колосилось поле и росла липовая аллея, состоящая из старых деревьев, уцелевших, в отличие от особняка Томазо, практически заново выстроенного на месте, где в старину находилась помещичья усадьба. Золотая осень вкрадчиво, первыми робкими мазками-листками вступала и теснила лето. На окне стояла ваза с осенними листьями клена. А за нею вдалеке в окне видны были Томазо и Арина. Они с миноискателем искали клад, и Томазо решил, что пора более подробно представиться красавице:

– Я простой итальянский фермер! И потому я приехал здесь белый пьемонтский трюфель разводить. Трюфель – самый дорогой продукт, дороже черной икры. Кстати, у вас по России трюфеля немерено. Есть в Московской, Нижегородской, Самарской губерниях. У нас есть и белый, я сам находил, и черный. Очень вкусный! Так что меня, итальянца, в России привлек трюфель.

– Томазо, а откуда у вас там, в Италии, известно, где у нас в России трюфели водятся, если мы, местные, и сами этого не знаем? – удивилась Арина.

– О! Эта секретная информация – моя фамильная драгоценность! Мой прадед, Джованни Дантеццо, жил и работал здесь, в России. Он владел рестораном в Москве, занимался разведением и поставкой трюфелей в разные рестораны. Было так много, что он поставлял и в другие. Вот и я занимаюсь тем же. Собрал материалы, карты, оставленные дедом, и приехал сюда. Разводить трюфели. Но наступил 1917 год! – сказал Томазо и многозначительно замолчал, чтобы увидеть отношение Арины к этому вопросу. И продолжил рассказывать: – Да! И мой прадед все бросил, только главную драгоценность, что заработал здесь, взял с собой в Италию. Это карты районов России, где и какие разновидности трюфелей растут. И вот с этими секретными материалами я здесь! Приветливый у вас народ! Люблю с вашими общаться – интересный живой народ, прямо как мы, итальянцы! В трюфельной теме много интересного. До революции Москва была трюфельной столицей мира. Возили возами. И Европе доставалось этого российского богатства. Мой прадед держал ресторан в Москве. И я решил пойти по его стопам. Искали трюфели, в том числе дрессированными медведями, которым удаляли зубы. Чтоб медведь сам не слопал. До сих пор иногда трюфель встречается и в самой Москве, в Битцевском, Лосиноостровском и в других парках. Но этот прибыльный бизнес уничтожила война. Было не до трюфелей.

– Так вот почему, Томазо, вы тогда так забавно говорили о загадочном бизнесе: «Нет, мои зверюшки очень тихие. И всегда ждут меня молча на своем месте. Прибыльное дело!» Так это грибы-трюфели! В жизни не догадалась бы!

– Материала на эту тему достаточно много. По золоту ходим. Наш черный превосходен и конкурирует с черным перигорским, или, как у вас тут называют, французским. И белый трюфель здесь есть. Он попадается в здешнем сосняке. Я на свой страх и риск ел его сырым – жив, однако. Вот пьемонтский белый – это чудо! Но, полагаю, это другая разновидность, – делился Томазо с Ариной своими секретами.

Вскоре эта столовая, как и весь дом Томазо, обрели чистоту и домашний уют. Из окон той же столовой был виден осенний сад. Белая скатерть, отороченная шитьем и вязаными кружевами Арины, лежала на столе, и прекрасный осенний букет в вазе украшал столовую. На стене висели разные фото: Арина и Дантеццо на Красной площади, Арина и Дантеццо у арки на ВДНХ, у Останкинской телебашни. Вся счастливая хроника знакомства Томазо и Арины. Все детали интерьера в доме Томазо красноречиво свидетельствовали о том, что в доме Томазо появилась заботливая хозяюшка. И что вместе с хозяюшкой переехали в его дом и рукоделие, и пристрастие Арины к кулинарии, потому что запахи пирогов и разной вкуснятина совершенно вытеснили холостяцкий дух из этого дома.

И конечно, все эти преображения в доме Томазо осуществила Арина. В углу одной из комнат, которую Томазо сразу назвал «мастерская художника», стоял все тот же «Зингер», а рядом – плетеный сундук с лоскутами и неоконченное новое ее творение. В корзине рядом тоже – лоскуты, лоскуты, лоскуты.

А из окна были видны ушедшие далеко в поле, бродящие с металлоискателем, смеющиеся и обнимающиеся Арина и Томазо Дантеццо.

– О! Сигнал! Будем копать! – обрадовались оба, услыхав сигналы миноискателя.

Арина и Томазо копали землю в том месте, где взвыл миноискатель, и вдруг нашли кольцо.

– Кольцо! А я уж не верил, что что-то можно найти… – изумился Томазо.

– Старинное! – восхитилась Арина.

– Я пока возьму его себе. Захвачу в Москву, когда буду там по делам. Зайду к ювелиру, кольцо нужно почистить, починить, а лишь потом дарить прекрасной синьоре. Это просто чудо! Самому не верится!

– Такое красивое! – залюбовалась Арина.

А Томазо, любуясь Ариной, сказал:

– Оно вам нравится? Я рад! Мы с вами, Арина, еще не раз за трюфелями в лес ходить будем?

– Я на это очень надеюсь, – тихо ответила взволнованная Арина.

* * *

Вечером того же дня Арина улучила минутку, когда осталась без Томазо, одна в спальне, и позвонила Марии Ивановне, чтобы сообщить ей о чудесных переменах в ее жизни. Сначала, конечно, извинилась за то, что так неожиданно и для себя самой исчезла. И после сетований и причитаний Марии Ивановны по поводу тех переживаний и беспокойств, которые Арина доставила ей своим исчезновением, и, конечно, о том, что теперь придется ей, ее сменщице, работать с кем-то из новых сотрудниц, Арина смогла вкратце рассказать, что случилось. И о том, что и сама она пока не знает и не планирует возвращаться в Ругачево, и о том, как сладостно текут ее деньки здесь, в особняке Томазо, где удивительно пригодились ее навыки и в создании «блянманже» и «супэ де ла Версаль», украшающих их обеды и ужины, так органично вписавшись в их с Томазо повседневность. Да и уезжать из особняка Томазо Арине совсем не хотелось, тем более что и Томазо умолял ее серьезно подумать о дальнейшей совместной жизни. Поэтому лучше не ждать ее возвращения, а взять на работу совсем другую повариху и официантку.

Мария Ивановна всплакнула по-бабьи, сетуя на то, как скучно ей теперь будет работать без Арининых разных «блянманже», но искренно и душевно и порадовалась за Арину, неожиданному и чудесному перевороту в ее судьбе. Обсудили они и то, что нужно будет все же навестить старушку, отнести ей гостинцы. И неважно, что не исполнилось то заветное желание, которое теперь казалось Арине совершенно нелепым и даже смешным.

Утром на столе в столовой особняка Томазо остались две чашки с недопитым утренним кофе, не убранная после завтрака посуда, потому что Арина и Томазо так спешили опробовать купленный накануне вечером миноискатель здесь же, на приусадебном участке. На столе стоял свежий букет недавно срезанных гладиолусов – цветов приближающейся осени. И потому цветов и прекрасных, и немного печальных одновременно. Осенний ветерок, несущий прохладу, дунул так, что занавеска отлетела в сторону и через окно стало видно, что Арина и Томазо с миноискателем замерли в долгом и счастливом поцелуе.

Лес, поля – все было тронуто первыми красками осени, еще яркой и сочной, живописной палитрой золотой осени. В такой красивый и теплый день Томазо решил показать Арине свою ферму – как будущей хозяйке дома и своей судьбы. Что для Томазо было очень важно, как маленький экзамен для любимой, сможет ли она целиком принять тот образ жизни, который выстраивал Томазо в России, потому что у него были большие планы. И не только трюфелеводство, но и сыроварение по привезенным им из родной Италии рецептам. Они с Ариной вошли в коровник.

Он, как примерный хозяин фермерского хозяйства, с гордостью показывал Арине современное оборудование коровника. И то, каких коллекционных красавиц, рыжих и блондинок-голландок с томными глазами, поселил он здесь. И Арине это все было по-настоящему интересно. Томазо налюбоваться не мог тому, как откликались на ласку теплых и добрых рук Арины его коровы, как протяжно-душевно мычали они, протягивая поближе к ней свои морды и мокрые носы. И ему стало даже смешно, когда он поймал себя на том, что и сам смотрит на Арину тем же взглядом, полным нежности и телячьего восторга.

Они долго были в коровнике. Томазо, словно знакомя Арину с самими близкими родственниками или друзьями, называл по именам и коров, и телят. Широко распахнута была дверь коровника. Золотая осень в этот теплый день, как в живой раме, сияла своей особенной красотой.

– Какая разная ваша русская осень! И такая теплая, золотая! И суровая, с дождями и первым снегом, – это все одним словом: осень. А где же богатство русского языка? Где разнообразие? – спросил Томазо у Арины.

– А у нас разные названия для таких разных времен осени. «Золотая осень» – когда желтеет листва. Эти теплые осенние дни с высоким небом называются «бабье лето».

– Обожаю это «бабье лето», но почему такое странное название?

Аринке показалось скучноватым объяснение, что это название нескольких вернувшихся осенью по-летнему теплых и солнечных дней. И, зардевшись, пояснила ему, что:

– Это название, «бабье лето», означает, что в такие дни русские бабы что хотят, то и творят. И все сами решают! Что пожелают с мужиками сотворить, то и сделают! А мужики все их желания исполняют!

– А, понял! И потому это время еще называется «золотая осень». Потому что за все их желания очень дорого платить! Золото дарят? О! Я хочу все по-русски! – крикнул Томазо на весь коровник, обнимая Аринку.

А Аринка смеялась и радовалась в ответ нахлынувшему счастью. Она, одетая в свой стеганый узорчатый ватник, обутая в резиновые сапоги с носками-самовязами, а на голове красовался яркий «павловский» расписной платок, рада была полному взаимопониманию между ними и тому, что именно такая она действительно нужна Томазо. И она может быть сама собой. И такое отчаянное озорство напало на нее, что она стала весело отплясывать какой-то бесшабашный и несколько пародийный танец, на грани зажигательного стриптиза, под звучащую в коровнике музыку.

Оказалось, что Томазо давно заметил, что автодойка под музыку проходит гораздо успешнее. Поэтому у него в коровнике была припасена целая дискотека. Он был в восторге от этой озорной и откровенной пляски в его коровнике. Разудалый танец на фоне сытых, тучных коров, которых в это время доит автодоилка под музыку «Вернись в Соренто» или под «Ямайку» в исполнении Робертино Лоретти, сильно раззадорила и саму, обычно скромницу, Арину. Но в этом ее танце было что-то язычески восторженное, похожее на воздаяние благодарности судьбе за выпавшее счастье. И коровы, как «подтанцовка», двигались в такт ее танцу, выразительно мотали мордами и топали копытами, как коровий кордебалет, что было неожиданно и для Арины, и для Томазо. Причем Томазо вдруг заметил, что удои от этого шоу не только резко возросли, а просто зашкаливали.

Вдруг неожиданно для самой себя, срывая с себя в танце и размахивая над головой то ватником, то платком, озорница Арина стянула с себя и свой сапог. И, так же превратив его в веселый пропеллер над своей головой и с разметавшимися волосами, с размаху забросила его в распашные ворота коровника.

Вдруг Томазо сорвался и побежал в открытые в золотую осень ворота, словно подчиняясь вектору полета сапога Арины, словно ее летящий сапог был указующим перстом судьбы, устремленным в красоту этой золотой осени. А вернулся с пышным букетом пестрых листьев клена, воткнутым, как букет в вазу, в сапог Арины, замершей, как аистенок, на одной ноге, обвив руками столб коровника, вокруг которого она только что так зажигательно отплясывала.

Преклонив колено, он протянул ей сапог с букетом осени внутри и восторженно закричал:

– Арина Родионовна! Я твой Пушкин! Выходи за меня замуж!

Арина и Томазо были так счастливы вместе, что не расставались целыми днями – всегда рядышком; что досуг, что работа – все-то им в радость, лишь бы быть вместе. Ферма Томазо процветала, а уж как от счастья Арина расцвела в любви, и говорить не приходится. Цветет как маков цвет – глаз не оторвать. А уж как охоч стал Томазо до русской бани с Аринушкой! Ну, тут только промолчать да покраснеть. Иногда выезжали в город на машине Томазо, чтобы развлечь себя и побаловать шопингом, прошвырнуться по бутикам столичным, приодеть Арину, которой жаль было хоть на денек возвращаться в Ругачево, вернее, расстаться со ставшей привычной жизнью в особняке Томазо. И потому из прежней жизни у нее остались только сапоги, ватник-самострок и «павловский» платок с пылающими розами. Наряжать Арину Томазо доставляло большое удовольствие.

Даже на охоту Арина пристрастилась ходить вместе с Томазо. Но, конечно, памятуя о том, как познакомились они на охоте в миллиметре от трагедии, обернувшейся их счастьем. Поэтому рядом с Ариной постоянно находились охранники. Да и какая уж там охотница из Арины, выходящей на охоту в немыслимых и сногсшибательных меховых шляпах с залихватскими полями и кожаными бантами, со стразами, в меховом манто и пышном песцовом, огненно-красном горжете «для тепла» поверх манто и с двустволкой на ее красивом полноватом плече.

Поэтому неудивительно, что Арина воспринимала все происходящее как один счастливый день в ее жизни, как тягуче-радостно тянущийся счастливый сон. И бабье лето, и золотая осень промелькнули, сменившись первым снегом и морозцами. И тем интереснее стало ездить по бутикам и ресторанам предновогодней Москвы, заранее красочно и сказочно украшенным для удовольствия и увеселения посетителей.

Как-то раз, посещая Москву, заглянула Арина и в модный меховой бутик «L’escalier au paradis». Здесь они купили самую дорогую и роскошную шубу из выставленной в зале новой меховой коллекции. Продавщица наметанным глазом сразу приметила про себя, что это «клиентура штучная», и, видя, что пришел «особый клиент», забежала в кабинет хозяйки салона. Той самой бизнесвумен, с которой Арина столкнулась у старушки-ведуньи.

Пока хозяйка мехового бутика шла в зал, Арина примеряла перед зеркалом дивное манто. И когда хозяйка вошла в зал, сразу же узнала Арину. Вспомнила о том, как тогда встретила ее в сторожке старушки-ведуньи. И распорядилась, чтобы Арину и Томазо внимательно обслужили. А сама удалилась, чтобы не смущать Арину лишними, слишком личными воспоминаниями. На лице ее отразилось что-то типа: «Вот это да!» – и, достав органайзер, она быстро внесла запись, присвистнув и пробормотав про себя:

– Пожалуй, пора мне еще раз навестить старушку, там, в лесах под Ругачевом! Какие красавцы подвластны ее чарам! Вот так старушка! Да, есть «старушки в русских селеньях»! Всего-то заштатное Ругачево, а какими делами ворочают тамошние старушки. Первая часть удалась отлично: старушка не подвела и сработала великолепно. Я довольна тем, какой бутик получился благодаря ее молениям. Теперь можно и о себе любимой позаботиться! А не пора ли и мне замуж? Вот только кого выбрать? Ди Каприо? Киану Ривза? Или Брэда Питта? Или олигарха какого-нибудь присмотреть? Стоит повнимательнее полистать «Форбс».

Бизнесвумен полистала органайзер в своем айфоне, просмотрела даты в своем бизнес-плане. Она стала очень серьезна.

– Но за кого? К следующим выходным нужно бы определиться! Что у меня там было намечено? Ах да, Майями! Хм… Нет. Следующий же уик-энд к бабульке на болота поеду. Брак – дело серьезное! А Майями подождет!

Пока она размышляла, Арина и Томазо выбрали самую роскошную шубу из новой коллекции. Томазо сам был рад как ребенок, что купил Арине такую роскошную шубу. Потом они пошли в ювелирный магазин, где он буквально увешивал ее драгоценностями. И там же, в ювелирной мастерской, он заказал надпись внутри найденного тогда в поле старинного кольца: «Арине Родионовне с любовью! Твой Пушкин!»

И подарил ей это обручальное кольцо в дорогом ресторане, куда он заодно выгрузил, как обычно, сотрудничая с этим рестораном, коробки со своими фирменными трюфелями. В зале ресторана, сидя за столиком, он и сделал ей предложение. Весело, невольно коверкая слова из-за своего далекого от совершенства русского языка, произнес:

– Випьем, старья подьрюшька! Где же крушька! Серцю стане виселэ!

Внесли шампанское, и оркестр заиграл свадебный марш. Потом они танцевали вальс. Весь ресторан аплодировал этой красивой и явно счастливой паре. Сияющая от счастья Арина вся, как новогодняя елка, была увешена украшениями, диадема сверкала в ее пышных русых волосах, перстни на пальцах, колье, браслеты.

Арина и Томазо последними покинули зал ресторана в тот незабываемый день. Томазо накинул на нее пышное, искрящееся новым мехом манто, Арина надела на голову любимую шляпу с полями, и, стараясь не рассыпать огромный букет, они с Томазо уселись в машину, в которой в тот вечер, а вернее, уже ночь было тесновато от обилия покупок после удачного шопинга в столице. Охранник и водитель на сиденье впереди даже не стали оглядываться. Чтобы не смущать этих счастливчиков и чтобы заглушить звуки их воркования и поцелуев, охранник включил радио.

