Читать книгу: «Эту не трогать»

Глава 1

Ася

Мешковина лезла в рот при каждом вдохе, и я, давясь ею, никак не могла надышаться. Стяжку на запястьях кто-то затянул от души, пальцы уже покалывало. Фургон швыряло на каждой яме, и меня, сидящую на голом железном полу, било то плечом, то затылком. Рядом всхлипывала Лера.

А ведь три часа назад я сидела в баре на Рубинштейна с красным дипломом в сумке и думала, что хуже моего брата со мной ничего случиться не может.

Мы с Лерой обмывали этот диплом вторым бокалом игристого, и я то и дело косилась в окно. Там, расставив ноги и сложив руки на животе, торчал охранник, которого Кирилл с невинным лицом называл водителем. Водитель, ага. С пистолетом под пиджаком.

Телефон завибрировал и проехал по мокрому следу от бокала.

«В 23:00 дома. Машина у входа».

Ни поздравления, ни сердечка. Утром-то он поздравлял, стоя в дверях с букетом и шмыгая носом, а мокрые глаза свалил на аллергию. К вечеру от того Кира не осталось и следа.

Мне двадцать два года, и ни один парень у меня не дотянул до второго свидания. Брат умел так поговорить с человеком, ни разу не повысив голоса, что тот потом переходил на другую сторону улицы.

Лера, заглянув мне через плечо, закатила глаза.

— Одиннадцать? В белые ночи? Он издевается.

За окном было светло, как в пасмурный полдень. Конец июня, солнце толком и не садится, а Кирилл всё равно гонит меня домой до темноты, которой не будет.

— Пошли через кухню. — Лера придвинулась, и глаза у неё заблестели. — Там выход во двор. Один вечер без конвоя, Ась. Ты же заслужила.

— Он меня убьёт.

— Запрёт, и то не факт. — Она уже тыкала пальцем в экран. — Такси через пять минут. Мой тебе подарок.

Я ещё раз глянула на широкую спину за стеклом, и меня накрыл азарт, злой и щекотный, как в пятнадцать, когда я впервые соврала брату, где была. Пусть побесится. Один раз в жизни.

Такси стояло во дворе за мусорными баками, и водитель, даже не обернувшись, буркнул что-то. Машина нырнула под арку, но вместо того чтобы вырулить к Невскому, свернула глубже во дворы. Я только собралась спросить, куда это мы, как замки на всех дверях щёлкнули разом. Этот звук я знала: так Кирилл блокировал машину, когда я пыталась выскочить на светофоре посреди очередной ссоры.

Двор-колодец, серый и светлый, ни одного горящего окна. У стены стояли трое в чёрных балаклавах.

— Лер… — Я схватила её за руку.

Дверь рванули снаружи, и чья-то лапа выдернула меня за локоть. Упираясь ногами в порог, я заорала так, что заложило уши, и, не глядя, ударила сумкой куда-то в чёрную ткань. Сумку вырвали. Я лягнула, попала в колено, и кто-то, согнувшись, выдал длинный мат. Мне было так страшно, что ноги стали ватные, а руки дрались сами по себе.

Свободной рукой я нашарила цепочку на шее и вцепилась в мамино кольцо. Оно впилось в ладонь, и на секунду мне показалось, что, пока я его держу, со мной ничего не сделают.

— Пустите, суки! Вы хоть знаете, чья я сестра?!

— Знаем, — лениво отозвался кто-то.

Мне заломили руки, кольцо выскользнуло из пальцев, и на запястьях с треском затянулся пластик. Задрав голову, я успела увидеть серый квадрат неба над крышами. И Леру у машины: её держали за плечо, а она стояла и молчала. Тогда я решила, что это шок.

Потом на голову натянули мешок.

Теперь у меня стучали зубы. Я стискивала челюсти до боли, а они всё равно стучали, на весь фургон, как мне казалось.

— Мой брат вас найдёт, — выпалила я в темноту, и голос, конечно, сорвался на последнем слове.

Никто не ответил. Гудел мотор, всхлипывала Лера, и от этого равнодушного молчания мне стало страшно. Им было плевать, кто мой брат.

Нашарив связанными руками Лерину ладонь, я сжала её. Подруга вцепилась в меня так, что хрустнули пальцы. Я держала её и шептала какую-то чушь: что Кир нас вытащит, что сегодня же, что всё будет хорошо. Сама не верила ни единому слову.

Слева кто-то, сопя, пересел поближе. Пол прогнулся под его весом.

— А сестрёнка-то ничего, — хрипло протянул он у самого мешка.

Ладонь легла мне на колено и поползла вверх, задирая платье. Дёрнувшись, я приложилась затылком о стенку. Он хмыкнул и сжал бедро так, что завтра там наверняка будут синяки.

— Убери руки, урод!

— А то что?

Где-то сбоку шевельнулся кто-то тяжёлый. До этого он сидел так тихо, что я про него и не думала. Потом мерзко хрустнуло, и тут же кто-то завыл, а рука с моего бедра пропала.

Тот, слева, выл и матерился, другой орал:

— Ты чё, сдурел?!

Фургон мотало. Потом все разом заткнулись, остался только скулёж сквозь зубы.

Я вжалась в стенку и не дышала. Мешковина у щеки шевельнулась от тёплого дыхания.

— Эту не трогать.

Мужчина сказал это шёпотом, но все расслышали, а после он отсел, и с той стороны опять потянуло холодом от железа.

Руки в стяжке ходили ходуном. По-хорошему, надо было обрадоваться: заступились же. Только из головы не шло это его пренебрежение. Меня должны куда-то довезти целой.

Знать бы ещё, кому.

Глава 2

Ася

Лампу под потолком никто не выключал. Она висела голая, в железной сетке, и гудела.

Мешок сдёрнули сразу, как втолкнули, стяжку срезали ножом, чуть не задев запястье. Дверь лязгнула, и всё, ни слова. Я обошла эту конуру по стенке, ведя ладонью по шершавому бетону, как будто где-то могло найтись окно. Не нашлось. Матрас, ведро, лампа. Белые ночи остались наверху, а с ними телефон, сумка и диплом, будь он неладен.

Лера лежала на матрасе калачиком, её колотило. Я села рядом, гладила её по голове и бубнила, как заведённая:

— Кирилл найдёт. Слышишь? Он весь город на уши поставит.

И ведь поставит. Он меня из любого клуба за двадцать минут выдёргивал, найдёт и подвал. Только стоило подумать про Кира, как перед глазами вставал его охранник у входа, а следом я сама, хихикающая на кухне бара.

Сама виновата, Ася. Сама полезла через задний двор, и свалить не на кого.

Лера подняла голову. У неё до подбородка растеклась тушь.

— Ась… а Кир тебе вообще ничего не рассказывал? Ну, про дела?

— Мне? — Я зло засмеялась. — Он мне не говорит, во сколько ужин. Ставит перед фактом.

— Может, хоть что-то? Куда ездит, с кем…

— Лер, я не знаю. Правда.

Она кивнула и снова уткнулась в матрас. Я решила, что она хватается за любую соломинку. Мне и самой было бы легче, если бы я знала. Стало обидно до слёз: меня украли из-за дел брата, а я про эти дела не знаю ровным счётом ничего. Он и тут держал меня в неведении.

Засов лязгнул. Я вскочила и встала перед Лерой, и колени тут же стали ватными.

Вошёл тот, из фургона. Балаклава та же, а узнала я его по сопению и по руке: правая, от пальцев до локтя,была в свежем гипсе, таком белом, что резало глаза.

Гипс, значит. Так я его про себя и назвала. Хоть как-то.

— Сидишь, сестрёнка? — Он подошёл вразвалку. — Мне из-за тебя кость собирали.

— Да чтоб вообще не собрали, — вырвалось у меня.

Он хмыкнул. Здоровой рукой поймал цепочку у меня на шее, накрутил на палец и потянул вверх, так что пришлось встать на цыпочки. Мамино кольцо закачалось у него перед глазами.

— Красивое. Золото?

— Отдай.

Он дёрнул. Цепочка впилась сзади в шею и лопнула, и я, потеряв опору, качнулась. Он сунул её в карман, а меня лениво пихнул в грудь. Я полетела назад и проехалась ладонями по бетону. Кожу как тёркой содрало.

Он наклонился, и на меня пахнуло пивом и куревом.

— Это задаток. Твой пёс не всегда рядом сидит.

Мужчина ушёл. Лера ревела в голос, а я сидела на полу, выковыривала из ладоней бетонную крошку и всё трогала шею, где ничего не осталось.

Кольцо мне отдал Кир в вечер после похорон, когда все наконец разошлись и квартира пропахла кутьёй и чужими духами. Он сел передо мной на корточки, небритый, с красными глазами. Ему было двадцать три, и только что ему досталась я. Вложив кольцо мне в руку, Кир снял с себя цепочку. Крестик переместился на тумбочку, а брат продел кольцо и застегнул у меня на шее. Возился долго, потому что пальцы не слушались.

— Чтобы мама была рядом, — выдавил он.

С тех пор я его не снимала, даже в душе.

Когда дверь открылась снова, я не встала.

Вошёл тяжёлый из фургона, который сидел тихо. Я узнала его по росту: в дверях он пригнулся, хотя проём был обычный. Чёрная балаклава, чёрная одежда, перчатки. Он поставил на пол две бутылки воды, бросил свёрнутое одеяло и шагнул назад. Одеяло было одно и упало ко мне, а не к Лере.

Меня затрясло от злости.

— Ваш урод забрал мамино кольцо. — Мой голос сел, но всё равно звенел. — Доволен?

Он остановился. В прорези блеснули тёмные глаза и опустились на мою шею, потом на ладони, которые я прижимала к груди. Смотрел долго. Я ждала хоть чего-нибудь, что может, он засмеётся или пнёт меня, но мужчина просто развернулся и вышел.

Лера села, обхватив себя руками, и уставилась на одеяло у моих ног.

— А почему тебе?

— Что?

— Одеяло. Почему тебе, а не нам обеим?

— Откуда я знаю? — Я развернула его и накинула ей на плечи. — Ложись.

Она свернулась калачиком, а я сидела рядом, дула на саднящие ладони и вспоминала, как тяжёлый приказал меня не трогать. Меня берегли. Меня, а не Леру. И мне от этого почему-то было стыдно перед ней.

Сколько времени прошло, не знаю. Лампа гудела, Подруга то засыпала, то вздрагивала. Потом засов лязгнул в третий раз, и вошёл кто-то незнакомый, в балаклаве, с телефоном в руке. За его плечом, в проёме, темнел тяжёлый.

— Подъём. — Незнакомый ткнул в меня телефоном. — Будешь говорить с братом. Слово в слово.

Слава богу! Я вскочила так резко, что меня качнуло. Сейчас я услышу Кира. И он скажет, что всё под контролем, как говорит всегда, и впервые в жизни я ему поверю.

Глава 3

Ася

Кирилла в телефоне не оказалось. Тот, с телефоном, развернул его ко мне экраном, и там была я в мятом выпускном платье. Он ткнул в красную кнопку.

— Э, а Кир? — Я даже руку протянула, дура. — Ты сказал, что я поговорю с братом.

— С братом. Потом посмотрит. — Он сунул мне листок. — Читай, что написано, и без самодеятельности.

Бумажка была вырвана из блокнота в клеточку, на ней печатные буквы и ни одной запятой: «Кирилл я жива. Со мной всё номально. Делай что говорят».

Номально! Меня, отличницу с красным дипломом, дёрнуло поправить, и от этого стало смешно и мерзко сразу.

Тяжёлый в маске подпирал плечом косяк. Лера сидела на матрасе, закутавшись в одеяло по самый нос, и смотрела на меня оттуда.

— Поехали.

Я подняла листок к лицу, будто за ним можно спрятаться. Бумага в пальцах шуршала, и я была уверена, что на записи только это шуршание и останется.

— Кирилл, я жива, — пропищала я, и самой стало противно от этого писка. — Со мной всё нормально. Делай, что…

Тут-то меня и понесло. Я вдруг ясно увидела Кира над ноутбуком, небритого, с красными глазами, каким он сидел передо мной на корточках после похорон. Сейчас он это посмотрит и отдаст им всё до копейки. Из-за меня, из-за одного вечера без конвоя.

Листок полетел на пол, а я уставилась прямо в чёрный глазок камеры.

— Кирилл, не отдавай им ничего! Слышишь? Ничего!

Тот выругался и вскинул руку. Я зажмурилась и вжала голову в плечи. Но удара не было.

Когда я открыла глаза, его запястье было зажато в чёрной перчатке. Тяжёлый стоял рядом, хотя только что подпирал косяк. Он даже не напрягся, просто держал, а у того белели пальцы на телефоне.

— Ты чё? — прошипел тот. — Она ж запись запорола!

Человек в маске молчал. Потом разжал пальцы, и тот отступил, тряся кистью.

— Ладно. — Он потыкал в экран и ухмыльнулся. — Отрежем. Хватит ему и этого.

Одно касание пальцем, и меня нет. Единственное, что я сказала сама, улетело в корзину, а брат увидит послушную куклу, которая просит его сдаться. Я сползла по стене и обхватила колени. Ободранные ладони снова засаднили.

Засов лязгнул за ними.

— Ты что, хочешь, чтоб нас убили? — Лера смотрела на меня поверх одеяла круглыми глазами. — Ась, им же только повод нужен.

— Он бы сдался. Ты Кира не знаешь.

— Пусть сдаётся! — Голос у неё сорвался. — Что бы там ни было, пусть отдаст, и нас отпустят!

Я не ответила. Отпустят, как же. Хотелось в это верить так сильно, что заломило в груди.

За дверью потом долго бубнили. Слов я не разбирала, пока кто-то не подошёл вплотную, и в щель не потянуло дымом.

— Пока Лебедев своё не вернул, девку велено беречь.

— А потом?

Ему не ответили. Кто-то хмыкнул, и шаги ушли по коридору.

Я сидела, прижавшись щекой к холодному бетону. У Кира есть что-то, что им нужно, и пока оно у него, я жива. А когда отдаст?

Меня затошнило от страха так, что пришлось сглатывать.

Вернулись они не скоро. Лера успела задремать и проснуться, а я сгрызла ноготь до мяса. Тот, с телефоном, снова навёл на меня камеру и прочитал с экрана, кривя губы:

— Брат спрашивает, как звали собаку, которую вам так и не завели.

Мне было двенадцать. Мама сидела на подоконнике на даче, папа чинил крыльцо и ругался на гвозди. Они пообещали, что как достроят веранду, сразу же возьмут щенка. Я неделю выбирала кличку и выбрала самую дурацкую на свете, а папа так хохотал, что уронил молоток себе на ногу. Веранду достроили, щенка всё откладывали, а потом не стало ни мамы, ни папы. Кир собаку так и не завёл, говорил, некогда. Я думала, ему просто больно.

— Шпрот, — выговорила я в камеру. — Его звали Шпрот.

И разревелась. Впервые с той минуты, как в такси щёлкнули замки. Некрасиво, с соплями, уткнувшись в колени, и плевать мне было на камеру. Кир спросил про Шпрота, выходит, он смотрел запись. Он там, ищет и проверяет, что я — это я.

Лера гладила меня по спине и молчала. Тот, с телефоном, хмыкнул и вышел.

Человек в маске задержался на пороге. Я ждала, что он хмыкнет, как тот, или отвернётся. Он стоял, загородив собой весь проём, пока я не вытерла лицо рукавом. Только тогда шагнул назад и закрыл дверь.

Лера уснула, когда я уже перестала надеяться. Лампа гудела всё так же, и было непонятно, ночь там, наверху, или утро.

Засов отодвинули тихо. Тяжёлый вошёл с бутылкой воды и пакетом хлеба, поставил всё у матраса и выпрямился. Я задрала голову. Снизу мужчина казался ещё огромнее.

— Как тебя зовут? — спросила я шёпотом, чтобы не разбудить Леру.

Он не ответил.

— Ну хоть как-нибудь. — Я шмыгнула носом. — Я всем своим собакам имена давала. Даже тем, которых не было.

Глаза в прорези смотрели на меня, и прочитать в них я ничего не смогла. Он развернулся и вышел.

— Ладно, — буркнула я в закрытую дверь. — Будешь Маской.

Потом я, кажется, задремала, потому что засов лязгнул, и я подскочила на матрасе. В дверях стоял тот, с телефоном. За его плечом в коридоре было пусто, и я поймала себя на том, что ищу глазами чёрную балаклаву.

— Вставай. Тебя хочет видеть хозяин.

Глава 4

Ася

Лестница из подвала упёрлась в дверь, а за ней пахло корицей, свежей выпечкой и тёплым тестом, как пахнет у кого-то дома в воскресенье. Я застыла на пороге, и тот, с телефоном, пихнул меня между лопаток.

— Шевелись.

Каблуки разъезжались на натёртом паркете. Вдоль стены висели картины в тяжёлых рамах, под ногами пружинил ковёр, где-то мерно тикали часы. Я обернулась на лестницу, но там было пусто. Маска так и не пришёл.

Глупо было его искать. Такой же громила в балаклаве, как остальные, и стерёг он меня по приказу. Только в подвале при нём Гипс ко мне не совался, а здесь я шла одна, и мне было страшно до дрожи в коленках.

И этот запах. В подвале хотя бы понятно, кто я и зачем меня держат пленницей. А тут, прямо у меня над головой, пока я сидела на матрасе и выковыривала из ладоней крошку, кто-то пёк булочки. Люди, которые так могут, способны вообще на что угодно.

Охранник постучал в дверь в конце коридора.

— Войдите, — отозвался мягкий голос.

Первым я увидела огромное окно от пола до потолка. Свет резанул по глазам, и сквозь слёзы проступили сосны. Город, выходит, далеко, ори тут сколько хочешь. Сколько я просидела внизу, день или два, по этому небу не поймёшь: в июне оно белое и в полдень, и в три часа ночи.

У окна, против света, кто-то стоял. Высокий, спиной ко мне, руки в карманах. Ещё один сторож, да и ладно, смотреть на него не стала. Хватит с меня сторожей.

Потому что за столиком у книжных полок сидел хозяин. Разливал чай из пузатого чайника и следил, чтобы не капнуло на скатерть. Я зацепилась взглядом за очки в тонкой золотой оправе, за аккуратную седину и не сразу сообразила, откуда знаю это лицо.

Из телевизора! Он перерезал ленточку у детской больницы и гладил по голове девочку с бантом, а я ещё подумала: какой милый дед. Ланской. Депутат и меценат.

— Ася, правильно? — Он улыбнулся мне, как родной. — Садитесь, пожалуйста. Вы, наверное, голодны.

Дверь за спиной тихо закрылась: тот, с телефоном, ушёл.

Садиться я не собиралась, но ноги подогнулись сами, и я рухнула в кресло, прижимая к груди ободранные ладони. Прямо передо мной стояла тарелка с булочками в глазури. Живот скрутило от голода, и я испугалась, что он сейчас заурчит на весь кабинет. Вот будет позор.

— Сахар? Лимон?

— Мне бы домой. — Голос сел, пришлось откашляться. — Без сахара.

Он засмеялся по-доброму и поставил передо мной чашку.

— Понимаю. Что у вас с руками?

Я разжала ладони. Ссадины подсохли и стянули кожу коркой. Ланской посмотрел на них поверх очков и поджал губы.

— Неприятно. Я просил обращаться с вами бережно.

— Вот и передайте вашему, с гипсом. Он ещё мамино кольцо забрал.

— Передам.

Это прозвучало так спокойно, что я ему поверила. И стало только хуже: мне вдруг расхотелось знать, что бывает с людьми, которым он что-то передаёт.

— Где Лера? — выпалила я. — Её-то за что? Она вообще ни при чём.

— О подруге не беспокойтесь. С ней всё будет хорошо.

Он отпил чаю. Я вцепилась в свою чашку, хотя пить не собиралась. Он выговаривал слова так ласково, что меня затошнило.

— Ваш брат, Ася, взял кое-что, что ему не принадлежит. Сгоряча, я думаю. Молодые люди часто путают смелость с умом.

— Что именно?

— Пусть он сам вам расскажет. Когда вернёт.

— Кирилл ничего не брал.

— Вы так уверены? — Он чуть склонил голову. — А вы знаете, чем он занимается?

Я промолчала, и щёки вспыхнули. Он знал про моего брата больше меня, и знал, что я это понимаю.

— Мои люди были у вас на даче, — продолжил он всё так же мягко. — Красивое место. Веранда особенно хороша. Сами строили?

По спине пробежался холодок.

— Вы залезли в наш дом!

— Ничего не нашли, если вас это утешит.

Мужчина положил себе в чашку ложку сахара, потом аккуратно вторую, не просыпав ни крупинки. Я смотрела на его руки и наконец поняла.

Те, внизу, ходили в балаклавах и друг друга по именам не звали. Прятали лица от меня. А этот сидел напротив с лицом, которое знает весь город, и пил чай. Прятаться ему было незачем: я никому ничего не расскажу.

Меня затрясло. Чашка застучала о блюдце, а чай плеснул на колени, и я даже не почувствовала, горячо или нет.

— Вы меня не отпустите.

— Всё зависит от вашего брата, — мягко ответил Ланской.

Он ничего не отрицал, даже спорить не стал.

Высокий у окна за весь разговор так и не шевельнулся.

Ланской отставил чашку и посмотрел на меня с сочувствием, как на внучку, которая загулялась допоздна.

— Вы устали. Идите отдохните. — Он повернул голову к окну. — Глеб, проводи девушку.

Ещё и имя назвал вслух, словно меня уже нет.

Глеб — имя самое обычное, мало ли Глебов в Питере. Только у меня внутри всё окаменело, а пальцы сами потянулись к шее за кольцом и нашли пустоту.

Тёмный силуэт отлепился от света и повернулся.

На меня смотрел Глеб Вершинин, друг моего брата. Человек, которого я четыре года училась ненавидеть, стоял в доме у того, кто меня украл, и ждал, когда я встану.

Глава 5

Ася

За четыре года я столько раз сочиняла, что скажу Вершинину при встрече, что хватило бы на сборник. Ни в одной версии я не сидела в мятом выпускном платье, с мокрыми от чая коленками и голой шеей.

Он стоял у окна и спокойно разглядывал меня. Глеб стал шире, чем я помнила: тёмный костюм, щетина, кривой нос, сломанный ещё на боксе. Руки в карманах.

Ланской перевёл взгляд с меня на него и с интересом поднял брови.

— Вы знакомы?

— Сестра одного должника, — бросил Глеб. — Видел пару раз.

Голос у него стал незнакомый и тихий, будто из него всё вынули. Раньше он ржал на всю Кирову кухню так, что звенели стаканы в сушилке.

— Пару раз? — Ланской снял очки и протёр их салфеткой. — Глеб, ты же с её братом с детства не разлей вода. Мне рассказывали.

Вершинин секунду молчал, а после ответил:

— Были.

Одним словом он вычеркнул Кирову кухню, дачу, раскладушку в коридоре, на которой ночевал чуть не каждую неделю. Вычеркнул тот год после похорон, когда приходил к нам по вечерам и молча чинил то кран, то полку, лишь бы Кир не сидел один. Меня-то вычёркивать не пришлось, потому что меня там и не было.

Полтора года назад Кир вернулся домой серый, хлопнул дверью так, что с вешалки слетела куртка, и выдавил одно:

— Вершинин продался.

Кому, не сказал. Я тогда позлорадствовала про себя: хоть кто-то, кроме меня, узнал ему цену.

Теперь я знала кому.

Колени тряслись, мокрый подол лип к ногам, но я поднялась.

— Ну и почём нынче друзья? — Голос дал петуха, плевать. — За Кира сколько дали? Или за меня отдельно доплатили?

Ланской откинулся в кресле и звякнул ложечкой о чашку. Глеб даже не моргнул.

— Предатель. Шестёрка. Ты у него кто, чай подносишь?

— Тебе поднесу, — отозвался он. — Если попросишь.

И пошёл ко мне через кабинет, не вынимая рук из карманов. Я попятилась, пока лопатки не упёрлись в стену между книжными полками. Он встал так близко, что пришлось задрать голову. Пальцем меня не тронул, просто деваться стало некуда. Пахнуло терпким парфюмом, дорогим. Раньше от него пахло бензином и мятной жвачкой.

Последний раз я стояла к нему так близко в свой восемнадцатый день рождения. Какой-то пьяный урод полез ко мне на танцполе, за ним последовали его дружки, и Глеб выдернув меня из этой каши, выволок на улицу. На ступеньках у служебного входа меня трясло, и я сказала, что люблю его. Давно, с того лета на даче. И поцеловала, встав на цыпочки, пока не струсила.

Он оторвал меня от себя так резко, что я чуть не слетела со ступенек.

— Ты сестра Кира. Ты ребёнок. Иди домой.

Я шла пешком через полгорода и ревела в голос. С тех пор я его ненавидела. Получалось через раз.

Но сейчас чувства вспыхнули вновь.

— Выговорилась? — спросил он.

— Сука ты, Вершинин.

— Теперь слушай. Здесь ты долг, Лебедева. Сидишь тихо, ешь, что дают, рот открываешь, когда спросят. — Он чуть наклонил голову. — К тебе приставлен мой человек. Дёрнешься — он сломает тебе руку.

Это Тяжёлый в балаклаве. Я ведь гадала тогда, для кого меня везут целой. Для него. Глеб Вершинин распорядился меня не кантовать и доставить хозяину без единой царапины. А Маска, который ждал на пороге, пока я вытру сопли рукавом, никакой жалости ко мне не испытывал. Он просто берёг хозяйское.

От этой мысли меня затошнило. Горло перехватило, и вместо ответа вырвался всхлип. Глеб скользнул взглядом по моим ободранным ладоням, прижатым к стене, и отступил на шаг.

— Ну вот, — мягко заметил Ланской. — Совсем другое дело.

Он надел очки, сложил салфетку и посмотрел на Глеба так ласково, что я вжалась в стену.

— Она твоя. Если брат не согласится, ты же с ней и разберёшься.

— Понял, — ответил Глеб и пропустил меня к двери.

Он даже ничего не уточнил. Видимо, и так знал.

Глава 6

Ася

Здесь было высокое окно с широким подоконником, и я, едва за мной закрыли дверь, кинулась к нему и дёрнула ручку. Рама поддалась, а за ней стояла серая рольставня, опущенная до самого низа. Свет пролезал только в щель над подоконником тонкой белой полоской. Я торчала около неё, пока не заломило шею.

После подвала комната выглядела почти гостиничной: кровать с покрывалом, тумбочка, ковёр, за дверцей крошечный душ. Мне выдали полотенце, а я всё думала, что Лера осталась одну внизу, на матрасе, под гудящей лампой.

Я ходила от окна к двери и обратно и ненавидела всех. Ланского с его булочками, Вершинина с его пренебрежительным узнаванием меня, себя с побегом через кухню. А больше всех того, кто стоял за дверью. Слышно было, как он тяжело переступает с ноги на ногу. Пёс Вершинина.

Утром, если это было утро, он вошёл с подносом, на которой чуть дымились гречка, котлета, хлеб, чай в кружке. Поставил всё на тумбочку и отступил к двери.

— Хозяину своему отнеси. — Я схватила тарелку. — Пусть сам жрёт.

Она грохнула о стену рядом с его плечом и разлетелась. Гречка поползла по обоям. Мужчина не дёрнулся. Посмотрел на стену, затем на мои руки: корка на ладонях лопнула, и их снова засаднило. Потом вышел, а я стояла и ждала, что сейчас войдут ломать мне руку, как обещал Вершинин. Колени тряслись.

Вскоре вошёл он же, с новой тарелкой, с такой же гречкой и такой же котлетой.

— Ешь, — шёпотом произнёс Тяжёлый.

— Подавись.

Он вышел. Я продержалась минут десять, потом села на край кровати и съела всё, давясь и вытирая нос рукавом. Гордая, ага. Гордости хватило всего лишь на одну тарелку.

Вершинин пришёл, когда я выучила наизусть каждую трещину на потолке. За ним ввалился тот, с телефоном, которого я про себя уже окрестила Оператором: он и сейчас вертел в пальцах мобильник.

Глеб встал посреди комнаты, убрав руки в карманы, и глянул на гречку на обоях.

— Буянишь?

— Кормят плохо.

— Твою подружку не кормят вообще. — Голос у него не поменялся ни на полтона. — И не поят с утра.

Меня окатило холодом с головы до ног.

— Она-то при чём?! Её за что?

— Ни за что. — Вершинин пожал плечами. — Хочешь, чтобы ей дали попить? Попроси.

Он ведь примерно это сказал это ещё у Ланского, а я приняла за издёвку. Выходит, Глеб тогда пообещал, что я буду умолять, а я не расслышала.

— Дайте ей воды, — процедила я.

— Нормально попроси.

Оператор у двери хмыкнул. Щёки у меня вспыхнули.

— Да пошёл ты.

Достав свой телефон, Глеб полистал его и развернул экраном ко мне. Там я увидела пятиэтажку с облупленным подъездом, лавочку, на которой лежал рыжий кот. Этот подъезд я знала. На этой лавочке мы с Лерой на первом курсе курили одну сигарету на двоих, а её мама кричала с третьего этажа, что всё видит.

— Купчино, — уронил он и убрал телефон. — Мать на пенсии, за хлебом выходит в девять. Не попросишь — завтра к ней съездят.

Он не повысил голоса и пальцем меня не тронул. А мне стало так страшно, что подкатила тошнота, как в фургоне. Эти люди могли поехать к пожилой женщине просто потому, что я заупрямилась.

— Пожалуйста, — выдавила я. — Дайте ей воды.

— К кому ты обращаешься?

Он стоял и ждал, и я поняла чего. Меня затрясло от злости. Четыре года я звала его только по фамилии, и то про себя. Имя застряло в горле вместе с той ночью, когда я глупо призналась ему в любви.

— Пожалуйста… Глеб.

Вышло хрипло и тихо. Оператор присвистнул. Вершинин долго молчал, смакуя, наверное. Потом повернул голову к двери.

— Воды вниз. Её отведи. Пять минут.

Он прошёл мимо, не взглянув, и вышел. А я стояла с горящим лицом и думала, что лучше бы он меня ударил.

Схватив за локоть, охранник потянул меня вниз.

Лера сидела на матрасе, обхватив колени. Оператор кинул ей бутылку, она вцепилась в неё обеими руками и пила, захлёбываясь и проливая на платье. Рукав кардигана съехал к локтю.

Чуть выше запястья, на внутренней стороне руки, темнел лиловый синяк с жёлтым краем, во всю ширину чьей-то пятерни.

Сев рядом, я поймала её за запястье.

— Лер, кто?

Она быстро одёрнула рукав и покосилась на дверь, где Оператор щёлкал зажигалкой. Потом придвинулась ко мне вплотную и зашептала на ухо:

— Меня утром наверх поднимали. К нему.

— К Ланскому?

Лера мотнула головой. Пальцы у неё были ледяные.

— Это он, Ась. Твой Вершинин.

А я час назад назвала его по имени и унижалась.

Глава 7

Ася

К вечеру я расковыряла корку на ладонях до крови. Сидела на кровати и отдирала ногтем подсохшие края: заняться было нечем, а думать ни про что не было сил.

Засов лязгнул и вошёл Маска с белой пластиковой коробкой, поставил её на тумбочку и щёлкнул замками. Внутри были бинт, вата и пузырёк перекиси.

Я спрятала руки за спину.

— Хозяин велел товар подлатать?

Он молча сел на край кровати, продавив матрас так, что меня качнуло к нему, и пришлось упереться пяткой в пол.

— Дай, — шёпотом сказал мужчина.

— Обойдёшься.

Он протянул раскрытую ладонь в перчатке и держал её, пока у меня не кончилось упрямство. Надолго меня не хватило, потому что ладони горели. Злясь на себя, я вытащила из-за спины правую руку.

Маска взял её и я почувствовала грубую ткань перчатки, с жёсткими вставками на костяшках, и через неё ощущался жар его руки. Он развернул мою ладонь к лампе и долго её разглядывал.

Перекись зашипела в ссадинах и я, втянув воздух сквозь зубы, дёрнулась. Он держал крепко, и рука осталась на месте.

— Не шевелись.

Вершинин обещал, что этот человек сломает мне руку, если я дёрнусь. Я дёрнулась. А он наклонился и осторожно обработал. Потом потянулся за ватой.

Я не знала, куда девать глаза.

Так близко ко мне никто никогда не садился. Кир не подпускал. Мальчишки в школе, потом в универе получали один разговор с моим братом и переставали со мной здороваться. Ближе, чем на вытянутую руку, ко мне подходил только Вершинин, и вспоминать об этом я не хотела.

А сейчас жёсткое колено упиралось мне в бедро, а сильные пальцы держали моё запястье, и у меня горели уши.

Маска взял вторую руку, потому что я протянула её сама и от этого разозлилась ещё сильнее.

Этими руками он сломал Гипсу кость. Ими же перехватил Оператора, и тот потом тряс кистью. Человек, который сидел рядом со мной, ломал людей и даже не запыхался. Наверное, убивал тоже.

А мне с ним было спокойно, отчего и делалось жутко.

Намотав последний виток бинта, мужчина достал из-за пояса нож. Я отшатнулась и стукнулась затылком о стену. Он помедлил, глядя на меня, потом аккуратно надрезал кончик бинта и завязал его узлом на тыльной стороне ладони, после чего нож вернулся за пояс.

Когда Маска встал, я поднялась следом.

— Отведи меня к Лере.

Он остановился у двери и, повернувшись, смотрел на меня так долго, что я успела приготовиться к отказу и придумать, что швырнуть ему в спину. Потом он открыл дверь пошире и встал сбоку, ожидая меня.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось, и на последнем пролёте у меня застучали зубы. Выпускное платье было на тонких бретельках, плечи голые. Я обхватила себя забинтованными руками и внутри всё забурлило злостью: сама выбирала, полдня по магазинам моталась.

На площадке мужчина остановился, расстегнул куртку и снял её. Она была тяжёлой, легла мне на плечи и я почувствовала его оставшееся тепло. Рукава свисали ниже пальцев.

Надо было сбросить её ему под ноги, а вместо этого я запахнулась плотнее.

Лера сидела на матрасе всё так же, обхватив колени. Сначала она увидела куртку и только потом меня.

— Это чьё?

— Охранника. Там холодно.

— Заботливый. — Подруга посмотрела на дверь, где темнел Маска. — Одеяло тебе, куртку тоже.

Я села рядом и взяла её за руку.

— Лер, что он тебе сделал?

Она опустила глаза.

— Держал сильно. И всё спрашивал про Кира: куда ездит, с кем, где что прячет. А я ж ничего не знаю, Ась. — У неё дрогнул голос. — Я ему так и сказала, а он сжимал.

Меня затрясло от ненависти и я обняла её прямо в куртке, отчего Лера уткнулась мне в плечо.

— С этим, в маске, ты поосторожней, — зашептала она мне в шею. — Он же человек Вершинина.

— Время, — раздалось от двери.

Наверх я поднималась впереди него и всю лестницу чувствовала его шаги за спиной.

В комнате я скинула куртку и пошла к этой скале. Он стоял у двери и ждал её обратно. Я почти вплотную приблизилась, прижав одежду к его груди и не разжала пальцы.

— Твой хозяин лапал Леру. Ты знал?

Он молчал. Тогда я толкнула его забинтованной ладонью в грудь, и та заныла. С таким же успехом можно было пихать стену.

— Ну? Тебе же велели. Дёрнусь — сломаешь руку. — Я толкнула ещё раз. — Ломай.

Куртка упала на пол. Я подняла руку к его шее, нащупала край балаклавы и подцепила его пальцем. Посмотрю, кого Вершинин ко мне приставил, а потом расскажу Киру, кого искать.

Он поймал оба моих запястья одним движением. Я ахнула, и лопатки ударились о стену. Мужчина поднял мои руки над головой и прижал их одной своей ладонью.

Второй рукой он меня не трогал. Ему хватило тела: он придвинулся почти вплотную, и между нами остался сантиметр. Я вдохнула, моя грудь упёрлась в него, и расстояния не осталось.

Тут я поняла, что он меня хочет. Почувствовала животом.

Лицо у меня вспыхнуло так, что запекло глаза.

Весь ужас был в том, что я тоже. Колени ослабли, внизу живота стало горячо, и мне стало от этого так стыдно, что хотелось сползти по стене и исчезнуть. Я хотела человека, у которого даже лица нет. Пса Вершинина, что держит меня здесь и стоит у двери, пока Лерку таскают наверх.

Под чёрным трикотажем на его шее дёрнулся кадык. Он сглотнул.

Значит, не железный.

Его частое дыхание шло сквозь ткань прямо мне в губы, обдавая теплом. Мне хватило бы чуть податься вперёд. Отойти первым должен был он: у него ключи, пистолет и вся сила в этой комнате. Но мужчина не отходил, и я не отворачивалась.

— Не снимай, — выдохнул он мне в рот.

— А то что?

Тёмные глаза в прорези были совсем близко, почти чёрные. Он молчал долго, у меня даже затекли поднятые руки.

— Снимешь — убью.

И с этими словами отпустил.

Подобрав с пола куртку, Маска вышел, а я так и стояла у стены с поднятыми руками.

Если бы он меня не отпустил, сама бы я не вырвалась. И пробовать бы не стала.

Глава 8

Ася

Всю ночь я тёрла запястья о покрывало, пытаясь стереть с них его ладонь. Ссадины под бинтами ныли, а выше, там, где он держал, кожа горела, и я тёрла, пока не стало стыдно перед самой собой.

Лечь так и не получилось. Я просидела до утра, поджав ноги и натянув на колени подол выпускного платья, и пялилась на щель над подоконником. Белая ночь за рольставней темнеть не собиралась, а любой шорох за дверью подкидывал меня с места.

Утром лязгнул засов. Маска вошёл с подносом, сгрузил на тумбочку овсянку, хлеб и чай и выпрямился, так на меня и не взглянув. Я тоже на него не смотрела. Мы оба уставились на гречку, присохшую к обоям со вчерашнего дня, будто ничего интереснее в комнате не было, и это было глупо до слёз.

У двери он задержался, не оборачиваясь.

— Звонок, — прошептал мужчина. — Брат.

Я услышу Кира живьём! Чуть не заплакала от радости и тут же испугалась: а что я ему скажу? Что сама сбежала через кухню, оставив его водителя у входа? Что из-за моего одного вечера без конвоя он сейчас отдаст им всё, о чём попросят?

Подняв ложку, я сразу же её выронила, потому что пальцы в бинтах и так гнулись плохо, а теперь их ещё и колотило. Потянувшись за кружкой, я плеснула чаем на поднос и отдёрнула руку, обжёгшись.

Вдохнуть получилось, а вот выдохнуть — нет. Воздух застрял под горлом, и я хватала его ртом снова и снова, вцепившись в край тумбочки, а он не проходил. Полоска света над подоконником поплыла, в ушах застучало.

Маска оказался рядом. Присев передо мной на корточки, он взял мои руки за запястья и сжал.

— Дыши, мелкая.

И я задышала. Сперва рвано, потом ровнее. Через какое-то время комната встала на место.

Только тогда до меня дошло, что он сказал.

Так меня звал один человек на свете. Наша кухня, мне четырнадцать, мама жарит сырники, Глеб сидит на подоконнике с кружкой и хохочет на всю квартиру:

— Мелкая, кинь сахар.

Кир звал меня Аськой, папа — зайцем. Мелкой я была только для него. А на тех ступеньках бара он окрестил меня ребёнком.

Я уставилась в прорези балаклавы, пытаясь разглядеть глаза. Обычные, у половины этого дома такие. Цвет не видела из-за тусклого освещения. У Глеба они тёмно-синие.

— Как ты меня назвал?

Он разжал пальцы и поднялся, отступив на шаг, и мне пришлось задрать голову, чтобы охватить взглядом всю его огромную тушу без лица. Молчал он долго. Потом развернулся и вышел.

Сердце колотилось так, что отдавало в бинты. Бред. Я попробовала представить друга брата в балаклаве, с подносом, на корточках у моих ног, и не смогла. Вчера он стоял посреди комнаты и ждал, пока я сломаюсь. А тот, за дверью, дул мне на ладонь.

Потом меня обдало жаром стыда. Вершинин мог рассказывать про меня своим. Сидели где-нибудь внизу и ржали: у Лебедева сестрёнка, мелкая, бегала за мной хвостом, в любви признавалась. Словечко пошло по рукам, и теперь его шепчет мне охранник.

Вытерев глаза бинтом, я запихнула в себя кашу, давясь каждой ложкой. Если меня опять затрясёт при Кире, он решит, что меня тут режут.

За мной пришёл Гипс, со своей белой рукой. Ухмыльнувшись, он похабно засопел, и меня замутило.

— Пошли, сестрёнка.

Здоровой рукой он ткнул меня между лопаток. На площадке я оглянулась на пустой стул у своей двери и тут же разозлилась: ищу глазами тюремщика, как собака хозяина.

Внизу, в комнате с длинным столом, ждали двое. Оператор сидел на краю стола, крутя в пальцах мобильник. Вершинин стоял у окна в сером костюме, убрав руки в карманы, и смотрел на улицу.

— Скажешь, что жива и что тебя кормят, — бросил он, не обернувшись. — Больше ничего.

Оператор набрал номер и включил громкую связь. Пошли гудки. Я вцепилась в спинку стула, чтобы не сесть мимо.

— Да, — услышала я родной голос.

Кир сипел примерно так же, как после похорон, когда три ночи подряд не ложился.

— Кир…

— Аська! — Он задохнулся. — Ась, ты? Тебя трогали? Только да или нет.

— Нет. — Слёзы рванули из глаз. — Нет, Кир. Кормят. Я живая.

— Я тебя вытащу, слышишь? Я всё отдам. Всё, что им надо.

Вот этого я и боялась. Пока бумаги у Кира, я им нужна. Отдаст, и меня не станет. Это я поняла ещё в кабинете с булочками, когда Ланской спокойно показал мне своё лицо.

Кир должен знать, кого искать. Я посмотрела на Вершинина. Он так и стоял спиной, будто его тут не было.

— Кир, слушай. Тут…

Глеб развернулся, и двух шагов ему хватило. Выдернув телефон у Оператора, он сбросил вызов большим пальцем. Из динамика успело вырваться:

— Ась, что…

И всё. Думала крикнуть про Вершинина и договорила его фамилию уже в мёртвую трубку.

Он подошёл ко мне вплотную. Телефон сжал в левой руке, правая так и осталась в кармане. Трогать меня ему было не нужно, хватало роста. Я упёрлась поясницей в край стола.

— Ещё раз назовёшь меня при нём, — проговорил он со сталью в голосе, — и следующий звонок он получит без тебя. Частями. — Глеб опустил глаза на мои бинты. — Начнём с пальцев. Их уже перевязали. Удобно.

Оператор хмыкнул. У двери засопел Гипс, и оборачиваться не требовалось, чтобы знать: ухмыляется.

Меня трясло так, что стучали зубы. Я хотела плюнуть ему в лицо, а во рту было сухо.

— Ты не посмеешь.

— Проверь.

Вот тут подозрение тихо умерло. Человек, который ночью бинтовал мне пальцы, не стал бы разглядывать их, прикидывая, с какого начать. Тот бы так не смог. А этот на всё способен. Показалось.

Мне стало легко, и от этого затошнило. Выходило, что под балаклавой мог быть кто угодно, только не он, и я этому обрадовалась.

Вершинин бросил телефон Оператору.

— Напиши ему. Георгий Андреевич даёт три дня. Потом пусть не звонит.

Оператор застучал по экрану. Глеб пошёл к двери и уже на пороге обернулся, как будто вспомнил про мелочь.

— Три дня, Лебедева. Потом ты моя забота.

Что собрался делать, он не уточнил. Ему и не требовалось. Ланской дал команду и тот её выполнит.

Гипс повёл меня наверх. На площадке он поймал меня здоровой рукой за локоть и, наклонившись, засопел в самое ухо, обдав перегаром.

— Слыхала? Три дня. А я к тебе и раньше загляну.

Глава 9

Ася

Пока за дверью скрипел стул, я могла расслабиться.

Маска сидел там с вечера. Старый стул кряхтел от каждого его движения: вот вытянул ноги, вот сложил руки на груди, встал размяться и опустился обратно. Я лежала и слушала эти звуки.

Через три дня Кир отдаст бумаги, потому что он он иначе не умеет. А потом меня не станет.

И ещё Гипс, который грозился наведаться. Стоило кому-то затопать на лестнице, я подскакивала на кровати, а за дверью ворочался Маска, и я ложилась обратно.

До чего докатилась, меня успокаивает пёс Вершинина.

Глубокой ночью за дверью затрещала рация. Хриплый голос сквозь шипение бубнил про ворота и камеру, которая сдохла, после чего отъехал стул. Маска бросил в рацию одно слово и побежал вниз. Шаги стихли, и стало слышно, как гудит лампа на тумбочке.

Через пару минут по лестнице поднялись двое. Один плюхнулся на стул, и по смешку я узнала Оператора.

— Иди покури, — просипел второй. — Я посижу.

У меня похолодели руки.

— Тебе ж сказано к ней не соваться.

— Так я и не суюсь. Посижу, говорю. Иди.

Оператор хмыкнул, и его шаги расстворились. Никто не спорил и никто никого не держал. Он просто ушёл.

Вскочив, я заметалась по комнате. Тарелку унесли ещё утром, кружку тоже, и ничего тяжелее подушки тут не было. Я вжалась в угол у окна, и тут лязгнул засов.

В приоткрытую дверь боком вошёл Гипс с улыбкой на лице. От него несло перегаром на всю комнату, и меня замутило.

— Ну привет, сестрёнка. Говорил же, загляну.

— Не подходи. — Мой голос сорвался на писк. — Я заору.

— Да пожалуйста. Он у ворот, а там ветер.

Мерзавец шагнул, и я рванулась к двери. Но не успела. Здоровая рука поймала меня поперёк живота и швырнула на кровать, следом навалился он сам всей махиной. И от его сопения делалось дурно. Его ладонь накрыла мне рот. Я билась под ним, как рыба, и слышала, как трещит на плече бретелька.

Его грязно-белый гипс оказался у моего лица.

По нему я и ударила со всей силы забинтованной ладонью, вложила всё, сколько во мне было. Гипс взвыл и отшатнулся, рука соскользнула с моего рта.

Лягнув его коленом куда попало, я скатилась с кровати и задела локтем лампу. Она грохнулась на пол, хлопнула, и стало темно.

Осталась только узкая полоска белой ночи под рольставней.

Мужчина поймал меня за щиколотку и дёрнул. Я проехала животом по полу, скребя ногтями по доскам. Он матерился, хрипел, тянул к себе.

Это конец. Кричать бесполезно, а сил больше нет.

И в это мгновение дверь распахнулась так, что ударилась о стену.

В проёме стоял Маска. Его чёрный силуэт заполнил весь проход. Но там он не задержался там ни на миг.

Секунда, и Гипс исчез с моих ног: Маска сдёрнул его и со всей дури впечатал в стену, отчего посыпалась штукатурка.

Бил он, не издав ни звука. В полосе света ходило его плечо. Казалось, будто он рубил дрова. Гипс орал, потом хрипел и уже через минуту забулькал. Маска наступил ему на здоровую руку, и хрустнуло так, что я зажала уши.

А он не останавливался.

Все эти дни я его боялась, но по-настоящему испугалась только сейчас. Этот человек мог убить и продолжал бы так же без спешки, пока не надоест.

— Хватит, — выдавила я. — Перестань!

Плечо замерло. Маска постоял над Гипсом, тяжело дыша, потом взял его за ворот и выволок за дверь. Сверху донеслись крики и топот, Оператор божился, что отошёл всего на пять минут, и вскоре всё стихло.

Сидя в углу, я прижимала к груди порванную бретельку, и меня колотило, даже зубы стучали.

Засов лязгнул и Маска вошёл в темноту. Прикрыв дверь, он присел передо мной на корточки. Видно было только силуэт и блеск глаз в прорезях.

— Цела? — спросил мужчина шёпотом.

Я кивнула и только потом сообразила, что он не видит.

— Да.

Взяв мою правую руку, он развернул ладонью вверх и вложил в неё что-то маленькое и тёплое, а после сжал мои пальцы своими.

Я узнала кольцо на ощупь. Тонкий ободок, а за ним обрывок цепочки, которую Гипс рванул у меня в подвале. Поднеся кулак к губам, я заревела.

Маска не ушёл. Лишь отодвинулся к двери и сел прямо на пол, спиной к косяку. Ждал, пока я наревусь.

Рыдала я долго. А когда слёзы кончились, меня ошпарило злостью.

— Зачем? — хрипло вырвалось у меня. — Зачем ты его забрал? Тебе-то оно на что? Ты у своего же отнял, ради меня, что ли? — Я вытерла нос бинтом. — Тебе велели довезти меня целой, я помню. Ну и вёз бы себе дальше. Кольцо-то ты зачем притащил?

Он даже не пошевелился и от этого его бездействия из меня посыпались градом слова:

— Через три дня твой Вершинин кивнёт, и меня кто-то… Ты же и будешь, кому ещё? — Меня несло, и тормозить я не собиралась. — Тогда к чему всё это? Бинты, куртка, сидел передо мной, дышать учил. Ты со всеми так возишься, перед тем как их?.. Чтобы не брыкались? Чтобы сами шли, куда скажут?

В темноте я едва различала его у двери, только тень плеча на косяке.

— Ну скажи хоть что-нибудь! Ты ж умеешь разговаривать, я слышала. — Я подползла к нему на коленях, прижимая кулак с кольцом к груди. — Что тебе от меня надо, а? Чего ты хочешь?

В эту секунду он резко встал, а я шарахнулась назад, ударившись плечом о стену.

Маска присел рядом, протянул руку в перчатке и заправил мне за ухо прядь, которая налипла на мокрую щёку. Сделал это медленно. Его ладонь ещё немного полежала у моего виска.

После этого он вернулся к двери и сел, как сидел.

Так ни слова мне и не сказал. А я стояла на коленях, и у меня горела кожа, будто к ней приложили утюг.

Так он просидел до утра. Я легла и слушала его тихое дыхание, иногда мужчина сдвигал ногу.

Незаметно порозовела полоска под рольставней. Пробуждалось утро. Слёзы мои уже высохли, и я начала думать.

Гипса больше не будет. Появится другой, когда Маску снова позовут к воротам. Или Вершинин, который обещал мной заняться.

Двери здесь открывает один человек. Тем, кто меня тронет, он ломает руки. Спать мог бы где угодно, а сидит на полу у моей двери. И кольцо отдал, хотя никто его не просил.

А ещё он меня хочет. Это я помнила прекрасно.

Мужчина, который хочет, делает глупости. Открывает двери, отворачивается в нужный момент, забывает задвинуть засов. Мне нужен союзник, и других кандидатов в этом доме нет.

Разжав кулак, я посмотрела на кольцо. Мама бы меня убила. Про Кира я вообще молчу. Если узнает, то закопает меня тут же. Но план-то хорош.

Я соблазню Маску.

Глава 10

Ася

Я решила постирать платья. У меня лежал гостиничный обмылок в мыльнице, им я и воспользовалась. Тёрла лиф, подол, порванную бретельку, намывала бок, где лежала рука Гипса. И мне всё казалось, что от ткани продолжает нести его перегаром, от которого мутило, а я тёрла снова, стоя босиком в тесной душевой.

Бельё отправилось следом. Развесив всё на трубе под потолком, я сообразила, что надеть больше нечего. Шестые сутки в одном платье, и вот у меня осталось вафельное полотенце, что еле сходилось на груди и кончалось на середине бедра.

Ну и хорошо. Так даже проще.

Днём Маска принёс обед. Я сидела на кровати, подоткнув кусок ткани под мышками, и мужчина застрял на пороге с подносом в руках. Совсем ненадолго, но я заметила. Он поставил тарелку на тумбочку, глядя в стену.

Сердце ухнуло куда-то в живот. Сейчас Маска уйдёт, и другого такого случая может не быть. Надо действовать!

— Нравится смотреть? — Я откинулась на локти, отчего полотенце поползло вверх по бёдрам, но поправлять я не стала. — Так смотри, не стесняйся.

Он повернул голову. Глаза из прорезей балаклавы прошлись по моим голым коленям и остановились на узле полотенца у меня на груди.

— Прикройся, — бросил он шёпотом.

У меня тряслись пальцы, и я спрятала их в покрывало. Слава богу, голос не подвёл.

— А если не прикроюсь, что ты сделаешь?

Шагнув к кровати, мужчина навис надо мной, заслонив собой полоску света из-под рольставни. Вся моя смелость вмиг кончилась, а я вжалась спиной в покрывало.

Кожаная перчатка коснулась моего подбородка и медленно его подняла, пока я не уставилась прямо в прорези. Глаза в них были злыми.

— Не играй.

Он убрал руку и ушёл быстрее обычного.

Внутри всё пылало и он… Кажется, еле сдерживался.

Значит, работает.

Радоваться бы. А я сидела и злилась, потому что, когда он вернулся за посудой, разглядывала его и забыла, зачем всё начала. У мужчины была широкая спина. Нравилось, как он пригибает голову в дверях и как осторожно берёт тарелку, будто боится раздавить.

Мне нужен союзник. Мужчины — существа примитивные и соображалка у них между ног болтается. Другое дело, что у меня из головы кровь ушла не в то место и весь день я думала о том, что мне самой хочется, чтобы он перестал держать себя в руках.

После Гипса лампу так и не поменяли. Ночью комната стояла серая, только под рольставней белела полоска света от фонарей. За дверью скрипнул стул.

Юркнув в ванную, я встала под горячую воду. Надо намочить хорошо бинты. Сердце колотилось о рёбра так, что я слышала его сквозь шум душа.

Потом закрутила кран, замоталась в полотенце и постучала в дверь. Колени ходили ходуном.

— Бинты намокли! — сорвался мой голос. — Слышишь?

Снаружи несколько секунд думали, и только потом лязгнул засов. Маска стоял на пороге с белой коробкой аптечки. Он посмотрел на мои руки, с которых капало на ковёр, перевёл взгляд на полотенце. И не шевелился.

— Сама я не перевяжу. Ну же!

Войдя внутрь, он прикрыл за собой дверь.

Мы были бы в полной темноте, если бы из душевой не тянулась жёлтая полоса света. Мужчина сел на край и я примостилась рядом, на этот раз ближе, колено к колену.

— Дай, — шёпотом попросил он.

Дальше Маска молча сматывал сматывал мокрый бинт. Ссадины под ним размокли и побелели. Зашипела перекись, я втянула воздух сквозь зубы, но руку не отдёрнула. Он наклонился и осторожно промокнул марлей.