По радио как раз в этот момент передавали сводку погоды и предупреждение об оранжевом уровне опасности в Москве и Подмосковье этой ночью – ожидался ураган, ледяной дождь. Но они все же двинулись в обратный путь; несмотря ни на что, по шоссе осторожно полз джип Томазо. В то время, когда они проезжали Ругачево, поднялся сильный ветер, который стремительно перерастал в ураган. Начался и ледяной дождь, сгибавший придорожные деревья, обволакивая их прозрачным льдом, превращая их в невероятной красоты сказочные декорации этой судьбоносной для обоих ночи. Но красота эта была зловещей. И опасной для жизни.

Некоторые деревья внезапно с треском начали падать прямо на дорогу. И водителю пришлось нелегко, лавируя между обрушившимися на дорогу деревьями, молясь, чтобы не проломило машину, покалечив всех находящихся в ней. А очаровательно пьяным и счастливым Арине и Томазо было все нипочем. Они так же беззаботно продолжали целоваться в машине.

Несмотря на все пережитые водителем и охранником страхи, видимо, настолько горячи были их мольбы о спасении, что они все же добрались до особняка Томазо.

Но Арине и Томазо было ни до чего. Они были счастливы и очаровательно пьяны. Целовались в машине на заднем сиденье, как очумевшие от первой влюбленности школьники. Прибыв на место, Томазо, буквально не раздеваясь, свалился на кровать и заснул. А Арина была так очарована новой шубой, что, раздевшись, укрылась ею, в полусне поглаживая мягкий, но упругий мех. Снять украшения у нее уже не было сил. Так она и уснула рядом с Томазо – обнаженная, укрытая шубой и унизанная ювелирными украшениями, в сверкающей диадеме, запутавшейся в ее густых волосах. Ее сон ничуть не спугнул бушевавший за окном ураган, с шумом и треском валивший деревья за окном.

Глава 5

А вот старушке-ведунье впервые за много лет стало не на шутку страшно. Потому что домик ее, ветхая сторожка, от ветра ходуном ходил. Хлопали окна, зловеще скрипела крыша. Ведунья и ее черный кот слезли с печки. У бабки была завязана поясница, которая немилосердно болела накануне в предчувствии этого светопреставления. Она кряхтела и, прихрамывая, стала собирать в узел что было ценного на тот случай, если ураган разметает сторожку или обледеневшие деревья рухнут на крышу, чтобы вовремя выбежать и спастись вместе с Мурзиком.

А ураган лютовал и валил деревья вокруг ее домика. Упала прямо на порог дома и береза, та самая, в ветвях которой проворная сорока-воровка когда-то свила гнездо, а потом украсила его украденной у старушки с подоконника Аришкиной брошью. Из опустевшего гнезда, когда-то свитого в ветвях упавшего дерева, выпала та самая брошь. Старушка-ведунья, с трудом орудуя топором, буквально прорубала выход из дома, пытаясь рано утром после ночного урагана выбраться наружу. Все вокруг было завалено попа́давшими деревьями. Черный кот Мурзик играл на верхней ступеньке ее домика, подбрасывая лапкой блестящую брошь. Тут ее и заметила ведунья. До слез огорченная, старушка в сердцах причитала и горестно сокрушалась:

– Ах ты ж леший-лесник! Лихоманка тя задери! Совсем… ну совсем моя память угасла! Не помогла я вовремя девушке. Опозорились мы с тобой, Мурзик! Как же так затерялась брошь той милой девушки?

И, несмотря на бурелом после чудовищного урагана и холодное зимнее утро, забыв о болящей пояснице, ведунья, прижимая к сердцу брошь Арины, отправилась в лес. Мурзик сразу посерьезнел и отправился следом за своей хозяйкой.

Полусогнутая, тяжело опираясь на клюку, шла она той же дорогой. Мурзик обогнал ее и гордо шел впереди. Его глаза горели зеленым огнем и, как два фонарика, освещали ей дорогу в зимней предрассветной мгле. Там те же происходили превращения с ведуньей, что и в прошлый раз. Старушка с размаху воткнула корявую клюку в дно оврага. И появилась поверхность озера-танцпола, но мгновенно обледеневшая. И тотчас ведунья схватилась за поясницу, взвыв от боли. Но в это же время ее клюка стала шестом для стриптиза. А бабка, повторяя движения Аринкиного стриптиза в коровнике у Томазо, отплясывая прямо на поверхности обледеневшего озерца, срывала с себя много разных самосвязанных жилеточек, кофточек «для тепла», оренбургских платков, обвязанных вокруг поясницы. Поэтому до раздевания дело так и не дошло. В кота полетел ее валенок, так же, как когда-то Аринкин сапог над головой Томазо в коровнике золотой осенью. Но кот ловко отпрыгнул в сторону, и валенок пролетел мимо.

Кот смотрел на нее с изумлением – такой неистовой он свою хозяйку никогда раньше не видал. Из его глаз вырывались разноцветные лучи, как из прожектора на дискотеке. Старушка, как молодая и задорная, отплясывала на поверхности озера под откуда-то зазвучавшую «Ямайку», купаясь в разноцветных огнях. И вдруг замерла с воздетыми к небу в мольбе руками и бросила ту брошь в фонтан. Фонтан с чавканьем поглотил брошь. Но старушка устала как никогда раньше за всю свою долгую жизнь. Побрела к «берегу», с кряхтением собирая старушечьи шмотки, разбросанные на льду. Оглянулась на исчезающий фонтан-источник и произнесла, махнув рукой:

– Ну, Мурзик! На сегодня хватит! Не та силушка стала! Не та, но надеюсь, что мечту той девушки я исполнила.

Таинственное озеро горячо забурлило подо льдом и, растаяв, пошло волнами, бьющимися и разбивающимися о берег со звоном сверкающих брызг, в сопровождении звуков спускаемого унитаза. И вода, как в унитазе, вдруг закружившись с бешеной скоростью, всосалась вглубь. Вокруг все потемнело, сливаясь с непроглядной чернотой беззвездного неба.

И то кольцо обручальное от первого брака Томазо, что он когда-то вышвырнул в окошко сразу после развода с женой, быстро закрутилось и покатилось обратно. Обратно в Италию, преодолевая границы без всякого «шенгена», смело проскальзывая между ботинок пограничников, минуя очереди на таможнях и паспортный контроль, набирая все более и более крутую скорость. Пока не прикатилось прямо в Италию. И с разбега наскочило, то есть само навертелось-наделось на палец руки Томазо, свисающей с кровати.

Томазо спал крепко, хотя за окном уже рассвело. И становилось все светлее. Усталое и сонное лицо Томазо красноречиво говорило, что оно явно «после вчерашнего». Он был сильно помят и зарос щетиной. Выглядел очень плохо. Пошлая икота с перепоя мучила его и мешала спать. Повернулся он и с изумлением посмотрел на лежащую рядом женщину. Реакция отвращения тотчас проявилась на его лице по-итальянски очень бурно. Протянул руку, чтобы взять уже открытую бутылку, и выпил из горла. Только теперь он полностью открыл глаза. Оглянулся в отчаянии. Оказалось, что он в своей спальне в Италии. Накануне пришел пьяный и завалился обутый и одетый рядом со своей женой-итальянкой. То, что он завалился в таком виде, было ясно из их скандала. Она кричала на него, повернувшись к нему лицом сплошь в маске из фруктов и под густым слоем крема:

– Пьешь, как русский медведь! Ты стал пить совсем как русский. Посмотрел бы на себя, урод!

А в это время в далекой России и Арина спала в своей прежней половине дома в Ругачеве, с теми же соседками за стеной, у которых, как всегда по утрам, включено радио, чтобы с утра встретить день с багажом всех новостей. Арина спала, уткнувшись в подушку. Потом повернулась, потягиваясь в неге. Счастливое лицо Аринки, поворачивающейся спросонок, расцветало улыбкой радости, приветствующей наступление нового дня, наполненного только удовольствиями. Потянулась в той же шубе и драгоценностях. Больше на ней ничего не было.

Она лежала на сшитом ею когда-то лоскутном покрывале. Предрассветное освещение проявило все убожество ее добрачного жилища. Все не просто бедно, а еще и заброшенно, буквально все было запорошено пылью и затянуто паутиной. Это жилище производило самое жалкое впечатление. Календарь с датой седьмое июля, который она перевернула накануне, уходя в лес, чтобы проведать старушку, так и красовался на стене, весь оплетенный густой паутиной. Но она пока этого не знала; с закрытыми глазами она, улыбаясь, потягивалась, раскинув руки, и сладко зевала. Томно потянулась в ту сторону широкой постели, где рядом прошлой ночью заснул Томазо, вытянув губы для поцелуя. Но свалилась с узенькой деревенской железной кровати с шишечками и с продавленным панцирным матрасом.

Очутившись на полу своей девичьей комнаты, открыв глаза, Арина замерла от ужаса. В комнате было душно, жарко, уныло-сладковато пахло застарелой пылью и плесенью давно не убранного и не проветренного помещения. За окном – летная зелень роскошной листвы деревьев, ее любимые желтые и оранжевые лилейники в палисаднике пышно цвели. Все говорило о том, что на дворе лето, тот самый следующий день, когда она должна была вернуться от старушки-ведуньи, – седьмое июля. Нет, не зима, а почти макушка лета. Жаркий солнечный июль. Значит, она каким-то чудом выпала из сказочной предновогодней зимы своего счастья. И оказалась в своем прежнем девичьем обиталище. От этого осознания ее точно ледяной водой из ведра окатило. И она машинально натянула на себя дивное манто, о котором прежняя Арина и мечтать-то не смела, и немного согрелась.

В довершение этого бреда Аринка увидела Толика, стоящего в дверях и рассматривающего ее и беспорядок в доме с не меньшим изумлением. Под его глазом красовался внушительный синяк. Струны на его гитаре были порваны. Толик спросил Арину:

– А почему ты летом в шубе? Болеешь? И бряцкалок-то на тебе сколько. Сверкаешь, как новогодняя елка. Только красной звезды на макушке не хватает. Э, да это дорогие украшения! Да откуда все это у тебя?

– А тебе какое дело?! Чего пришел? Тебя звали? Почему без стука вошел? – сквозь слезы возмутилась Аринка.

– Да я того… Ну и неряха же ты, оказывается, Родионовна! Не ожидал! Но все равно. Так и быть, ладно! Женюсь я на тебе! Пушкин я твой! Поняла? Я теперь твое всё! На! Бери меня! – выпалил Толик, чем окончательно вывел Арину из себя.

И она возмущенно закричала на него:

– Если ты мой Пушкин, то я твой Дантес, понял?! И что же это такое? Без букета пришел к женщине – и еще предложение делаешь? Наглец! Нахал! Пошел вон! – закричала в отчаянии Арина, выталкивая Толика из комнаты. К чему он явно не был готов.

Оставшись одна, Арина еще некоторое время нервно вышагивала по комнате, пытаясь понять, что к чему. Потом полезла в карманы манто и, сияя от счастья, достала оттуда новенький сверкающий айфон. Быстро позвонила Томазо. Но механический голос сотового оператора сообщил ей, что номер не существует. И опять она осталась одна со своей бедой. Совсем одна. Потом выбежала из комнаты. И какая есть, в драгоценностях, в шубе, побежала на улицу, словно пытаясь догнать невероятное прошлое. Но вдруг словно очнулась и, немного подумав, направилась к своей подруге Татьяне.

Глава 6

К счастью, Татьяна оказалась дома и тотчас открыла дверь Арине. Когда Арина вошла в комнату подруги, то увидела, что у той дом вверх дном – на ночь глядя Татьяна устроила генеральную уборку. И заодно перебирала одежду и наводила порядок в шкафу. Едва взглянув на подругу, Татьяна ужаснулась тому, как выглядит заплаканная Арина в роскошной шубе жарким июньским днем. Да и рассказ Аринки был сбивчив и непонятен. Понять ее было невозможно. И, перебив подругу, Татьяна спросила ее:

– Аринка! Да ты куда пропала? Я же к тебе забегала! Никак тебя застать не могу, а у меня тут такое… Что с тобой? А чего ты такая? А шуба откуда летом? Болеешь? Какая-то ты не такая.

– Знаешь, у меня все в жизни перевернулось. Я и сама ничего не понимаю! Вот смотри! Здесь, внутри кольца, написано: «Арине Родионовне от Пушкина». Ну, то есть Пушкин – это не Пушкин! Это шутка Томазо. Понимаешь? Томазо – это… – торопливо объясняла Арина, что же случилось в ее жизни. Но, понимая, что трудно все сразу объяснить, она показала подруге драгоценности, украшавшие ее. Показала кольцо с надписью «Арине Родионовне от Пушкина».

Но и это не помогло прояснить происходящее. И озадаченная Татьяна, переворачивая стулья, сняла их со стола и, поставив на место, стала усаживать возбужденную Арину, пытаясь помочь ей найти более ясную нить повествования. Печально вздохнув, попросила Арину:

– Да, уж давай-ка лучше про Томазо! А то про Пушкина мы еще в школе уже все выучили. Кто такой и почему не знаю? Впрочем, Аринка… Ты у нас такая красавица, что, глядя на тебя, любой Пушкиным станет! Откуда такие вещи? Ведь это же не бижутерия! А шуба-то дорогущая! – с изумлением произнесла Татьяна, внимательно рассматривая Арину, уверявшую Татьяну, что и кольцо, и шуба, и драгоценности – это доказательства, что Томазо был в реальности! Но все, и он сам, развеялось и куда-то делось. Все исчезло!

– Может быть, ведунья мне Томазо наворожила? Тань! Да ты что подумала-то?! Да я ж даже мясо никогда из столовки домой! И это при моей зарплате! Ни-ни! Да чтоб я чужое! Танька! Ты ж меня знаешь!

В ответ Татьяна обняла подругу и, пытаясь ее успокоить, прошептала:

– Это верно! Успокойся! Да и на такую красотищу из твоей столовки хоть сто лет таскай – не натаскаешься. Ничего такого я не подозреваю! Но откуда же это?

– Да говорю же тебе: Томазо подарил!

– Слушай, а может быть, у тебя, как в модных сериалах, потеря памяти? Амнезия?! Во всех фильмах, как какая-то непонятка и когда никто не женится – так хлоп! И тотчас – амнезия! И все тут! А что? Не хуже, чем в кино! Ты вспомни: с чего все началось? Сначала что было?

– Нет, легче поверить, что это «чудное мгновение». А вспоминаю, что началось все с похода к ведунье. Да! Я ее просила, чтобы Толик мне сделал предложение!

Но продолжить откровение Арине не удалось, потому что подруга подняла ее на смех, но пояснила:

– Ну, Аришка, не ожидала от тебя такой глупости. Это ж надо! А? К знахарке ради Толика поперлась! Ха-ха! Да у меня самой в роду эти… ну как их? Еще название моей старой стиралки «Фрея» – как-то похоже называется! А! Вспомнила: фея! У меня же бабка из Польши – ну, ты ж знаешь! А там все эти – феи! Ну и у меня какая-то прапрапра… по той же линии. Дела очень старинные-стародавние. Но в голову не пришло бы за помощью к фее какой-нибудь обращаться.

И подруга рассказала Аринке историю своей семьи. О тех старинных временах, которые мы воображаем лишь при свете мерцающих свеч, в пенных и туманных кружевах, под звуки арфы, лютни или неги менуэта. Но история с родственницей-феей из глубин старины-матушки действительно была в семье Татьяны. И происходило это во времена изысканного модерна в Польше, в старинном особняке, который всего три века тому назад был фамильной гордостью семьи Татьяны, о чем та с удовольствием упомянула, рассказывая Арине о былом:

– Моя прапра… и еще сколько-то прапра… в общем, давно это было! Итак, моя дальняя и давняя родственница Аделина была модисткой в Варшаве. Но кое-кто из близких знал ее как фею. У нее было ателье в центре Варшавы, на первом этаже ее особняка. А у ее кузины дочка была на выданье – невеста. Но найти ей жениха было очень трудно, потому что все знали, как это нелегко. Потому что эта девица была очень глупа и бестактна. Уж очень прославилась та девица хамством и глупостью в тех местах. Поэтому ее мать отправилась к своей родственнице, фее Аделине, за помощью. Та ей подарила для девицы удивительную шляпку. Каждая надевшая эту шляпку становилась очень умной. А поскольку речь шла о будущей свадьбе, от себя она добавила и свадебный подарок – чудесное свадебное платье, которое с тех пор передавалось в нашем роду невестам. Это платье любой было впору и к лицу. Осталось только подобрать жениха. Пока все любовались платьем на невесте и восхищались незаурядным умом девушки в шляпке, проводящей шахматные турниры одновременной игры, девушка стала в «умной шляпке» так умна, что даже стала выступать с лекциями по философии и новомодной психологии! Разумеется, не снимая той «умной шляпки». Правда, к удивлению всей Варшавы, строя при этом весьма игриво глазки своим слушателям. А жениха можно найти в любой момент, так же как и потерять! Но пока стояла задача только найти.