Мне хотелось, чтобы он подольше возился с моими руками и от этого желания стало жутковато.

Завязав узел на правой ладони, он потянулся за левой. В этот момент я встала, пока не передумала.

Полотенце держалось на одном подоткнутом уголке и я его выдернула.

Вафельная ткань сползла по мне и упала к ногам. Я стояла перед ним голая и мокрая. Руки сами дёрнулись прикрыться, и я заставила их опуститься вдоль тела.

Это всего лишь план. Можно представить, что перед ним стоит какая-то другая, у которой есть цель. А Ася Лебедева, которую ни один парень не довёл до второго свидания, забилась в угол и зажмурилась.

Маска не шевелился. Прорези балаклавы смотрели мне только в лицо, долго. Потом взгляд пополз по горлу, спустился к груди, и я почувствовала его кожей. Пластик аптечки хрустнул у него в пальцах.

— Ты же хочешь, — прошептала я низким тембром. — Тебе не удалось в прошлый раз это скрыть от меня.

Мужчина, не глядя, опустил аптечку на пол. А я шагнула к между его колен. Сидя, он оказался мне по грудь.

Взяв его руку в перчатке, я положила себе на талию.

Дальше я ничего не придумывала, потому что он всё сделал сам.

Ладонь поползла вверх, шершавая кожа перчатки скользила по мокрой коже, и я задохнулась. Он притянул меня к себе и прижался ртом к моей груди сквозь трикотаж. Ткань сразу стала горячей и влажной от его дыхания. Губы под ней нашли сосок и сжали.

Внутри всё полыхнуло и я вцепилась ему в плечи, ощущая, как заходили сильные мышцы.

Большим пальцем он медленно провёл по второму соску, жёсткой вставкой на костяшке. Грудь заныла, соски стянуло до боли. Внизу живота налилось горячим, а между ног стало мокро.

От стыда горели уши. И так было хорошо, что я забывала про всё, едва он двигал рукой.

Не выпуская меня, Маска поднялся и я оказалась прижата голой кожей к его одежде, к холодной пряжке ремня и к твёрдому…

Он целовал мне шею сквозь балаклаву, ключицу, плечо, и тяжело дышал, как после бега по лестнице.

Его ладонь надавила на мою поясницу и я прижалась к нему бёдрами сама. Никто меня не заставлял.

Вот тогда и охватил страх. С Гипсом я тоже боялась, но там я хотела вырваться. А сейчас я желала этого, без лица. Чтобы не останавливался. Плевать на всё. Я таяла в нём и остановиться сама уже не могла.

У меня же был план и в эту секунду я схватилась за него руками и ногами.

— Ты ведь меня выведешь отсюда? — зашептала я ему в шею, задыхаясь. — Ты же мне поможешь?

Он замер.

И руки на моём теле перестали двигаться, дыхание у моего уха оборвалось. Я стояла, прижатая к нему, его сердце бухало мне в грудь, а сам он окаменел.

— Не так, — шепнул мужчина, а после взял меня за плечи и, отодвинув на длину рук, отвернулся.

Затем он нагнулся за полотенцем и, не глядя на меня, накинул его мне на плечи, сведя края у меня на груди и держал, пока я не взялась сама.

Твою ж! Маска меня раскусил. Знал, зачем я вышла к нему голая, и всё равно касался, пока я сама себя не сдала. А теперь кутал меня.

Четыре года назад меня так же отодрали от себя и отправили домой. Тогда я тоже стояла с горящим лицом, никому не нужная. Вот, выходит, на что я гожусь: дважды себя предложить и дважды получить обратно.

Он подобрал аптечку и пошёл к двери. Левая ладонь так и осталась необработанной и саднила. Мне захотелось сунуть её ему под нос и попросить доделать. Вместо этого меня прорвало.

— Что, хозяин не разрешил? — Я сорвалась на визг, да и плевать. — Или ты такое же сыкло, как все тут? Только девок воровать и умеешь. На нормальную работу мозгов не хватило?

У двери он остановился. Ничего не ответил, только плечи размял, как будто затекли.

И даже обернуться не соизволил, так и вышел.

Я села на кровать, вцепившись в полотенце. Меня трясло от стыда, а кожа всё ещё плавилась там, где он трогал, и от этого трясло.

Снаружи что-то глухо ударило в стену, и дверь дрогнула в косяке.

Потом наступила тишина. Я ждала, когда скрипнет стул. Он никаких звуков больше не доносилось.

Судя по светлеющей полоске света от окна, начиналось утро. И кажется, Маска так всю ночь и простоял за дверью на ногах.

Тогда до меня и дошло. Когда он замер у меня в руках, сердце у него колотилось так же, как моё. Остановиться ему было тяжело. Мне тоже нелегко услышать отказ.

Я знала, что до конца срока оставалась одна ночь, поэтому надо действовать чуть хитрее.

Глава 11

Ася

Весь день дверь открывал не он.

Утром поднос внёс Оператор. Брякнул им о тумбочку, оглядел меня в полотенце с головы до ног и ухмыльнулся. В обед пришёл снова, под вечер тоже. Стул за дверью молчал с самого утра.

Наверное, его сняли. Кто-то услышал вчерашнее, или он сам попросился на ворота, лишь бы не стоять у моей двери. После того, что я ему наорала в спину, я бы на его месте тоже попросилась.

Радоваться бы. Но без союзника мой план летел к чертям, так что и жалеть было не о чем. А я сидела, обхватив колени, и вздрагивала от каждого шага на лестнице.

Вечером Оператор забрал нетронутую тарелку и задержался в дверях.

— Не жрёшь, и правильно, — хмыкнул он. — Братец твой завтра бумаги везёт. Отмучилась, считай.

Дверь закрылась. Я смотрела на неё долго.

Завтра. Кир отдаст всё, потому что он Кир. А меня потом не отпустят, Ланской показал мне своё лицо не для того, чтобы отпускать.

К ночи платье высохло. Я влезла в него и затянула порванную бретельку узлом на плече. Узел вышел толстый, некрасивый, и от этого хотелось реветь.

Ближе к полуночи на лестнице кто-то тяжело и неторопливо затопал. Стул за дверью охнул под весом и затих.

Эту поступь я узнала бы из сотни. От облегчения подогнулись колени, и я села на кровать.

Потом встала, подошла к двери и тихо постучала костяшками.

— Зайди. — Я прижалась лбом к поверхности. — Мне ничего не надо, честно. Просто зайди.

За дверью было тихо так долго, скорее всего, не зайдёт. Потом лязгнул засов.

Своей огромной массой он встал на пороге.

Прикрыв дверь, Маска прошёл к кровати и сел на край. Я забралась с ногами к стене, позади него.

Смотреть на меня он не хотел. После вчерашнего я бы тоже на себя не взглянула.

— Оператор сказал, завтра брат привезёт бумаги, — начала я. — Значит, завтра всё. Вы же меня не отпустите.

Широкая спина не шевельнулась.

— Мне страшно. — Вслух это далось проще, чем я думала. — Всю неделю страшно, а сегодня так, что зубы стучат. И вчера я на тебя наорала. Ты не сыкло. Сыкло бы Гипса не тронуло.

Плечи под чёрной футболкой пошли ходуном, разминаясь.

— Выведешь ты меня или нет, мне уже всё равно. Я не за этим тебя позвала. Просто не хочу сидеть тут одна последнюю ночь.

Говорить со спиной оказалось легче. Она не жалела и не смеялась.

— Когда хоронили маму с папой, мне было пятнадцать. — Я обхватила колени. — Дома я спать не могла. На полке мамин крем, в прихожей папины тапки, и я от них выла. Ночью ушла в подъезд и села на лестнице между этажами. Думала, никто не заметит.

Его кулак на колене сжался, кожа перчатки скрипнула.

— Моё отсутствие заметил друг брата. Вершинин, твой начальник. — Я хмыкнула. — Сел ступенькой ниже и просидел до утра, ни слова не сказал. А на рассвете сходил к ларьку и принёс мне чай в пластиковом стаканчике, сладкий до тошноты.

Он не шевелился. Только спина часто ходила от дыхания.

— У нас дома висела его серая толстовка, с дыркой на локте. Он её забыл. — Я уткнулась лбом в колени, дальше выговорить было труднее. — Я её спрятала. И сплю в ней до сих пор, представляешь? Четыре года его ненавижу, а сплю в его толстовке. Кир думает, это моя.

Лопатки у него под футболкой свело, будто от холода.

— А завтра меня не станет, — прошептала я севшим голосом. — И я ничего не успела. Меня даже никто ни разу не поцеловал по-настоящему. Один раз я сама его поцеловала, а он меня оттолкнул. Двадцать два года, и вот это всё, что у меня было. — Я вытерла глаза ладонью. — Того Глеба, который сидел со мной на лестнице, больше нет. Есть этот, в костюме. Куда он делся, а? Ты с ним каждый день. Куда?

Он ничего не ответил. Под рольставней светлело. Так мы и просидели почти всю ночь: я говорила, он молчал.

Потом я подползла и обняла его со спины, прижалась щекой к лопатке. Под футболкой он был горячий и твёрдый.

Это последний шанс. Только врать себе в эту ночь у меня уже не получалось. Я хотела его и вовсе не за то, что он откроет мне дверь.

Сперва я поцеловала его в плечо сквозь ткань, потом в другое. Мужчина вздрогнул всем телом и не отстранился. Ладони сами скользнули под край футболки, на живот, и он резко втянул воздух.

Маску я не тронула. Он велел не снимать, я делала как он сказал. Задрала только футболку, до самых плеч.

В щель под рольставней ударило солнце.

Первый луч лёг ему на спину золотой полосой. А там, между лопаток, висел мыльный пузырь на острие ножа.

Руки у меня застыли.

Дача, мне семнадцать, июль. Он колол дрова у сарая без футболки, а я сидела на крыльце с книжкой и за час не перевернула ни одной страницы. Смотрела на этот тонкий пузырь с бликом, тронь, и лопнет. Полночи потом рисовала его на полях тетради и вырвала лист, чтобы Кир не увидел.

Я провела пальцем по контуру. Хотела проверить, вдруг просто похож. Линия шла под пальцем так же, как тогда на полях: тот же блик, тот же изгиб лезвия.

Маска назвал меня мелкой. Кольцо, которое никто не просил возвращать. Вчера он отодвинул меня на длину рук и укутал в полотенце, совсем как на ступеньках отправил домой.

А потом меня ошпарило так, что потемнело в глазах. Я только что всё ему рассказала. Про лестницу, про толстовку, про то, что меня никто не целовал. Ему самому. А он сидел и слушал.

Мой кулак врезался ему между лопаток, прямо в нарисованный нож.

Я била ещё и ещё, куда попало, по спине, по плечам. Голая левая ладонь вспыхнула болью, мне было плевать. Он не закрывался, только качался от ударов. Я замахнулась в затылок, мужчина развернулся одним движением. Поймал мои запястья выше бинтов и опрокинул меня на кровать, навалившись тяжестью сверху, так что не вдохнуть, и прижал мои руки к матрасу у меня над головой.

На миг я снова оказалась под Гипсом: та же кровать, тот же вес. Горло перехватило, и я забилась.

А он лежал и ничего не делал. Рот мне не зажимал, никуда не лез. Держал только запястья, и его трясло так, что дрожь передавалась мне. Тело почуяло разницу сразу, и от этого стало ещё гаже.

За стеной кто-то закашлял, заскрипели пружины. Мы оба замерли. Тут до меня и дошло, зачем он навалился. Услышат — конец обоим.

Балаклава нависла над моим лицом. В прорезях блестели тёмные глаза. И только сейчас я начала их узнавать.

Он наклонился к самому моему уху.

— Ася, тише.

Глеб сказал это своим пустым голосом, который я слышала у Ланского.

Шесть дней никто не звал меня по имени.

— Я никуда не уходил.

Я смотрела в прорези и не могла вдохнуть.

— Сука! — вырвалось из меня.

Глава 12

Глеб

Она выплюнула это мне в лицо, и я не шевельнулся.

Заслужил. Я ждал, что будет хуже.

Её запястья находились у меня под ладонями, и я чувствовал частый пульс. За стеной Толян, что вечно с телефоном, перевернулся на другой бок и пружины взвизгнули. Я слушал, пока он снова не захрапел.

Потом разжал руки. Дальше пусть решает она: бить, орать, звать кого-то. Охрана здесь я.

Ася не ударила. Отползла к стене, подтянула колени к груди и уставилась на меня. Шесть дней я ждал этого взгляда и надеялся, что не дождусь.

— Почему? — Она шипела, громко здесь нельзя, это девушка уже выучила. — Шесть дней, Вершинин. Почему ты молчал?

Объяснять я не люблю. А до смены оставалось часа два.

— Иначе тебя бы уже не было.

Разумеется, Ася ни хрена не поняла и пришлось продолжать:

— Ты меня ненавидишь. Ланской это видит и потому мне верит. Знала бы правду — не сыграла бы. Актриса из тебя никакая, Лебедева.

Остальное я оставил при себе.

Умолчал, что такси в тот вечер вызвала подружка, а водитель был наш. Что Лера стучит Ланскому и я знал это с первой минуты. Скажи я Асе — она спустится в подвал и выцарапает подружке глаза, а нас всех троих потом закопают.

Сегодня Кир повезёт бумаги, и Толян зря радуется. Я знаю Кирилла двадцать лет. Всё он не отдаст: привезёт кусок, остальное оставит в залог и потребует сестру живой, из рук в руки. Ланской улыбнётся и откажет. День, может, два, и хозяину надоест ждать. Значит, из этого дома её надо забирать. Как, я пока не знал.

И было ещё одно, о чём я молчу почти два года. Про её мать с отцом. Этого я ей не скажу ни сегодня, ни потом.

Я потёр костяшки сквозь перчатку. Мне ли учить её врать? Одиннадцать лет назад за мой удар сел другой человек, а я девять лет об этом не знал. Теперь у меня на шее поводок, и его крепко держат.

— Ты слушал, — выдохнула она. Губы у неё прыгали. — Я тебе всю ночь… Про лестницу. Про толстовку. А ты сидел и слушал.

Всё так. Я эту толстовку искал полгода, потом решил, что выбросил. Чай на рассвете принёс, она выпила его до дна и уснула у меня на плече, а я не шевелился до восьми, пока рука не онемела до локтя. Поцелуй на ступеньках я тоже помнил. Четыре года помнил, с каждой, которую потом сажал в такси до утра.

Она заплакала, зажав рот кулаком: здесь за неделю все учатся делать это тихо. С пальцев свисала цепочка, а кольцо она держала в руке.

Злость вытекала из неё слезами, в то время как я сидел и смотрел. Утешать я разучился в тот год, когда ушёл от Кира.

Внезапно Ася подалась ко мне и поцеловала сквозь трикотаж в губы. Получилось неловко и зло.

Тут меня и сорвало. Содрав балаклаву, я швырнул на пол, следом полетели перчатки. Откроет кто-нибудь сейчас дверь — мне конец. Плевать.

Девушка отпрянула и уставилась мне в лицо. Потом взяла мою правую руку и провела пальцем по белому шраму на костяшках. Сразу же вспомнился клуб и драка на её восемнадцатилетие. У Аси задрожал подбородок.

Я поймал его пальцами и поднял.

— Слушай меня. — Мой голос, без шёпота, резал уши мне самому. — Ты четыре года сохла по парню с лестницы. Его больше нет. Ты грезила не о том мужчине, Ася. Я не добрый, и нежности — это не ко мне.

— Мне плевать.

Секунду я изучал её, а потом слова сами вылетели:

— Скажешь стоп — остановлюсь. Не скажешь — пеняй на себя.

Она смотрела на меня, мокрые ресницы слиплись стрелками.

— Покажи.

Её рука потянулась к моему ремню. Я перехватил запястье.

— Не здесь.

На этой кровати её две ночи назад давил мужик со сломанной рукой. Брать её я буду не в клетке.

— А что тогда?

— Руки за голову.

Она послушалась. Делала всё медленно, не сводя с меня глаз. Завела руки за голову, и кулак с кольцом лёг на подушку.

Узел на бретельке я развязал зубами. Платье сползло с груди, и я увидел то, что вчера трогал сквозь ткань: светлую кожу в мурашках от холода и соски, стянутые в твёрдые точки. Хватило одного взгляда.

Я накрыл её рот ладонью.

— За стеной люди. Поняла?

Ася кивнула мне в ладонь.

Я взял сосок губами, потом сцепил зубы и сжал. Она выгнулась так, что оторвалась от матраса, и глухо крикнула мне в ладонь. Я не отпускал, пока её не затрясло, и только тогда разжал зубы и провёл языком по следу.

Второй сосок я зажал между пальцами и покатал, сильнее, потом ещё сильнее. Она мотала головой, дёргалась и сама подавалась мне навстречу.

— Ты этого хотела? — спросил я ей в ухо.

Она кивнула. У неё были бешеные глаза.

Я ждал, что она отползёт. Показывал ей самое тёмное, что во мне есть, и ждал, что она испугается, ударит или свернётся у стены. Так было бы проще всем. А она прижималась к моим зубам и просила ещё. От этого у меня темнело в голове сильнее, чем от неё голой.

Я убрал ладонь с её губ.

— Держи сама.

Она прижала ко рту кулак с кольцом.

Я спустился ниже, задрал подол до пояса и стянул с неё трусы. Она дёрнулась сомкнуть колени, я придавил ладонями внутреннюю сторону бёдер к матрасу и подождал. Секунду она лежала напряжённая, как струна. Потом сама развела ноги шире.

Кожа там была тонкая, горячая. Я прикусил её у самого края, там, где начиналось мокрое, и втянул в рот, пока не остался след. Она застонала в кулак.

Мокрая она была насквозь. Когда я прошёлся языком от входа до клитора, её бёдра свело у меня под руками.

Чувственный бугорок я резко взял губами и втянул. Ася вскинулась, и я придавил её к матрасу рукой поперёк живота. Потом зажал клитор между двумя пальцами и держал, пока она не заскулила, и снова накрыл ртом.

Палец туго в неё вошёл. Второй я вводил медленно, и она сжалась вокруг них так, что я на секунду задержал дыхание.

Ночью она сказала это моей спине. Теперь я знал это пальцами: до меня у неё никого не было.

У меня тряслись руки. Я быстро довёл её до края, ощущая это по тому, как задрожали бёдра и оборвалось дыхание. И остановился.

Убрал рот, пальцы замерли внутри.

Она всхлипнула и рванулась бёдрами ко мне. Но я не поддавался.

— Ты этого хотела?

— Да… — сорванным голосом выдавила она в кулак. — Да, да.

— Попроси.

Ася поняла. Я видел, как до неё дошло: несколько дней назад в этом доме я стоял над ней и требовал того же, чтобы её подружке дали воды. Глаза у неё вспыхнули ненавистью и тут же потемнели.

— Пожалуйста, — прошептала она с трудом с трудом. — Глеб.

Опустив голову, я больше не останавливался. Двигал пальцами внутри, жёстко держал клитор губами, пока она не выгнулась дугой и не впилась зубами в собственные костяшки.

— Кончай, девочка. Тихо.

Её затрясло. Она сжималась вокруг моих пальцев волнами, долго, мотала головой по подушке и давилась криком. Я не отпускал, пока последняя дрожь не ушла из бёдер.

Потом лёг рядом и уставился на неё.

Ремень давил, в паху ныло так, что хотелось выть. Пусть будет так, это я тоже заслужил.

Ася повернулась ко мне. Губы искусаны, на костяшках отпечатки её собственных зубов.

— Ты не милый, — хрипло сообщила она.

— Я предупреждал.

— Мне понравилось.

Я промолчал. Ответить на это мне было нечего.

Сев, я осмотрел её. У соска наливался след от моих зубов, на внутренней стороне бедра темнел засос. Платье закроет. Я проверил, чтобы знать наверняка, потому что провалов быть не должно: Толян носит ей завтрак и смотрит, а заметить ему нечего.

Подтянув на ней платье, я аккуратно завязал бретельку новым узлом и разжал её кулак. Кольцо отпечаталось на ладони: она держала его всё это время, даже когда кончала. Это я запомнил.

Укрыл её одеялом до подбородка. Это тоже для дела, она не должна простудиться.

— Не здесь, — повторила она сонно, с усмешкой. — А где?

— Там, где сможешь кричать.

Ася улыбнулась с закрытыми глазами. В этом доме я ни разу не видел, чтобы она улыбалась.

В кармане завибрировал телефон.

На экране светилось имя Степаныча. Было пять утра, а полковник, кажется, никогда не спал.

Я подобрал с пола балаклаву и перчатки и натягивал их уже на ходу. Ей нельзя было слышать ни имени, ни голоса. Задвинув засов снаружи, я спустился на пролёт.

— Не разбудил, сынок? — проворковал он, как всегда, тёплым голосом. — Слушай, Ланской тебе не доверяет.

Я молчал и смотрел на её дверь.

— Прикажет убрать девчонку — уберёшь. Понял меня?

У меня ещё пальцы пахли ею.

— Понял.

Второй раз за неделю я обещал её убить, только разным людям.

Глава 13

Ася

Глеб так и не расстегнул ремень.

Дошло это до меня, когда за ним лязгнул засов, а я лежала в постели. Всё, что было ночью, досталось мне одной. Просила я, тряслась тоже, а он лёг рядом, и брюки у него в паху натянулись так, что смотреть было стыдно. Я лишь один раз взглянула, мельком.

Он видел меня всю. Я его — нет. Счёт не сходился.

К рассвету злость накалилась и стала грязной. Я думала, каково это — расстегнуть ему ремень самой. Сделать с ним то, что он делал со мной, и посмотреть, как Вершинин будет давиться звуком.

Около шести он вернулся в маске и присел у кровати на корточки.

— Слушай, — прошептал Глеб. — При всех ты меня ненавидишь как раньше.

— Как раньше не выйдет.

— Выйдет. Иначе обоим конец.

У меня было миллион вопросов, но почему-то я выбрала именно этот:

— Леру ты бил?

— Нет.

— А кто?

Он молчал, сколько я ни ждала, потом поднялся.

Ладно, сама выясню. Внизу все в балаклавах, все на одно лицо. Лерку схватил кто-то из этих, а она с перепугу решила на главного.

У двери он обернулся.

— Пересменка. Днём меня тут нет.

Да, вместо него был Оператор. Грохнул подносом о тумбочку.

— Не отмучилась ты, выходит, — хмыкнул он. — Братец твой полпапки привёз. Остальное, говорит, когда сестру живой из рук в руки получу. Хозяин отказал. Сидеть тебе ещё.

Кир торговался за меня, как за машину на перегоне. Значит, завтра у меня ещё может быть. А может и не быть.

После обеда за дверью заговорили двое, а потом она открылась. На пороге стоял Вершинин в костюме и с руками в карманах. Лицо непробиваемое. Он прикрыл дверь, но Оператор остался на лестнице и бубнил в телефон.

— Лебедева. Твою подругу отпускают, хозяин делает жест твоему брату. Попрощаешься при мне. И сыграешь.

Глеб называл меня по фамилии даже здесь, где никто не видит. Будто ночью меня трогал кто-то другой.

Я подошла к нему вплотную.

— Актриса из меня никакая. Сам говорил.

— Значит, постараешься.

— Ага, если сначала получу своё.

Моя рука легла на пряжку ремня. Он перехватил запястье, как ночью.

— Не сейчас.

Второй раз за сутки. Меня затрясло от злости.

— Тогда не сыграю. Брошусь Лерке на шею и разревусь у тебя на глазах. Тебе ведь нужна моя ненависть? Вот за неё и плати.

— Сыграешь. — Ещё тише произнёс он. — Или тебя закопают. Вместе с ней.

Глеб снял мою руку с ремня. Сам и научил: Лерке воды тогда дали, только когда я попросила как следует.

— Тогда закричу. — Я набрала воздуха. — Твоё имя. На весь дом.

Его тяжёлая ладонь накрыла мне рот. Я вцепилась в неё зубами со всей силы, в мякоть под большим пальцем.

Он не отдёрнул руку. Только в глазах наконец показался прежний Глеб.

— Ты вчера ушёл целым, — выдохнула я сквозь его пальцы. — А я так не могу. Хоть раз в этом доме будет, как хочу я.

Вершинин мог отшвырнуть меня одной рукой или выйти и задвинуть засов. Но он стоял. Я скользнула ладонью к его шее и почувствовала, как дёрнулся кадык.

— Пять минут, — бросил он почти безэмоционально.

Прижавшись спиной к двери, я потянула его к себе за ворот рубашки. Глеб навис надо мной, и я поцеловала его.

Ночью он целовал меня везде, кроме губ. Теперь ответил так, что меня вжало лопатками в железо, с жадностью, глубоко, язык по-хозяйски ворвался мне в рот, щетина обдирала подбородок. Мой первый настоящий поцелуй случился у запертой двери.

Его руки полезли мне под подол. Я перехватила их и подняла к двери.

— Руки на дверь. Сегодня как хочу я.

Он помедлил и упёрся предплечьями в железо над моей макушкой. Я оказалась в клетке из его рук, только ключ от неё был у меня.

Целуя ему шею, я расстегнула пуговицы и спускалась губами по горячей груди к животу, пока не сползла по двери на колени. Голая ладонь заныла на ледяном полу. Пряжка сдалась со второй попытки, молния с первой. Он был твёрдый: ему хватило моего голоса.

Я взяла его в руку. Он был горячий, и пальцы не сходились вокруг ствола. Сверху Глеб выдохнул сквозь зубы.

Как это делают, я знала только с Леркиных слов: на втором курсе она хохотала про своего парня, а я краснела.

Начала с головки. Тронула языком, на пробу: гладкая и солоноватая. Над моей головой глухо стукнуло — это он уткнулся лбом в дверь.

Я не глубоко взяла его в рот, сколько смогла. Провела языком снизу, где под кожей толкалась вена, и он задышал так шумно, что я испугалась за Оператора.

— Тихо, — шепнула я снизу. — За дверью люди.

Он прижался ртом к собственному рукаву. Его глаза казались совсем чёрными.

Дальше я училась по нему. Где он вздрагивал, туда я возвращалась. Где каменел живот, там брала глубже, пока не упиралось в горло и не выступали слёзы. Там, куда не доставал рот, ласкала рука, и он наливался в ней ещё, хотя казалось, некуда.

Одна ладонь сорвалась с двери и легла мне на затылок, пальцы сгребли волосы. Я выпустила его изо рта.

— Руки.

Глеб через силу вернул ладонь на место и у него побелели костяшки.

Я стояла на коленях в доме Ланского, сосала Глебу Вершинину, и стыдно мне не было ни капли. Потом, наверное, накроет, а сейчас между ног было мокро и до одури сладко смотреть, как он стоит, распятый на собственной гордости.

Когда у него задрожали бёдра, я остановилась. Сжала у основания и замерла, как он ночью держал на краю меня. Глеб глухо застонал.

— Ты меня вытащишь отсюда? — спросила я снизу.

Две ночи назад на этот вопрос я получила полотенце на плечи. Сейчас я не торговалась. Мне надо было услышать.

Он оторвал рот от рукава.

— Вытащу.

Сказал это уверенно и я, поверив, взяла его снова глубоко, да так, что выступили слёзы.

— Девочка… — Сорванный шёпот ушёл в рукав. — Отпусти. Сейчас.

Я сперва не поняла, а после до меня дошло, о чём он просил. Хотел кончить не в меня. Но его просьба улетела в пустоту, потому что я не выпустила.

Бёдра жёстко дёрнулись навстречу, и в горло ударило что-то горячее, горькое и солёное, много было. Я давилась и держала его во рту, пока он не перестал вздрагивать.

Глеб шёпотом выругался, потом рывком поднял меня под локти и поцеловал в мокрые распухшие губы. Долго их мучил и ласкал, вместе со своим вкусом у меня на языке. Лицо у него было как ночью.

— Пять минут, — напомнила я севшим голосом.

— Четыре.

Застегнул рубашку и ремень, Глеб снова влез в своё пустое лицо.

Он распахнул дверь и мы двинулись вниз, как ни в чём не бывало.

Там, в прихожей, мне на шею кинулась Лера. Синяк на её руке пожелтел по краям.

— Ась… Господи, Ась. Он тебя не трогал?

Вершинин стоял в двух шагах, спрятав руки в карманы. В одном из них находилась ладонь с отпечатком моих зубов.

— Пусть только попробует, — выпалила я громко, в его сторону. — Сдохнет.

Получилось. Я даже сама себе поверила.

Отстранившись, подруга оглядела меня и подцепила пальцем узел на плече.

— Это кто тебе так? Ты ж узлы вязать не умеешь, я тебе четыре года шнурки завязываю. Аккуратно как.

Лицо горело, а глаза, предатели, сами метнулись к нему.

Лера посмотрела туда же, потом на меня.

— Время, — обронил Вершинин.

Её повели к машине. В дверях она оглянулась и помахала мне. А через десять минут за нами пришли.

— Хозяин зовёт. Обоих.

Ланской пил чай. Предложил мне печенье, как в первый день. Потом снял очки и поднял на Вершинина мягкие близорукие глаза.

— Мне донесли, Глеб, что ты с девчонкой мягок.

Глава 14

Ася

— Мягок, — повторил Глеб, не вынимая рук из карманов.

Ланской неторопливо помешивал чай серебряной ложечкой.

Мне тоже налили, но поднять чашку я не могла: пальцы тряслись. Кто донёс? Оператор, больше некому. Стоял на лестнице, бубнил в телефон, а сам, выходит, слушал под дверью. Только что именно он мог услышать? Услышь он всё, мы бы уже лежали в подвале оба.

— Девчонка у меня с руки ест, — продолжил Глеб. — Так она меньше дёргается и не орёт. Скажешь, чтобы был жёстче, — буду.

Ланской улыбнулся и промолчал. Ждал.

— Её брат торгуется, потому что думает, что с ней тут хорошо обращаются. — Глеб кивнул в мою сторону, не глядя. — Отдай её мне. Брат станет сговорчивее, когда увидит, что с ней делают.

Чашка звякнула о блюдце. Это была я.

Час назад он пообещал вытащить меня. Сейчас же стоял в двух шагах, с каменным лицом, и говорил обо мне, словно меня здесь не было. А если врал он как раз ночью? Если вытащить — это и есть вот так: из чужого подвала в свой?

От страха меня замутило.

— Только тронь меня, сука! — сорвался голос на визг. — Кир тебя закопает.

Ланской посмотрел на меня с отеческим сожалением, потом снова на Глеба.

— Забирай. — Он надел очки. — Но если брат не сломается, сделаешь сам.

— Понял.

Это слово я уже слышала в этом кабинете, в день, когда меня отдали ему впервые.

Уже в коридоре до меня дошло, почему добрый дедушка согласился так легко. Заложница в доме депутата — его риск, а в квартире Вершинина — проблема Вершинина. Случись что, хозяин разведёт руками, мол, знать не знал, чем там занимается его начальник охраны.

Вскоре подъехала машина Ланского вместе с водителем и забрала нас. Над городом висела белая ночь, в одиннадцатом часу хоть газету читай. Водитель то и дело косился в зеркало на заднее сиденье.

Глеб снял пиджак и бросил мне на колени.

— Прикрой, светишь.

Я вцепилась в пиджак, чтобы не вцепиться ему в лицо. Подкладка ещё хранила тепло его спины.

Потом под пиджаком на моё колено скользнула его горячая ладонь. Большой палец медленно погладил кожу, и ещё раз. В зеркале водитель видел начальника охраны, который отвернулся к окну и скучает.

Страх уходил из меня постепенно. Я накрыла его руку своей, нащупала у основания большого пальца вспухшую подкову от моих зубов и прижала её подушечкой. Глеб не шевельнулся.

Неделю назад в фургоне меня лапал Гипс, и человек в маске сломал ему за это руку. Сегодня на моём колене лежала ладонь того самого человека, и теперь я знала, чья она. Он сказал, что вытащит, и сдержал обещание.

Мы поднялись на его этаж и зашли в квартиру.

Машина Ланского встала во дворе и уезжать не собиралась. Посмотрев на неё из окна, Глеб задёрнул штору.

— Он тут так и будет торчать?

— Да.

Квартира у него была огромная и пустая, как гостиничный номер: ни фотографии, ни книжки, ни носка под диваном. Зато кровать в спальне широкая, хоть втроём ложись.

Я простояла под душем, пока кипяток не начал жечь. Семь дней я мылась под ржавой струйкой в каморке за дверцей и теперь смывала с себя тот жуткий дом.

На полке у зеркала, возле его бритвы и пены, лежала заколка в виде чёрного краба с блёстками. Меня обожгла ревность. Сколько их тут стояло, под этим душем? И с какой из них он потом шёл в ту широкую спальню?

Я вышла в его футболке, которая чуть прикрывала бёдра. Заколку несла двумя пальцами, как дохлую мышь.

— Чья?

Он стоял у окна и расстёгивал манжеты. Глянул на заколку, потом на меня.

— Выброси.

— Я спросила, чья.

— А я ответил.

Я швырнула её в угол.

— Им, значит, сюда можно было. А мне — иди домой.

Он долго молчал, потом достал из шкафа плед и бросил на край кровати.

— Спи. Ты три часа как из подвала. Я на диване.

На моё восемнадцатилетие он отправил меня домой. В клетке отодвинул на длину рук и укутал в полотенце. Ночью сказал, что не здесь, днём — что не сейчас. Теперь вот плед.

— Опять? — дрогнул мой голос. — Укладываешь меня, как маленькую?

— Ты на ногах еле стоишь.

— Не тебе решать, на чём я стою! Мне Кира семь лет хватило.

Я подошла вплотную, пришлось задрать голову.

— Почему ты меня тогда оттолкнул? На ступеньках. Только не ври, что не хотел. Я видела, как ты меня хочешь. Вчера видела, сегодня у двери. Не ври!

Он молчал так долго, что я решила: не ответит.

— Ты была ребёнком.

— Мне было восемнадцать! — Я толкнула его в грудь, он даже не качнулся. — А сейчас двадцать два, и ты опять…

— Хотел. — Сказал он это тихо, глядя в окно. — Хотел. Потому и оттолкнул. Не оттолкнул бы тогда — потом бы не отпустил. А Кир бы меня убил. И был бы прав.

Четыре года я ревела из-за того, что он брезгливо отлепил от себя сопливую девчонку. А он, выходит, Кира берёг.

Меня затрясло от злости.

— Кира испугался? — Я толкнула его снова, двумя руками. — А за спиной у Кира меня в мешке возить не испугался? Ланскому на блюдечке нести не испугался? А поцеловать — страшно, да?

— Замолчи.

— Не замолчу! Плед он мне стелет. На диван он пойдёт. Вот и иди, Вершинин, спи на своём диване, а я…

Договорить он мне не дал.

Сгрёб за затылок и грубо впился рот так, что мы зубами стукнулись. Он затыкал меня.

Я замычала ему в губы и вцепилась в рубашку. Хотела оттолкнуть, честное слово. А вместо этого потянула на себя и ответила.

Он вздрогнул всем телом. Пальцы в моих волосах сжались в кулак, и тормоза у него слетели. Он целовал меня жадно и голодно, не давая вдохнуть, и я так же страстно отвечала.

Я рванула на нём рубашку, пуговица отскочила и щёлкнула по паркету. Он стянул с меня футболку одним рывком, оставив голой посреди спальни. Глеб смотрел на меня секунду, и снова набросился ртом на шею и грудь. Я дёргала его ремень и не могла справиться, руки тряслись. Тогда он рванул пряжку сам.

Спиной я врезалась в кровать, он рухнул сверху, и плед, который он мне так заботливо постелил, сполз на пол вместе с подушкой. В клетке мы прятались и виделись урывками, сейчас же он был моим сколько угодно.

По привычке я сжала в кулаке мамино кольцо.

Он увидел кулак и замер, тяжело дыша, стоя на локтях надо мной. Глаза у него были совсем почерневшими. Глеб медленно разогнул мне пальцы, один за другим, и положил кольцо на тумбочку.

— Здесь можно кричать. — Голос у него сел. — Скажешь стоп — остановлюсь.

Целовал он меня теперь медленно. Губы стали мягкие, а пальцы на моих бёдрах — каменные: всё, чего он себе сейчас не позволял, уходило в них. Он не отпускал мои губы, пока я сама не потянула его вниз, и только тогда его рука скользнула мне между ног, где я уже давно была горячая.

Вершинин потянулся к ящику тумбочки и после хрустнула фольга. Пачка в ящике оказалась начатая.

— Подготовился? — спросила я хрипло.

Глеб не ответил. Лишь разорвал упаковку зубами и посмотрел на меня так, что переспрашивать расхотелось. Но эту начатую пачку я запомнила.

Он навис надо мной на локтях. Головка упёрлась во вход, и он медленно вошёл, совсем немного.

Распирало так, что слёзы брызнули из глаз, а я вцепилась ему в плечи. Глеб замер на полпути, и я почувствовала, как его трясёт.

— Что ты со мной делаешь, Ась?

Я не ответила. Вдохнула и сама подалась бёдрами навстречу.

Он вошёл до конца. Внутри саднило, было тесно до звона в ушах. Я смотрела на его лицо и вздувшуюся на виске вену. Он так держался ради меня и внутри всё обдало жаром.

— Двигайся, — потребовала я. — Ну же.

Глеб медленно качнулся, почти не выходя. Боль отступала, саднило уже глухо, а где-то глубоко начинало сладко тянуть. Просунув между нами руку, он нашёл большим пальцем клитор и я выгнулась, прикусив губу: неделя в клетке научила давиться звуком.

— Кричи, — прошептал он.

И я застонала в голос на всю его пустую квартиру. Меня скрутило, я сжималась вокруг него, а он не останавливался, пока меня не отпустило.

Только тогда поводок лопнул. Он вбился в меня жёстко, три, четыре раза, до упора, уткнулся лицом мне в шею.

— Девочка…

И кончил с глухим стоном, вжимая меня в матрас всем весом.

Потом долго лежал не двигаясь. Отстранился осторожно, проверил, нет ли крови, принёс воды и полотенце. Спросил, больно ли. Я соврала, что нет. Глеб эту ложь раскусил, но промолчал, снова натянув на меня свою футболку.

Я лежала у него на плече и улыбалась в потолок, как дура.

— Ася. — Он серьёзно посмотрел на меня. — Нам нужно снять видео для твоего брата.

В кабинете Ланского Глеб заикнулся об этом, но я так и не поняла, чего он хочет сделать.

Глава 15

Ася

Улыбка съехала с меня мгновенно.

Я села и натянула его футболку на колени. Минуту назад я лежала у него на плече и всерьёз верила, что худшее кончилось вместе с подвалом.

— Повтори.

— Видео. — Он всё так же смотрел на меня. — Ланской должен увидеть, что я делаю обещанное.

— Ты ему обещал, что со мной будут… — Слово застряло в горле. — Чтобы Кир посмотрел.

— Да.

Глеб сел, спустил ноги на пол и заговорил, не оборачиваясь.

— Слушай, второй раз объяснять не буду. Как только Кир отдаст бумаги, тебя убьют в тот же день. Если не отдаст, убить тебя велено мне.

Меня затрясло и я спрятала руки под одеяло, чтобы он не видел.

— И какой выход? Сидеть и ждать, кто из вас успеет первым?

— Тянуть время. Ланской посмотрит и поверит, что я с тобой не мягок. Кир же упрётся.

— А если сломается? Отдаст всё, лишь бы меня больше не трогали?

— Не отдаст. Я его знаю. Он озвереет и поднимет ставку.

— Ты его знаешь, — выплюнула я. — Ты его продал. Полтора года Кир твоё имя вслух не произносил ни разу. Ты для него сдох, Вершинин.

У него на скуле дёрнулся желвак и замер. Больше ничего.

В подвале я орала в телефон, чтобы Кир не отдавал им ничего. Тогда это было геройство на три секунды. Теперь мне предлагали заплатить за свой крик. И платить будет брат: смотреть, как его сестру связывают и затыкают ей рот.

— Почему ты вообще у него? У Ланского?

— Долг.

— Какой ещё долг?

— Не спрашивай.

— А Киру сказать? Что ты здесь, что ты на моей стороне?

— Он сорвётся и ляжет рядом с тобой.

Глеб произнёс это так спокойно, что я ему поверила.

— Нет. — Я отвернулась к стене. — Не буду. Он же это всю жизнь помнить будет.

— А если не будет видео, Ланской решит, что я его кинул. Меня уберут. Тебя вернут в подвал, и к двери поставят кого-нибудь вроде того, со сломанной рукой.

Меня скрутило всю: одну ночь с Гипсом у двери я уже пережила, на вторую меня не хватит. Я вцепилась в подушку и судорожно думала.

— Ланской ждёт видео к утру. Не к этому, к следующему. Думай до вечера.

Он лёг на край кровати, спиной ко мне. Не спал: я слышала по дыханию. Под утро я провалилась в сон, и последним запомнила его тяжёлую ладонь на своём бедре.

Меня разбудил щелчок пряжки. Глеб стоял у шкафа уже в костюме и затягивал ремень с непроницаемым лицом.

Молча подошёл, выдавил мне на ладонь таблетку из блистера и поставил на тумбочку стакан воды, рядом с маминым кольцом. Значит, видел, как я вчера врала, что не больно.

— Это за ночь или за видео? — огрызнулась я.

В прихожей я услышала, как защёлкнулся замок.

Я вышла на балкон: это восьмой этаж, внизу асфальт и детская площадка. Из клетки в клетку, только эта с видом на Неву.

Днём я бродила по его квартире в его футболке и искала в ней хоть одну живую вещь. Нашла рубашки, развешанные по цветам, в холодильнике яйца и горчицу, в ванной пустую полку. Ни фотографии, ни книжки. Во дворе стояла чёрная машина Ланского. Водитель курил у открытой дверцы и поглядывал на наши окна.

Наши. Вот же дура.

Утром Глеб смотрел на меня так же, как при Ланском. Ночью держал на мне руку до рассвета. Какой из двух настоящий, я не знала. А если оба?

Про Кира я старалась вообще не думать и в результате думала только про него. Когда не стало мамы, ему было двадцать три. Он научился заплетать мне косу в школу: тянул так, что слёзы выступали, и каждое утро спрашивал, не туго ли. Семь лет он прятал меня от всего мира. А мир всё равно пришёл, и пустила его я, когда сбежала из бара через кухню.

К вечеру я поняла простую вещь. Если брат увидит это видео, он ничего им не отдаст. Будет землю грызть, но не отдаст. Ровно этого я и хотела, когда кричала в трубку.

Вечером в прихожей лязгнул замок. За окном висело белое небо ночного Питера.

Вошёл серый от усталости Вершинин, на ходу ослабляя галстук. Увидев меня, его рука на узле замерла. Целый день я репетировала, что скажу, и все слова куда-то делись, кроме двух.

Я ждала его в прихожей.

— Я согласна.

Он кивнул, будто другого и не ждал. Снял пиджак и прошёл в спальню.

— Снимаю я. Ты на стуле, руки связаны, во рту кляп. Плачешь. Минута, не больше.

— И всё?

— Да.

— Ланской на это не купится. — Я пошла за ним. — Он хочет видеть, что со мной делают. Ты сам ему так пообещал. Значит, в кадре нужен мужик.

— Нет.

— А кого ты позовёшь? Оператора? Водителя со двора? — игнорировала я его ответ.

Глеб повернулся ко мне всем телом, но я не попятилась.

— Никого.

— Тогда тебе придётся самому.

Он долго молчал. Правая рука сжалась, большой палец прошёлся по костяшкам, по белой полосе шрама. Я впервые видела, как он это делает, и запомнила.

— Ничего настоящего не будет, — процедил он наконец. — Верёвка, кляп, маска. Оборву, как только станет похоже.

Он перечислял спокойно, а у меня от каждого слова горели щёки, и низ живота тоже. Брат будет смотреть это видео, а я стою и думаю про верёвку на своих запястьях и про его руки в перчатках. Стыдно было до тошноты. Жарко тоже.

— Маску надеваешь ты, — отчеканила я. — Остальное решаю я.

Он смотрел на меня так долго, что я успела испугаться.

— Понял.

Глеб достал из шкафа спортивную сумку и на кровать легли моток верёвки, чёрный кляп на ремешке и балаклава. Телефон он прислонил на комоде к коробке из-под обуви: книг, чтобы подпереть, у него не водилось. Проверил кадр.

Потом натянул балаклаву, следом перчатки. В прорези появились его глаза. Я вдруг заметила знакомую тяжесть плеч. Передо мной снова стоял человек из клетки. Внизу живота свело горячим, и дыхание стало прерывистым.

На телефоне загорелась красная точка.

— Пишет, — прошептал Маска.

Глава 16

Глеб

На комоде горела красная точка, а я смотрел на то, что попадёт в кадр.

Голая стена, штора задёрнута: белая ночь выдала бы, что это не подвал. На стуле Ася, в мятом платье из бара. Сама придумала: Кир узнает платье и решит, что сестра до сих пор на бетоне. Мамино кольцо на цепочке он тоже узнает. Снимать его я не стал.

Под ремешок кляпа я сунул палец, проверив, что не режет. Плакать я её не просил. Она заплакала сама, когда я шагнул в кадр.

Взяв её за волосы у самых корней, я запрокинул ей голову. Глаза, смотрящие в камеру, были мокрые, огромные.

Кир будет смотреть это на кухне, где мы в шестнадцать курили в форточку.

Из ножен вышел нож и девушка замерла. Я поддел лезвием бретельку и срезал. Кожи сталь не коснулась, за этим я следил внимательнее, чем за кадром.

А после нажал на экран. Минута и десять секунд. Этого хватит.

Кляп расстегнул сразу.

— Всё, — прошептал я и потянулся к верёвке.

— Руки не трогай. — Её губы распухли от ремешка, щёки были мокрые, а глаза уже злые. — И маску не снимай.

Я взялся за край балаклавы.

— Я сказала, не снимай.

Шесть дней я был для неё псом Вершинина, и пёс, выходит, нравился ей больше хозяина. Я ревновал её к собственной маске.

Верёвку от спинки я отвязал, запястья оставил стянутыми. Поднявшись, Ася качнулась, и я поймал её за локоть.

— Сядь, — велела она и кивнула на стул, где только что сидела.

Я подчинился и плюхнулся на него.

— И молчи. Он не болтал.

Ася шагнула между моих колен. Платье съехало до пояса, связанные руки выгибали её грудью ко мне.

— Сними с меня трусы. В перчатках.

Я медленно подчинился, спустив их по бёдрам вниз. С фольгой в перчатках я провозился дольше, чем с любым замком. Она впервые за вечер улыбнулась.

Опустилась она на меня без рук: не возьми я её за бёдра, упала бы. Вчера ей было больно, и на середине она остановилась. Двигалась неглубоко, сбивалась. Я сидел, как пленный: ни заговорить, ни снять маску. Только держать.

Потом она всхлипнула.

— Говори.

Я молчал. Она сама велела.

— Говори, — злее бросила девушка. — Что ты хочешь со мной сделать?

Стыдно ей было спросить, но она спросила.

— Нравится, когда тебя берёт чужой? — ответил я ей в ухо шёпотом Маски.

Она замерла и щёки вспыхнули до самой шеи.

— Ты не чужой.

— В маске чужой. — Я провёл перчаткой по её позвоночнику, до связанных запястий. — Хорошие девочки такое не любят.

— Значит, я плохая.

— Ты тёмная. — Я выдохнул это ей в шею сквозь трикотаж. — Мне нравится.

Всё, что я показал ей в клетке, я показывал, чтобы она ушла. А она взяла и оказалась такой же.

Её тряхнуло всем телом, и я почувствовал это членом. Стиснул зубы.

— Глубже, — велел я. — Опускайся.

— Я не…

— Можешь. Всего примешь.

Ася опускалась по чуть-чуть, закусив губу. Я не тянул вниз, только не давал соскочить. Когда она села до конца, у неё вырвался тонкий стон, а глаза стали шальные.

Дальше она сама нашла, как ей нужно: качалась часто, запрокидывая голову. Её скрутило быстро. Она кончила со всхлипом, уткнувшись лбом мне в плечо, сжимаясь вокруг меня так, что у меня потемнело в глазах.

Мне до края было ещё далеко.

Отстранив её за плечи, я посмотрел и чуть наклонил голову. К её лбу прилипли волосы, на шее появились красные пятна. Ася не понимала, почему я не двигаюсь.

Наклонившись, я медленно провёл маской по её груди. Колючим трикотажем по коже. Она дёрнулась, и я повторил по второму.

— Слабо, — прошептал я. — Мне нужна выносливая.

В её глазах мелькнула злость. Так она смотрела на меня в кабинете Ланского, когда я велел ей просить.

И Ася снова задвигалась через силу, на дрожащих коленях.

Я стянул зубами правую перчатку и выплюнул на пол. Между её ног легла ладонь со шрамом. Мне ничего не надо было делать, я только подставил пальцы и она сразу всё поняла, сама тёрлась о них клитором всё быстрее, пока не сорвалась на крик.

Второй раз её трясло дольше. Из её бормотания я разобрал только своё имя.

— Смотри, какая ты мокрая. — Я поднёс руку к её лицу.

Ася кинула взгляд на мои пальцы, потом мне в прорезь. Наклонившись, медленно облизала их, не отводя глаз.

На этом поводок кончился.

Я двинул пальцы ей в рот, глубже, на язык, и она сомкнула на них губы. Захочет, прикусит. Это она уже умеет, след от её зубов у меня на этой ладони ещё не сошёл. Второй рукой я взял её за бёдра и насаживал на себя жёстко, до упора, не спрашивая. Стул ехал по паркету, а девушка стонала мне в пальцы и не кусала.

— Ася!

Я вжал её в себя и кончил, и больше никем не притворялся.

Выпустив мои пальцы, она подняла голову и долго смотрела мне в прорезь. Мы оба глубоко дышали, восстанавливая сердцебиение.

Затем я снял верёвку и коснулся хрупких запястьев: полосы к утру сойдут. До кровати донёс на руках, встать она не смогла.

Девушка сама стянула с меня маску, уже лёжа, бросила на пол и через минуту спала.

Только когда я убедился, что она не проснётся, пошёл смотреть видео на кухню. Ни окна, ни вещи, по которой найдёшь квартиру. Пришли мне такое про неё кто-нибудь, я бы убивал.

С этими мыслями отправил всё Ланскому и через минуту он прислал сообщение, в котором меня похвалил за работу.

Я тёр костяшки, пока шрам не покраснел. Кир сейчас открывает файл.

В пятом часу на тумбочке завибрировал телефон. Имя на экране я так и не стёр за полтора года.

Ася не проснулась. Выйдя в коридор, я ответил.

В трубке послышалось дыхание Кира, будто бежал по лестнице.

— Я видел, — прохрипел он. — Ты у него работаешь и знаешь, где она.

Я молчал, сжав челюсти. Друга слышал впервые за столько времени и знал, что он меня ненавидит всей душой, но именно мне позвонил, чтобы спасти сестру. Значит, накрыло не кисло.

— Глеб, мне нужна твоя помощь.

Глава 17

Ася

Экран его телефона вспыхнул на тумбочке, как только за стенкой зашумел душ.

Подглядывать я не собиралась. Смартфон лежал недалеко от моего лица, и сообщение выскочило само. Сверху стояло имя брата. Кир просил перезвонить и писал, что это серьёзно.

Экран погас.

Я смотрела в чёрное стекло. Перезванивают тому, с кем уже говорили. Когда? Ночью, пока я спала после видео? Полтора года Кир не произносил его имени, а теперь пишет ему, как в те годы, когда Глеб ночевал у нас на раскладушке в коридоре.

Душ стих, и я, отвернувшись к стене, закрыла глаза.

Глеб вышел мокрый, с полотенцем на бёдрах, и остановился у кровати. Взяв телефон, он прочёл сообщение.

— Не спишь? — бросил мужчина.

Я повернулась.

— Кир видел?

— Да.

— И что?

— Ничего. Ждём.

— Он тебе звонил?

Глеб сунул телефон в карман брюк, висевших на спинке стула.

— Нет.

Он соврал мне в лицо и даже не отвёл глаз. В клетке он хотя бы делал это из-под маски.

Потом сел на край кровати, взял мою руку и развернул запястьем вверх. Две розовые полосы от верёвки за ночь побледнели. Он медленно провёл по ним большим пальцем.

— Болит?

— Нет.

Хотя на самом деле болело. И между ног саднило после вчерашнего так, что я с утра боялась вставать. Он посмотрел на меня, понял, что вру, и промолчал. Мы оба лжецы, но от этого не легче.

Он быстро оделся: рубашка, галстук, пиджак. Вместе с костюмом вернулось и безэмоциональное лицо. Глеб достал из внутреннего кармана маленький чёрный телефон и бросил мне на одеяло.

— Там один номер. Мой.

— А если мне надо позвонить кому-то, кроме тебя?

— Некому.

Он уже стоял в дверях спальни.

— В обед позвоню. Возьми трубку.

Замок провернулся два раза и всё стихло.

Я ходила вокруг этого телефона, кусая заусенцы.

Номер Кира знала наизусть. После похорон он заставил меня выучить его, как молитву. Каждое утро, пока заплетал косу, спрашивал между прядями. И я отвечала. Мне тогда было пятнадцать лет. Ни разу с тех пор этот номер мне не пригодился.

Кир ночью видел, как человек в маске таскает его сестру за волосы. Сейчас он сидит где-то и смотрит это снова, я его знаю. Будет смотреть, пока не выучит каждую секунду. Переснять видео я не могла. Но могла дать ему услышать мой голос.

Глеб сказал, что Кир сорвётся. Значит, не говорить где. Сказать, что жива, и бросить трубку. Всего десять секунд. Откуда Ланскому знать про это?

А ещё мне хотелось сделать Глебу больно. Он соврал, а я позвоню. Глупо, как в четырнадцать, когда я назло Киру красила губы в подъезде. Я это понимала и всё равно набрала номер.

Решившись, я набрала номер. Сперва долго шли гудки, а затем он ответил:

— Да.

Голос был сиплый, будто брат всю ночь орал. Наверное, так и было.

— Кир, это я.

Наступила тишина, а потом что-то грохнуло, кажется, упал стул.

— Аська. — Он часто задышал в трубку. — Аська, господи. Ты где? Ты цела? Он тебя… они…

Мне хотелось заорать, что ничего не было. Что это верёвка и кляп и я сама так решила. И тогда я прикусила язык до крови. Узнай кто-нибудь, что видео — постановка, Глеба уберут в тот же день, а меня вернут в подвал.