Эта невеста, бывшая глупышка, занималась, не снимая «умную шляпку», в химической лаборатории, на стене которой висел портрет Марии Склодовской-Кюри. Кстати, тоже всегда в шляпке – и эту тему нужно бы еще исследовать, не родственники ли мы. Но не о том разговор. Однажды глупышка в «умной шляпке» отправилась в путешествие. И она как-то раз парила на воздушном шаре над Парижем, ведь раз уж искать жениха, то везде. В небе, под землей, в морских и океанских просторах. Она стала идеальным образом девушки своего времени. Толпы поклонников восхищались ею и сопровождали ее повсюду. Географическое общество тоже было охвачено ею. Все были в восторге от нее.

А в это время в другой семье тоже назрела необходимость бракосочетания, но у них – сын. Его тоже трудно было женить. Потому что он был чудовищный вертопрах, шалопай и легкомысленный бездельник, но симпатяга. Поэтому родители решили, что брак – это единственный способ образумить сына. А женить его нужно на самой умной девушке, чтобы ума на обоих хватило! Поэтому мать этого молодого человека тоже собралась с силами и духом и отправилась к пани модистке Аделине, которой она всегда заказывала шляпки, чтобы та помогла чем сможет. Ведь и эта несчастная мать была ее дальней родственницей. Фея Аделина работала модисткой, и слух об этом давно бродил по всей Польше и за ее пределами.

Как обычная заказчица в поиске новой шляпки, заглянула в ателье феи Аделины и мать вертопраха. Но фею не проведешь, и она сразу догадалась, что это не простая заказчица, а человек нуждающийся в помощи, причем и феерической, и судьбоносной одновременно. Внимательно выслушав исповедь обеспокоенной судьбой сына матери, Аделина приняла решение подарить ей свою карету. И вовсе не потому, что в моду уже вошли первые авто и кареты устарели. А потому, что это была волшебная карета. А как и чем сможет помочь эта чудесная карета, Аделина подробно объяснила матери вертопраха.

…Эта старинная история так увлекла девушек, что они забыли о царящем в комнате Татьяны беспорядке. Но вдруг они спохватились, и, продолжая рассказывать свою семейную историю, Татьяна вернулась к уборке, а Арина, завороженная этой историей, удивительно похожей на невероятную сказку, стала ей помогать. Арина подметала, слушая Татьяну, затаив дыхание. И Татьяна, раскладывая вещи, вынутые из шкафа, в каком-то только ей ведомом порядке, продолжила свою историю:

– А на бракосочетание нужно было ехать и возвращаться только в этой карете. Потому что Аделина объяснила, что только тогда брак будет счастливым и продолжительным. Но сначала нужно, чтобы невеста посидела с женихом в карете, и тогда он будет до конца своих дней любоваться только ею. Мать решила, что дело это такой важности, что сама поехала по городу в этой карете с сыном. Чтобы приглядывать, зная своего сыночка. А день был очень жарким. И в этот раскаленный летний полдень они тряслись по улочкам Варшавы начала прошлого века, обгоняемые модными авто, которые подгоняли их или требовали уступить дорогу резкими, визгливыми звуками клаксонов. Мать вертопраха разморило от жары. И, утратив бдительность, она уснула в тряской карете, как младенчик в колыбели. И как назло сон ее оказался особенно крепок именно в тот момент, когда их карета проезжала мимо одного из самых модных в то время варшавских варьете. И, несмотря на все предупреждения и запреты матери посещать это заведение, прошептав спящей мамуле: «Я ненадолго, мамочка!» – сын все же выскочил и побежал в варьете. Он там был завсегдатай и любимец артисток.

Мать проснулась и, обнаружив, что карета остановилась как раз напротив варьете, горестно сокрушалась, что, видно, выдохлись чары старинной кареты, вернее, все чары от времени ее покинули. И с этими горестными мыслями сидела мать вертопраха и утирала слезы кружевным платочком с вышитым шелком фамильным гербом, обмахиваясь веером. Тут вдруг совсем близко, где-то над самой каретой, раздался страшный грохот и треск. И с неба прямо на мостовую перед каретой упала наша прелестная и даже прекрасная «умница» вместе с воздушным шаром, на котором она летала над летней Варшавой. Она грациозно вылезла из корзины воздушного шара. Стояла ужасная жара, и она развязала ленты своей шляпки. И, сняв свою «умную шляпку», обмахивалась ею, как веером, отчего личико ее тотчас очаровательно поглупело. И та искренно произнесла, прочитав по слогам:

– «Варь-е-те». Какая жара! Как хочется пить! О! Это то, что мне нужно!

И зашла в варьете. А там и красавец-жених – тот самый вертопрах. Он лихо отплясывал прямо на сцене бурный канкан с танцовщицами и явно его веселыми подружками. Едва взглянула девушка на этого веселого шалопая без своей «умной шляпки», и ей ничто не помешало тотчас влюбиться в него. И он тоже сразу увидел эту прелестницу в новомодном костюме первых воздухоплавателей, со шляпкой в руке, украшенной лентами, пеной кружев и цветами. Проворно спрыгнув со сцены, он тотчас предложил проводить ее, вернее, подвезти в этой очаровательно-старомодной карете, поскольку ее воздушный шар был уже ни на что не годен.

И волшебная карета продолжила свой путь по улочкам старинного города дальше. Наверху кареты взгромоздились остатки воздушного шара. А внутри сидели вертопрах, его матушка и прелестная невеста, смущенно теребившая свою «умную шляпку».

…Пока Татьяна все это рассказывала, подруги в две руки почти все убрали в комнате. Татьяна, опираясь на швабру, заканчивала старинную семейную историю:

– И вот, как только они оказались в карете – словом, он и она, оказались вместе в чудесной карете, как и было предсказано феей Аделиной, – то налюбоваться друга на друга не могли. В общем, любовь с первого взгляда, да еще и взаимная! Его мать замерла и, умиляясь, смотрела на этих влюбленных голубков.

– Да! Бразильский сериал отдыхает! – сорвалось с губ Арины, изумленной этой историей.

– Вот-вот! Поэтому у нас в семействе был строжайший запрет на ту историю: из дома не выносить! – пояснила Татьяна.

– Извини! После того, что со мной случилось, я понимаю, как это обидно, когда тебе не верят! – с пониманием ответила Арина подруге.

– А каково мне было хранить такой секрет, теперь понимаешь?

– Еще бы! Ведь всю школу молчала об этом! Ну, ты – кремень! – искренно восхитилась Аринка выдержкой подружки. Справившись с наплывом чувств, Арина спросила у подруги, увидев изумительно красивое белое платье:

– Боже! Что это? Какая красота! Да это же свадебное платье! Старинное! А какие кружева прекрасные! – восхитилась Аринка, удивляясь тому, что подруга никогда раньше его не показывала.

– А это чудом уцелевшее то самое свадебное платье – подарок феи Аделины. Мне запрещали и мама, и бабушка показывать это платье. А тем более рассказывать о фее Аделине, чтобы не подумали, что наша семейка «ку-ку». Да! Это то самое платье – подарок Аделины. А вот шляпка где-то затерялась. И приходится своим умом жить. Но теперь ты, Аришка, меня поймешь. В поисках именно этого платья я тут все вверх дном перевернула, чтобы поскорее найти его и привести в порядок. Потому что я узнала по «сарафанному радио», что у Толика большие перемены! Вернее, его измены выплыли наружу. Ленка застукала его с Наташкой. А Катька об этом узнала! Представляешь! – раскраснелась Татьяна, рассказывая об этих новостях в родном их Ругачеве, показывая платье.

– И Катька тоже? – переспросила Аринка с грустью в голосе, подходя к зеркалу, чтобы рассмотреть это чудесное старинное платье.

Татьяна только кивнула в ответ головой, встретившись взглядом с подругой в отражении в зеркале. Но, вздохнув, все же продолжила пояснять подруге причину многих перемен, произошедших в Ругачеве:

– Ага! И Катька… Ну, вот они собрались и поговорили с голубчиком.

Арина вздохнула в ответ:

– Да я уж видела тот фингал. Так вот почему он свататься прибежал.

– Ой! Ты прости меня, подружка! Лишнего я наболтала. Дура я! Совсем как та моя прабабка в шляпке! Вернее, без шляпки! Прости. А я-то подумала, что Толька к тебе сейчас направится. Он с ребятами об этом болтал. А у меня это платье, которое всем всегда впору и к лицу. Чтоб время не тянуть. Чтоб поскорее вам пожениться, я и хотела платье для тебя приготовить. Только Толик явится делать предложение, а у нас и платье свадебное готово! А тут ты – и про какого-то Томазо лепишь! Ой! Опять я не то… прости! Ну, полезла платье достать, заодно и в шкафу стала порядок наводить. Одно за другое тянет, и вот такой бардак получился. Смешно. А давай поглядим, как на тебе платье смотреться будет.

Но Аринка в ответ искренно рассмеялась, прикладывая к себе платье, и ответила Татьяне, что оно на ней будет как чулок:

– Не налезет! Не может быть! Знаешь, в растрепанных чувствах выскочила к тебе, как была в шубе и побрякушках, ни до чего было. Лишь бы от Толика сбежать! Посижу у тебя, пока стемнеет. Чтоб народ не пугать. А?

– Да сиди, конечно, Аринка! Я только рада! Но платье все-таки давай примерим. Давай! В том-то его волшебство и есть, что оно всем всегда впору!

И Арина, поддавшись уговорам подруги, все же попробовала примерить это изящное и невероятно красивое платье. А пока переодевалась, Татьяна тоже переоделась в невероятный байкерский прикид. Когда Арина оглянулась, чтобы показаться во всей красе, обе были потрясены. И тому, как прекрасна была Арина в идеально сидящем на ней свадебном платье, и тому, как неожиданно смело и здорово выглядела Татьяна в байкерском прикиде и с яркой, агрессивной косметикой на лице, что, оказалось, было ей чертовски к лицу.

Подруг эти преображения так развеселили, что они стали отплясывать, дурачась и подражая топ-моделям. Потом отправились пить чай, аккуратно, как музейный экспонат, разложив платье на постели Татьяны. За чаепитием Татьяна рассказала Арине, как на днях познакомилась с байкером, который заглянул в кафешку, где она работает официанткой. Там они и познакомились. Сама не зная почему, она рассказала ему – Эдику Огинскому – эту историю про платье и карету. А он внимательно слушал ее и что-то все уточнял, переспрашивал. А вчера Эдик Огинский опять заглянул к Татьяне в кафе и сказал, что скоро заедет за нею. И так серьезно сказал. Поэтому Татьяна и нашла для себя наряд в байкерском стиле, чтобы понять, как будет выглядеть на будущем свидании. Словом, отнеслась к будущему свиданию очень серьезно.

Потом подруги стали листать новый журнал мод, кстати оказавшийся у Татьяны дома, обсуждая фотомоделей:

– Таня! Ну полюбуйся! Только худых показывают. Только ими восхищаются и фотографируют. Размерный расизм! А прически красивые! – вздохнула Арина.

– Ага… и безразмерные! Давай тебе такую сделаю! – воодушевилась Татьяна.

И подруги стали делать друг другу прически и макияж, подражая фотомоделям, напевая любимую со школьных времен песенку:

 
Лодочка-скорлупка! Удержи двоих
На волнах ошибок и больших обид!
Лодочка-скорлупка! Скачет по волнам,
Целый век закончился – не расстаться нам!
Лодочка-скорлупка! Счастье как в кино!
А любовь растаяла, словно эскимо.
Поздние раскаянья покаянных слез:
Лодочка-скорлупка тонет среди грез.
 

Подруги закончили уборку. Постелили для Арины раскладушку в комнате Татьяны, у окна. И улеглись спать. Татьяна заснула легко и безмятежно. А Арине, хоть и полегчало на душе от общения с подругой, заснуть не удавалось. Нахлынули размышления о недавних крутых и непостижимых поворотах ее судьбы. И захотелось ей побыть совсем одной, наедине со своими мыслями и чувствами. Поэтому она, стараясь не шуметь, опять накинув шубу, с которой не хотелось расставаться, потому что это был подарок Томазо, и вышла из дома Татьяны. Нырнула в ночь тихого, спящего Ругачева.

Глава 7

Арина тихонько побрела по опустевшим улочкам засыпающего города, тихо плача, уткнувшись в воротник манто. Спотыкаясь на разбитой за лето дороге. Один раз даже упала, но опять пошла, словно на что-то еще надеялась. Арина спешила туда, где была ферма Томазо. Но, оказавшись там, увидела лишь руины времен перестройки на том же месте – на заброшенном пустыре.

– Действительно! Как же я забыла, что с девяностых как все растащили, так тут пустырь, заброшенный с тех пор! Что ж это со мной?! Неужели я «ку-ку»? – в отчаянии воскликнула Арина, окаменевшая от полной растерянности, одна посреди пустыря, кутающаяся среди лета в роскошное манто, в ледяном лунном свете – зловещая ночь пролегла границей, поглотившей ее прошлое, совсем недавнее счастье. Ночь, пустырь, руины заброшенной фермы времен перестройки. Арину испугало ее собственное предположение, она плакала, выла от безысходности на безучастную луну, размазывая по лицу косметику, которую так старательно до того наносили подружки перед зеркалом и пели.

Арина решила возвратиться в свой дом, к себе, в надежде там, за резными, узорчатыми наличниками, спрятаться от настигшего ее кошмара. И она пошла домой, но едва приблизилась – увидела, что у дома ее караулит Толик. Она его видела со спины, но вдруг он повернулся на звук ее шагов. И лицо его пронзительно ясно осветил уличный фонарь. И Арина отчетливо увидела, что его лицо «украшено» теперь уже двумя фингалами, под каждым глазом. Но теперь было видно, что он явился с «серьезными намерениями» – с букетом ромашек. Он не увидел Арину, и, к счастью, ей удалось увильнуть.

– Господи! Толик! Только этого не хватало… – шепотом вырвалось у нее, и Арина, увидев его, буквально отскочила назад, вовремя спрятавшись за старым деревом.

Он не увидел ее. Только собаки с разных сторон сильно залаяли. Толик попытался залезть в окошко Арины. Но провинциальная жизнь – это чудище стоглазое, всегда начеку и все бдит и зрит. Нет тайн в провинциальной жизни. И эту попытку Толика проникнуть в дом Арины, конечно, тоже приметили и обсуждали меж собой старушки-вострушки, соседки Арины:

– Гляди-ка! Вона какой домовой! Да это ж Толик-шалопут! Тоже в домовые подался, – прошептала баба Надя, стоя у окна босиком, в ночной рубашке, отодвинув занавеску с вышивкой ришелье, сшитую и вышитую ею еще в молодости, а значит, давным-давно.

Пользуясь тем, что Толик занят преодолением забора, огородившего палисадник с любимыми Ариной тюльпанами по весне, а в конце лета – мальвой, Арина бежала подальше от своего дома, не разбирая дороги, потому что слезы застилали глаза. Вытирая ладонью слезы со щек, плакала, вспоминая былое счастье с Томазо.

Она очнулась, уткнувшись, словно в плечо лучшей подруги, в широкий и могучий ствол старой ивы, склонившейся над рекой. И только теперь смогла отдышаться после побега от своего дома. Пробираясь через осоку, спустилась к реке, стараясь никому не попадаться на глаза… Запахнула шубу. Решительно пошла к реке. Плакала и размазывала косметику, которую старательно до того нанесли с Татьяной. И в полном отчаянии и удушающей тоске решила, что лучше прямо сейчас утопиться, только бы не возвращаться к прежней жизни без любви, без Томазо, без его милых шуток и такой чудесной улыбки.

Она хотела сбросить шубу на берегу реки, но решила войти в воду в шубе, рассуждая, что именно она как нельзя кстати: «Намокнет – станет тяжелой, вместо камня на шее. Быстрей отмучаюсь! Ведь ну как мне теперь жить?! Томазо, где же ты? А был ли ты? Может быть, я просто рехнулась?»

Камень у реки – большой валун, точь-в-точь как тот, на котором уже лет двести печалится васнецовская Аленушка в Третьяковке. И Арина присела на него в глубокой задумчивости. Плакала, снимая тапочки, и, аккуратно поставив их на валуне, сама соскользнула в теплую летнюю реку. И решительно пошла на середину реки, где было поглубже. Река была неглубокая. Арина дошла почти до середины, глубоко вдохнула, подняв в отчаянии к луне свои белые стройные руки, но замерла, обратив внимание на странные щелчки, раздающиеся у нее за спиной, словно кто-то стрелял из игрушечного пистолета. Этот звук отвлек ее.

Она оглянулась, всматриваясь в противоположный берег. Оказалось, что в этот момент Арину с упоением фотографировал какой-то засевший в кустах фотограф.

А это был фотограф, работающий с самыми знаменитыми топ-моделями для известных журналов мод и гламурно-светской хроники. Он как раз искал новый образ. Ему нужно было отснять коллекцию моделей для полных. Но найти для этого никого не смог. А тут вдруг среди ночи Ивана Купалы – кустодиевская красавица Арина. Фотографии обнаженной в роскошном манто летним вечером в реке – это так ярко и экстравагантно, так роскошно и бесшабашно-отчаянно, по-русски абсурдно, что он был по-настоящему счастлив, что встретил ее.