— Я жива, слышишь? Не отдавай им ничего. Ни бумажки.

— Где ты? Ты у него? У Вершинина?

Номера дома я не разглядела. Зато знала восьмой этаж, балкон и Неву под окнами. Киру бы хватило. Слова уже лежали у меня на языке, и я их проглотила. Брат сорвётся и ляжет рядом со мной.

— Не ищи меня. Пожалуйста.

— Ты что несёшь?! Ась…

Где-то рядом с ним, совсем близко, ахнул женский голос:

— Кир, это она? Это Ася?

У меня подогнулись ноги, и я сползла по стене прямо на пол в прихожей. Это же Лерка. Её выпустили, она дома с ним.

— Лерка с тобой?

— Со мной, со мной. Ась, скажи хоть…

В ухе пискнуло. Потом ещё раз. Я отвела телефон от лица: поверх номера брата горел единственный записанный. Точно, полдень же!

— Кир, я тебя люблю. Не отдавай.

Я сбросила брата и нажала на зелёное.

Глеб сперва молчал и я слышала, как у него шумит улица, как он медленно дышит.

— У тебя было занято, — произнёс он.

Я открыла рот, и ни одного слова не нашлось.

— Я еду.

Запищали короткие гудки.

Я сидела на полу, сжимая телефон двумя руками. Страшно было до стука в зубах. А внутри теплилась радость: Кир слышал меня. И Лерка рядом с ним. Держит его за руку, как я держала её в фургоне. Хоть кто-то у него сейчас есть. Хоть кто-то свой.

Через двадцать минут повернулся ключ в замке.

Глава 18

Ася

Только войдя в комнату, он без слов протянул руку ладонью вверх.

Я поднялась с пола и отдала телефон, после чего Глеб открыл вызовы, посмотрел на номер брата и долго не поднимал глаз от экрана.

— Что ты ему сказала?

— Что я жива. Чтобы не отдавал ничего, — пробормотала я севшим голосом. — Где я, не сказала. Про видео тоже.

— Кто ещё слышал?

— Лерка. Её отпустили, она у Кира.

Он замер. Большой палец несколько раз прошёлся по костяшкам, пока шрам не покраснел. Потом Глеб вышел на балкон, закрыл за собой дверь и кому-то позвонил. Говорил коротко, спиной ко мне. Я стояла в комнате и смотрела на его затылок через стекло, как в аквариуме.

Он вернулся с холодом в глазах.

— Ты знаешь, сколько людей вокруг Кира? — В голосе появились стальные нотки. — Один из них передаст Ланскому, что у тебя был телефон. Тебя увезут сегодня же обратно, на бетон. А меня закопают за то, что недоглядел.

— Я не…

— Ты как была ребёнком, так и осталась, — произнёс он устало.

Лучше бы ударил.

Внутри у меня всё окаменело, а потом полыхнуло.

— А ты мне соврал. — Я шагнула к нему. — Кир звонил тебе ночью. Я видела сообщение.

— Допустим.

— Почему не сказал?

— Ты бы позвонила ему.

Крыть было нечем, всё так.

Мы стояли друг напротив друга посреди спальни, злые оба. Он смотрел на меня как на испорченную вещь, и это было невыносимо. Пусть орёт, пусть швыряет, пусть что угодно, только не стоит вот так.

— Накажи меня тогда, — выдохнула я, понимая, что это единственный для нас доступный способ выпустить пар.

Он не шевельнулся.

— Нет.

— Ты меня понял.

— Я не буду тем, кто берёт тебя силой. — Глеб отвернулся к шкафу. — Такой у тебя уже был. В клетке, у двери.

Вершинин говорил про Гипса и меня передёрнуло.

— Он брал, что я не давала. — Я обошла его, встала между ним и шкафом. — А я прошу сама. Вчера вела я. Сегодня хочу, чтобы вёл ты. И не слушал, когда я скажу «нет».

— А как я пойму, где твоё «нет»?

Я расстегнула цепочку на шее. Сняла мамино кольцо, зажала в правом кулаке, а цепочку бросила на тумбочку.

— Вот моё «нет». Кричать могу что угодно. Пока кольцо в кулаке, ты не останавливаешься. Разожму — всё.

Он долго смотрел на мой кулак.

— Повтори.

Я повторила, слово в слово. Щёки горели так, что было больно.

— Уронишь — остановлюсь, — отчеканил он. — Даже если будешь просить дальше.

— Договорились.

Глеб расстегнул ремень. В клетке он на этом месте остановился. Сейчас вытянул его из шлёвок одним рывком.

— Повернись.

Я не подчинилась: решила проверить. Тогда он взял меня за волосы у затылка, развернул и уложил лицом в матрас. Колено встало рядом с моим бедром, его вес вдавил меня в постель. Руки он завёл мне за спину и стянул запястья ремнём. Кулак с кольцом оказался у меня на пояснице, прямо у него перед глазами.

— Нет, — вырвалось у меня. — Пусти.

Он посмотрел на кулак и тот держал.

Глеб задрал футболку мне на спину. Ладонь осталась в волосах и вжала мою щёку в простыню. Я дёрнулась раз, другой и не сдвинулась ни на сантиметр. Стыд накрыл с головой: я лежала связанная, с голой задницей, и текла, как последняя…

— Что ты сделала? — прошептал он мне в затылок.

— Позвонила.

— Кому?

— Киру.

В меня сразу вошли пальцы и я ахнула в матрас.

— Что я сказал тебе утром?

— Что там… твой номер.

— Один номер. — Большой палец нашёл клитор и прижал. — Повтори.

— Один номер…

Он гонял меня по кругу: вопрос, пальцы, край. Как только меня начинало трясти, он убирал руку и ждал, пока я отдышусь. Потом снова. Отвечать связно я перестала на третьем круге.

Хуже всего было то, что каждый его вопрос бил по гордости, а меня от этого только сильнее заливало жаром. Кольцо впивалось в ладонь. Одно движение, и Глеб остановится. Я не разжимала.

Он был твёрдый, я чувствовала это бедром сквозь брюки, и дышал сквозь зубы. Его било не меньше, чем меня. Только Вершинин умел сдерживаться, а я уже нет.

— Проси.

— Пожалуйста…

— Не так.

— Пожалуйста, Глеб. Я больше не буду. Дай мне кончить.

Хрустнула фольга. Он вошёл сзади до конца, и меня выгнуло. Взялся за ремень на запястьях, как за поводья, и жёстко вбивался жёстко, входя глубоко, не давая ни приподняться, ни уйти. Я кричала «нет», кричала его имя, а кулак держал кольцо, и мы оба это видели.

Край подошёл вплотную. Ещё чуть-чуть, ещё…

Он перехватил меня за бёдра и вжал в матрас так, что я не могла шевельнуться, не могла даже потереться о простыню.

— Не сегодня, девочка.

И кончил сам, глухо, мне на спину. А меня оставил на самом краю.

От злости я завыла в подушку. Всё тело ныло и горело, бёдра тряслись, и ничего. Совсем ничего.

У меня было кольцо в кулаке всё это время. Я могла разжать его в любую секунду. И не сделала это.

Ремень он снял сразу. Проверил кожу у корней волос там, где тянул. Укрыл меня одеялом до плеч и поставил на тумбочку воду. От того, как у меня был сжат кулак, свело пальцы. Глеб разогнул их по одному, посмотрел на красный отпечаток и положил кольцо рядом со стаканом.

И всё это молча. Ни поцелуя, ни слова.

— Ненавижу тебя, — прошипела я в подушку.

— Знаю. — Он застёгивал брюки. — Это и называется наказание.

У двери Вершинин остановился.

— Ланской звонил, пока я ехал к тебе. Твой брат передал ему через людей одну вещь. Сказал, если убьём сестру, деньги зависнут. Он поднял ставку, как я и говорил. И ты ему в этом помогла.

Я приподнялась на локте.

— Какие деньги?

— Деньги Ланского. Они висят на фирме.

— На какой ещё фирме?

— На твоей, Ася. Ты её владелица.

Дверь закрылась.

Я ни разу в жизни ничего не подписывала. Только бумажки, которые Кир подсовывал мне на кухне. Брат делал это не глядя, как будто между делом, со словами:

— Это для налоговой, Аська, не бери в голову.

Глава 19

Ася

Я сидела на кухне над чистым листом, хотела выписать всё, что подписывала у брата, и за час не вывела ни строчки

Однако вспоминался только Кир. Утро, хлопья размокают в молоке, я в серой толстовке, которую он считал моей. Он клал рядом с тарелкой какие-то листы и тыкал пальцем:

— Тут и вот тут, Аська.

— Что это, — спрашивала я.

Брат целовал меня в макушку и бормотал про налоговую.

— Голову не забивай. Ты же мне доверяешь? Не смертный приговор тебе даю подписать, расслабься.

И я ему верила. Расписывалась с ложкой в другой руке, не читая ни строчки. Сколько раз? Три? Пять? Красный диплом экономиста, а ставила закорючки, как первоклашка в дневнике.

Семь лет брат проверял, с кем я пью кофе. Ни одного парня не подпустил ко мне ближе подъезда. А сам сунул мне в руки чужие деньги, за которые теперь убивают. Ирония как раз в том, что я подписывала именно смертный приговор.

— Сука ты, Кир, — прошептала я пустой кухне.

У меня в пальцах хрустнула ручка и по ладони потекли синие чернила, капелька скользнула по красной вмятине от кольца, которая так и не сошла до конца.

В девятом часу повернулся замок и через секунду на кухню вошёл Глеб. Не снимая пиджака, положил на стол тюбик мази.

— Руки.

Я не шевельнулась. Он сам взял моё запястье, и я выдернула его так резко, что ударилась локтем о стол.

— Не трогай меня.

Он посмотрел на чернила у меня на ладони и ничего не спросил. Снял пиджак, повесил на спинку стула.

— Кому ты звонил с балкона?

— Не спрашивай.

— Ты знал про фирму?

— Сегодня узнал.

— Врёшь!

— Сегодня, Ася.

Он сел напротив и положил руки на стол.

— Ты выйдешь за меня.

Сначала я решила, что ослышалась. Потом громко и некрасиво засмеялась, до икоты. Он же ждал, пока я отсмеюсь.

— Это предложение?

— Нет.

— Тогда ни за что.

— Твой брат передал Ланскому очень прямое послание и он прав. Если ты умрёшь — фирма уйдёт наследнику. — Глеб всё спокойно раскладывал. — Наследник у тебя сейчас Кир. А будет муж.

До меня доходило очень медленно.

— То есть… чтобы меня стало выгодно убить?

— Тебя тогда не будут трогать.

— Это одно и то же!

Я резко вскочила и почти закричала:

— Ты хоть слышишь себя?! Ты меня оформляешь как фирму! Кир подсовывал мне бумажки, а ты — меня саму!

— Сядь!

— Да пошёл ты! — Ему в грудь полетел тюбик, отскочил и укатился под стол. Глеб даже не моргнул. — Хоть раз! Хоть один раз в жизни меня кто-нибудь спросит?! Кир решал, с кем мне дружить! Ланской решает, жить мне или нет! А ты решаешь, за кого мне замуж!

— Тебя не спрашивают, — отрезал он. — Тебя оформляют. Ты сама это сказала.

Меня будто ударили под дых. Я вцепилась в край стола, чтобы не осесть на пол. Под пальцами лежал тот самый чистый лист.

Я схватила обломок ручки и расписалась, даже не подумав, что подпись на пустом листе — это катастрофа. На первом курсе нам вдалбливали: никогда, ни за что, над ней впишут что угодно. Но сейчас ярость затмила всё.

— На! — Я швырнула лист ему в лицо и он спланировал ему на колени. — Вот она, моя подпись! Впишите что хотите! Отдай Ланскому или Киру, поделите! Забирай! Вы же все этого хотите!

Глеб взял лист, посмотрел на мои каракули и аккуратно сложил пополам.

— Не пойду! — кинуло меня в другую сторону. — Пусть везут обратно на бетон.

— Там тебя ждёт другой жених.

— Что?..

— Не выйдешь за меня, Ланской выдаст тебя за кого-нибудь из своих. Ему всё равно, чья подпись будет в бумагах.

Перед глазами встала балаклава Оператора с вечным телефоном в руке. Сопение Гипса в темноте. Меня затрясло, как тогда в фургоне, и от страха я заорала то, во что сама не верила ни секунды:

— Ну и пусть! Хоть Оператор! Хоть кто! Лишь бы не ты!

— Хватит! — рявкнул Глеб так, что звякнули чашки в сушилке.

За все эти дни я ни разу не слышала, чтобы он кричал. Он стоял над столом и тёр костяшки большим пальцем всё сильнее.

— Здесь же можно кричать, — выдохнула я. — Ты сам говорил. — Я бросилась в прихожую и заколотила в железную дверь обеими руками. — Помогите! Кто-нибудь! Меня тут держат!

Глеб вышел следом и встал в проёме кухни. Даже не подошёл.

— Кричи, — разрешил он. — Соседи на этаже съехали в мае. А внизу тебя услышит только водитель Ланского.

И я закричала во всё горло, так, что засаднило в груди. За Кира, за подвал, за маму с папой, которые не видят, во что вляпалась их дочь. Потом развернулась, кинулась на него и замолотила кулаками в грудь.

Глеб не закрывался. Стоял и принимал каждый удар, пока у меня не заныли руки. Потом шагнул вперёд, я попятилась, и после второго шага лопатки упёрлись в вертикальную поверхность прихожей. Его ладони легли на стену по обе стороны от моей головы. Он меня не касался, ему и не надо было.

Мы оба дышали, как после драки. Тепло его тела стояло в паре сантиметров от меня, на шее у него билась жилка. И всё, что он днём оставил во мне недоделанным, проснулось разом. Бёдра свело. Стыдно стало до слёз: я только что орала, что лучше за Оператора, а сама хотела, чтобы он наклонился.

— Что, опять накажешь? — прошипела я.

— Нет.

Он долго смотрел на мой рот. Я подняла лицо и сама не знала, зачем: плюнуть в него или поцеловать.

Глеб оттолкнулся от стены и отступил первым.

— Кир хотя бы давал мне бумажки, — бросила я ему в спину сорвавшимся голосом. — Ты и того не даёшь. Женишься на мне, как он на фирме, не глядя.

Он остановился. Потом вернулся на кухню, достал из-под стола тюбик и положил рядом с моей сломанной ручкой. После этого ушёл в кабинет и закрыл дверь.

Уснуть я не смогла. Около двух ночи встала за водой и увидела полоску света под дверью кабинета. Глеб тихо говорил с кем-то по телефону, тем спокойным голосом, который я ненавидела.

— Да, Георгий Андреевич. Понял, шума не будет. Сначала загс, потом врачи, экспертиза, суд.

Я застыла босиком на холодном полу.

— Да, всё через меня. Её подпись больше не понадобится. — Он помолчал. — Брак, а потом признать недееспособной.

На втором курсе у нас было гражданское право. Я сдала его на отлично и прекрасно помнила, кто такой недееспособный.

Это человек, за которого подписывают другие.

Глава 20

Глеб

— Брак, а потом признать недееспособной.

Ланской красноречиво замолчал, да так, что я успел пожалеть о каждом своём слове.

За дверью кабинета скрипнула половица. Я не обернулся. Босые шаги почти бегом ушли по коридору к спальне.

— Хорошо, Глеб, — наконец отозвался Ланской. — С Лебедевым встреться, раз он просит. Узнай, где остальное. И Гордеева Лера теперь докладывает тебе, это твоё хозяйство. Но запомни главное. После суда твоя жена мне живая ни к чему.

— Понял.

Он отключился, а я сидел и смотрел на тёмный экран. Сколько она слышала? Судя по тому, как бежала, достаточно. Про то, что её подпись больше не понадобится, я сказал для Ланского, теми словами, которые он любит слышать. Ася утащила их к себе и теперь лежит с ними в темноте и переваривает.

Выйти и объяснить? Но тогда это долгий разговор, придётся вспомнить всё, начиная с её восемнадцатилетия.

Ланской предложил одну вещь.

— Женись на девочке, Глеб. Муж наследует первым, и ставка у брата сгорит. — Ложечка звякнула о край чашки. — А молодые жёны бывают так неосторожны. Кафель в ванной скользкий, колонка газовая. Месяц-другой, и ты вдовец. Фирма твоя. Значит, моя.

Я тёр костяшки под столом, пока шрам не начало жечь. А сам ничего не показывал на лице, оно оставалось безэмоциональным.

— Вторая половина бумаг у Лебедева, — напомнил я. — Похороните сестру, и бумаги всплывут в тот же день.

— Пусть всплывают. Уберём тихо.

— Тихо не выйдет. Наследство оформляют полгода. И всё это время Кир будет орать про убийство в каждой редакции. А кого берут первым, когда жена гибнет через месяц после загса? Мужа. Потом спросят, кто был свидетелем на свадьбе.

Ланской поморщился. Он не любил шум сильнее, чем убытки.

— И что ты предлагаешь?

— Суд. Девочка неделю просидела в подвале, не спит, швыряется тарелками. Любой психиатр за деньги напишет, что она не понимает, что подписывает. Опекуном станет муж. Подписываю я, за живую. Кир сидит смирно, раз сестра дышит.

Ланской снял очки и долго протирал их платком.

— Ты стал очень рассудительным, Глеб.

Он мне не поверил и всё равно согласился, потому что так ему выгоднее.

Это её щит. Пока тянутся суды и экспертизы, она живёт у меня по закону, и никто не вправе её забрать.

Но это было лишь половина правды.

Я достал из кармана брюк лист. Её подписи вкривь и вкось ползли по нему, в трёх местах ручка прорвала бумагу насквозь. Лебедева, Лебедева, Лебедева. Синие кляксы расплылись, а ещё сбоку виднелся отпечаток пальца.

Разгладив бумагу на столе, я поймал себя на том, что примеряю к этим закорючкам свою фамилию.

Четыре года назад, через полгода после её признания, я напился на чужой свадьбе и полночи думал, как она будет выглядеть в белом. Утром всё свалил на водку. Но уже через неделю столкнулся с ней в прихожей у Кира. Она процедила мне что-то приветственное и ушла к себе, и стало ясно, что водка тут ни при чём.

Вот бы жениться на ней так, чтобы она сама сказала «да». Но об этом думать не следовало. Такое обещают люди, у которых есть завтра, а моё завтра Ланской и Степаныч расписали на годы вперёд.

Я не мог выбросить лист. Сложив, убрал обратно в карман.

В коридоре было темно, только из-под её двери тянуло белой ночью. Остановившись, я прислушался. Она не спала. Ворочалась вовсю и шумно вздыхала.

Вечером на кухне Ася стояла у стены и поднимала ко мне лицо, а я смотрел на её рот и знал, что ещё секунда, и я его возьму. Но отошёл. А с обеда вспоминал её вой в подушку, когда не дал ей кончить. Наказывал её, а вышло, что и себя тоже. Я помнил, как она выгибалась под ремнём, как побелел кулак с кольцом и так и не разжался. От одной этой картинки в паху налилось тяжестью, и пришлось упереться ладонью в косяк.

Пальцы коснулись ручки.

Войду, и она меня ударит. Потом вцепится в рубашку и потянет к себе. Я знал это. А утром решит, что я купил согласие постелью, и будет права. Не стану этого делать, даже если она сама продастся.

— Уходи, — донеслось из темноты.

Значит, слышала, как я подошёл.

Отвечать я не стал. Принёс из кухни стакан воды, поставил на пол у её двери и ушёл к себе.

Рано утром она вышла на кухню в моей футболке. Голые ноги, волосы кое-как сколоты карандашом. Запястья блестели мазью. Тюбик, значит, всё-таки взяла.

Налив себе кофе, встала у окна спиной ко мне. Про ночь не сказала ни слова. Я тоже. Только по тому, как она держала чашку обеими руками, будто грелась, было видно: всё, что нужно, она услышала.

— Буду поздно, — бросил я.

— Когда свадьба?

Спросила с холодком в голосе, почти равнодушно.

— Скоро.

— Платье мне выбирать самой? Или хозяин и это решит?

— Не знаю.

Это была чистая правда, и она ей не поверила.

У неё с плеча сползла футболка. Я смотрел на голую кожу и на мазь на тонком запястье, и рука сама двинулась к ней через стол. Ася убрала свою со стола. Даже не повернулась.

Взяв пиджак, я ушёл. По дороге запиликал телефон и высветилось имя Степаныча. Он звонит, когда ему надо, хоть в пять утра, хоть в восемь, и никогда не здоровается.

— Я закрыл твою утечку. До Ланского не дойдёт.

Вчера на балконе я сказал ему всего два слова: телефон и Лебедев. Больше он и не спрашивал.

— Как закрыл?

— Не забивай голову, сынок. — Он кашлянул. — Слышал, ты женишься.

И это до него долетело, хотя, кому я вру? Степаныч всегда всё знал раньше всех.

— Ланской велел.

— И правильно, женись. Деньги должны оказаться в нужных руках.

Вероятно, он имел в виду дело: фирма под контролем мужа, муж наш, соответственно, улика под присмотром.

Я с детства знаю Степаныча. Они с отцом десять лет ездили в одной машине, пока отца не привезли домой в закрытом гробу. Вечером после похорон мать заперлась в спальне, а Степаныч пришёл с пакетом картошки, пожарил её на отцовской сковородке и остался до утра. Мне было пятнадцать. С того вечера я у него сынок. Через два года, за месяц до моего выпускного, мать уехала с новым мужем, заранее собрав чемодан. Степаныч и тогда пришёл ко мне.

К Ланскому меня тоже он привёл. Я два года у старика в роли правой руки, а всё, что вижу у него за чаем, перебирается к полковнику на стол. Когда там наберётся достаточно, Ланского не отмоют никакие фонды.

Ещё вспомнилось как в девятнадцать я наутро после драки пришёл к Степанычу с разбитыми кулаками и попросил отвезти меня сдаваться. Он всё уладил и вместо меня сел другой человек, только узнал я об этом через девять лет, когда Степаныч достал папку из стола. Он мне и отец, и ментор. Кажется, его всё устраивает.

Полковник давно отключился, а я ещё квартал ехал и думал, что никто ни разу не спросил, чего хочет она.

Кир ждал меня в своём сервисе на Обводном, в дальнем боксе. На подъёмнике висела машина без колёс, в углу располагался продавленный диван и кофемашина. За неделю он похудел, оброс щетиной, а глаза стали красные.

На диване, поджав ноги, сидела Лера. Когда я вошёл, она вздрогнула всем телом и спряталась за его плечо. Хорошо играла. Лучше Аси.

Кир шагнул мне навстречу и остановился в метре. Его кулаки сжимались.

— Пришёл, значит, — протянул он.

— Ты звал.

— Я звал друга, а пришла шестёрка Ланского. — Он сплюнул на бетон. — Похрен. Где она?

— Не знаю.

— Врёшь. Ты у него правая рука.

— Мне не докладывают, где держат заложниц.

— Видео ты видел?

— Видел.

— Там мужик в маске, — хрипло произнёс Кир. — Я найду эту тварь. Я ему руки по пальцу переломаю и в жопу засуну!

Он сжал кулак, и я сунул свой в карман.

— Она вчера мне позвонила, — заговорил он тише. — Знаешь, откуда у неё мой номер? Я заставил её выучить. И она, коза упёртая, мне ни разу не набрала, а тут…

Я помнил. И знал, с какого телефона звонила Ася. Сам же ей его и оставил.

— Помоги мне, Глеб. Не ради меня. Ты её на руках до травмпункта нёс, когда она с велика слетела.

— Отдай Ланскому остальное. Тогда поговорим.

Кир засмеялся злым смехом.

— Не-не-не, всё лежит в надёжном месте. Пока я живой, живая и она. Так и передай хозяину. И про деньги на её фирме тоже.

Я смотрел на него и думал, что через пару недель для него всё закончится в загсе, а он даже не узнает, кто подставил подножку.

— Она хоть живая? — Он вцепился мне в рукав. — Ты её видел?

Я выждал паузу и кивнул:

— С ней всё пока хорошо.

Кир отпустил рукав и долго смотрел мне в лицо, словно пытался вспомнить, как я раньше врал. Тут у него зазвонил телефон, он выругался и вышел к воротам.

В этот момент с дивана поднялась Лера. Образ жертвы мгновенно слетел с неё. Подойдя вплотную, она поправила мне лацкан и оставила руку на груди.

— Ты на меня не злишься? Пришлось тебя перед Асей немного очернить. Синяки, Вершинин, все дела. Для достоверности.

— Руку.

Она засмеялась и не убрала.

— Сошли, кстати. Хочешь проверить?

Я стряхнул её ладонь и взглянул в сторону открытых ворот, где Кир ходил кругами по двору с телефоном у уха. Каждый вечер он рассказывает этой девочке всё. Предупредить его я не мог, не положив рядом с ним Асю.

— Георгий Андреевич сказал, теперь я к тебе. — Лера качнулась на каблуках. — Где удобнее? Кафе, машина?

Я мог назвать любое место. Машину у моста, кафе на Литейном.

Сказать Асе, что лучшая подруга продала её ещё в такси, я не смогу. После этой ночи она не поверит ни одному моему слову. А вот своим ушам запросто.

— Ко мне.

Лера расплылась в довольной улыбке, а после вернулся Кир, и она снова сжалась, вмиг став несчастной. Он машинально обнял её за плечи.

У ворот, пока Кир отпирал замок, она проскользнула мимо и шепнула мне в плечо:

— Зайду скоро с докладом.

За стеной будет Ася. Пусть слышит каждое слово.

Глава 21

Ася

Глеб вернулся на несколько часов раньше обычного, и с порога велел мне уйти в спальню.

— Сейчас придут. Из комнаты не выходи. Что бы ни услышала.

— Кто придёт?

Он не ответил. Повесил пиджак на стул и поставил чайник, словно ждал гостей к чаю.

У меня похолодели пальцы. Ночью он говорил про загс и врачей с экспертизой. Вероятно, начнут с врачей. Сейчас войдёт тётка в очках, сядет напротив и станет спрашивать, какое сегодня число и не слышу ли я голоса. А я с перепугу ляпну что-нибудь не то. Или же просто у него будут про меня расспрашивать.

— Это врач, да?

— Нет.

— Врёшь.

Обернувшись, Глеб посмотрел на мою руку, которая сама нашла кольцо на цепочке. Он подошёл, разогнул мне пальцы и задержал мою ладонь в своей.

— Иди, Ася.

Я спряталась в своей комнате, но дверь прикрыла не до конца, оставив небольшую щель.

Минут через десять раздался звонок и щёлкнул замок, после чего в прихожей засмеялись.

Этот смех я узнала бы из тысячи. Столько лет он звенел у меня над ухом на парах, в столовой, в примерочных. Лерка.

Я рванулась к двери. Раз она здесь, значит, и Кир где-то близко. Ладонь уже тронула ручку, как вдруг я замерла.

— Ого, — протянула Лера. — Это у тебя квартира или музей? Хоть бы цветок поставил, Вершинин. Живёшь как монах.

Так подруга разговаривала с барменами, когда хотела коктейль за счёт заведения: нараспев и с тянущими нотками. Неделю назад она тряслась в подвале от одного его имени и показывала мне синяк. А теперь мурлыкала ему в прихожей.

Каблуки процокали на кухню, и скрипнул стул.

— Чай? — бросил Глеб.

— Серьёзно? Я думала, у таких, как ты, коньяк в каждом шкафу.

Звякнула чашка. Потом стало тихо, и в этой тишине Лера негромко рассмеялась.

— А ты, оказывается, не кусаешься.

Я не видела, где её рука. Отсюда ракурс только на кусок тёмного коридора. Но Лерку я знала. Сейчас её рука находилась у него на груди или на колене, и он её не убирал. Злая ревность обожгла горло, и от этого делалось ещё гаже: я ревновала человека, который собрался меня обобрать.

— Задолбалась я в том подвале, — пожаловалась Лера. — Сиди, реви, играй бедную овечку. Неделю без мужика.

— Ну да. Там же некому было сосать.

Она прыснула и ножки стула проехали по плитке, ближе к нему.

— Скучал по мне?

— С Лебедевым спишь?

Наступила тишина, закончившаяся сытым смешком.

— Ой, а что такого? Для женского здоровья всё полезно. — Голос у неё стал ниже. — Сосу ему каждую ночь. Он, пока не кончит, всё вываливает. Куда ездил, кому звонил, как Аська в детстве боялась темноты. Мужики ради своего члена и не такое сдадут.

Меня скрутило. Я зажала рот ладонью. Кир. Мой Кир, который гонял от подъезда каждого парня и проверял, с кем я пью кофе, а по вечерам ложился с ней и выкладывал ей мою жизнь по кусочку. Мне хотелось его убить. И так же сильно хотелось обнять: он ведь даже не знает, с кем спит.

— Думал, ты просто стучишь, — отозвался Глеб спокойно. — А ты ещё и подстилка. Кто ближе стоит, о того и трёшься.

Стул отъехал назад. Когда Лера заговорила снова, мурлыканья в голосе не осталось.

— Сам-то какой правильный. У тебя кто-то есть?

— Не твоё дело.

— Значит, есть.

— Даже если и так, то что?

Меня обдало жаром от живота до щёк. Он сказал это про меня, пусть Лерке и через стену.

Но через мгновение я обозлилась на себя так, что прикусила губу. Ничего он не сказал. Отшил Лерку, чтобы отстала, вот и всё. Настоящий ответ я слышала ночью у двери кабинета. Неделю назад я точно так же грелась от трёх слов в фургоне и решила, что меня берегут. Берегли, конечно. Как породистую лошадь, которая должна победить в скачках.

— Ладно, — процедила Лера. — Докладывать?

— За этим, вроде, ты и пришла.

Говорила она теперь быстро и со злостью в голосе, словно колола его каждым словом. Остальные бумаги Кир прячет и не говорит где, даже в постели. Через своих ищет мужика в маске с видео, обещал найти и закопать.

Я прижалась лбом к косяку. Кир ищет Глеба. Если найдёт, домой вернётся кто-то один и мне дороги они оба, чёрт возьми.

— И ещё, Аська Киру звонила, позавчера. Я рядом сидела, всё слышала. Ланскому я не сказала. Будешь должен.

Глеб тогда вернулся с балкона с каменным лицом, а я решила, что он перестраховывается. Меня продали бы второй раз за неделю, и снова она.

— С чего такая доброта? — спросил он.

— Посмотрим, как отдавать будешь.

— Такси в тот вечер тоже ты вызвала?

— А кто ещё? — фыркнула Лера. — Аська без меня сто лет бы от охранника не сбежала. Я ей ещё сказала, что это мой подарок на диплом.

Я помнила, как она это сказала. И как я растрогалась, дура.

— А синяки?

— Тональник. Три оттенка мешала, полчаса рисовала в темноте. Аська над ними ревела, зато сразу поверила.

Ну да, а Глебу не поверила, когда он ответил мне. Решила, что Лерку схватил кто-то другой в балаклаве. Значит, тогда он сказал правду. Может, и ночью я поняла не всё? Мысль была тёплая, однако довольно-таки опасная, и я за неё ухватилась.

Лера задумалась, а потом тихо спросила:

— Она где? Живая?

— Да.

Каблуки шагнули в мою сторону, и остановились.

— Слушай, а не у тебя она? — В голосе снова мелькнула ленца. — Музей у тебя… большой.

Моя ладонь взмокла.

— Заложники дома живут только у идиотов, а Ланской меня за идиота не держит.

Лера хмыкнула, и каблуки вернулись к столу. Глеб ей легко соврал, не задумавшись. Минуту назад я решила, что он сказал мне правду про синяки. Теперь стояла и думала, сколько раз он так же ловко врал мне.

— Ей там… не больно?

Таким голосом Лерка говорила со мной в ночь перед госэкзаменом, когда у меня тряслись руки. Неужели переживала за меня? Что-то слабо верилось.

— Какая заботливая вдруг стала. Когда её сдавала, как-то об этом не думала, — ехидно ответил Глеб, на что она фыркнула.

Кольцо врезалось мне в ладонь. Надо выйти прямо сейчас, вцепиться ей в каре и спросить, почём она продала меня, а почём Кира. Перед глазами эта картинка стояла так чётко, что пальцы дёрнулись к ручке.

А потом Лера уйдёт отсюда, зная, что я всё слышала. Позвонит Ланскому и никто не знает, что с нами будет. А ночью ляжет к Киру под бок, и он, как всегда, расскажет ей всё.

Сколько себя помню, на обиду я огрызалась сразу. Но сейчас сползла по стене на пол и молчала ради брата, зажав кольцо в кулаке. Этот кулак был моим стоп-сигналом. Сегодня я остановила им саму себя.

— В пятницу зайду, — бросила Лера уже из прихожей. — Если не передумаешь насчёт чая.

Хлопнула дверь и воцарилась тишина. Потом по коридору пошли медленные шаги и остановились у моей двери.

Вчера я велела ему уходить. Сегодня поднялась с пола и открыла.

Глеб стоял в коридоре, спрятав руки в карманы. Посмотрев на мой кулак, перевёл взгляд на лицо. Спрашивать, всё ли я слышала, он не стал.

— Ты знал? — выдохнула я.

— С первой минуты.

Глава 22

Ася

Значит, пока я в подвале гладила Лерку по голове, он уже знал. Знал, когда она задирала рукав и шептала мне его фамилию. Знал, когда я ревела над её синяком и грызла себя за то, что сама потащила её через кухню бара.

— Ты видел, как я её жалею. — Я толкнула его в грудь, и он не сдвинулся. — Я тебя ненавидела а ты молчал. Почему?!

— Ты бы мне поверила?

Мне хотелось крикнуть, что поверила бы, но осеклась, потому что доверие нужно заслужить, а тут столько всего намешано, что это разрывает голову на части.

— Поэтому ты её сюда позвал?

— Я позволил тебе услышать.

Он шагнул через порог, и я попятилась вглубь спальни.

— Ты куда?

— Спать. — Глеб расстегнул манжету. — Теперь я сплю здесь.

— С какой это радости?

— Скоро распишемся.

— И что? Жена-то я фиктивная. — Я зло засмеялась. — Ты же сам ночью объяснял Ланскому, что от меня скоро одна бумажка и останется.

Пальцы на второй манжете остановились.

— Не всё, что я говорю Ланскому, правда.

— А что правда?

Пуговица на манжете не поддавалась. Он дёрнул её раз, другой, бросил, так и оставил рукав болтаться. Ответа я не дождалась.

Зато в голову полезла Лерка. Как она смеялась у него на кухне, как ехал по плитке стул, поближе к нему, ещё ближе.

— Где была её рука?

Глеб посмотрел на меня исподлобья.

— Где, Глеб?

— На колене.

— И ты её там оставил? — Голос у меня взметнулся вверх. — Сидел, пил чай, а она тебя гладила.

Вершинин пожал плечом. Объяснять он, похоже, ничего не собирался, и у меня зачесались руки. Появилось жгучее желание врезать ему со всей дури.

— А краб в ванной чей? И пачка в тумбочке? Её же кто-то начал до меня.

— Ты сказала верно. До тебя.

— Там, видно, очередь стояла.

Да что я опять прицепилась, как заведённая к прошлым бабам? Вроде бы и мозгами понимала, что истерю на пустом месте, но сердце рвалось наружу, а разум застилала чёрная ревность. Мне бы о другом подумать, а я всё о том, кто скакал на его члене и всё равно не могла затормозить. Просто как будто предохранители здравого смысла вышибло.

— Ни одну не оставлял до утра.

Утешил, называется. Я тут же их увидела: какие-то девицы в темноте натягивают колготки, шарят под кроватью в поисках трусов, хлопают дверью. А он лежит на этих самых простынях, весь такой довольный и удовлетворённый. И на них же сегодня собрался спать со мной.

Ревность шибанула в голову, и мозг отключился полностью, оставив одну животную злость.

Я схватила его за рубашку и рванула на себя, пуговица поскакала по паркету. Целовала я его зло, кусалась, прихватила зубами нижнюю губу, и он зашипел. Ладони у меня на талии сжались, он крутанул меня к кровати, и я сразу поняла, что сейчас будет. Как в прошлый раз: возьмёт, накажет, а я опять буду реветь в подушку.

— Нет. — Я упёрлась ладонями ему в грудь. — Сегодня решаю я.

Он замер. Руки на моей талии стали тяжёлыми.

Я стянула с него рубашку, толкнула, и он сел на край кровати. Расстегнув пряжку ремня, я медленно вытянула его из шлёвок. Кожа прошуршала по ткани. Глеб узнал его, я видела: этим ремнём он в прошлый раз стянул мне запястья за спиной.

— Ася.

— Руки, — велела я.

Его словечко. Он клал на стол мазь и говорил его мне так, будто я собака.

Глеб посмотрел на ремень, потом на меня. Я не отвела глаз.

— Скажешь стоп — отвяжу.

Это тоже были его слова. Он их узнал, уголок рта дёрнулся.

— Не дождёшься.

Глеб лёг и поднял руки к спинке кровати. Я же продела ремень между железными прутьями, обмотала ему запястья и затянула пряжку на последнюю дырку. Узлы я вязать так и не научилась. Пряжка справилась за меня.

Он дёрнул руками на пробу. Спинка лязгнула, кожа впилась ему в запястья и не поддалась, после чего Глеб поднял на меня глаза, и я узнала в них то, что всю неделю в клетке чувствовала сама. Понял, что ничего не может.

У меня закружилась голова.

Стянув через голову футболку, я осталась над ним голая. Он смотрел на мою грудь, а дотянуться не мог. Желваки под щетиной ходили.

Я поцеловала его в шею, туда, где бился пульс. Потом ниже, в ключицу, в грудь, в твёрдый живот, который дёрнулся у меня под губами. Повела языком по дорожке тёмных волос вниз, до пояса брюк, и медленно расстегнула молнию, по зубчику.

— Ася, блядь.

Брюки и бельё я стянула вместе. Горячий член выскочил мне в ладонь, головка уже блестела.

В клетке, в доме Ланского, я делала это впервые, и всё знала по Леркиным рассказам. Час назад она хвасталась, как каждую ночь сосёт моему брату. Я выкинула её из головы. В этой постели её не будет.

Я взяла его в рот и подняла глаза.

Мне хотелось видеть, как у него вздувается вена на шее, как запрокидывается голова и снова рывком поднимается, потому что он тоже хочет смотреть. Как мышцы на руках каменеют и ремень скрипит о железо. Я вела языком по головке, забирала глубже, пока не выступали слёзы, и выпускала его изо рта с мокрым звуком, от которого самой становилось стыдно. Он рычал сквозь зубы. Никогда раньше я не слышала от него такого звука.

Бёдра у него дёрнулись мне навстречу. Тут я и отстранилась.

Он выматерился так, что у Кира уши бы завяли, а брат матом не ругается, он на нём говорит. Прихватив зубами внутреннюю сторону его бедра, у самого края, я не отпускала, пока не остался след. В клетке он поставил мне засос на том же месте. Долг платежом красен.

— Попроси, — шепнула я ему в кожу.

— Хер тебе.

Смеяться в такой момент глупо, но я засмеялась. И опять, взяв его в рот, бросила на самом краю, и снова. Уже сбилась, в который раз. Он мотал головой по подушке, волосы прилипли ко лбу, спинка кровати гремела. А мне всё было мало. Пусть узнает, каково это, когда тело просит, а тебе не дают, и остаётся только лежать и хотеть.

Просить он так и не стал. Держи я его хоть до утра, этот бы не произнёс ни слова. Тогда я отпустила: захотелось посмотреть, какой он, когда сдаётся тело, а гордость нет.

Глеб кончил с хриплым рыком, выгнувшись под ремнём, железо аж загудело. Я не отстранилась, проглотила всё и медленно облизала, не сводя глаз с его лица. Он смотрел на меня потемневшими глазами и хватал воздух, как будто его только что вытащили из Невы.

Опадать он и не думал. Видно, ночи у моей двери дорого ему обошлись.

Потянувшись к тумбочке, я вытащила квадратик. Потом надорвала обёртку зубами. Теперь — для меня.

Раскатывала я неловко, пальцы дрожали. Глеб следил за моими руками и молчал.

Я села на него, прикусив губу. Он был большой, каменный, и меня распирало до дрожи в коленях. Он толкнулся бёдрами вверх, и я прижала его ладонью к матрасу.

— Лежать.

Я двигалась так, как хотела сама. Медленно, потом быстрее, и снова медленно. Опустила руку между ног и ласкала себя у него на глазах. Было скользко и мокро, кольцо на цепочке качалось у меня между грудей. Его взгляд прилип к моим пальцам.

— Отвяжи меня, — процедил он.

— Нет.

Оргазм подкатил сладкой волной. Я сжалась вокруг него так, что он застонал, бёдра задрожали. Рухнув ему на грудь, я впилась губами в шею над ключицей. Сосала кожу, пока не стало больно нам обоим. Выбрала место прямо над воротником рубашки. В пятницу Лерка придёт с докладом и увидит.

— Моё, — выдохнула я ему в шею.

Он всё ещё был во мне твёрдым и ждал, а я не шевелилась.

— Двигайся, — прорычал он.

В первую ночь здесь это слово сказала ему я, на этих же простынях. Я выпрямилась, лениво качнулась на нём один раз и замерла снова.

— А ты мстительная, — выдохнул он.

— Но отходчивая. Не то что некоторые. Поэтому своё ты получишь. — Подумав, я добавила: — Не сразу.

Вот теперь я с ним играла. Поднималась почти до конца и опускалась по сантиметру. Ускорялась, когда он начинал дышать ровнее, и останавливалась, когда у него сбивалось дыхание. Всё его огромное тело ходило подо мной ходуном, мышцы на животе вздулись буграми, ремень врезался в запястья. Он шёпотом матерился, дёргал руками, и спинка кровати билась о стену.

— Отвяжешь — пожалеешь, — пообещал он севшим голосом. — Ты у меня с этой кровати неделю не встанешь.

— Сначала отвяжи себя сам.

Он рванул ещё раз. Ремень держал. Мне было стыдно и сладко от того, как сильно мне это нравится. Огромный, страшный, тот, кто ломал Гипсу кости, лежал подо мной и не мог ничего, пока я не разрешу.

Я разрешила, когда сама уже не могла терпеть. Быстро и жёстко задвигалась, упираясь ладонями ему в грудь. Он вбивался снизу навстречу, сколько давал ремень, и кончил, выгнувшись дугой. Его голос был хриплый и сорванный.

Пальцы не слушались, поэтому я не сразу справилась с пряжкой. На запястьях у него остались красные полосы. Я целовала их и смотрела ему в глаза. Ждала, что он сейчас перевернёт меня и начнёт свою расплату. Но Глеб вместо этого притянул меня к себе на грудь.

— Расплата будет, — пробормотал он мне обещание в волосы.

— Жду.

Через несколько минут его дыхание стало медленным и ровным.

Я лежала и не верила. В клетке он сидел на стуле за дверью. Здесь в первую ночь лежал ко мне спиной и не спал до утра. Потом стоял у моей двери.

Ни одну не оставлял до утра. А со мной уснул.

Я долго слушала, как бьётся сердце. Потом за окном посерело, и мне захотелось пить.

Дверь кабинета была приоткрыта. Каждое утро он запирал её, я слышала через стену, как щёлкает замок. Вечером открывал. Дома при мне ему, видно, нечего было прятать.

Когда заходила внутрь, мне хотелось найти хоть что-нибудь. Записку, звонок, бумажку, которая скажет, что Вершинин на моей стороне. Тогда я бы поверила ему окончательно, и в этот раз уже не одними ушами.

Ящик стола выдвинулся бесшумно. Сверху лежала папка с синей печатью адвокатского бюро.

Заключение врача-психиатра по Лебедевой. Я узнала свою фамилию и почему-то сначала посмотрела на дату. Там стояло конец июля. До этого оставалось три недели.

Меня ещё никто не осматривал, а врач уже знал, как пройдёт приём.

Со слов супруга у меня были плаксивость, бессонница, вспышки агрессии после перенесённого похищения. Я, как оказалось, не понимаю значения подписываемых документов. С детства выраженный страх темноты.

Да, Кир шептал это Лерке в постели, она несла Ланскому, а тот отдал юристам. Моё детство дошло до этой папки по цепочке и теперь находилось у человека, который сейчас спал в моей кровати.

Под заключением лежало заявление в суд о признании гражданина недееспособным. Номер пустой, дата тоже. Заявитель — Вершинин Г., супруг.

Мы ещё не женаты, а я у него уже сумасшедшая.

Внизу стояла его подпись. Я провела по ней пальцем и нащупала бороздку. Именно его закорючка и пойдёт к судье.

Киру и Глебу нужны были от меня деньги. А мне просто хотелось, чтобы хоть один из них оказался другим.

Под заявлением, на дне ящика, лежала связка ключей и таблетка от домофона.

Сложив документы обратно, я зажала ключи зажала в кулаке, и металл врезался в ладонь. А после тихонечко скользнула в спальню, где Глеб спал на спине, раскинув руку на моей половине.

Я легла, сунула ключи под подушку и закрыла глаза. Во сне он повернулся и положил тяжёлую ладонь мне на бедро. Так я пролежала до утра и не шевельнулась.

Мне надо предупредить Кира о Лерке, ведь, кроме меня, никто ему скажет. Глеб по каким-то своим соображениям ему не говорил. Да и плевать на него.

Завтра, когда он уйдёт, я сбегу.

Глава 23

Ася

Глеб застёгивал пиджак, когда увидел в зеркале засос.

Я стояла в дверях спальни в его футболке и ждала, что он разозлится. Тронув тёмное пятно пальцем, он застегнул верхнюю пуговицу. И всё равно вылезало над краем.

Прятать его Глеб не стал. Повязал галстук и посмотрел на меня.

— Вечером приеду рано. Поговорим.

— О чём?

— Всё вечером.

Подойдя ко мне, Глеб взял меня за подбородок и поцеловал в губы. И так это выглядело привычно, словно делал подобное каждое утро последние сто лет. У меня чуть не подогнулись колени. Под подушкой лежали его ключи, и я молилась, чтобы он ушёл быстрее, пока я не передумала.

Замок щёлкнул, в коридоре затихали шаги, а после загудел лифт.

Я села на пол в прихожей и сидела, пока не перестали трястись руки.

Потом надела своё платье, другой одежды у меня здесь не было, и босоножки, в которых меня увезли с Рубинштейна. Сверху накинула его ветровку, рукава закатала. Ключи подошли, и дверь открылась тихо, за ней оказался обычный подъезд: чей-то самокат, коврик у соседней двери, лампочка под потолком.

Во дворе всё так же стояла чёрная машина, носом к подъезду. Я вышла следом за женщиной с коляской, держась у неё за спиной, и смотрела в другую сторону. Водитель сидел с телефоном у уха и я решила, что он болтает с женой.

Через два квартала я подняла руку на обочине. Остановилась старая машина с пожилым дядькой за рулём.

— Денег нет. Брат внизу отдаст.

Он посмотрел на мои босоножки и на ветровку до колен. На моём лице явно рисовалось отчаяние.

— Садись, дочка, — вздохнул мужчина.

Всю дорогу я репетировала.

Кир, твоя Лерка стучит. Кир, она вызвала то такси. Кир, она рассказывает им, как я боялась темноты.

Про Глеба я так ничего и не придумала. Скажу, что он держал меня у себя, и Кир его убьёт. Скажу, что спал со мной, и Кир убьёт его, после чего порежет на части. А про ремень, про засос и про то, как он уснул со мной, я и себе-то объяснить не могла.

Двор у нас ничуть не изменился. Тот же тополь, та же лавочка, на ней бабка с семечками. Палец сам набрал номер квартиры.

— Да-а? — протянул домофон Леркиным голосом.

Я застыла с поднятой рукой.

— Кто там? Курьер, что ли? Оставьте у двери, я потом заберу.

Отступив на шаг, я почувствовала, как колотиться сердце. Кир был на работе. А Лерка — у нас дома, отвечала на звонки, как хозяйка, и, наверное, пила кофе из маминой чашки.

Подняться я не могла. Увидит меня, и через минуту про это узнает Ланской.

Я решила дождаться брата. Перехватить его внизу, до того как он зайдёт к ней. Из подъезда вышел парень с собакой, я проскользнула в дверь за его спиной. Поднялась до площадки между третьим и четвёртым и села на ступеньку.

Семь лет назад я сидела здесь в чёрном платье, в котором была на похоронах. Глеб расположился ступенькой ниже и молчал до утра. На рассвете сходил в ларёк и принёс сладкий чай в пластиковом стаканчике. Я потом уснула у него на плече.

Прислонившись головой к стене, я закрыла глаза.

Внизу хлопнула дверь. На лестнице послышались тяжёлые и неторопливые шаги. Я узнала бы их где угодно, а тут и подавно.

Он остановился ступенькой ниже, как тогда. На секунду мне показалось, что сейчас Глеб сядет рядом и молча протянет стаканчик.

— Встала! — приказал он ледяным тоном.

— Не встану. Я жду брата.

— Подождём вместе. — Глеб сунул руки в карманы. — Кир придёт, посмотрит, кто у него на лестнице. Лерка выглянет на шум. Хочешь?

С неохотой я поднялась.

Во дворе его пальцы сомкнулись у меня на локте. Вырваться я не смогла. Бабка на лавочке перестала лузгать семечки, и я рванулась к ней.

— Помогите! Я его не знаю!

Бабка привстала, а Глеб даже шаг не сбил.

— Жена. Это всё нервы. Мы лечимся.

Он сказал это устало и бабка, поверив, села обратно. Посмотрела на меня с жалостью и покачала головой.

Колец у нас пока не было. Женой я ему ещё не стала, а сумасшедшей у него во рту уже была. Слово в слово как в той папке.

За аркой, у выезда со двора, стояла чёрная машина Ланского. Водитель смотрел на нас и не отводил глаз. Значит, он ехал за мной всю дорогу. А я сидела на лестнице и вспоминала чай.

В машине Глеба зазвонил телефон.

— Нашёл, — ответил он. — Нет, Георгий Андреевич. До квартиры не дошла… Понял.

Больше он не сказал ни слова до самого дома.

В прихожей протянул руку ладонью вверх.

— Ключи.

Я швырнула их ему в грудь и он, не глядя, поймал.

— Ты рылась в столе, — проговорил Глеб.

— А ты там держишь мою справку. — У меня задрожали губы, и я разозлилась на них. — Плаксивость. Бессонница. Страх темноты. Ты всё это подписал.

— Умная девочка, сама всё увидела.

— И всё?

Он смотрел на меня и молчал.

— Вечером ты хотел поговорить. О чём?

— Уже не о чем.

У меня перехватило горло.

— Я к Киру ехала про Лерку сказать. Кроме меня, никто ему не скажет.

— И что дальше? — Глеб шагнул ко мне, и я упёрлась спиной в дверь. — Он пошёл бы к ней сразу, ты его знаешь. Через минуту она звонит Ланскому. Через пять Ланской понимает, откуда Кир это взял. К вечеру Кира закапывают. Меня к ночи. А тебя везут обратно в подвал ждать суда.

— Она по домофону ответила, — выдавила я. — Я молчала.

На секунду Глеб прикрыл глаза. Плечи у него опустились, и тут же снова окаменели.

— Один раз ты уже сбежала от охраны. Напомнить, чем кончилось?

Ударить он не ударил, но я чувствовала себя паршиво. Смотрела на его шею с бордовым засосом над воротником, а внутри стоял ком. Я думала, Глеб мой, но сейчас я не знала человека напротив, и от вчерашнего на нём осталось одно пятно на шее.

— Пошёл ты, Вершинин.

Он и пошёл, только в спальню. Вернулся со своей подушкой и бросил её на диван в гостиной.

— Сегодня ты спишь одна.

Я думала, это и есть расплата. Он сам мне её обещал. Но Глеб проверил замки, сунул обе связки ключей во внутренний карман и остановился у двери.

— Ещё раз убежишь, и я сам отвезу тебя Ланскому.

Глава 24

Глеб

Я так и не взял подушку с дивана.

Сел на пол в коридоре, спиной к её двери, и вытянул ноги. Свет оставил гореть. К июлю белые ночи выдыхаются, после полуночи в квартире сереет, я помнил, что она с детства боится темноты. Пусть хоть полоска под дверью будет моя.

В её комнате было тихо, но Ася не спала.

Утром водитель Ланского мне первым позвонил.

— Ваша вышла пешком. Еду следом.

Я стоял в пробке на Литейном и смотрел на светофор, пока сзади не засигналили. Ключи. Запасной комплект, который лежит в столе с тех пор, как я въехал. Я про него и забыл. А кабинет по вечерам не запирал, потому что не хотел создавать иллюзию клетки.

Через двадцать минут водитель прислал адрес. Ну, конечно же, я знал его лучше своего. Куда ей ещё идти?

Когда увидел Асю, мои ладони находились в карманах, иначе я поднял бы её на руки и вынес, а водитель увидел бы, как шестёрка Ланского сдувает пылинки с заложницы.

Во дворе был спектакль. А вот в прихожей водителя не было и играть незачем, вот только половину я там сказал нарочно. Пусть боится: второй побег мне не прикрыть, и Ланской тогда уже спрашивать не станет, сделает.

Но ещё из меня вышел страх вперемешку со злостью. Надо было сказать ей, что она всё сделала правильно, не выдав себя Лерке, но я промолчал.

А чуть позже меня принял Ланской у себя в поместье.

— Садись, Глеб. Чаю?

— Спасибо, нет.

— Значит, девочка нашла ключи.

— Я их оставил.

Он поднял глаза поверх очков: мне явно надо было всё объяснить.

— Хотел знать, куда она побежит, — продолжил я. — Если бы знала, где у брата остальное, поехала бы туда. А она помчалась домой и там его ждала. Ася ничего не знает.

— А если бы дождалась?

— Не дождалась бы. За ней ехал ваш человек и я.

Ланской снял очки и долго протирал их платком. Неделю назад я перебивал его расчётом рисков. Сегодня ловлю заложниц на живца. Он довольно хорошо соображал и не любил неожиданностей.

Когда его взгляд скользнул по моей шее, я закрываться не стал.

— Вижу, с невестой вы поладили, — протянул старик.

— Работаю.

— Только не увлекайся. — Он доброжелательно улыбнулся. — Пока её никому не показывай. Гордееву тоже. А я подумаю, что с вами делать.

Кажется, я тоже попал под прицел. До этого дня мы разговаривали лишь о ней.

Вечером я отпер квартиру и увидел, что спальня закрыта. Я поставил на порог ужин и через час забрал нетронутым. Тарелкой в стену она не швырнула и то хлеб. Но мне не нравилась её злость.