Она услыхала его восхищенный возглас и тотчас оказалась буквально ослеплена яркой вспышкой.

– Потрясающе! Какая тема! Обнаженная летом в воде! Боже! Как вы прекрасны! Входящая в воду в ночь Ивана Купалы! В воде, в дорогой шубе, в элитарной ювелирке! И рыдает! Креативно!!! А как живописно размазана косметика! Никакой визажист так не смог бы! Ну-ка, еще… левее! Застыла! О! Класс! Этот образ абсолютной изнеженности, шарма, парадокса творчества. То, что я искал! Какой импрессионизм! – произнес незнакомец с искренним восторгом.

И тотчас яркая вспышка выхватила роскошную обнаженную беломраморную языческую богиню, бредущую по ночной черной реке, глубоко погруженную в свои мысли. Не позирующую, а истинно прекрасную. Щелкнула его фотокамера, потом еще несколько раз. Арина была потрясена этим вмешательством в такой момент. И она с возмущением ответила незнакомцу, пытаясь запахнуть мокрое и тяжелое манто:

– Какой это я вам тут сионизм?! Я – местная! И, в общем, так, гражданин! Я тут топиться собралась, а вы мешаете! Идите отсюда и фоткайте в другом месте! Вы отвлекаете, мешаете, а я… так… замерзла! – откровенно объяснила происходящее Арина.

Но ответ этого странного фотографа ошеломил ее своей циничностью:

– Ничего! Вы же все равно топитесь, так что простыть вам не опасно! А вы, девушка, продолжайте, не отвлекайтесь, вы свое дело делаете, а я свое. Не отвлекайтесь на меня, топитесь, только, пожалуйста, исполните это как-нибудь красиво! Я, между прочим, работаю. Делом занимаюсь. Ну а вы, пока не утопились, еще попозируйте мне, пожалуйста. Ну что вам стоит? Для искусства пожертвуйте последние мгновения своей молодой жизни восхитительной красавицы, – произнес он, явно ерничая, словно малыш, клянчащий конфету. – Ну что вам, жалко, что ли? Мне бы хотелось еще больше экспрессии. Покричите громко, все, что наболело, имя обидчика, обругайте его. И позлее!

Арина сама удивилась тому, как неожиданно легко она подчинилась и легко выполняла пожелания странного незнакомца. И она громко закричала, вскинув руки над головой:

– Все мужики… Пушкины!!!

Фотограф был так потрясен этим откровением, что даже перестал фотографировать, и его руки с камерой опустились. В замешательстве и растерянности он спросил у нее:

– Ну, знаете ли! А чем мы с Александром Сергеевичем вас разобидели? Вылезайте, расскажите. Ну что задумались? Топиться я вам, девушка, все равно мешаю, к тому же, насколько я разбираюсь, ваша шуба из последней коллекции Ирэны Крутовой, а это почти артефакт. Авторская вещь! Это замечательный модельер, еще в советское время в общесоюзном доме моделей одежды «Кузнецкий мост» блистали и производили фурор ее модели. Странно увидеть ее манто посреди лета в речке, на обнаженной красавице, в мистическую ночь на Ивана Купалу.

– Нет! Это вещь импортная, – возразила Арина, припомнив, как Томазо покупал это манто в «L’escalier au paradis».

– Посмотрите этикетку. Подойдите ко мне поближе, – сказал фотограф, включая сотовый как фонарик, чтобы рассмотреть этикетку на утопленном в ночной реке манто.

И Арина подошла к берегу, к самой кромке воды. Фотограф протянул сотовый Арине. Она приподняла полу ставшего тяжелым от воды манто, на которой была с внутренней стороны пришита этикетка. А фотограф невозмутимо прочитал, к своему удовольствию, данные на лейбле:

– «Ирэна Крутова» – написано на латинице! Вот – я же сразу узнал это манто. Недавно фотографировал его на просмотре, готовил каталог последней коллекции Ирэны, – сказал он и, резко вытянув Арину из воды, стал уговаривать ее выйти и переодеться.

Арина пыталась вернуться обратно, но доводы фотографа были столь очаровательно-трогательны и наивны:

– Ну вот, я же говорил, что это манто Ирэны Крутовой. Девушка! Да ладно! Утопиться всегда успеете! Но вы странная, не хотите посмотреть, как получилось? А я, между прочим, топ-моделей мировой величины обычно фотографирую. Вам приходилось смотреть журналы «Вог», «Элль»? Я для них работаю. А вы все топиться и топиться. Обидно! Успеете утопиться! Я очень вам благодарен! Это такая свежая тема! Студийные и постановочные работы так надоели! Ломал голову – и вдруг такой подарок судьбы! У меня в машине есть женская одежда – вам переодеться нужно.

Арина пыталась сопротивляться, но фотограф продолжал говорить без умолку:

– Манто жаль, но оно пропало! А это модель замечательного модельера! – сказал он, вытаскивая ее из воды на берег.

Наконец он вытащил ее из реки, так и не дав ей утопиться. Он расспрашивал ее, кто она, почему так жаждет свести счеты с жизнью. Арина возмущалась, а он неожиданно попросил ее работать с ним:

– Только что вы одарили меня феноменальной концепцией, я увидел совершенно новый способ подачи фото для рекламы ювелирных украшений. Это полное освобождение темы. Ночные съемки особенно эффектны, ведь одежда быстро устаревает, манекенщиц нужно фотографировать обнаженными в воде, так ювелирные украшения будут острее восприниматься. Кстати, позвольте представиться! В мире фото и видеоарта я – Пушкин! Я – Николай Пушкин. Фотограф-дизайнер. Работаю для лучших и всемирно известных журналов моды. Делаю вам совершенно официальное и деловое предложение продолжить нашу фотосессию в рабочей обстановке. Я, знаете ли, не просто фотографирую дивных прелестниц эпохи. Я создаю новый образ женщины своего времени. Есть в вашем облике что-то такое, в чем я вижу новые возможности осознания современниками и современницами, новый манящий образ, имидж. Короче, отличную фотосессию можно будет сделать. А там заодно вы мне расскажете про злодеев Пушкиных, которые так обижают юных дев.

Тогда Аринка объяснила ему, Николаю Алексеевичу Пушкину, что она – Арина Родионовна.

– Вы – Пушкин? А я – Арина Родионовна, поэтому пушкинская тематика преследует меня с детства.

Пушкин, внимательно глядя на нее, сделал ей деловое предложение:

– Несколькими модельерами была разработана линия моделей для полных, в которой я хочу вас фотографировать. Мы с вами создадим новый образ современной женщины, своенравной, смелой, которой не навязать чужое мнение, которую не подчинить капризам моды. Она сама, ее поступки, воля, желания и страсть лепят ее судьбу.

Арина была насторожена, но почему-то, к своему удивлению, чувствовала, что подчиняется этому незнакомцу. Они подошли к машине. Пушкин доставал из багажника коробки с одеждой, на которых красовались этикетки «Kustodieff style» и «Rubens style». Отвернулся, поясняя Арине, что здесь последняя коллекция одежды для полных.

В это время Арина рылась в коробках с женскими вещами: это были вещи из коллекции прет-а-порте, и все как раз большого размера. Арину это насторожило:

– А почему у вас есть женская одежда? Вы маньяк? Хм. Или… Да вы из этих? – спросила Арина.

– Вы правильно поняли, я – «из этих» Хм… У вас, наверное, есть подружка. Как ее зовут?

Аринка ответила в полном замешательстве:

– Танька, то есть Татьяна.

– Вот видите, как грубо – «Танька», или слишком строго – «Татьяна». А я – Таню-ю-юша. Будем подрюжками! – произнес он, игриво виляя бедрами и произнося все это сюсюкая. – Эти мюзики такие ха-а-амы проти-и-и-ивные! А мы будем подрюшками-веселушками!

Потом отвернулся, а Арина стала переодеваться, потому что действительно промерзла. Он еще раз расспросил ее, что она имеет против Пушкина и всех Пушкиных. Она рассказала кое-что о случившемся с нею. Но Николай, пристально глядя на нее, вдруг выхватил из машины косметичку. И ловко стал гримировать ее лицо. Красил ее губы, мешая ей рассказывать. Ловко поправил волосы, организуя ее прическу, находящуюся в художественном беспорядке. И вдохновенно фотографировал ее в этой одежде, потом просил переодеться в другие модели и делал другие фото. Он был увлечен работой. Он был так великолепен в состоянии творческого порыва, что эта увлеченность передалась и Арине. Она тоже увлеклась работой. Позировала, с удовольствием проигрывая задаваемые стилем одежды образы.

– А ведь это гениальная идея! Тема серии «Ночь на Ивана Купалу»! Отлично можно подать ювелирку. Да и прически. А впрочем, лучше – мокрые волосы, чтобы не завязываться на моде. Все так быстро устаревает, выходит из моды. Именно не завязывать с одеждой, модой, сезонностью тканей, а фотографировать именно купальщицу в украшениях. Абсолютная женственность и чувственность вне времени, моды. Умоляю! У меня заказ! Нужно сделать каталог для ювелирного магазина. Ломал голову, как подать. И тут такая подсказка!!! Вы в воде! – восхищался фотограф.

– А как вы здесь оказались? Ночью. У реки, – спросила Арина.

– Просто проезжал мимо. А места не чужие – в детстве у нас тут бабушкина дача была. Помнил, что здесь была река. Дай, думаю, купнусь. Спустился, а тут вы, Арина! Вот так! Посидите в машине, пожалуйста! Я немного поплаваю!

Пока он с удовольствием плескался в воде, Аринка отогревалась после своего неудачного и затянувшегося утопления на заднем сиденье, но наконец он вернулся в машину, обрадованный неожиданно удачному купанию. За рулем Николай Алексеевич Пушкин выглядел серьезным человеком, лет под сорок. Явно горожанин. Аринка, вероятно оттого, что расслабилась, опять так расплакалась, что ее просто трясло от всего пережитого. Пушкин достал из бардачка коньяк. Дал ей выпить. Она выпила, но все равно она буквально выла. Но он прекратил ее вой. И потребовал, чтобы она серьезно отнеслась к его предложению.

Он остановил машину и произнес:

– Арина! Я прошу вас серьезно отнестись к тому, что я вам сейчас скажу! Я делаю вам совершенно деловое предложение, которое заключается в том, что разработана линия моделей одежды для полных, но показывать ее совершенно не на ком. Те манекенщицы, с которыми я обычно работал, устроили бунт на корабле, полнеть даже для дела не хотят. Не чувствуют, что стиль изменился! Ох! «Минздрав предупреждает, что мужики не собаки. На кости не бросаются!» Так еще новеньким «пышечкам» устроили такой бойкот, что те ушли и не стали работать. Сколько я уговаривал топ-моделей сесть на диету для полноты. Но… Работа срывается. У меня «горит» дорогой контракт с журналом мод. И вдруг встречаю вас, Арина Родионовна! А вы – то, что нужно для этой темы. К тому же, уверяю вас как профессионал, что вы одаренная и артистичная личность. У вас врожденный талант и чувство диалога с камерой. А это уникальный дар! Я вас прошу работать со мной. Подписываем договор! Условия, оплату обсуждаем!

Так он просил ее работать с ним. И вдруг она вспомнила, что Толик уже наверняка перелез через забор и подстерегает ее у дома. И она отчетливо почувствовала, что не хочет возвращаться домой. Ей уже все равно, она не может и не хочет возвращаться в свою прежнюю жизнь. И почему-то она, к собственному удивлению, легко согласилась и приняла его предложение. И его машина тронулась с места, и они помчались по ночному шоссе в Москву.

На период их совместной работы Пушкин поселил Арину в своей студии. А сам после работы уезжал к себе домой, давая Арине возможность и отдохнуть после фотосессий, и просто привыкнуть к новой жизни. И Арина с женским любопытством бродила по этой удивительной мастерской и, рассматривая фотографии, плотно развешанные по стенам, словно знакомилась с его миром, с миром его интересов. Увидела огромную рекламу стиля «Kustodieff» с портретом обнаженной красавицы-купчихи и подписью «Kustodieff style» и поразилась своему сходству с этой красавицей. Ей все это было интересно и нравилось.

Она работала с удовольствием, с неосознанным раньше артистизмом, пробуждающим в ней особую пленительную женственность. Быть может, оттого, что работа для Арины была так эмоционально насыщенна, Пушкин смог создать успешную серию работ, изучая ее и восхищаясь таким новым образом женщины-современницы, столь далеким и чуждым навязанному в последнее время гламурному стереотипу. Во время работы как-то раз им обоим припомнилось, как они познакомились. И как же они смеялись! И тут вдруг Арина увидела на стене мастерской среди многих фотографий забавное черно-белое фото, на котором был сфотографирован испуганный белокурый малыш, явно случайно оказавшийся на подиуме среди манекенщиц. Ребенок лет пяти стоял растерянный среди их высоких стройных ног, демонстрирующих мини-моду конца семидесятых годов, а он был словно в лесу среди берез, заблудившийся на подиуме среди красавиц тех лет.

Николай увидел, что теперь эта уже почти старинная фотография привлекла внимание Арины, и пояснил:

– Это фото – конспект всей моей жизни. Когда я был маленьким, мама часто брала меня на работу, если в детском саду объявляли карантин или по другим разным причинам. И я тихонько рисовал или листал какую-нибудь детскую книжку в ее отделе в ОДМО «Кузнецкий мост», не мешая ей работать. Моя мама – художник-модельер. А в тот раз она меня взяла на просмотр в Зеленом зале, где красивейшие манекенщицы дефилировали по подиуму, или, как они называли, «по языку». Мама посадила меня в первый ряд зала и сказала, что мы в театре и я буду смотреть спектакль. Чтобы тихо-тихо, молча смотрел на то, как красивые тети будут ходить туда-сюда и показывать разные красивые платья, костюмы и пальто, а главное – недавно созданные ею шляпы. А потом мама придет за мной, и мы пойдем домой. Мама ушла за кулисы, где она, как обычно во время просмотров, помогала правильно в соответствии с создаваемым образом надеть головной убор каждой манекенщице. Она давала манекенщицам свои модели головных уборов, чтобы никто не перепутал, к какому платью или костюму предназначалась та или иная шляпа. И тут мне стало так страшно, что мама исчезла навсегда. Потому что манекенщицы проходили по подиуму и исчезали за кулисами, а вскоре возвращались оттуда в других одеждах и шляпах. И я ждал, что и моя мама появится на подиуме в нарядном платье, в какой-то потрясающей шляпе, а ее все не было. Зрители в зале аплодировали, как в театре, фотографы фотографировали, искусствовед с микрофоном вещал-просвещал, а главного – появления нарядной мамы – так и не случилось. Моя мама не выходила из-за кулис. И я завопил: «Мама!» – и взбежал по ступенькам прямо на подиум. Тут меня и сфотографировал фотограф дома моделей. И я фотографирую топ-моделей, слово «манекенщицы» теперь устарело и исчезло из привычного лексикона. А я остался и стал фотографом, и жизнь подиума – и моя жизнь, – произнес он и задумался. – Экскурс в мое детство. Вспоминаю – как разрозненные фото рассыпаю и перебираю. Я вырос среди самых красивых женщин – среди манекенщиц. Показ моделей в ОДМО «Кузнецкий мост» был местом работы и общения моей мамы. И мне было с детства привычно то, что на нашей кухне пьют чай и болтают мама и ее приятельницы-манекенщицы. Привык с детства к определенному типу женщин: 90–60–90 и не ниже одного метра девяноста сантиметров, с экстравагантными наклонностями, с которыми семейная жизнь, конечно, невозможна. В школьные годы – учебники вперемежку с журналами мод у включенного телевизора с советской программой «Время». Я не замечал, что среди одноклассниц-толстушек есть красавицы, так же как потом не замечал прелестных толстушек-сокурсниц. Стал фотографом, снимающим просмотры в домах мод, для журналов, но личная жизнь не клеилась, потому что моя любовь направлена на таких женщин, которые совершенно не намерены растворяться в мире семьи и уюта. Наверное, поэтому и живу в квартире с мамой, а здесь, в мастерской, работаю… Но что-то я совсем заболтался, а ведь меня мама ждет дома. Кстати, я вижу, что эта коллекция одежды для полных действительно очень хороша, она так идет вам, Арина. Так что привыкайте к ней. Завтра вернусь часов в десять утра, и начнем работать. Чай-кофе на кухне. Вот комплект чистого постельного белья – удачно вчера прихватил из химчистки. Еда в холодильнике есть. Немного, но есть. Завтра пополним. Вот ключ! – сказал Николай, положив ключ на стол перед Ариной. Попрощался и ушел.

Глава 8

Баба Надя и баба Люба и на следующий день не могли успокоиться после того, как увидели свою соседушку, милую Аринушку, поздним вечером идущую по улочкам их летнего сонного городка в невероятно роскошной шубе и в тапочках. Народу не было никого вокруг. Только старушки, припоминая детали этого чуда, судачили второй день между собой, ломая голову, как лучше поступить: помалкивать или прямо в милицию бежать, тем более что не вернулась Арина домой. И ни слуху ни духу, как говорится.

– Говорила я тебе! Чудная наша Аринка стала! Гляди-ка, летом в шубе по Ругачеву бегает! А ты мне не верила! – сетовала бабка Надя.

Пока они обсуждали это, к бабулькам подошла соседка, женщина под сорок, обратившись к ним:

– Слыхали, что вчерась было? А?

– А чего слыхали? Что стряслось, соседушка? А ничего мы не слыхали! А чё такое? – затараторили бабульки, думая, что услышат подробности об Аришке.

– Да домовой у меня завелся! Вчерась ну все вверх дном в доме переворачивал! Уж так шубуршал! Жуть! Я думала, и вам спать не дает!

Бабульки облегченно вздохнули, хитренько переглянувшись между собой:

– Вот чудеса! Домовой завелся! И какой он из себя, домовой-то этот?

– Да такой! Росточка – вот такого! Ну, или такого. Он все время разный. И светится, с искорками, – объясняла женщина, выразительно разводя руками для пояснения и уточная расчудесные детали: – По комнате так и летает! Так и летает! Ну прям ураган! Страшно было, когда явился. Как явился, так стулья сами собой двигаться стали. Туда-сюда, туда-сюда! Ну, меня бабы на работе научили, как с домовым обращаться. Чтоб не приставал. Откупиться от него, значит. Нужно на подоконник чашку с чаем поставить, две конфеты положить. Чтоб переступить не мог, положить выкуп у домового. А главное – церковные свечи границей выложить вдоль подоконника. Вот так, чтобы переступить не смог! Уж нынче обязательно так сделаю!

Бабки, усиленно подавляя предательские улыбочки, нарочито горячо стали поддерживать соседку:

– Сделай, милая, сделай! От нечисти-напасти защищаться нужно!

Бабки хитро переглядывались между собой, хихикая вслед соседке, натерпевшейся от домового. Когда та уже вошла в дом, уже осмелев, разоткровенничались друг с другом:

– Ну ты подумай! Надежда! Они что все думают? Что мы родились старухами? Домовой в окошко залез! К ней, молодой разведенке, а к нам, старухам – ни-ни! Очень нравный домовой у нее завелся! Окошки-то не где старухи, а где молодуха проживает, выбрал! Ха-ха! – сказала бабка Люба, и бабка Надя согласилась с нею:

– Любовь, а Любовь! Удивительные пошли домовые! Прикинь! К нам, старухам, не заходят домовые! Оченно разборчивые домовые нынче! Ну, ничего себе! А ты-то, Любань, своего домового помнишь? – спросила баба Надя.

– Да, как забудешь своего-то домового! Ведь так же лапшу соседкам на уши вешали, когда он ко мне в окошко среди ночи залезал. Да уж, все рюмочки-стаканчики в буфете так и звенели-перезванивались. И у меня все-то в комнатке ходуном ходило от этакого домового. Хороша молодость, да только коротка! – ответила подружка.

– Поминаешь своего домового в церкви-то? – участливо спросила ее старушка-подружка.

– А как же иначе? Обязательно поминание пишу среди всех своих родных и близких.

– И я тоже своему домовому за упокой всегда в церкви пишу, и могилку честь по чести посещаю, и яичко крашеное в Пасху как привет оставляю на бугорке. А как же иначе?! Они ж наша жизнь и последние лучики молодости.

* * *

Уж месяц прошел, как поселилась Арина в мастерской Николая, находившейся на первом этаже старинного дома, украшенного колоннами и лепниной. Но, как истинный джентльмен, Николай понимал, что хоть ему и посчастливилось спасти девушку от отчаянного шага, который мог закончиться для нее трагически, но еще нужно много времени, чтобы ее душевные раны зажили. Он был очень деликатен и корректен с нею. Никаких приставаний с его стороны. Утром он приходил, и начиналась их совместная работа. Отработали, сняли фотосессию – и после этого он уходил к себе домой, где жил с мамой. Это, конечно, помогло ей и отойти от пережитого потрясения, и расслабиться, что способствовало появлению добрых, доверительных отношений между ними.

Успех презентаций, на которые он приходил с Ариной, изменил ее, она вошла во вкус этой совершенно новой и незнакомой для нее жизни. Благодаря Арине, ее красоте и артистизму Николай решился создать новый образ современницы. Ваял, как Пигмалион свою Галатею. Но Арина словно в лифте застряла между пространствами-этажами двух новых для нее реальностей. Эта возникшая в ее душе растерянность мешала ей, не позволяя смело шагнуть, выбрать свою новую реальность, поэтому Арина оказалась не готова отдаться еще только возникающему чувству. Ей казалось, что страх, что все то хорошее, что случилось с нею, может так же оказаться иллюзией и рассыпаться в прах, едва она сделает решительный шаг, – этот страх был все еще сильнее ее самой.

Обо всем этом Арина по-девичьи доверительно поведала своей подружке Татьяне, пока, оставаясь одна в мастерской Николая, болтала с нею по телефону, когда Арина звонила в родное Ругачево.

Как-то раз Арина с Николаем съездили в Ругачево на денек по совершенно неожиданной для Арины причине. Николай живо заинтересовался ее лоскутным шитьем и моделированием одежды в стиле пэчворк. Он захотел посмотреть созданные Ариной вещи. Так в Ругачеве Арина познакомила Николая и с бабульками – Надеждой Александровной и Любовью Ивановной. С Татьяной и ее женихом – Эдиком Огинским, конечно, тоже.

Стеганые ватники Арины и головные уборы – что-то среднее между стегаными кокошниками и тюбетейками из шелковых узорчатых платков – глубоко потрясли Николая своей самобытностью, восхитительны были и яркие, состеганные Ариной из «павловских» платков ушанки на зиму, и многое другое. Поэтому он отобрал несколько особо впечатливших его вещей. И они с Ариной вернулись в мастерскую, чтобы Николай мог создать новый проект «Русская женщина».

Над этим проектом они работали особенно увлеченно. Арина глубоко понимала суть и задачи манекенщицы в процессе создания образа русской женщины, не просто красавицы, гламурной «вешалки», как это принято в наши дни. Она раскрывала сокровенную тему образа женщины-берегини, создательницы прекрасного мира, и она, современница, не просто надела на себя красивые вещицы в фольклорном стиле, она – русская женщина, наследница всей красоты, заключенной в творческом, духовном наследии России, она – продолжательница, несущая в современность эту красоту, делая ее фактом-стилем современности. Они оба работали творчески, увлеченно.

Николай создал бесподобную серию рекламных постеров и фотографии для каталога модной и респектабельной ювелирной фирмы с Ариной, как и задумал. Не пропала и идея, так вдохновившая Николая в момент знакомства с Ариной. И они великолепно отсняли рекламу одной известной ювелирной фирмы, для которой красавица Арина, сверкая бриллиантами, позировала то обнаженная в реке, то в туманах рассвета, то в ослепительно сверкающих лучах летнего солнца, то это были потрясающие ночные съемки, когда блеск звезд отражался на черной глади воды, и эта сказочно-чувственная стилистика подчеркивала красоту ювелирных украшений, которые и должен был представить публике Николай. Обнаженная Арина в реке, среди кувшинок, лилий и ряски, в самых респектабельных и престижных украшениях, была снята так, что река оказалась ее вечерним платьем, облегающим и украшающим ее. Это позволило не отвлекать взгляд зрителя на стили и типы одежды и обуви. Все внимание было полностью сфокусировано на самих украшениях и подлинной, чуждой пошлой гламурности красоте Арины. В основном это были ночные съемки, благо вода в реке в то лето до конца августа оставалась теплой. Генеральный директор ювелирной фирмы был в восторге от этой смелой, новаторской находки, придавшей чувственности и остроты восприятия этим фотографиям. Каталог получился великолепный.

Николай возвратился в мастерскую окрыленный и счастливый, словно сессию сдал в студенческие годы. Он сделал работу – и пьянящее ощущение счастья и свободы нахлынуло на него со всей бравадой бесшабашности! И он захотел отпраздновать – устроить маленькую вечеринку для узкого круга друзей.

Когда он вернулся в мастерскую, рассказал об этой творческой победе Арине. Они радовались и пили чай. Арина встала, чтобы разобрать листы, прежде чем убрать их в папку. Но ей и самой так нравились фотографии, на которых она позировала в красивых и остроактуальных моделях для полных. Николай, залюбовавшись ею с фотографиями в руках, сказал:

– Я так рад этой теме – «Иван Купала», да и с погодой повезло! Отлично мы с тобой отсняли эту тему! Я доволен. Пора мне расплатиться с тобой. Вот, я приготовил. Пересчитай, пожалуйста. Ну, не жеманься! Это твой гонорар, честно заработанный! – сказал он, положив на стол стопку купюр.

– Ну, спасибо! Ого! Какая куча денег! Я тоже с удовольствием работала. И накупалась! С детства столько на речке не была! А давай развесим фото по мастерской. Они такие красивые. Будут как картины во дворце. Я видела такое в музее Архангельское, в Кускове в Москве, на экскурсию ездила – нас со всем классом автобусом возили. Школа организовала с учительницей по русскому и литературе.

– Давай развесим! Мне и самому со стороны взглянуть не лишнее. Но я так доволен работой, словно на какой-то новый уровень вырулил. Чувствую приближение новых задач! Понимаешь, какой-то драйв, предчувствие новых тем. Такое шампанское внутри, душу щекочет, – признался ей Николай. И немного подумав, предложил: – А… хорошо! Хочу праздника! Так! Сейчас по сусекам поскребем! Не буду дожидаться выплаты и публикации! – сказал Пушкин, собирая по мастерской деньги, залезая в карманы висящих в коридоре своих курток, плащей и пальто. Все находки кучкой сгребал и ссыпал на стол. – Придут друзья-художники, выпьем и закусим. А? Арина, а почему ты на меня так смотришь? Хм… Ты против друзей-художников?

В этот момент Арина Родионовна вдруг отчетливо вспомнила, что он – «Танюша». Покраснев, Арина напомнила Пушкину об этом, и он, разумеется, обиделся. Чтобы загладить неловкость, Арина, смеясь, напомнила ему:

– Ой! Обиделся. А ведь ты обещал, что мы будем подружками-веселушками! Ведь ты – Таню-ю-юша!

И только теперь сообразив, что оказалось причиной такой настороженности Арины, Николай, смеясь и вспоминая свою придумку с «Танюшей» ради того, чтобы вытащить из воды эту без пяти минут утопленницу, напустив смешной и нарочитой мрачности, грозно пояснил Арине:

– Я такой же «Танюша», как ты – «Пушкин»! А, так вот почему ты напряглась! Ха-ха-ха! Успокойся! Среди друзей-художников предостаточно творцов женского пола. Вот и полюбуешься результатом «места женщины в искусстве»! Порой это неслабое зрелище. Но, ей-богу, наши девчонки – художницы и поэтессы – в трудную минуту настоящие Ш. П., как говорили у нас в «художке». То есть в художественной школе! Да, был у нас такой титул для наших прекрасных дам в школьных платьицах.

– Ш. П.? – удивилась Арина, повторяя. – Что такое Ш. П.? Шипы? Розы – шипы, наверное? – пыталась угадать Арина.

– Ну, насмешила! Ш. П. – значит «швой парень»! Детское название, намек на то, что так была титулована девочка с того возраста, когда молочные зубы выпадают, шепелявое название. Вот ты, Арина, настоящая Ш. П., хотя и красавица. Ей-богу! Ведь не подвела в трудную минуту! Спасла, да что там – подарила великолепную тему! Конечно, это нужно отпраздновать!

Арина, улыбнулась и с удовольствием отметила про себя, что Ш. П. – это лучший комплимент в ее жизни. И она собралась и стала обсуждать с Николаем, что приготовить к приходу гостей.

– Я приготовлю кулебяку! Конечно, и салат оливье! Селедку под шубой и… Слушай! А ведь здесь на друзей-художников не хватит! Я добавлю!

Но Николая эта идея несколько покоробила, что он возразил:

– Да брось! Нет! Ну не надо! – отказался Николай.

– Но ведь это наш общий успех! – возразила Арина, протягивая ему всю пачку денег. И, подумав, Николай согласился.

– Но только в долг! Как художник у художника! – сказал он, взяв пачку, и вынул из нее несколько купюр. И предложил ей, учитывая, что в ближайшее время в мастерской появится большое число людей, с которыми он, возможно, даже незнаком, остальное убрать в сейф, который он обустроил в мастерской для фотосессий с драгоценностями, украшениями.

Так они и сделали. Николай собрался идти в магазин, но увидел гитару. Плюхнулся в кресло и скорее забренчал на ней, чем заиграл что-то внятное. Но вдруг спел забавную песенку:

 
Ах, если б мне однажды вернули все долги!
Мне стали бы завидовать даже короли!
И в долг тогда охотно я дал бы всем деньжат!
Рокфеллеру и Ротшильду немного мелочевки —
Дворцы их содержать!
И братикам-пиратикам досталось бы на старость:
По сундуку богатства, бутылка портвеша.
Не нужно было б грабить и в море хулиганить,
Скитаясь по волнам!
 
 
Ах, если б мне однажды вернули все долги!
Я сразу одолжил бы, поверьте мне все вы!
И к братикам-пиратикам ушел бы опять в море,
Скитаться по волнам на радость должникам!
 

Арина очень смеялась, слушая эту незатейливую песенку. Потом они продолжили обсуждать, что бы эдакое приготовить для гостей, так, словно готовили для гостей увлекательную игру. Обсуждали, смеялись. Он, Николай, собирал рассованные по карманам деньги, собирал даже мелочь, чтобы купить еды к празднику. Арина в это время развешивала по мастерской наиболее удачные фотографии большого размера – ее портреты, где она позировала и демонстрировала модели для полных. То есть декорировала мастерскую Пушкина его последней фотосессией. Чувствовалось, что ей и самой нравится его работа. Да и в целом ощущалось, что совместная работа очень сблизила их, и между ними возникли очень теплые и непринужденно-уважительные отношения.

Арина хотела все для застолья приготовить сама и послала Николая за продуктами, за покупками. Пушкин достал большую спортивную сумку. Ушел с нею к двери, помахав на прощанье Арине, потом захлопнул за собой дверь.

Глава 9

После ухода Николая Арина прибиралась в мастерской к приходу гостей. И только успела надеть нарядное платье из той самой коллекции «Rubens style» и распустить свои великолепные светло-русые волосы, как вдруг раздался звонок в дверь. Она открыла, не спросив, кто там, подумав, что это вернулся Николай, что-то забыв. Но увидела, что на пороге возникла его мама, Марго. Сходство с Николаем не оставляло ни малейшего сомнения в том, что эта дама в годах – его мать. В прошлом она художник-модельер, а теперь – пенсионерка, но дама артистически-респектабельная, элегантная и несколько экзальтированная. Понятно, что это не тихая пенсионерка! Она пришла разведать и узнать, «кто это там поселился в мастерской ее сына». Ее сына, такого романтично-доверчивого, наивного и непрактичного, как считает большинство матерей. На протяжении всего следующего диалога она откровенно критически осматривала Арину, даже обошла ее, как колонну или новогоднюю елку, рассматривая ее, как предмет в интерьере. Болтая при этом как пулеметная очередь, сбивая попытки Арины вставить хоть слово.

– Вижу! Вы – Арина! Мой Николаша столько о вас рассказывал! Дайте-ка рассмотрю вас получше! Ведь мой Николашенька – это настоящий Пигмалион, ваяющий своих Галатей. И всякий раз мой милый дурашка сам же влюбляется в них. Он действительно создает их, как режиссер своих героинь. И ведь находит ничем не примечательных девиц, никаких и ниоткуда. Умеет же мой сынуля что-то подчеркнуть, что-то усилить, а что-то и погасить в облике новой и пока таинственной незнакомки в мире искусства моды. А что же мы стоим в коридоре? Милочка! Чашечку чая вашей гостье! А впрочем, нет! Лучше кофе. Арина, вы умеете молоть кофе? А готовить кофе вам приходилось? Но чтобы это был настоящий кофе, а не столовское кофэ! Ну? Что же вы не предложите мне устроиться поудобнее? А, вижу, что вы растерялись! Смутились? Ха-ха! Понимаю! Вы, наверное, сразу не догадались, что я мама Николая Пушкина! Неудивительно, ведь я же выгляжу гораздо моложе своих лет! Да! Я – Маргарита Андреевна! Или просто Марго! Меня все так зовут. И Николенькины друзья, и мои! Да! Быть женщиной – это подлинное искусство! Это… ну как бы вам это объяснить? Впрочем, это врожденное чутье. Словами тут не поможешь! Да. Это или есть, или нет. И никакие Николенькины ухищрения не помогут! Они помогают только на время создания фотосессии. А это так – короткая сказка. С не всегда счастливым концом. Бедный мой мальчик! Мой Коленька так доверчив!

И пока Марго трамбовала Арину, параллельно с ее монологом под окнами мастерской развивались бурные события. Здесь происходил сбор топ-моделей, и рядом с домом, где находится фотомастерская Николая, разворачивалась другая баталия.