Около полуночи я услышал странный звук из её комнаты. Сначала решил, что показалось, но после прислушался: она плакала в подушку, давилась, затихала и снова шмыгала носом.

Я положил ладонь на дверь, но с чем мне входить? Сейчас вряд ли какие-то слова её успокоят, а против подписи ничего нет.

Вечером я собирался сказать ей то, что с утра крутилось в голове. Папка для Ланского до суда не дойдёт, я её раньше сожгу вместе со столом.

Но было ещё кое-что. Я это репетировал и боялся. Хотел без приказа спросить, выйдет ли она за меня вот так, без всего этого хаоса. И даже приготовился услышать «нет».

Утром, когда я смотрел на неё, мне показалось, что уже можно и что у меня есть хотя бы этот вечер. Но именно в это время у неё уже лежали ключи под подушкой.

И после нашей ссоры говорить стало не о чем. Спрашивать девушку, выйдет ли она за тебя, когда ты только что приволок её домой за локоть, нельзя. Она услышит в вопросе ещё один приказ и будет права.

К ночи плач стих, а Ася так и не уснула, я слышал, как скрипнула кровать, как девушка повернулась и замерла. Может, тоже вслушивалась в звуки коридора.

Неделю назад я был Маской у её двери и она звала меня зайти просто так, без всякой причины. Этому незнакомому мужику она верила. Но вот Глеб Вершинин для неё — враг номер один. Если разобраться, правильно делает: Маска ни разу ей не соврал.

В начале третьего завибрировал телефон. Ланскому что-то приспичило, хотя это вовсе не в его характере звонить мне так поздно.

Посмотрев на экран, я шёпотом ответил, не вставая с пола:

— Слушаю.

— Не спишь, Глеб?

— Да куда мне ночью спать? — съязвил я.

— Я подумал, что с вами делать, — протянул он. — Свадьба в субботу. Я буду свидетелем.

И отключился.

Ну, конечно, именно о такой свадьбе мы все и мечтали, чтобы над нами нависал палач. Но отказаться мы не могли. Не тот случай.

Глава 25

Ася

Его голос раздался прямо за дверью и почему-то с пола.

— Гордеева, сегодня не приходи… Перенесём. Сам наберу.

Глеб звонил Лерке в семь утра, сиплым голосом неспавшего человека перенося всё на пятницу. А мне вчера сказал, что говорить нам уже не о чем.

Под рёбра ткнула тупая ревность, и я разозлилась ещё и на неё. Нашла время.

Потом до меня дошло, почему голос шёл снизу. Он сидел на полу под моей дверью. Полоска света в щели за всю ночь ни разу не погасла, а я, дура, думала, что он просто забыл выключить.

Я лежала и смотрела в пустоту опухшими глазами. За ночь я придумала ему сто фраз и все выбросила. Глебу я не верила. Подпись, жена, нервы, лечимся. Он врал Ланскому, Киру, мне про звонок брата, и я уже не могла разобрать, где у него кончается одна ложь и начинается другая.

А человек в маске мне не врал ни разу. Слов у него и было-то штук двадцать. Сказал, что не так, и не взял меня, когда я сама к нему лезла. Велел не снимать балаклаву, иначе убьёт, я и жива.

Смешно, ведь это один и тот же человек.

После съёмки Глеб сунул маску на верхнюю полку шкафа. Встав на цыпочки, я нашарила трикотаж. Рядом лежали перчатки, а под ними что-то твёрдое.

Это была чёрная коробка в магазинной плёнке. Я сдёрнула её и только потом подумала, что лезу не в своё.

Внутри лежали какие-то две вещицы. Одна маленькая, гладкая, с узким основанием, и я сначала не поняла, для чего она, а когда осознала, у меня загорелись уши. Вторая длинная и тяжёлая, с круглой мягкой головкой, с виду массажёр. Только я уже знала, что массировать им будут явно не шею. Тюбик смазки. На дне чек.

По дате я вспомнила тот день сразу. Это было наутро после того, как он не дал мне кончить.

Значит, Глеб ушёл от меня, ревущей в подушку, а затем поехал и купил вот это. Стоял в каком-то магазине, выбирал. Положил на полку и молчал. А вчера тащил меня за локоть через двор, пока здесь у него лежала моя коробка.

Меня бросило в жар, а следом накрыла злость, да такая, что затряслись руки.

Я положила балаклаву на свою подушку рядом с коробкой и открыла дверь.

Глеб поднимался с пола. Вчерашняя рубашка была измята, глаза красные. Телефон он так и держал в руке.

— Зайди.

Вершинин застыл. В клетке я позвала его так же, просто так, когда мне от него уже ничего не было нужно. Он это помнил, я видела по тому, как дёрнулся у него кадык.

Шагнув в комнату, Глеб увидел подушку. Потом его взгляд перескочил на коробку. Правая рука поднялась к левой, и большой палец пошёл по костяшкам.

— Ася, папка…

— Молчи. Я тебе не верю.

Взяв балаклаву, я сама натянула её на него. Пришлось встать на цыпочки, и Глеб послушно наклонил голову. Трикотаж съехал на лицо, и в прорезях остались одни тёмные глаза, почти чёрные.

После этого я швырнула перчатки ему в грудь. Он поймал и медленно надел, не сводя с меня глаз.

Я расстегнула цепочку, сняла кольцо и зажала в кулаке. Подняла кулак, чтобы он видел.

— Сегодня можно всё.

Нам надо было сбросить пар. Надо было, чтобы у обоих ушла злость, а другого способа мы не знали. И чем сильнее бесились друг на друга, тем жёстче выходило в постели. Но именно этого я сейчас и хотела. Слёзы не помогали, так зачем отказываться от проверенного способа?

Глеб долго смотрел на кулак, после чего взял из коробки маленький и тюбик, сунул в карман брюк. Наклонился ко мне, и я услышала шёпот, от которого неделю назад у меня отнимались ноги.

— Беги.

И я помчалась босиком по коридору, прямиком в гостиную. На диване валялась его подушка. Схватив её, я запустила ему в голову. Он отбил её локтем, даже не замедлив шага.

Глеб не бежал. Шёл спокойным шагом, а я металась от стены к стене, и вся огромная квартира вдруг стала размером с мою клетку.

На кухне я встала за стол. Он остановился напротив.

— Ну давай, — выдохнула я, и голос у меня сорвался в смех. — Догоняй, пёс Вершинина.

Он шагнул влево, я тоже. Он вправо. Потом взялся рукой за край стола и отодвинул его вместе со мной. Стул грохнулся на плитку. Я нырнула у него под локтем и перчатка цапнула край футболки, отчего у меня на боку треснул шов.

Вылетев в прихожую, я вцепилась в ручку входной двери. Там было заперто, а ключи у него в кармане.

Глеб врезался в меня сзади всем телом и вдавил в дверь. Потом развернул лицом к себе и одной рукой собрал мои запястья над головой. Кулак с кольцом оказался рядом с его перчаткой, на уровне его глаз.

Извернувшись, я изо всех сил вцепилась зубами ему в плечо через рубашку, до хруста ткани. Он зашипел.

— Кусаешься, дрянь?

— Пусти, урод!

Я ударила коленом, а он поймал его бедром и прижал. Перчатка скользнула мне под футболку, по животу вниз, и рванула трусы. Резинка лопнула. Палец в коже медленно провёл по мне, и я поняла, какая мокрая там.

Он тоже всё почувствовал.

— Течёшь, сука.

Мне хотелось убить его за то, что это правда.

Глеб легко шлёпнул меня пальцами прямо по клитору и меня подбросило. Я вскрикнула, а он шлёпнул ещё раз, и ещё, тихонько, и каждый раз меня дёргало, как от искры, а между шлепками перчатка гладила, кружила, давила, и я уже не понимала, чего жду, следующего шлепка или чтобы он не останавливался. Я ругалась на него последними словами и сама подавалась бёдрами ему в ладонь.

Два пальца вошли в меня разом. Большой остался снаружи и кружил.

— Ненавижу… — выла я ему в плечо. — Сволочь, ненавижу…

Кончила я прямо у двери, через которую сбежала. Закричала так, что, наверное, услышал водитель внизу, и мне было плевать.

Глеб не дал мне сползти. Развернул лицом к двери и прижал щекой к холодному металлу. Запястья так и остались у него в руке, над моей головой. Я услышала щелчок тюбика.

Скользкий палец лёг между ягодиц. Я замерла.

— Не смей.

Он посмотрел на мой кулак. Кольцо было там, я сжимала его так, что ныли ладони. Палец надавил и не спеша вошёл, отчего меня всю стянуло в одну точку. Было стыдно и горело лицо. В то же время внутри всё искрилось, отчего я прикусила губу.

Потом палец сменила маленькая гладкая штука. Щелчок, и она загудела внутри меня. Колени у меня подогнулись, и держалась я теперь только на его руке.

Над ухом хрустнула фольга.

Он вошёл одним толчком. Внутри было тесно до безумия, его член, гудение, и меня распирало так, что я не могла вдохнуть. Он вбивался в меня, и каждый раз дверь отзывалась гулом, и я вместе с ней.

— Тесно? — шепнул он.

— Пошёл ты…

— Громче, шлюха.

Я заорала. Он вбивался, держал мои руки, и я чувствовала через рубашку, как у него колотится сердце. Тот, кто вчера тащил меня через двор с холодными глазами, сейчас дышал так, будто его самого гнали всю ночь. А я старалась не думать, как схожу с ума от этой грубости, от грязных слов и от его контроля.

Глеб вышел из меня рывком и гудение смолкло, маленькая штука полетела куда-то на коврик. Хрустнула стягиваемая резина. Перчатка намотала мои волосы на кулак, и он опустил меня на колени.

— Соси.

Я подняла глаза на прорези. Вчера он не дал мне сказать ни слова. Сейчас я тоже не могла бы, даже если б захотела.

Я взяла его в рот сразу глубоко. Глеб держал меня за волосы и сам задавал ритм, да такой, что на глазах выступили слёзы, а я впилась ногтями ему в бёдра через брюки. Зарычав, он толкнулся глубже и кончил, прижимая мою голову к себе. Я проглотила всё, и только тогда он разжал кулак.

Рывком он поднял меня с колен, задрал край балаклавы до носа и впился мне в рот. Целовал жадно, вылизывал губы, прикусывал и снова целовал.

— Губы истерзала… — прошептал он мне в рот. — Завтра под фату.

Я сорвала с него балаклаву и под ней было красное лицо, мокрый лоб, сломанный нос. Вершинин. Тот, который подписал.

И я плюнула в него.

Стало тихо. Он медленно вытер щёку тыльной стороной перчатки. Посмотрел на перчатку, потом на меня.

— Ну всё, сука, — проговорил он своим низким и спокойным голосом. — Доигралась.

Глеб перекинул меня через плечо, как мешок, и я тут же заколотила его кулаками по спине, не разжимая их. Орала, а он нёс меня по коридору. Зайдя в комнату, швырнул на кровать.

Футболку Глеб сдёрнул с меня через голову. Сам скинул рубашку, пуговицы опять поскакали по паркету. Перчатки стянул зубами. Голыми руками он собрал мои запястья и прижал к матрасу над головой. Кулак с кольцом лёг у него перед глазами.

Вторую штуку из коробки он достал свободной рукой. Щелчок, низкое тяжёлое гудение.

— Нет, — выдохнула я. — Глеб, нет.

— Кольцо у тебя.

Он прижал головку к клитору и меня выгнуло так, что я ударилась затылком о спинку кровати. Это было слишком, сразу, через край, после двери у меня там всё и так горело. Я дёргалась, а он держал мои руки и не убирал. Оргазм вырвался из меня почти сразу, и я подумала, что сейчас он отпустит.

Но Глеб даже не собирался.

— Ещё, — бросил он. — Дай мне ещё один.

— Сволочь… Убью…

— Потом попробуешь.

Следующий был долгий и рваный, у меня стучали зубы, бёдра ходили ходуном. Я вывернула шею и вцепилась зубами ему в грудь у соска. Он и не дёрнулся, только сильнее прижал гудящую головку. Ещё один я уже не почувствовала отдельно, он накрыл меня, когда я не выплыла из прошлого.

Гудение смолкло и вибратор полетел куда-то в сторону, после чего Глеб отпустил мои руки, чтобы раскатать презерватив, и я тут же вцепилась ногтями ему в спину. Провела вниз со всей силы, через лопатки, через нарисованный на коже пузырь. Пусть носит.

Он вошёл в меня, и я заскулила. Там всё стало таким чувствительным, что каждое движение било током до самых пяток. Глеб снова поймал мои запястья и прижал над головой.

— Как тебе кончать на моём члене, а? Скажи.

Я не могла сказать. Только хвала ртом воздух.

Он двигался резко, потом вдруг замедлился. Глаза у него стали совсем чёрные.

— Тише. Давай чуть сбавим скорость. Хочу почувствовать.

И почувствовал, как меня сжало вокруг него снова. Тело затрясло, а он застонал сквозь зубы, ткнувшись лбом мне в лоб.

— Глеб… — Я захлёбывалась словами. — Хватит… Не могу больше… Пожалуйста, закончи… Не могу…

Он поднял голову и посмотрел на мой кулак. Потом мне в глаза.

— Разожми, и всё.

Я этого делать не стала. Злость ещё не вся вышла. Голова соображала. А мне хотелось, чтобы все мысли отключились.

— Значит, можешь, — выдохнул он хрипло. — Терпи, девочка.

Он задвигался быстро и глубоко. Я кричала, рыдала, выгибалась ему навстречу, и последний оргазм вышел из меня вместе со слезами, будто вытащил наружу всё, что я копила со вчерашнего утра. Двор, бабку, подпись. Глеб кончил следом, вбившись в меня до упора, и рухнул сверху всей тяжестью. Он был мокрый.

Мы так долго лежали. Его сердце колотилось мне в грудь.

Потом он поднял голову и поцеловал меня. Совсем по-другому. Медленно, едва касаясь, сначала нижнюю губу, потом верхнюю, как будто трогал ссадину. За два дня это была первая мягкая вещь, которую он мне дал.

Я заплакала опять, но уже тихо.

Тогда он отпустил мои руки и прошёлся ладонями по телу. На коже краснели отпечатки его пальцев. Он повертел мои руки на свету и, кажется, остался доволен: к завтрашнему дню сойдёт. Пальцами откинул волосы с моей шеи, оглядел её. Там было чисто, потому что Глеб за этим следил, даже когда держал меня за волосы.

Губы у меня распухли. Это он тоже увидел и ничего не сказал.

На нём я насчитала бы много чего, если бы хотела. Укус на плече, отпечаток зубов у соска, лиловые пятна моих ногтей на бёдрах. И на спине красные полосы, прямо по самому лезвию ножа.

Он принёс воды и держал стакан, пока я пила. Укрыл меня одеялом и сел рядом.

— Принеси маску, — попросила я.

Посмотрев на меня, Глеб встал и вышел. Вернулся с балаклавой в руке.

Я села, кутаясь в одеяло, взяла её и натянула на него сама. Пришлось подняться на колени, чтобы достать. Опять в прорезях одни глаза.

— Подпись, — выдавила я. — Для Ланского?

Он секунду молчал и я уже успела испугаться.

— Да, — шепнул он.

Я выдохнула. Этот мне ни разу не соврал.

— А остальное?

Ответа не было. Человек в маске сидел на краю кровати и молчал. Больше он сегодня не даст. Но мне хватило и этого.

Я разжала кулак и увидела, что кольцо прилипло к ладони, а под ним остался глубокий красный отпечаток. Глеб взял мою руку и долго на него смотрел.

В дверь позвонили.

Стянув балаклаву, Вершинин напялил брюки и вышел. Я слышала, как щёлкнули замки, как что-то пробубнил мужской голос и дверь закрылась.

Глеб вернулся с длинной белой коробкой, перевязанной лентой. Положил её на кровать.

На карточке стояли мои инициалы.

Развязав ленту, я уставилась на белый шёлк. Он был простой, но дорогой, с узкими рукавами, чтобы прятать запястья. Я приложила его к себе и поняла, что размер мой до сантиметра.

Глеб стоял у окна и тёр костяшки.

Видимо, даже платье выбирает мне хозяин.

Мой взгляд скользнул к балаклаве. Завтра я выхожу замуж. Знать бы ещё, за которого из них.

Глава 26

Ася

По спине шли пуговицы от поясницы и до затылка. Их застёгивал Глеб.

Я стояла лицом к зеркалу в прихожей и смотрела, как у него ничего не выходит. Пальцы, которые вчера порвали на мне трусы, теперь никак не попадали в петли. Он промахивался, сопел и начинал заново.

Губы у меня так и не прошли. Я замазала их тональником, потом стёрла и махнула рукой. Пусть смотрят.

Последнюю пуговицу он застегнул под волосами и задержал там пальцы. Мамино кольцо висело на цепочке под шёлком.

— Жалко, в загс нельзя в маске, — бросила я его отражению. — Я бы хоть знала, за кого выхожу.

Он поднял глаза и ничего не ответил. Только руку с моей шеи убрал не сразу.

Внизу ждала чёрная машина Ланского. За рулём сидел незнакомый парень в костюме, стриженный под ноль. Он покосился на нас в зеркало и хмыкнул, отчего у меня свело живот. Этим смешком он сопровождал каждый поднос, который ставил мне на тумбочку, когда обещал, что скоро я отмучаюсь. На торпеде лежал телефон.

Это же… Оператор. Я ни разу не видела его без балаклавы, а лицо под ней оказалось самое обыкновенное, курносое, с прыщом на подбородке.

На заднем сиденье лежала моя сумка.

Ремешок был оторван, на боку царапина. Той самой сумкой я отбивалась во дворе. Внутри всё осталось на месте: помада, ключи от квартиры, где теперь хозяйничает Лерка, паспорт. И красная корочка с золотыми буквами. Мой диплом, который мы с ней обмывали. Его даже не помяли.

— Хозяин велел вернуть, — буркнул Оператор в зеркало. — Паспорт нужен.

Глеб всю дорогу смотрел в окно. На каком-то светофоре его рука переместилась на сиденье между нами, ладонью вверх. Я не шевельнулась. Тогда он взял сам и переплёл наши пальцы.

Через минут пятнадцать мы приехали в маленький районный загс с облезлой лепниной и фикусом в кадке. В зале было пусто: ни гостей, ни музыки, только регистраторша с ниткой жемчуга на шее и Ланской у окна.

Он был в светлом костюме, с белой гвоздикой в петлице. Прямо картина маслом: добрый дедушка приехал на свадьбу внучки.

Увидев меня, мужчина развёл руками.

— Красавица. Я так и думал, что размер подойдёт. — Потом посмотрел на мои губы, на воротник Глеба и ласково улыбнулся. — Вижу, жених до вечера не дотерпел.

У меня вспыхнули щёки, и вместе с ними внутри заискрилась злость.

Свидетелем жениха встал Ланской. Со стороны невесты к столу вышел Оператор, одёргивая пиджак.

Больше со стороны невесты не было никого. Мама плакала бы с самого утра, папа делал бы вид, что у него соринка в глазу. А Кир разнёс бы здесь всё к чертям, начиная с фикуса.

Регистраторша читала по бумажке про семью и ответственность, а я не слушала.

— Согласны ли вы, Глеб Андреевич…

— Да, — ответил он, так и не дослушав её.

И всё это время смотрел на меня.

Кашлянув, регистраторша повернулась ко мне.

— Согласны ли вы…

Меня впервые спрашивали, хочу ли я. И этот вопрос задала тётка, которой заплатили, чтобы мой ответ ничего не значил.

Я нащупала через шёлк мамино кольцо и сжала.

Разожми — и всё. Такой наш уговор в постели.

Но здесь это не работало. За спиной стоял Ланской, у двери Оператор, и моё «нет» стоило бы очень дорого.

Только в ту секунду я думала совсем о другом. О том человека, которого он прячет под Маской.

— Да.

И это слово как-то зло вырвалось из меня.

Регистраторша развернула ко мне толстую книгу, а там в моей графе уже было напечатано: Вершинина. Ну конечно, фамилию за меня тоже выбрали, ещё когда писали заявление, которого я в глаза не видела.

Рядом красовалась подпись Глеба.

Взяв ручку, я быстро черканула свою.

Глеб вытащил из кармана простые кольца без камешков и когда его пальцы коснулись меня, я почувствовала, какие они ледяные. А кольцо село как влитое.

Платье впору, кольцо тоже. Один знал мой размер, потому что у него так заведено, всё про всех знать, а второй, видно, насмотрелся на мою ладонь. Я всё время крутила кольцо, пока регистраторша искала, куда приткнуть ручку.

С его кольцом я провозилась дольше. Руки ходили ходуном, и оно упёрлось в костяшку, как раз в шрам. Глеб стоял и ждал, ни разу не дёрнулся, пока я его дотолкала.

— Горько! — Ланской сухо хлопнул в ладоши. — Ну что же вы? Горько.

Он поднял телефон.

Взяв меня за подбородок, Глеб осторожно поцеловал, едва касаясь распухших губ. Это была роль для Ланского и для его камеры, я понимала. Нежность была Вершининская, не Маски. Так умел только Глеб. А потом он начал отстраняться, и я потянулась за ним и впилась в губы так, что он качнулся. Голова не поспевала за моими действиями. Я ненавидела Вершинина. И в то же время любила. Это чувство разливалось по моим венам сладким ядом. Его ладонь скользнула мне на спину и вжала в себя.

— Прекрасно. — Ланской водил пальцем по экрану. — Брату твоему отправлю. Пусть порадуется за сестру.

Палец старика нажал на экран и фотография улетела. Где-то на Обводном сейчас загудел телефон у брата в кармане.

Я дёрнулась, а Глеб удержал меня за талию.

— Тихо, — шепнул он мне в волосы, как Маска.

Отмечать поехали к Ланскому.

Там всё было так же. Тот же дом, та же гостиная, тот же стол у окна, за которым меня поили чаем после подвала. Только теперь на скатерти стояли шампанское в ведёрке со льдом и торт с белыми розочками. От аромата ванили меня замутило.

Подвал был где-то под нами. Я сидела над ним в белом шёлке и не могла заставить себя взять вилку.

Ланской сам разлил шампанское, Оператор встал у двери. Под столом Глеб положил ладонь мне на колено и я не стала сбрасывать.

В какой-то момент хозяин поднялся с бокалом.

— Ну что ж. — Он оглядел нас. — Теперь вы Вершинина, дорогая. Значит, выпьем за Лебедевых.

Я не поняла и посмотрела на Глеба. Ладонь у меня на колене окаменела.

— Я знал ваших родителей, — мягко продолжил Ланской. — Хорошие были люди.

Он выпил до дна и аккуратно поставил бокал на скатерть.

Пальцы Глеба сжались, отчего я чуть не вскрикнула. Но я увидела кое-что любопытное: свой бокал Вершинин так и не поднял.

Глава 27

Глеб

Старый хрен смотрел на мою руку.

Весь тост, пока говорил ей про хороших людей, Ланской держал бокал у губ и поглядывал туда, где под скатертью моя ладонь лежала у неё на колене. Потом на мой бокал. А я так и не поднял его, и шампанское в нём выдохлось.

Дошло до меня только в машине, когда Толян вырулил за ворота и я разжал пальцы. Тост он говорил ей, а проверял меня.

Два года я сидел за его столом и ни разу не дёрнулся. Он при мне поминал Кира, предлагал мне овдоветь через месяц после свадьбы, и я всё это спокойно глотал. Сегодня из-за одной фамилии не смог поднять бокал.

Молодец, Вершинин. Два года держался, чтобы спалиться на собственной свадьбе.

Теперь он будет думать, почему.

Ася сидела у другого окна и на Литейном она повернула голову, глянула на мою руку, а после снова отвернулась к стеклу. Я и не заметил, что опять тру костяшки.

Она всё видела, однако при Толяне не спросит, а дома — обязательно.

Уже на мосту я решил, что ей отвечу и до квартиры меня мутило от этого решения.

В прихожей Ася даже не стала разуваться. Простучала каблуками в спальню, и я услышал, как скрипнула дверца шкафа.

Вернулась она с балаклавой.

Чёрный трикотаж свисал у неё из пальцев. Она протянула его мне, не говоря ни слова, и мне стало ясно, о чём будет вопрос. Важное она теперь спрашивает у Маски.

— Надень.

— Нет.

— Почему? — не поняла девушка.

— Сегодня без неё.

Пусть хоть это у нас останется. Врать буду я сам, своим лицом. Мне не привыкать.

Она опустила руку, и балаклава повисла у бедра.

— Ладно. Тогда ты, — тихо произнесла Ася. — Откуда он знал моих родителей?

— Не знал.

— Он же при всех...

— У него на всех досье, Ась. На тебя, на Кира, на меня. Прочитал всю их подноготную и решил развлечься. Напугать невесту на свадьбе, посмотреть, как побледнеет.

Во мне даже ничего не запнулось. Хорошо меня Ланской выучил.

— А бокал почему не поднял?

— Не стал пить за твоих с ним.

Это была одна-единственная правда, и я сунул её в кучу вранья, чтобы её не разглядели.

Глядя на меня, Ася покусывала распухшую губу. Я видел, как она решает.

— Ладно, — выдохнула она и бросила балаклаву на тумбочку.

После всего этого ада ей хотелось поверить хоть чему-нибудь, и подвернулся я.

Вот ты и соврал жене в первый же вечер, Вершинин. Поздравляю. Даже до ночи не дотянул.

Она повернулась ко мне спиной, к зеркалу.

— Расстегни. Сама не дотянусь.

Утром, застёгивая эти чёртовы пуговицы, я промахивался, будто пьяный. Сейчас же пальцы слушались. Первую пуговицу, под волосами, я расстегнул и сразу прижался губами к её шее, отчего Ася вздрогнула и замерла.

Следующие тоже шли с поцелуями.

— Ты так до утра провозишься, — пробормотала она, опуская голову.

— А я не тороплюсь.

Шёлк медленно расходился. Я целовал каждую полоску голой кожи, опускаясь всё ниже, и где-то на середине спины она перестала язвить, лишь дышала, упираясь ладонями в зеркало, и я видел в нём её лицо с закрытыми глазами. На пояснице розовел след от резинки. Его я целовал дольше всего.

Платье соскользнуло к её ногам и, переступив через него, Ася обернулась. А я поцеловал её в губы, едва касаясь. Она сама потянулась, приоткрыв рот, и мне пришлось держать себя за шкирку, чтобы не вжать её в это зеркало.

Мамино кольцо висело у неё на цепочке между грудей, моё — блестело на пальце. Я опустился на колени.

— Ты чего? — Она даже отступила на полшага.

На бедре, там, где за столом сжалась моя рука, наливался синяк. По пятну от каждого моего пальца. Я поцеловал каждое по очереди.

— Это я тебя так, — пробормотал я в её кожу.

— Ты меня за весь день только так и держал. — Её пальцы зарылись мне в волосы. — Как будто я сбегу прямо из-за стола.

Я бы и держал. Если бы Ася дёрнулась к Ланскому с вопросами, я бы держал её сильнее.

Подхватив жену на руки, я отнёс её на кровать. Она тут же потянула меня на себя, рванула рубашку, и пуговица отскочила куда-то под шкаф.

— Давай как вчера, — шепнула она мне в губы. — Жёстко.

Я приподнялся на локте и посмотрел на неё. Губы распухли, на запястьях ещё желтели вчерашние отпечатки, на колене мои пальцы.