Манекенщицы, как пионеры, играющие в «Зарницу», прятались за углом дома. И пристально следили за ним из своего укрытия. Они смотрели вслед Николаю, заглядывавшему в овощные палатки на улице. Он, выбирая, покупал овощи и фрукты и шел дальше. Вскоре он скрылся из вида. Тогда манекенщицы вышли из укрытия, обсуждая свои дальнейшие действия.

Монолог Марго отвлек внимание Арины. И за это время она ни разу не взглянула в распахнутое окно. Но теперь монолог Марго был окончен. И щебет манекенщиц, их бурное обсуждение и споры-разговоры у подъезда дома теперь были отлично слышны. Они обсуждали между собой слух о вечеринке и о живущей в мастерской никому не известной девушке, заменившей их всех разом в работе над новой коллекцией, в которой они отказались работать, о чем потом очень пожалели. Этот слух подогрел любопытство его предыдущей пассии, также топ-модели, которая и привела эту толпу красавиц в тихий московский дворик. Она собрала прежде работавших с Николаем Пушкиным манекенщиц. Тех самых, которые подняли «бунт на корабле», отказавшись работать с ним на проекте «Одежда «Рубенс стайл» для полных. Тех самых манекенщиц, которые до того чуть не сорвали работу. Они выследили, когда Николай ушел за покупками. И, убедившись, что его нет в мастерской, решили нагрянуть и «познакомиться» с новой Галатеей Пигмалиона-Николая. Но Марго их опередила.

Все манекенщицы вошли в подъезд дома, где находится мастерская Николая, и позвонили в дверь. Арина отправилась открывать, мысленно порадовавшись, что у каждого человека обычно бывает только одна мать. Открыла и посторонилась в изумлении, увидев столько невероятных красавиц сразу. Каждая из пришедших манекенщиц была ярким явлением, каждая представляла различные направления моды. И хотя они и явились все вместе, но это была отнюдь не сплоченная стайка подруг. Яркая разномастность и внутренняя враждебность между ними ощущались с первого взгляда.

Арина еще в себя не пришла от экзамена, устроенного мамочкой Николая, вполне обжившей его холостяцкую жизнь и явно не готовой «отдать сына без боя», а тут явно готовилась еще одна волна баталии за простое человеческое счастье. Было ясно, что и тут без боя никто сдаваться не собирается. Модели рассматривали развешанные по мастерской всего полчаса тому назад фото Арины из последней фотосессии Николая. И они искренно сожалели, что не стали участвовать в его проекте.

Арине нелегко было в этой ситуации. Сначала наезд на нее Марго. А тут еще агрессивная толпа топ-моделей. На нее смотрели крайне враждебно. Она предприняла последнюю попытку «вписаться», тем более что у нее как раз были готовы кулебяка и пироги. Она надела фартук поверх длинного, в пол, нарядного и довольно экстравагантного платья и подала все приготовленное к столу. И накрыла к чаю-кофе. Не из любви к ближнему, а просто потому, что и сама вдруг ощутила, что она и есть настоящая хозяйка в этом пространстве – только она. Да и надо же чем-то занять этих мегер, как определила для себя с самого начала Арина, тем более что никто и не попытался ей помочь, все словно играли заученную роль посетительниц вернисажа с подачей напитков и закусок. Они рассматривали и обсуждали новую линию, то, как великолепно отразил Николай новые тенденции развития образа в своих талантливых и поразительно выразительных фотографиях.

Сначала они мелко пикировались с Ариной по поводу ее веса, потом началась откровенная драка между самими моделями за работу у Николая. Одна из красавиц топ-моделей неожиданно для всех присутствующих оказалась на столе. Высоко подняв полный бокал шампанского, она обрела сходство со статуей Свободы в Америке. И, замерев в этой позе, она торжественно произнесла:

– А когда Николенька делал со мной фотосессию… Ой, девочки! Это было незабываемо. Ведь я-то всегда была как балеринка! Он так восхищался мною!

Марго, аплодируя ей, высоко задрав голову, выкрикнула:

– Да! Рада тебя видеть, дорогая! Ах! Девочки, милые! Какие вы красавицы! Жаль, что у Николаши что-то вдруг стряслось со вкусом! А ведь я его в детстве не роняла! Потянуло моего малыша на экзотику! – И с этими словами Марго опустилась в кресло, но там оказалась гитара, оставленная Николаем.

От неожиданности Марго вскрикнула, но, повернувшись, тотчас улыбнулась, увидев, что это гитара помешала ей. И она, взяв в руки гитару, настраивая ее, сказала:

– О, гитара! А знаете ли, ведь я неплохо пела когда-то!

Но ее перебила одна из красавиц-манекенщиц, искренно заметившая:

– А фотосессия отличная! Зря отказались мы у него работать! Все, я начинаю новую жизнь! И начну я ее с этой кулебяки! И этих пирожков! Время собирать камни или разбрасывать, но главное, не опоздать, когда пора толстеть!

Быстро переместившаяся поближе к столу другая топ-модель, с ярко-красными волосами, воскликнула:

– Хорошее начало! Я толстушкой быть хочу! Пусть меня научат!

Довольные манекенщицы и Марго чокались «за новую жизнь толстушек», которыми они собираются стать в ближайшее время. Арина за столом не сидела вместе со всеми, а все время подавала к столу, когда Марго разоткровенничалась:

– Моему третьему мужу, композитору, нравилось, как я пою. Он, когда уводил меня от предыдущего мужа, известного поэта, секретаря Союза писателей… Хм… Или наоборот? А, неважно! Так вот, он сочинил для меня забавный романс, – сказала Марго, у которой так назрело желание попеть, что терпеть она уж не могла и надеялась на возникновение паузы, тишины для ее пения.

Но одна из манекенщиц, не почувствовав, в чем суть этих воспоминаний, бестактно продолжила беседу:

– Марго! А сколько у вас было мужей?

– Детка! Мужья не деньги! Что ж их считать! – с интонацией легкого раздражения ответила Марго, и Арина, услыхав это высказывание, отметила про себя, что уже слышала эту шутку.

– А Николай? Он сын поэта, композитора или того знаменитого физика-лирика? – продолжала бестактности топ-модель.

– А мой Николенька – чудо природы! Он сугубо мое дитя! – ответила Марго и, уж больше не дожидаясь долгожданно-почтительной паузы, резко начала петь:

 
Ваш взгляд говорил:
– Позвольте!
Позвольте, я стану
Собакой, беззвучно ступающей рядом.
Вздыхающей тенью,
Причудой и вашей ленью.
 
 
Но мне не нужна собака!
И есть кому идти рядом!
Но опять прорастут летом,
Неподвластные всем запретам,
О вашем печальном взгляде
Мои воспоминания
На задворках цветущего сада
Буйным чертополохом!
 

Пока Марго пела, Арина в кухонном закутке с досады чуть не начала, как в детстве, грызть ногти. Но вовремя одернула сама себя. Тихонько прошла по коридору и, не захлопнув дверь, чтобы не привлекать ничьего внимания, убежала из мастерской в «растрепанных чувствах», как говаривали в старину.

Арина, оскорбленная поведением Марго и топ-моделей, убежала из мастерской Николая Пушкина прямо в тапочках, в роскошном вечернем платье с фартуком поверх этого великолепия. Не захватив ничего, не взяв гонорар, она решила вернуться в родное Ругачево.

Перебирая досадные и обидные эпизоды этого злополучного дня, она успокоилась только в электричке. Она опустила голову, почувствовав, что предательские слезы полились по щекам, и тут увидела на своих ногах смешные тапочки с улыбающимися мышиными мордочками. И нечто весьма экзотическое из последней коллекции для полных, наспех перевязанное простым кухонным фартуком. И тут она почувствовала, что уже не в силах сдерживать слезы.

А в это время в мастерскую вернулся Николай с цветами и вместе с водителем притащил продукты. Он пытался расспросить мать о том, куда исчезла Арина. Мать, все переворачивая, не дала ясного ответа. Тогда Николай позвонил Арине по сотовому, но тот громкой веселой мелодией ответил на кухонном столе, забытый ею в вихре событий. Тем более трудно было разобраться Николаю во всем произошедшем, потому что одновременно ему приходилось отбиваться от оголтелых манекенщиц, которые в знак запоздалого согласия, как голодная саранча, поедали все принесенное им. Тут еще появились и приглашенные им ранее гости, которые изумились при виде того, что все съедено и кругом остались одни объедки. Кто-то швырнул кожуру от банана, кто-то уронил бутерброд с красной икрой, и следа не осталось от той кулебяки, вкусить которую их пригласил Николай, описывая, какая красавица приготовит ее специально для их встречи.

Николай, извиняясь перед гостями, рвался догонять Арину, отбиваясь от манекенщиц, но упал, взвыв от боли. Преодолевая боль, встал, хромая, но опять поскользнулся на брошенном на пол недоеденном бутерброде с красной икрой. Упал. Над ним склонились и стали хлопотать мать и манекенщицы. В это время в мастерскую вошли другие гости, несколько человек: экзальтированные художники и поэтически мрачные и драматически восторженные художницы, поэты и композиторы. Кто-то под мышкой непринужденно нес мольберт с приколоченным к нему зимним пейзажем и цветущей яблоней на первом плане недописанной картины, кто-то был с палитрой, кистями и прочими специфическими странностями в облике.

Два поэта, каждый не слушая другого, читали вслух стихи, стараясь перекричать собеседника. При этом еще и перебивали друг друга нахлынувшей критикой. Время от времени один все же слушал другого. Но тогда делал замечания.

– Мало! Мало экспрессии, брат! – сморщившись, покритиковал друга-поэта брат-поэт.

Но потерпевший от натиска критики возразил ему:

– И мне в твоей последней поэме не хватает… знаешь, пота и крови! Сочной плоти искусства! Не хватает! За душу не хватает! Брат! Да! Нужно работать! Пойдем выпьем! Надо же и отдохнуть, не все же работать!

И все одновременно стихийно направились к столу в поисках остатков как питья, так и закуски. Тем более что манекенщицы, вполне насытившись диетой для полных, уже танцевали, соревнуясь между собой в красоте грации и пластики. И если не быть в курсе любовных перипетий хозяина мастерской, то можно было решить, что эта частная вечеринка удалась на все сто!

Почетный гость в этой процессии – маленького роста, сухонький, но резвый итальянец Томазини, или Тото. Он смотрел на все это с искренним восхищением и восклицал, искрометно жестикулируя:

– Инсталляция! Хеппенинг! Перформанс! Наконец я увидел настоящую богему! Ради этого я приехал в Россию!

А в это время Арина ехала в электричке в родное Ругачево. Ловила на себе взгляды пассажиров. И понимала, что такие мягкие и уютно-забавные тапочки на заплаканной пассажирке в электричке – это странно. Арина сняла фартук и подогнула ноги поглубже под скамейку, чтобы не видели ее тапочек-зверюшек. Только теперь она поняла, что едет без билета. А на ней совершенно незнакомая ей одежда без карманов, и у нее нет ни копейки денег, то есть она мечтала о том, чтобы только контролеры не появились в вагоне. Тем более что и сотового телефона, чтобы попросить ее выручить, тоже нет. И позвонить она никому не сможет. Но контролера, к счастью, пока нет.

Тут, после того как по вагону прошлась целая галерея образов, то призывающих на что-то пожертвовать, то купить талисманы с гарантией, что принесут счастье и здоровье, что-то с вечным сроком пользования, ей пришла в голову отчаянная, но вынужденная мысль. И, проходя по вагону, она запела их с Танюшкой любимую песенку, тем более что ее длинное платье напоминало нарядное концертное:

 
Отчего это у любви
Исполнения сроки так коротки?
Что коришь по утру, иль осудишь в миру,
Уже к вечеру тем же окована.
Потому опасаюсь бранить
Я гуляку шального, беспутного,
Чтоб не мерзнуть потом
Под дырявым до звезд потолком,
Чтобы слезы не лить потоком,
Дожидаясь солнца утреннего.
Чур меня! Чур позорить бездельника!
Чтоб не маяться с ним,
Ожидая всю жизнь понедельника!
И только последняя дура
Решится бранить балагура!
Станет шутками мерить дни,
Каламбуром платить за чаи,
За хлеб и свет, за покой,
Которого ждешь порой.
Не стыжу я скрягу унылого,
Чтобы черствым куском
Не стал мой дом!
Не позорю бродягу стылого,
Чтоб не жить с ним потом под кустом.
Чур меня! Чур от рабства отчаянья,
От любовной горячки маетной.
Чур меня! Чур!
 

Сердобольные пассажиры, растроганные жалостливой песенкой о несчастной любви, охотно жертвовали ей на штраф в случае появления контролера. Но, к счастью, контролер так и не появился. И, увидев станцию Ругачево за окнами вагона, обрадованная Арина буквально выпрыгнула на платформу, едва открылись двери вагона на ее станции.

Арина пошла к себе домой. Вскоре она, достав из-под коврика ключ, открыла свою дверь и вошла в дом. Выдвинула ящики буфета. Высыпала «заработанную» мелочь. Но, глядя на этот «заработок», Арина поняла, что денег «на жизнь» у нее нет. Достала сложенные в глубине комода украшения, которые ей когда-то дарил Томазо. Полюбовалась ими. И, вздохнув, положила обратно, думая о том, что раз уж бывают такие чудеса, как их встреча, то, быть может, он еще вернется. И тогда она честно вернет ему его подарки в целости и сохранности. Немного отдохнув, попив чаю, она отправилась на прежнее место работы. Но там Арина узнала, что ее рабочее место уже занято. Она вернулась домой и почувствовала, что пора принять жизнь такой, какова она есть. Просто любить свой дом, мир ее тихой провинциальной повседневности, словно не было невероятного вихря событий и все в ее жизни по-прежнему.

Вечер этого странного дня наступил. Она открыла книгу «Домоводство» и достала из книги маленькую заначку. Потом достала свои лоскутные одежды. Прикладывала к себе и критически рассматривала, что-то откладывала в сторону, что-то отправила в стирку. А утром следующего дня с сожалением уложила постиранное в сумку. И пошла на ругачевский рынок. Она встала у входа, чтобы продать на рынке свои лоскутные одежды. Но… Никто не подходил. Не покупали ничего. Потеряв день, она пошла успокоиться к подруге, к Татьяне. Постучала в дверь комнаты Татьяны. Та оказалась дома и распахнула дверь. И Арина произнесла:

– Привет! Можно к тебе? Знаешь, кругом невезуха. У меня все как-то не так. На душе муторно. Не хочу сейчас быть одна, – коротко, как можно только с близкими друзьями, объяснила Арина.

И Татьяна, ни о чем не расспрашивая, пригласила ее внутрь:

– Конечно, Аришка! Заходи! А чего это ты с вещами? Может, от Толика прячешься?

– Да нет! И думать о нем забыла. Вот вещи хотела свои продать. Знаешь, совсем на мели. Ничего не продалось. Ходила в столовую, а место уже занято. Ладно, будем живы – не помрем! Найду что-нибудь!

– Конечно, найдем! Не печалься! Я как раз картошку сварила, котлеты вчера делала! Поужинаем!

– Спасибо тебе, Тань! А то у меня совсем небо с овчинку. Понимаешь…

– Да уж, хотя я мысли на расстоянии не читаю, но понимаю и вижу, что твои дела не фонтан!

– Не фонтан! Это точно! – уныло отшутилась Арина.

– Ты у меня заночуй, не сиди дома одна! А у меня новости! Сейчас расскажу… – заговорщически произнесла Татьяна, доставая раскладушку для подруги.

Поставили ее параллельно кровати Татьяны, так что между подругами стол у окна и стулья. И они обменивались своими новостями, пока Татьяну не сморила усталость.

Глава 10

Татьяна заснула быстро и безмятежно, а Арина, стараясь не скрипеть старенькой раскладушкой, некоторое время лежала с закрытыми глазами, ожидая сна. И вскоре обе заснули, но раздавшийся гул, цокот копыт, повизгивающий скрежет колес и странный скрип разбудили обеих подруг одновременно. Эти внезапно возникшие под окнами Татьяны шум, грохот и скрип заставили обеих подруг вскочить и подбежать к окну. И то, что они увидели, глубоко потрясло обеих, на мгновение заставив поверить, что они одновременно видят один и тот же сон. Настолько невероятно было все увиденное на улочке спящего Ругачева.

К провинциальному одноэтажному бревенчатому домику, украшенному резным наличником, подъехала самая настоящая карета. Старинная, прекрасная, запряженная двумя байкерами, а вернее, байками, которыми управляли Эдик Огинский и его друг. А к их байкам была прикреплена эта чудесная карета.

– Эдик! Вот уж приехал так приехал! – прошептала в растерянности и заметалась у окна Татьяна.

Арина высказала вслух первое, что пришло ей в голову:

– Танюха! А как хорошо, что ты старинное свадебное платье своей прапрапратетушки, феи Аделины, вовремя достала. Похоже, скоро тебе самой то волшебное платье окажется очень кстати, – заметила с улыбкой Арина, радуясь за подругу. Но больше отвлекать ее не стала, видя, как торопливо одевается и причесывается Татьяна.

А когда оделась, уже у порога оглянулась и спросила у Аринки:

– Ну как я? А?

И Арина искренно и радостно ответила:

– Танюшка! Глаз не отвести – уж такая ты у нас красавица! Ну, беги!

И Татьяна исчезла за дверью. Но через несколько минут вернулась и объяснила, что Эдик Огинский и его друг приглашают ее и подругу, узнав, что она гостит у Татьяны, вместе с ними отправиться на рок-фестиваль, который как раз сейчас в самом разгаре. Просто провести время.

Подруги уселись в карету, а байкеры ударили по газам. И вечер удался на славу, оставив незабываемое впечатление не только от выступлений рок-музыкантов, в числе которых Арина сразу же узнала паренька, которого видела в сторожке ведуньи, но и от той поразительной семейной истории, которой поделился с ними Эдик Огинский. И история эта совпала с историей из семейных архивов Татьяны о волшебной карете жениха-вертопраха, и более того – это и была та самая карета! О ней рассказал Эдик Огинский: в начале революции его прадед передал эту прекрасную карету в краеведческий музей, как чудесный экспонат народных ремесел и творчества. Но, будучи лично знаком с Анатолием Луначарским, смог получить для своих потомков по мужской линии разрешение на то, чтобы дважды в жизни они смогли воспользоваться этой чудо-каретой: в первый раз – для помолвки, а во второй – для бракосочетания.

– Вот так я впервые в жизни получил эту карету, о которой столько слышал с самого детства. И только сегодня узнал, что это не сказка, а просто жизнь, семейное предание, которое так тесно связано с сегодняшним днем! – сказал Эдик Огинский. И, немного призадумавшись о чем-то своем, пристально глядя в глаза смущенной Татьяны, произнес: – Таня! Я хотел бы просто немного посидеть с вами в этой старинной карете. Посмотрите, судя по убранству, она оказалась той самой каретой из общего прошлого наших далеких предков. Рискнем? Проверим, сохранились ли чары этой старинной кареты?

– Рискнем! – неожиданно задорно ответила ему Татьяна, хотя отчетливо чувствовала, что их взаимное притяжение ничуть не нуждается в чарах старинной кареты.

Но Эдик так галантно протянул ей руку, как чуткий рыцарь. И Татьяна поднялась по кружевно-узорчатым литым ступенькам кареты. Следом за нею по ступенькам поднялся и Эдик Огинский. Каждый в этот момент мысленно порадовался тому, что хоть и имели они общих дальних предков – фею Аделину, жениха-вертопраха и глупышку-невесту, – родство их столь отдаленное, что ни Татьяна, ни Эдик Огинский не унаследовали напрямую их черты. А вот их духовное родство было очевидно им обоим.

К чему гадать, что именно было причиной захлестнувшего обоих чувства ослепительной нежности, отчего они взаимно налюбоваться друг другом не могли, – чары кареты или просто любовь с первого взгляда, настигшая их обоих одновременно. Но то, что они предназначены судьбой друг для друга, стало совершенно очевидно и Татьяне, и Эдику, когда они, молча любуясь друг другом, сидели в карете.

Аринка и друг Эдика тем временем отправились на дискотеку, устроенную на том же фестивале.

Все друзья, возвращаясь, безошибочно ощутили случившиеся с Эдиком и Татьяной изменения. И Эдик был очень признателен Арине за то, что она предложила оседлать его байк, чтобы дать им с Татьяной возможность провести побольше времени в их фамильной карете. Тем более что знали, что завтра утром, к открытию краеведческого музея, карету нужно будет вернуть согласно договору почти столетней давности прадеда Эдика Огинского и музея.

Глава 11

А в это время на машине друга-скульптора Васи Николай Пушкин приехал в Ругачево, опираясь на костыли, с гипсом, наложенным на его поврежденную ногу. Он приехал в Ругачево на поиски Арины. Нога его была травмирована. Николай с трудом передвигался. Не застав Арину дома, конечно, Пушкин был раздосадован. Машину скульптора Васи с прицепом, в который были загружены амуры-фонтаны, которые он развозил по магазинам, оставили у дома Арины. Такая инсталляция из белых одинаковых амуров не могла не привлечь внимание наблюдательных ругачевцев и бабок – Нади и Любы, из-за кружевных занавесок пристально наблюдавших за всем происходящим, рассматривавших белеющих амуров в ржавом облупившемся прицепе у забора их любимицы, соседки Арины.

Сам скульптор Вася уехал по делам. А Николай, не поддавшись на его уговоры уехать домой, остался, чтобы ждать возвращения Арины. Он заночевал, свернувшись калачиком прямо на пороге дома Арины. Несколько раз перезванивал его друг и хотел забрать его в Москву. Но Пушкин отказывался категорически. Он надеялся дождаться Арину. Свернулся на ее пороге калачиком и лежал, пытаясь заснуть.

Соседские собаки лаяли неистово. На лай вышли соседки Арины, бабульки – Любовь Ивановна и Надежда Александровна. Поскольку дом был разделен на две части, посередине участка перпендикулярно располагался забор, огораживающий палисадник с густыми зарослями. Бабульки с изумлением смотрели на задремавшего на пороге Арины Николая Пушкина.

– Смотри-ка, Люба! Еще один домовой у Аринки завелся! Молодец девка! Лет двадцать тому назад у меня бы такой красавец на крылечке не завалялся бы! – прошептала баба Надя подошедшей ей в помощь из своего дома бабе Любе.

И баба Люба, кутаясь в теплую шаль, прошептала в ответ:

– Молодец Аринка! Я в нее верила! Ну а ты уж раскокетничалась, старая!

– Не раскокетничалась, а размечталась! – возразила подружка.

– Какие двадцать лет?! Со счету сбилась! Пятьдесят лет назад! Точно! Тогда бы на крылечке домовой не завалялся бы. Ух! Огневая ты у нас была!

Рассматривая Николая, баба Люба заметила:

– Не, ты погоди! Это не домовой! Это совсем какой-то другой леший! Видишь, какой скромный! Свернулся калачиком и спит. В окошко не ломится. Смотри, а? Приличный человек валяется!

– Да! Сразу видно – весь из себя уважительный! И негоже, ой негоже ему тут валяться! Неровен час с Толиком столкнуться может. Он тут все рыщет. Не вышло бы беды, господи… Да он же на костылях! И нога-то у него в гипсе. Батюшки! – запричитала баба Надя.

И баба Люба, жившая в другой половине дома Арины, согласилась с бабой Надей:

– И то верно! Давай-ка его ко мне заберем. А сами пока Аринку разыщем!

Тут от их активного шепота проснулся Николай. Приподнявшись, он поприветствовал старушек:

– Бабушки! Добрый вечер! А ведь мы с вами старые приятели! Я так понял, что вы Арину хорошо знаете?

– Ой! Николаша! Да что же ты тут валяешься как неродной? А как же, милок! Всю жизнь соседствуем. Мы с ее бабушкой Верой с детства подружки.

– А где она? Вот приехал, а ее нет! – спросил Николай.

– Так ты к ней?! Хорошо-то как! Ты нам сразу понравился. Она чегой-то в Москве застряла. Что за дела у нее там, не знаем. Но утром будем искать. Что ж ты, приличный человек, а на крылечке дворняжкой разлегся? Иди к нам, милок! У нас и перинки пуховые! И в тепле, и с полным почтением! А утром по сарафанному радио найдем тебе Аринку! – радостно загалдели старушки, обрадованные и за Аринку, и появлению новостей в их повседневности.

Николай с трудом встал. Подбежавшие старушки помогли ему одолеть костыли. Он, опираясь на костыли, сильно хромал, но все же хромал в сторону второго входа в этот старинный, украшенный кружевными наличниками дои, к порогу бабы Нади. Но уже у самой двери все же уточнил:

– Бабушки, значит, приютите на ночь? Да, вот ищу ее! Я еще, как на грех, ногу повредил, – признался, с трудом опираясь на костыли, Николай.

– Да у тебя что с ногой-то? – спросили бабульки, сочувственно качая головами и подбегая к нему, чтобы помочь.

– Так побежал за нашей королевишной, но упал. Больно так упал. Был вывих. Теперь вот – сильное растяжение.

– Мы тебя вылечим! Сначала ледком, потом легонько тебя попарим! Не сильно! Банька – первое дело! Мы тебя попарим! Как рукой снимет! Давай сюда, к нам. А, погоди, калитку откроем! – сказали бабульки, открывая калитку между их палисадами.

И бегом к Николаю. Поддерживали его с двух сторон. Повели к себе. И вот немного усилий по преодолению трех ступеней лестницы, ведущей в дом соседки Арины, и Николай вошел в комнату сестер-старушек.

А вскоре Николай сидел в их доме за столом с мокрыми волосами, в невероятно цветастом байковом халате. Кругом кружевные салфеточки. Коты-копилки. На стенах – ковры-гобелены с оленями на водопое и с прочими Васнецовыми. Комната-бонбоньерка – все это так понравилось Николаю, что этот мир показался ему очаровательным. Он с удовольствием все разглядывал, сидя у круглого стола за чаем. С двух сторон, как ангелы-хранители, хлопотали и ухаживали за ним наши бабки.

Они учили его прилично пить чай из блюдечка, не проливая напиток на накрахмаленную скатерть, когда наливаешь из чашки. И одновременно втроем дули, остужая. У каждого через левое плечо был перекинут рушник. Одновременно утирали им пот со лба. Этот чайный кордебалет выглядел достаточно комично и потому так веселил Николая. А бабки угощали и поясняли наперебой:

– Попробуй мое вареньице. У меня вишневое.

– А мое малиновое! Нога-то твоя до свадьбы заживет! А уж ты смотри! С этим делом не затягивай! Уж такая она добрая, рукодельница, славная у нас, чистая – Аринушка наша! А готовит-то как – чудо! Мы и деточек ваших нянчить – за милую душу! Мы мигом! Только позови! У нас вся надежда на Аринушку. А то другая-то соседка у нас – уж зрелая разведенка, все с домовыми да с домовыми. А от этих шалопутов ну какие детки? – разоткровенничалась баба Люба, но ее одернула бабка Надя:

– Ну, ты язык-то прикусила бы, верещалка старая! Так и от домовых тоже ро́дятся! Всяко бывает. Ты, Николаша, ее не слушай!

– Как это не слушай? Самое интересное. А из зала кричат: «Гони подробности!» – возразил он. – Так интересно же. Что, правда тут у вас домовые водятся?

Бабка Надя хитренько улыбнулась и, подмигнув Николаю, пояснила:

– Молодой ты еще, Николенька! Не понимаешь, что когда бабий век на закате, не то что домовой в полночь в закрытое окошко залезет, а и НЛО окаянные окружать начинают, так и подкатываются, бесстыжие, но, конечно, к нестарым разведенкам, и тарелки залетные с зелеными недомерками прилетают – всяко у живых людей бывает!

И вместо колыбельной на сон грядущий они спели Николаше свою частушечно-задушевную:

 
Прилетят НЛО, уберут всю картошку,
И бабла насыпят, сколько пожелай!
И тоску развеют; всей деревней будем
На тарелках ихних в небесах летать,
И частушки громко с матом распевать.
Матерку научим! Это мы могем.
Самогон заправим в звездные леталки,
Станет х-хор-рош-шо!
И тоска осенняя зазвенит весною!
Пусть потом родится малышня зеленая,
А то врут вокруг, что пухлые, зеленые
Все мы от питья!
Мы тут всех научим верить в чудеса!!!
 

Глава 12

Едва проснувшись, без завтрака, бабка Надя суетливо засеменила по утреннему Ругачеву в поисках Арины в одну сторону, а Арина в это время спешила с тюками в обеих руках в другую сторону – к рынку. Опять встала Арина на то же место и стала торговать. В этот раз торговля пошла значительно лучше. Подходили покупательницы. И даже торговались с Ариной. И Арина уступала цену, чтобы собрать хоть какие-нибудь деньги на жизнь, вернее, чтобы начать новую жизнь, пока найдется какая-нибудь новая подходящая работа.

А в это время, так и не найдя Арину, бабка Надя вернулась в дом, где ее поджидала сестра, бабка Люба. Бабка Надя прошептала ей на ухо по секрету:

– Ой, Любань! А ни Аринки, ни подружки ее, Танюшки, дома-то и нету. Я-то думала, там Аринка. Уж у меня сердце не на месте! Куда Аринка делась?

– Ой! Тихо! Николаша-то услышит… – ответила ей тоже шепотом баба Люба.

Утром у старушек в доме пахло пирогами и чаем с чабрецом.

Николай проснулся на железной кровати с шишечками. С пододеяльником и наволочками, украшенными вязанными крючком ручными кружевами. На стене вместо ковра висело лоскутное покрывало, едва взглянув на которое Николай сразу узнал руку Арины, догадавшись, что это, наверное, ее подарок бабулям.

Герани на окошке пышно цвели: и красные, и нежно-розовые. Николай рассматривал все это с удовольствием. Привычно для себя кадрировал руками все увиденное. Видно было, что ему это все нравилось. Чувствовалось, что его будоражили идеи. Он с приятным удивлением принюхивался. И понял:

– Ой! Пирогами пахнет! Доброе утро! – восхитился Николай, но больше ничего сказать не успел, потому что в его рюкзаке зазвонил телефон.

Это звонил его друг. Николай объяснил, как проехать за ним в Ругачево. Встал и, одетый, вышел к явно наряженным по случаю гостя в доме старушкам, ласково поздоровался с ними, и все трое чинно уселись за накрытый к завтраку стол. Когда подъехал к дому его друг, скульптор Вася, уже многое успели о своем житье-бытье рассказать ему старушки, и не по одной чашке чая в ярких чашках дулевского фарфора успели они выпить.

Подъехал скульптор на своей машине с прицепом. Он заехал за другом на обратном пути, с нераскупленными амурами в прицепе, но был в хорошем настроении и дружелюбно поздоровался со спасительницами Николая:

– Здравствуйте, девчатки! Как живется-можется, красавицы мои? Э, да у вас, резвушки мои, и чаек еще тепленький. И пироги! Ну что? Признавайтесь! Где свою Аринку от жениха прячете?

Обе подружки-вострушки замахали руками, отнекиваясь от такой напраслины:

– Не… мы не прячем! Сами диву даемся, куда ж она делась.

Глядя на Николая, вставшего из-за стола, скульптор Вася обрадовался:

– Э! Да ты, Николай, как я вижу, уже почти нормально ходишь. Нога больше не болит?

– Так… вот мои спасительницы. Вылечили. Так что можно пускаться на поиски.

– Тогда – по коням! – бросил боевой клич скульптор Вася.

И оба друга с благодарностью простились с приветливыми бабульками, обещая не забывать и навещать их.

Осмотревшись на улочках городка Ругачево, оба решили сначала заехать на рынок. По дороге они с удивлением встречали то старушку, то женщину с невероятной красоты лоскутными фуфайками, сумками и прочими аксессуарами из лоскутов. Они возвращались с рынка с полными авоськами снеди. Пушкин был потрясен красотой этих вещей.

Увидев прекрасный пэчворк, Николай спросил у прохожей с яркой лоскутной обновой:

– Простите! Откуда такие вещи?

– Так «этого» сегодня сколько хочешь на рынке, и все дешево! Вот туда, за теми деревьями, видите? Там рынок наш местный. Там девушка торгует. Не все еще распродала. Еще успеете! – ответила словоохотливая женщина.

– А позвольте, я у вас это куплю? Вы сколько заплатили?

– Ну шутник! А… За тыщу возьмешь?

– А возьму! – азартно включился, как в забавную игру, Николай.

– Ладно! Тогда за две! – деловито и радостно согласилась женщина.

Но Николай, вкусивший прелести местного колорита и стиля общения, ловко подыграл, не уступая своей позиции:

– Договорились! За полторы!

И женщина, отшутившись:

– Эх! Люблю шутливых-кучерявых! Ну, бери! – согласилась и уступила вещь.

И Николай сразу же посреди улицы расплатился и забрал у женщины великолепный орнаментально отстеганный Ариной лоскутный ватник. Но пока он расплачивался с женщиной, то увидел, что мимо идут ругачевцы с другими вещами – у кого юбка, у кого шапочка по мотивам кокошника, у кого сумка-торба. Он едва успевал выкупать вещи Арины.

Его друг тоже помогал ему оплачивать и выкупать, словно какой-то странный контролер на выходе с рынка. Оба они были как торговый шлюз. И так они скупили у встречных все произведения Арины. Пришли с ворохом лоскутной одежды на рынок и увидели стоящую там Арину, чтобы по дешевке распродать свои работы.

Арина была удивлена, увидев, что ее вещи у Николая.

– Что же ты, всех моих сегодняшних покупателей грабил? – спросила Арина, смущенная, но обрадованная его появлением здесь, на ругачевском рынке, где она никак не предполагала его увидеть.

– Да, вот еще надушегубствовал! Вот! А то ты сбежала, все оставила. К гонорару без всякого почтения относишься. Наверное, ты от меня скрыла, что ты тайная миллиардерша. Но вот – привез твой гонорар. Полностью, вместе с тем моим должком. Слушай! А красивые какие вещи! Это же готовая коллекция новой моды, тема «Русский ватник», – восхитился Николай, потрясенный ее талантом.