— Полюбила жёстко, значит? — провёл я большим пальцем по её нижней губе. — Развратил я тебя, Вершинина.

Она замерла и я тоже. Фамилия выпорхнула сама.

— Сам виноват, — фыркнула Ася, но щёки у неё порозовели, сделав вид, что я ничего не сказал.

— Будем так каждую ночь, к осени повезу тебя в травмпункт. Скажу, упала с лестницы. Раз тридцать подряд.

Она впервые за день тихо засмеялась, уткнувшись мне в плечо, и меня от этого смеха чуть не скрутило.

— Нет, — проговорил я, целуя её в висок. — Сегодня по-другому.

— Почему?

Потому что сегодня я соврал тебе в лицо. Потому что старый ублюдок за столом поднял бокал за твою мать. Потому что я не знаю, сколько у меня ещё таких ночей.

— Потому что я так хочу, — вылетело из меня.

Я целовал её долго. Губы, уголок рта, подбородок, горло, где под кожей бился пульс. Каждый раз, когда Ася тянула меня за плечи, требуя быстрее, я возвращался к её губам и целовал, пока она не забывала, о чём просила.

У неё сразу затвердели соски. Сегодня я их не тронул зубами, только губами и языком. Медленно водил, пока она не начала шёпотом ругаться выгибаться мне навстречу. Потом скользнул по животу, по синяку на бедре, по нежной внутренней стороне.

Она была мокрая насквозь. Я не спеша стянул трусы и провёл языком, отчего Ася выгнулась..

— Глеб... Господи...

Я не торопился. Держал её за бёдра, не давая уползти, и слушал, как сбивается её дыхание. Она протяжно кончила у меня на языке, всё это время гладя меня по волосам.

Надорвав фольгу зубами, я не отрывал от её взгляда. Она смотрела, как я раскатываю презерватив, и облизывала губы, а у меня в голове стало пусто и жарко.

Когда я навис над ней, Ася поймала мою правую руку и переплела пальцы со своими, отчего кольца стукнулись друг о друга, и её кольцо коснулось моего шрама.

От этого внутри всё взорвалось.

Я медленно вошёл в неё до самого конца и остановился. Охнув, Ася вцепилась мне в плечо свободной рукой.

После вчерашнего у неё там всё было чувствительное, и она туго сжималась вокруг меня, будто сама себя проверяла.

— Больно?

— Нет. — Она мотнула головой по подушке. — Двигайся.

Я неторопливо качался. Выходил почти до конца и снова входил до упора, целуя её на каждом толчке, и смотрел, как у неё меняется лицо. Ася подавалась бёдрами навстречу, кусала мне плечо, торопила, а я держал темп.

Она сдалась она первой: закрыла глаза, обхватила меня ногами и последовала за моим ритмом.

— Ты сегодня какой-то... — Ася сбилась, ловя воздух. — Будто я стеклянная.

— Сегодня да.

Свет падал в спальню мутными лучами и в нём я видел всё. Родинку под левой грудью, мокрые от пота волосы на виске, её ладонь в моей. И запоминал, будто завтра у меня это отберут.

Может, и отберут. Ты же знаешь, Вершинин, что лежит у тебя на антресоли. Знаешь, что Ася сделает, когда увидит.

Её начало трясти. Она сжималась вокруг моего члена всё сильнее и вдруг открыла глаза, смотрела прямо на меня неотрывно.

— Глеб… — выдохнула она.

— Чёрт, девочка, ты меня с ума сводишь, — шепнул я ей в губы. — Вот так. Да!

Она кончила, вжавшись в меня всем телом, и пальцы её стиснули мою руку так, что кольцо врезалось в кость. И меня понесло.

Я люблю её.

Эта мысль ворвалась вместе со всем остальным, и я понял, что она там давно. С самого начала. А когда оно было, я уже и не помнил. Слово полезло на язык, и я чуть его не сказал. Вцепился ей в губы, не давая себе открыть рот, и кончил, рыча ей в поцелуй, не отпуская её руки.

— Блядь, Ася... — выдохнул я ей в шею, когда смог дышать.

Сказать то, другое, я не мог. Мужик, которого держат на поводке, такое не говорит. Не обещает. Скажу сегодня, а завтра она откроет ту папку, и потом в лицо всё это и швырнёт.

Я долго лежал на ней, не шевелясь. Ася гладила меня по вчерашним царапинам и молчала.

Чуть позже я принёс ей воды, и она выпила половину, держа стакан двумя руками, как ребёнок. Затем я укрыл её одеялом. Осмотрел губы, колено. Синяк к утру расплывётся и будет желтеть неделю.

Сам наставил, сам и рассматривай.

Она лежала на боку, лицом ко мне, и большим пальцем крутила обручальное кольцо.

— Папку я сожгу, — проговорил я, устраиваясь рядом.

У неё замерли пальцы.

— Какую?

— Ту, от юристов Ланского. Заключение психиатра, заявление в суд.

— Ты же её подписал, — приподнялась Ася на локте.

— Для Ланского. До суда она не дойдёт. Сожгу вместе с подписью.

Она о чём-то размышляла, явно не доверяя мне до конца.

— А почему сейчас? — спросила наконец Ася. — Почему не вчера?

— Потому что ты теперь моя жена. Жене про такое не врут.

Сказал и сам услышал, что сказал. Час назад я врал этой жене про её мать.

Сука ты, Вершинин. Какая же ты сука.

Она этого не заметила и, придвинувшись ближе, уткнулась мне в плечо. Такая тёплая и сонная.

— А ты меня так и не спросил, согласна ли я, — пробормотала она. — Ни разу. Все решили за нас, а ты не спросил.

— И что бы ты ответила?

— Спроси когда-нибудь нормально, тогда и узнаешь.

И уснула почти сразу, будто её выключили. Ладонь с кольцом так и осталась лежать у меня на груди.

Около трёх завибрировал телефон. Я тихонько вылез, стараясь не разбудить, и вытащил его из кармана пиджака на стуле.

Это был Кир. Он не писал мне с того утра, когда просил перезвонить. Сообщение было длинное, с корявыми словами. Я стоял голый на тёмной кухне и читал его.

«Ты сука, Вершинин. Тварь продажная. Я тебе хер отрежу и в глотку затолкаю понял? Яйца по одному вырву и сожрать заставлю. Живая, говоришь? Ты мне в глаза смотрел и говорил живая, а сам её трахал. Я её заберу. Слышишь? Заберу. А тебя закопаю живым, гнида, и сверху сам нассу».

Судя по пляшущим буквам, Кир был пьян в хламину. И он так пишет, когда уже решил. Днём открыл фотографию, напился, чтобы не передумать, а теперь полезет напролом её забирать. Вместе со своими парнями из сервиса попрётся прямо на людей Ланского. И ляжет. А она будет смотреть.

— Блядь, Кир, — прошептал я, закрыв глаза.

Удалять я не стал. Показывать ей тоже. Положил телефон на стол и стоял над ним, упираясь кулаками в столешницу.

Ещё одна вещь, о которой я ей не скажу. И самое тяжёлое тоже, что лежит у меня два года.

В темноте я поставил табуретку под антресоль. Там у меня с переезда лежала старая спортивная сумка. В ней боксёрские бинты, засохшие, как картон. А под ними находилась серая папка.

Я не стал её открывать. Что там про смерть её родителей, я помню наизусть. Два года назад прочёл, и потом месяц не мог смотреть Киру в глаза. С тех пор так и вожу её с собой. Ни сжечь не могу, ни отдать.

А сегодня Ланской поднял бокал за Лебедевых, а Ася спросила меня, и я соврал ей так, что на лице ничего не дрогнуло. Завтра совру ещё. Потом ещё. В конце концов Кир полезет её забирать, и я опять буду говорить ей, что ничего не знаю.

Нет. Хватит. Я был трусом два года, пора уже всё рассказать.

Положив папку в ящик стола, я на секунду задержался. Сейчас там две папки. Утром первую сожгу при ней. Вторую — отдам ей в руки. Пусть потом швыряет в меня чем захочет. Хоть кольцом.

Ася спала, откинув руку на мою половину. Я лёг рядом, положил её ладонь обратно себе на грудь и накрыл своей.

Утром между нами исчезнут все тайны.

Глава 28

Ася

Я крутила кольцо на пальце у Глеба, пока он спал, и оно каждый раз цеплялось за шрам. Он так и не убрал ладонь, держал мою у себя на груди. Его сердце спокойно стучало.

Уже наступило воскресенье. Где-то внизу текла Нева, во дворе наверняка торчала машина Ланского, и мне впервые было на неё плевать.

Я лежала и пробовала слово на вкус. Счастлива. Звучало глупо. Пока мне было сложно определиться с этим. Похищение, подвал, свадьба, где свидетелем был бандит. И вот лежу голая на мужике, которого четыре года ненавидела, и улыбаюсь, как последняя дура.

Папку он сожжёт.

А потом я ещё ляпнула, чтобы он когда-нибудь спросил меня нормально. Щёки загорелись от одного воспоминания, и я уткнулась носом ему в плечо.

Кто тебя за язык тянул, Лебедева? Вершинина. Тьфу ты.

— Не спишь, — пробормотал он мне в макушку.

— Сплю.

— Врёшь.

Его рука съехала с моей ладони на спину и медленно пошла по позвонкам. Я выгнулась, как кошка, и сама себя устыдилась.

— Колено покажи.

— Сам смотри. Ты наставил.

Откинув одеяло, Глеб приподнялся на локте и долго разглядывал пять пятен, за ночь расплывшихся в одну жёлто-лиловую кляксу. Потом наклонился и поцеловал.

Я потянула его за волосы к себе. Он навис надо мной, и в утреннем свете я впервые разглядела его лицо. Щетина, криво сросшийся нос, морщина между бровей, которая не разглаживалась даже сейчас. Глеб и во сне, похоже, что-то сторожил.

— Ась. — Большой палец прошёлся по моей нижней губе, она почти зажила. — Мне надо тебе кое-что...

На стуле в кармане пиджака завибрировал телефон.

Глеб не шевельнулся. Жужжание смолкло и тут же началось снова. Закрыв глаза, он выругался одними губами и встал. Глянул на экран, и спина у него сделалась другая. Так он стоял у окна в кабинете Ланского, когда я в первый раз увидела его без маски.

— Да, Георгий Андреевич.

В тишине спальни голос в трубке доносился даже до меня. Слов я не разобрала, только тихий и вежливый тон с ласковой укоризной.

— Понял. Через сорок минут буду.

— Что ему надо? — Я села, прижимая одеяло к груди. — В воскресенье?

— Поговорить.

— О вчерашнем? О тосте?

Он не ответил. На стуле висела рубашка с дыркой вместо пуговицы, которую я оторвала, и Глеб полез в шкаф за другой. Застёгивал её быстро, а меня от этой ловкости затошнило.

Вчера Ланской поднял бокал за маму с папой, а Глеб свой так и не тронул. Я видела, как старик смотрел на его руку. Тогда я испугалась за себя. Теперь, глядя, как Глеб застёгивает часы, я боялась за него.

— Глеб, он тебе ничего не сделает?

Обернувшись, он подошёл и сел на край кровати. Взял моё лицо в ладони и осторожно поцеловал сначала в лоб, потом в губы.

— Дождись меня, — проговорил муж. — Вечером всё расскажу. Всё, Ась.

— Что — всё?

— Вечером. — Он поднялся и уже в дверях добавил: — И ничего не трогай.

Входная дверь хлопнула, замки провернулись и через минуту во дворе стукнула дверца машины.

Где-то я это уже слышала. В четверг утром, в прихожей, он поцеловал меня и пообещал ровно то же. А к вечеру говорить со мной ему стало не о чем.

Я поставила чайник на кухне, просто чтобы чем-то занять руки. Насыпала в кружку три ложки сахара и замерла. Такое же число, как в том стаканчике из ларька. Семь лет пью только так и ни разу не задумалась, откуда это взялось.

Пила я стоя у окна. Внизу и правда стояла чёрная машина, только водитель в ней был другой.

Глеб попросил ничего не трогать. А что тут трогать? Квартира пустая, как номер в гостинице. Рубашки по цветам, в холодильнике, если только, продукты. Балаклава на тумбочке. Есть только одна вещь, которую мне не полагается трогать, и он вчера пообещал сжечь её при мне.

Вот только не сделал этого. Утром ему стало некогда.

Поставив кружку, я разозлилась на себя. Он же обещал. И про Ланского объяснил, про досье, а я поверила, потому что очень хотелось.

Только вот спросила я тогда не у Маски. Та лежала на тумбочке, а он её надеть отказался.

Это ничего не значит.

Я себе это твердила, а сама уже шла через коридор. Просто посмотрю, на месте ли папка. Вечером он её сожжёт, а мне станет стыдно, и пусть.

Дверь кабинета Глеб каждое утро запирал. Я взялась за ручку, заранее зная, что упрусь.

Но она открылась.

Забыл, наверное. Торопился к Ланскому и вылетело из головы. Внутри у меня всё равно поднялась липкая тревога.

Стол, кресло, ящик. Я выдвинула его и мой взгляд уткнулся в серый картон, вытертый на углах до бахромы, в рыжих пятнах, как будто его годами таскали по сумкам. На обложке синим маркером, размашистым почерком было написано: «Лебедевы. ДТП».

Я долго не могла взять её в руки. Стояла и смотрела на свою фамилию, на эти три буквы, которые семь лет назад произнёс Киру по телефону какой-то мужик из полиции, а брат потом сидел на полу в прихожей с трубкой и не мог встать.

Глеб объяснил вчера, что у Ланского на всех досье. Может, это оно и есть. Ланской собирал, Глеб забрал. Сейчас открою, а там справки, протоколы, какая-нибудь гадость про папины долги, которых не было.

У меня тряслись пальцы, и картон я открыла с первого раза только потому, что он сам распахнулся. Сверху лежала фотография.

Мама и папа у нашего подъезда. Тополь, лавочка, папина серебристая машина у бордюра. Мама в своей бежевой куртке там смеялась, запрокинув голову, и держала папу за плечо. Папа искал в кармане ключи и хмурился. Я помнила, как он это делал каждое утро.

Снимали издалека. Край кадра закрывала тёмная полоса, стойка лобового стекла. Кто-то сидел в машине через двор и ждал, пока они выйдут.

На мамином пальце блестело кольцо. То самое, что сейчас висело у меня на шее.

Я перевернула снимок и увидела, что на обороте стояла дата.

Эти цифры я помнила лучше своего дня рождения. Только на фотографии они были на два дня раньше. Кто-то сидел через двор и щёлкал.

А мой муж держал это у себя в столе. Что ещё он от меня скрывал? Я потянулась к остальным документам.

Глава 29

Ася

Кто-то аккуратно перерезал тормозной шланг на папиной машине.

Эксперт расписал это на целую страницу со всякими объяснениями, и к обеду я могла бы отбарабанить её, как билет на экзамене. Срез, мол, ровный, края чистые, и списать такое на износ или трещину никак нельзя. Фамилию под подписью я видела первый раз в жизни. Зато синюю ручку узнала сразу: ею кто-то обвёл на полях слово всё про тормоза, и ею же была надписана дата на обороте маминой фотографии.

А нам семь лет назад рассказывали совсем другую сказку, что трасса была мокрая, папа не вписался в поворот, разбирать тут нечего. Через месяц дело закрыли. Кир съездил в отделение, расписался там в какой-то бумажке и потом неделю молчал так, что я боялась к нему подходить.

Под актом нашлись ещё снимки. На одном папа выходил из своей конторы на Лиговском и, как всегда, тащил портфель под мышкой, хотя у него есть ручка. На другом мама стояла у рынка с сеткой, которая оттягивала ей руку. А на последнем наша машина ночью во дворе, под тополем, и возле колеса на корточках сидел мужик в куртке. Лица не видно, одна спина, но я пялилась на неё, пока не заболели глаза.

Потом шёл листок в клетку, выдранный из блокнота. Незнакомым почерком было выписано во сколько папа уезжал на работу, во сколько возвращался, что по пятницам дача и выезжали после шести.

График моей мамы, которая по воскресеньям пекла пирог с капустой и так и не научилась парковаться, кто-то расписал по часам.

Последним лежало корявое объяснение какого-то мужчины и с ошибками. Ему якобы заранее показали машину во дворе. Половину денег отдали сразу. Заказ пришёл от людей Георгия Андреевича Ланского, и он ещё тогда подумал, что к таким лезть себе дороже, но деньги были нужны.

Этот добрый дедушка знал мою семью, даже во сколько папа выезжает по пятницам.

От всего этого меня вырвало в раковину. Потом я долго сидела на холодном кафеле и ждала слёз, а они так и не пришли.

Я не могла выйти и кому-то позвонить. Был бы рядом Кир, он бы схватил монтировку и поехал к Ланскому, а я бы села к нему в машину. Хотелось так сильно, что сводило зубы.

К вечеру я перебралась в прихожую. Села на пол у двери, спиной прислонилась к шкафу. Только теперь я ждала не брата.

В начале девятого повернулся ключ в замке и вошёл Глеб.

Увидев меня, он не двинулся дальше коврика. Ключи так и остались у него в кулаке. На папку он глянул один раз, и мне стало ясно, что открывать её ему незачем: он знает, что там лежит до последней бумажки.

— Ась…

— Это Ланской. — Я не спрашивала.

— Да.

Хоть тут он не стал тянуть.

— Давно ты знаешь?

— Почти два года.

Я поднялась, держась за шкаф: ноги затекли до иголок.

— За что? Папа ведь никому…

— Он работал с бумагами. Увидел в них грязные деньги Ланского. Он тогда только поднимался и свидетели ему были ни к чему.

Папа всю жизнь пересчитывал сдачу в магазине и ругался из-за каждой лишней копейки в счёте за свет. Он бы и с Ланским промолчать не смог. Я это знала точно.

— Почему ты ничего не сказал?

— Кир бы поехал к нему в тот же вечер и у тебя больше не было бы брата.

Я сама представляла себе весь день разные орудия убийства, и от этого меня затрясло.

— Киру — ладно. А мне? Мне ты почему не сказал? В подвале, в машине, у себя в постели? Вчера, когда я тебя спрашивала?

— В подвале? — Он шагнул ко мне. — Ты бы старику в рожу плюнула при первой же встрече. И к вечеру тебя бы не стало.

— А вчера? Я уже не в подвале сидела, я тебе женой была! Досье, да? У Ланского на всех досье, старик развлекается?

— Да, блядь, соврал! — рявкнул он так, что звякнула вешалка. — Соврал! Стоял вот здесь и врал тебе в глаза, довольна?

— В первый же вечер!

— Я сегодня хотел сам отдать! Думаешь, я кабинет забыл запереть?

— Ничего не трогай! Так ты отдаёшь?

— Чтобы ты одна этого не читала, дура! Не на полу, не в пустой хате, не…

— Не смей меня…

— Я к нему пошёл, чтобы он сел! — перекричал он меня. — Два года жру его сраный чай, киваю, подписываю всякую хуйню, и всё ради того, чтобы он сел! Ты понимаешь это или нет?

Ещё утром я бы в это поверила и сама бы себе всё за него объяснила.

— Ещё одна правда для Ланского? — Я рассмеялась ему в лицо, и смех вышел мерзкий, немного лающий. — Как подпись под моей справкой? У тебя на каждого своя правда, Вершинин. Скажи хоть, какая из них моя!

— Вот эта, — процедил он. — Других у меня нет.

— Пошёл ты на хер со своей правдой!

Он стоял в шаге от меня, тяжело дышал, и на шее у него билась жилка. Раньше я бы попятилась. Сейчас мне было всё равно, хоть бы он вбил меня в этот шкаф.

— Кир знает? — спросила я.

— Нет.

— Узнает.

— Узнает и поедет. — Глеб вдруг перестал орать, и от спокойного голоса по коже побежали мурашки. — Ты этого хочешь? Хоронить третьего?

Меня будто под дых ударили. Казалось, у него вместо сердца машина, которая высчитывает лучшие варианты.

С пальца соскользнуло кольцо и я швырнула им в ему в грудь. Оно стукнулось о пуговицу, отскочило на пол и с дребезгом покатилось к двери.

Вешалка ещё качалась. Больше в прихожей ничего не шевелилось.

Глеб медленно присел, поднял кольцо и посмотрел на него. Потом сунул во внутренний карман пиджака. Теперь моё кольцо лежало у него рядом с ключами от моей же двери.

Утром я обнимала Вершинина и думала о счастье. А оно продержалось до обеда.

Прижав папку к груди, я прошла мимо него. У дверей спальни я обернулась.

— Он вчера пил за маму, — проговорила я. — А ты так мне ничего и не рассказал.

Глава 30

Ася

Ночью Глеб подходил к спальне.

У порога скрипнула половица. Потом стало тихо. Он не стучал и назад не уходил. Я лежала в его же футболке, другой одежды в этом доме у меня не было, и смотрела на дверную ручку. Хотелось содрать эту футболку и вышвырнуть в коридор, ему под ноги.

Ручка так и не повернулась. Половица скрипнула снова, и через минуту в гостиной охнул под ним диван.

Утром Вершинин постоял под дверью и проговорил в неё, что едет к Ланскому, а еда в холодильнике. Затем замки провернулись и в квартире наступила тишина. От неё звенело в ушах, поэтому я первый раз за всё время здесь включила телевизор и легла на его диван. Мне было всё равно, что смотреть, лишь бы кто-нибудь говорил.

Шёл старый фильм с плохим звуком. Мама, папа и девочка с бантами едут летом за город, поют в машине, девочка сзади пинает папино кресло. Чем кончится, я поняла сразу: такие фильмы всегда кончаются одинаково. Фура на встречке, визг, белый экран. Потом больница, скрипки, и доктор долго снимает очки, чтобы зритель успел заплакать.

Маме с папой скрипок никто не включал. Мокрая трасса, поворот, а скоро дело закрыли.

За месяц до аварии папа пустил меня за руль на просёлке у дачи. Мне было пятнадцать, я вцепилась в руль до белых пальцев, а мама кричала с заднего сиденья, что я угроблю всех троих, и хохотала. Папа похвалил, что у меня хорошо получается, и пообещал, что как только получу права — машина моя. Через месяц от неё остался металлолом на штрафстоянке, и Кир ездил туда один.

Тут меня и прорвало.

Я ревела в голос, уткнувшись в его диван и кусая плед. Вчера на кафеле не вышло ни слезинки, а сейчас лило так, что я начала икать. На экране давно бежали титры и под них я превратилась в большую лужу.

Вернувшись вечером, Глеб долго шуршал пакетами и гремел на кухне, потом оттуда потянуло жареной картошкой, и у меня свело живот: со вчерашнего утра я ничего не ела, только пила чай.

Он постучал, подождал и вошёл с тарелкой, на которой лежали картошка с яичницей, вилка и хлеб. Поставив всё на тумбочку, он глянул на меня. Глаза у меня наверняка были красные, как у кролика, и Вершинин это увидел.

Я швырнула тарелку мимо его плеча и она грохнула о стену. По светлым обоям поползла картошка, а жёлток потёк вниз некрасивыми полосами.

Глеб не дёрнулся. Посмотрел на стену, потом на мои руки и вышел. Меня всю трясло. Вошёл он же, с новой тарелкой. На ней было всё то же самое, только картошки поменьше, со дна сковородки.

Поставил и вышел, ни слова не сказав.

А я всё равно услышала тихое:

— Ешь.

Но притронулась к уже холодной еде я лишь после полуночи. Стояла у окна и всё гадала, где он выучился так вкусно жарить картошку. У нас дома он только краны чинил.

Во втором часу я вышла на кухню.

Глеб сидел за столом над стопкой синих папок. Услышав шум, он поднял голову.

— Отвези меня к Киру, — попросила я.

— Нет.

— Тогда выпусти. Сама доберусь, не впервой.

— Чтобы ты ему рассказала?

— Да! — Я вцепилась в спинку стула. — Это и его мама с папой тоже! Ты два года решал за него, что ему можно знать. Теперь за меня решаешь?

— Он поедет к Ланскому.

— Хватит делать из него придурка! Кир столько лет меня прятал, и ни одна сволочь ко мне не подобралась, пока я сама не сбежала. Ланской меня в подвал посадил, а Кир ему бумаги не отдал. Видео увидел и ставку поднял, ты же сам говорил, что он так сделает! Псих давно бы приехал к старику с монтировкой, а Кир сидит и ждёт. Он умнее тебя, Вершинин.

— Ждал, пока не знал, где ты.

Вытащив телефон, Глеб потыкал в экран и толкнул его ко мне по столу. Своё кольцо он так и не снял, и оно стукнуло о стекло.

— В субботу ночью. Когда Ланской отправил ему фотографию из загса.

Я прочла длинное сообщение от Кира и у меня загорелись уши, будто это мне брат такое настрочил.

Так Кир писал на моей памяти один раз. Мне было шестнадцать и он нашёл у меня в телефоне переписку с одноклассником, после чего отправил тому три строчки в своём любимом стиле. Через час брат уже трезвый и спокойный стоял у одноклассника под подъездом, а Димка Савельев потом обходил меня в школе по другой стене коридора.

— Он не дурак, — проговорил Глеб тише. — Но на краю. Скажешь ему про родителей, и он шагнёт.

Я отодвинула телефон обратно и пришлось сесть: ноги вдруг стали ватные.

— А мне что? Тупо ждать, пока ты меня в дурку сдашь? — всплеснула руками я.

— Экспертиза через две недели, — спокойно ответил Глеб. — В воскресенье он меня за этим и звал. Сдвинул сроки. Экспертиза, следом суд, судья будет свой.

— Ты же говорил, брак — чтобы меня стало выгодно не трогать.

— Так и было. Ланской хотел, чтобы я овдовел через месяц после свадьбы. Я уговорил его на суд. А это месяцы. Думал, успею его закрыть раньше.

— И?

— Он согласился. И сразу сказал, что после суда ты ему живая ни к чему.

— Зачем? Ты же за меня и так всё подпишешь.

— Ты свидетель. Видела его лицо, дом и подвал. Справку психиатра через год можно оспорить, и тогда хозяйка фирмы откроет рот. — Он потёр костяшки. — В воскресенье Ланской спросил, на каком у нас этаже квартира, хотя прекрасно это знает. А после того, как я ответил, сказал, что это хороший этаж. И он явно не о комфорте говорил. Сама понимаешь всё.

У меня похолодели пальцы.

Вот оно что. Глеб выторговал мне суд, а старик всё равно решил меня убить, только попозже и почище. Несчастный случай он просто поменял на…

Об этом даже думать не хотелось. Сумасшедшая жена, безутешный муж-опекун, справка в деле, и никаких вопросов. Ему так даже удобнее, чем с газом или скользким полом.

А подпись под этой справкой стоит Глебова.

— Это что? — Я кивнула на папки.

— Твоя фирма. Ланской отдал в воскресенье. Опекун должен понимать, что подписывает.

Я подтянула к себе верхнюю. Там на каждой странице стояла моя старая фамилия. Выписки, договоры, платёжки.

К Киру нельзя. Сидеть и ждать тоже нельзя, после суда меня выкинут из окна. Бежать мне было некуда.

Вчера Глеб орал, что пошёл к Ланскому ради одного. Ну что ж, значит, у меня только этот путь.

Я положила ладонь на папку.

— Хочу, чтобы он сел.

Глеб посмотрел на мою руку, потом перевёл взгляд на меня.

— Тогда тебе придётся работать со мной.