Рассматривая ее вещи, он вдруг словно очнулся. Потому что понял, что больше не может допустить ошибки. Словом, тут же, на рынке, к счастью уже опустевшем во второй половине дня, он и объяснился в любви Арине:

– Послушай, Арина! Ты настоящий художник-модельер! Эта потрясающая тема, совершенно для меня новая! И сделать ее можно только с тобой! И жизнь… и прожить эту жизнь хочу только с тобой! Потому что… ну все вокруг без тебя не жизнь! Возвращайся ко мне! Все хорошо у нас будет!

– Спасибо тебе, Коленька, за все твои слова, такие хорошие! Но…

Николай был опечален услышанным от Арины. А она объяснила:

– Я просто не вписываюсь в твой круг жизни. Я буду чужая среди всех этих манекенщиц, топ-моделей, богемы. А главное, и твоей маме я не нравлюсь. Все это будет ломать наши отношения.

– Вместе нас ничто не сломает! А мама… Когда-то придется и ей привыкнуть к моей жене. Ну, хорошо, может быть, ты в чем-то и права. Но так позорно бежать при первом же шорохе – тоже, знаешь ли! Что ж ты, всю жизнь так легко отступать будешь и упиваться легкостью проигрыша? Бред какой-то! Ну, ладно! Пока давай закроем тему! Но ты не бросай меня на полпути с темой лоскутного шитья! А то, кстати, зря переживаешь, что не вписываешься. Ведешь себя не хуже заправской топ-модели. Капризничаешь! Дверью хлопнула и исчезла. Ты считаешь, что не вписываешься в мою жизнь. Но я умоляю тебя не поступать так же, как те манекенщицы, не срывать работу, тем более что, взглянув на твои вещи, я увидел такие варианты. Вот я тебя как уговариваю! Хочешь, на колени встану? Вернись со мной в мастерскую, пусть даже только по-дружески, – просил ее Николай.

Но тут в их разговор вмешался скульптор Вася:

– Ребят, ну я прошу! Мне же в Москву нужно! Вы уж в темпе разбирайтесь!

– Хорошо, едем работать! Тем более что почти все мои лоскуты – вот они! И собираться не нужно!

Глава 13

В мастерской Николай сделал замечательную фотосессию с работами, выполненными Ариной в стиле лоскутного шитья, для неожиданно поступившего ему заказа фотосерии для будущего календаря в фольклорном стиле. Поскольку Арина шила эти вещи для себя, то и чувствовала она себя, позируя в них, великолепно. Да и демонстрировала она их не равнодушно, как некую красивую коллекцию модной одежды, а как художник свои произведения, пристально вглядывающийся в объектив, словно в глаза современника в поисках ответа и в надежде на взаимопонимание.

Их рабочий день начинался утром и продолжался до поздней ночи. Арина не просто позировала, а с увлечением работала, создавая новый образ современницы, но не безликой гламурно-пошлой куклы под маской косметики, татуажа, ботокса и силикона. И не образ образованной, развитой и успешной укротительницы действительности, бизнес-леди. Не это волновало ее как актрису, нет! Ее волновала тема воплощения некого нового идеала женщины, отражающего современность. Арина всем сердцем ощущала, что есть иной путь развития жизни сегодняшней женщины. Арину волновал образ женщины, помнящей о своих корнях, сердце которой наполнено любовью и почитанием извечных нравственных ценностей, вне религиозной принадлежности и стилистики. Свободной, живущей по вечным законам нравственности.

Ее работа над образом и пластикой этой новой россиянки была очень интересна и Николаю. Он работал с большим воодушевлением. Их рабочий день был очень насыщенным и напряженным. Во время последней ночной съемки, видя, что Арина устала, Николай, фотографируя ее, стал напевать:

 
Иные дамы весят килограммы, а некоторые легче ветерка!
Очаровательным толстушкам легко парить над суетой.
Привычка милая дана!
А изнуренные диетой, в плену у всяческих диет,
Гремя изысканным скелетом,
Судьбу-злодейку они ругают злобно и клянут!
На них не клюнет ни один поэт!
 

Арина смеялась, слушая эту песенку, что помогло создать великолепный образ счастливой ночной купальщицы, главным украшением которой были ювелирные украшения, магия теплой подмосковной ночи, заросшие берега речки в густых зарослях плакучей ивы и дар природы – красота Арины. Они вернулись в полночь. Усталые, но, как дети, счастливые, только присели попить чаю, как раздался звонок в дверь. Николай открыл и увидел на пороге неожиданно появившуюся маму Марго с тем самым итальянцем, что приходил вместе с гостями, приглашенными Николаем «на кулебяку».

Оказалось, что, несмотря на всю ту суматоху, Маргарита с итальянским гостем, Данте Томазини, познакомились. И за это время у них случился бурный роман.

И настал момент отношений, когда юные или просто молодые знакомят друг друга с родителями. Но если молодые весьма в годах, то знакомят со взрослыми детьми, что ничуть не менее ответственно для обеих сторон. Этим и был вызван возврат синьора Томазини в мастерскую Николая.

– Николаша! Познакомься с синьором Томазини. Еще раз! – торжественно объявила Марго, не оставляя никаких сомнений в том, насколько серьезен этот момент в их судьбе.

– Здравствуйте! Очень рад! А это моя Арина, познакомьтесь! И хочу представить серию ее последних работ, – не менее торжественно ответил Николай, показывая им лоскутное шитье и модели Арины. И сам, залюбовавшийся этими моделями, воскликнул: – Потрясающе, правда?! Лично я в восторге!

Синьор Томазини стал с любопытством рассматривать эти модели, явно увлеченно, а не из вежливости:

– О! Я тоже потрясен красотой лоскутных вещей Арины. Какие ассоциации рождает любование этой красотой! О! Домино, Коломбина! Карневалэ Венетто! Предлагаю вам, Арина, поработать на тему «Венеция» для моего дома моды в Венеции.

Тут и Марго присоединилась к внимательному просмотру этих работ Арины, и у нее вырвалось совершенно искреннее восхищение:

– Действительно! Очень интересные работы. Какой колорит! Какое остроумие! И строчка! Хм… Великолепная! Эти стеганные лоскутные ватники так изысканны и по цвету, и по строчке! Такая гармония между сказочностью и функциональностью в этих работах!

Николай, очень довольный тем, как они рассматривают работы Арины, обнял ее и произнес:

– Я приглашаю всех за стол. Аринушка чудесная хозяюшка. Как раз напекла пироги!

Как только все четверо уселись за стол, синьор Томазини произнес:

– Николай! Я прошу руки вашей матери. Я понимаю, что, увы, я разлучаю вас. Уж так сложилось, но жить мы будем в Италии.

– Но об этом я еще должна подумать, где именно мы будем жить! Николаша, синьор Томазини – владелец модного дома в Венеции, – пояснила Марго.

– Умоляю тебя, Маргарита, уехать со мной в Италию!

– Я сейчас, ненадолго, – прервала его Марго, удалившись в кухню.

Следом за нею поднялся и Николай, поняв по ее поведению, что мать хочет сказать ему что-то важное. И он не ошибся: как только они оказались на кухне вдвоем, Марго полушепотом призналась ему, что все новости резко изменили ее отношение к Арине. Ведь ей придется оставить любимого сына. Она понимает, что Арина – «то что надо» в жизни.

– Николенька! Мальчик мой! Ты видишь, как все складывается. Я чувствую себя виноватой… За то, что сразу не разглядела Арину. И ее достоинства. Она очень интересный человек. И я всегда тебе говорила, что…

И далее они оба произнесли как давно заученный урок:

– В молодости нужно жениться на тех, кого любишь ты, а в старости – на тех, кто любит тебя.

– Мамочка, я выучил этот урок наизусть! – успокоил ее Николай.

А Марго ответила ему:

– И мне кажется, что эта девушка тебе очень подходит! Я вижу, что она тебя очень любит!

– Мамочка! Ты хочешь сказать, что я – старик? Ну-ну, не обижайся! Поезжай спокойно в свою Италию! Твой Томазини симпатяга! Он мне сразу понравился! А насчет кто кого любит, то у нас два в одном. Я ее тоже люблю!

Они вернулись в мастерскую, и каждый держал в руках большие тарелки с угощением. Арина показывала последнюю фотосессию Николая Пушкина. Томазини был потрясен его работами. Это явно льстило его матери. Она комментировала его работу:

– Николай Пушкин знаменит не только своими замечательными фотографиями, но и тем, что открывает и создает новый образ и стиль в мире современной моды. Вот здесь его каталоги для разных домов моды. Посмотри, Данте. Но Арина так неразрывно связана с создаваемыми ею моделями. Ее фото так органично сочетаются с ее образом. Великолепная фотосессия, Арина. Вы так чувствуете камеру!

– Просто такой меня видит фотограф! – ответила Арина, с улыбкой повернувшись к Николаю.

Но несмотря на позднее время, в этот момент опять раздался звонок в дверь. Николай открыл. На пороге стояли Татьяна и Огинский, такие счастливые, она – с прекрасным букетом в руках, а он – с шампанским.

Татьяна пояснила:

– Мы проезжали мимо и увидели, что у вас окна светятся – свет во всех окошках сияет. А мы рядом были! И подумали, а вдруг обрадуетесь гостям?! Вот и заглянули!

– Да что же вы, ребята, на пороге стоите?! Очень рады, заходите! Очень рады! Что-то в вас обоих сегодня этакое… праздничное. А! Вижу, как вы сияете оба. Чувствую, что хотите разделить с нами, со мной и Аришей, свою радость.

Огинский, входя в мастерскую, сразу же поделился новостью:

– Мы с Танюшей подали заявление! Хотелось отметить с самыми близкими. Танюша сказала, что в такой день она должна поделиться радостью с близкой подругой! Поэтому поспешила к Арине, хотя поздно уже. Я уговаривал Танюшу. Куда там – рвалась сюда.

Проходя в комнату, Огинский и Татьяна увидели Марго с Томазини. И, пока Татьяна обнималась с Ариной и принимала ее поздравления, Николай пояснил:

– И у нас сегодня волшебный день, вернее, ночь. Это моя мама, Маргарита Андреевна, и ее жених, синьор Томазини! Усаживайтесь. Знакомьтесь. Татьяна, подруга Арины, Эдуард Огинский. Ребята! Великолепно! Какая идея! И у меня тоже колоссальная идея! Послушайте… Нет! Сначала – шампанское!

– Так, у всех налито? Отлично! И какая же идея у тебя, Николай?

– Предлагаю тост за любовь, за нашу… вернее, наши любови! За то, что судьба соединила нас всех! Вы с Танюшей сделали первый решительный шаг! И мы не должны отставать! Предлагаю сыграть тройную свадьбу!

И все три пары в эту летнюю ночь приняли решение сыграть тройную свадьбу. Всем вместе.

– Все вместе… Ур-р-ра! – воскликнули все разом с искренним воодушевлением.

Все были счастливы и бросились, обнимая, поздравлять друг друга с близкой свадьбой. Потом дамы-невесты сели, а их кавалеры встали позади. Кроме Николая. Он возился с фотоаппаратом, установленным на штативе. Потом быстро отбежал и успел встать позади Арины. Все сфотографировались на память.

* * *

В назначенный день на улице, где была мастерская Николая, появилась карета. Конечно, та самая карета. И после того, как в нее уселись все три пары, она двинулась по улицам города. Карета, запряженная тремя белыми холеными рысаками, поехала к улице, на которой находился Дворец бракосочетаний. Все три пары на фоне той самой кареты сфотографировались.

И вот они сели в карету, запряженную мотоциклами с байкерами – друзьями Огинского. Тройная свадьба. Все в чудесной карете ехали сочетаться браком. Татьяна в счастливом платье. Арина в своем прекрасном платье из лоскутов. Маргарита в подвенечном платье. Три прекрасные невесты на одной стороне, а три сказочных принца-жениха – визави. Сидя в этой старинной карете, три прекрасные пары чокались, выпивая шампанское, произнося веселые свадебные тосты, поздравляя друг друга.

А сразу после свадьбы Пушкин, целуя Арину Родионовну, сказал:

– Арина, у меня сюрприз. В свадебное путешествие мы отправляемся по всей Европе. Но только оно, наше свадебное путешествие, будет «рабочим». Арина, ты будешь демонстрировать свою серию пэчворка, заказанную Данте и с сегодняшнего дня супругом мамы! Мамочка, поздравляю! А потом заедем в Италию познакомиться с семьей Данте Томазини. Но и для тебя, Татьяна, работа найдется! Я помню, как потряс меня твой макияж на Аринкином лице в ночь Ивана Купалы. Предлагаю тебе быть ассистентом! Будем путешествовать по всей Европе все вместе.

В ответ Эдик Огинский рассмеялся:

– Николай! Я тоже хотел сказать, что свадебное путешествие продолжается. Великолепно! Жаль только, что ты меня опередил. У меня тоже новость! И у меня срочные дела в Италии.

Мелькали в их общем свадебном путешествии города Европы, на фоне которых Арина демонстрировала свои модели. Приехали в Италию. И тут Маргарита особенно прочувствованно начинала понимать Арину. В родном городке Данте Томазини, Виалярджиа, был большой праздник. Соревновались улицы в умении приготовить угощение для всех на длинный стол на улице. Маргарита была в шоке. Теперь она оказалась в роли невестки. И сквозь слезы Марго пожаловалась Арине:

– Что же мне делать? Я же всю жизнь готовила Николашеньке только яичницу и два бутербродика к утреннему кофе! А тут целая Виалярджиа, стол длиною в улицу.

Но Арина с улыбкой успокоила ее:

– Маргарита Андреевна! Не волнуйтесь! Я же привыкла накрывать стол к завтраку на сто пятьдесят мужиков… То есть персон, конечно.

– Что?! – в ужасе воскликнула Маргарита, с изумлением глядя на Арину.

Но тут вошел Пушкин. Он засмеялся, услыхав их разговор, и успокоил свою маму Маргариту:

– Мамочка! Не волнуйся! Ты что, забыла, что Арина Родионовна – профессиональный повар?

Большая старинная кухня на итальянской вилле поджидала Арину и Марго. И Арина умело и привычно взялась за дело; эта ее прошлая профессия – готовить на большую артель – неожиданно оказалась спасением для Маргариты.

Арина метала на стол блюдо за блюдом. Это было как бы допразднование бракосочетания Маргариты и Томазини в Италии и вхождение в итальянскую семью – шумную, многочисленную. Множество итальянских детишек, мал мала меньше, верещали и мелькали между гостями.

Арина и Пушкин приехали в Рим. Арина позировала там и на улицах Рима, и в интерьерах старинных палаццо в своих платьях и костюмах – стиль «богатая русская путешественница». В сочетании с темой «роскошь Венецианского карнавала».

Пушкин увлеченно фотографировал Арину в восхитительном платье в стиле барокко. И в этот момент мимо шел увешанный покупками Томазо. Он покорно брел за своей женой, ворчащей и бранящей его, весьма экзальтированной особой. Тут вдруг он увидел Арину, позирующую для Николая. Он замер, ослепленный ее красотой, восхищенный и очарованный Ариной, но никак не мог вспомнить, где он видел эту дивную красавицу. Он словно впал в оцепенение, из которого его вывел резкий громкий крик жены:

– Томазо!

На ее пронзительный крик оглянулись Арина и толпа на улице. Теперь и Арина заметила его. Татьяна подошла к Арине, чтобы поправить ее грим, но она все поняла, едва взглянув на Арину. И тихо, чтобы слышала только подруга, прошептала:

– Так это он? Томазо?! Так это все было? Все это было правдой?

– Да… Это Томазо. Вернее, то, что от него осталось.

– Как это все произошло?

– Может быть, это был странный сон. Наверное, этого никто никогда не поймет! – произнесла Арина и, несмотря ни на что, все же, прощаясь, помахала рукой остолбеневшему Томазо, пристально смотрящему на нее.

Тут Арину и Татьяну окликнул Пушкин, недоумевая, почему они прервали работу:

– Девочки! В чем дело?! Почему вы остановились? Что-то случилось?

Арина повернулась к Николаю Пушкину и, взметнув руки высоко над головой, громко, искренно крикнула ему:

– Пушкин! Я люблю тебя!!!

Она выкрикнула это так радостно, словно скинув с себя тяжесть прошлого и все тяжкое разом. Пушкин «поймал» этот момент. И получился феноменально красивый портрет счастливой Арины. А по возвращении в Россию из этого фото получилась удачная обложка известного журнала мод.

Биография автора

Надежда Белякова – писатель, поэт, художник и композитор.

Родилась и выросла в Москве. Училась в художественной школе имени В. Серова. Окончила художественное отделение Московского полиграфического института, и стала художником книги – иллюстратором и оформителем. Выпустила книги сказок для детей: «Сказки», «Сказки мухи Жужжалки», «Сказки библиотечного сквознячка», «Чудо-нитка».

Также выпустила книги современной прозы, адресованной серьезному и вдумчивому читателю: «Конкурс», «Ругачевские чудеса», «Отделение виолончели» и много детских книг, аудио книг и авторской анимации.