Читать книгу: «Сны о России»
Русское государство обладает тем преимуществом перед другими, что оно управляется непосредственно Самим Богом, иначе невозможно понять, как оно существует.
Фельдмаршал Миних
Дизайнер обложки Аркадий Павлов
© Михаил Дорошенко, 2023
© Аркадий Павлов, дизайн обложки, 2023
ISBN 978-5-0053-3774-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Сны о России
Лестница богатого дома. Распахивается дверь наверху. Двое слуг выбрасывают господина во фраке, а затем бросают ему трость, плащ и цилиндр.
– Э-э-эх, господа! Над кем смеетесь!? Сегодня нас выбрасывают, а завтра – вас! Но вот ведь парадокс: у русского человека шея одна, а гонят в три. Загадка природы, сиречь науки-с! Алогизм, так сказать. Однако пребольно ушибся. Я им указал на их недостатки, а они мне – на дверь. Подлецы! Выбить бы окна, да только побьют ведь, прохвосты. Пожалуй, с пролетки швырну им в окошко булыжник и – деру!
* * *
– Не идет, а плывет. На флейте, говорят, играет.
– То муж ее на флейте играет.
– Нет, муж ее в карты играет, а она – на барабане. Когда муж запивает да в дому осадное положение объявляет, она потешное войско на штурм усадьбы ведет… Аделаида Евграфьевна, здравствуйте. Целуем ваши ручки, пальчики и ножки, если позволите.
– Позволю, милейший, ежели рот промокашкой прикроешь. Чернила на губах не обсохло, а все туда же! Щелкопер несчастный!
– Эх, Аделаида Евграфьевна, вам бы дивизией командовать. Стрелу, господа, на лету остановит, в горящую избу войдет…
– И в бордель в Карлсбаде на водах зайти может, да тамошних девок перепороть вместе с клиентами плеткой из ревности.
– Это что-то новенькое, Аделаида Евграфьевна. Не слыхали-с.
– Ну, как же не слыхали, Афанасий Сергеевич? Не вы ли сей истуар про меня разглашали на днях?
– На днях меня не было.
– В живых? От страху или еще от чего?
– В городе не было.
– А я вас приметила.
– То двойник мой троюродный был. Обознались.
– Передай своему тройнику: Аделаида Евграфьевна перепороть не только девок в россказнях его мерзких сумеет, но и его самого… Ваше превосходительство, вы как раз кстати. Я до вас с жалобой на Афанасия Сергеевича. Пашквилянту подобного рода надобно камень на шею, да в прорубь.
– Аделаида Евграфьевна, к чему такие строгости? Ну, обронил Афанасий Сергеевич какую-то глупость для красного словца. Он – весельчак, любитель приврать, но безвреднейший малый.
– Ваше превосходительство, он книгу собрался писать про меня.
– Что за книгу?
– Гренадер.
– Кто таков? Как зовут? В каком с вами родстве состоит?
– Гренадер – это я, да будет вам известно. В суд на него я подать не могу, на дуэль мой медведь никогда не соберется. За честь бедной женщины некому постоять. Я его сама на дуэль вызывала – на саблях, а он мне бороться при всех предлагает.
– Да вы победите, Аделаида Евграфьевна. Он ведь блефует, думает – вы не решитесь. А вы соглашайтесь.
– Он только того и ждет, чтобы я согласилась. Вы все заодно, подлецы!
– Аделаида Евграфьевна, я в исполнении, а вы меня эдак. Я вас под арест.
* * *
– Гусарыня… тьфу ты! Не на вас я плюю, разумеется, милостивая государыня, на себя. Я ведь хотел сказать «сударыня», а получилось… «гусарыня».
– Ну да, ну да, любезный… забыла, как зовут вас по имени отчеству, а, впрочем, не важно…
– Сударыня, я плюнул, как говорится, в сердцах на себя… как это не важно… а вышло вроде как на вас.
– Оставьте, ах оставьте эту тему, милейший, я прощаю.
– А то получается, сударыня с гусыней соединяются. Вроде смешно, а на самом деле не так. Я хотел сказать, мол, гусарыня, то есть гусар с сударыней. Ничего оскорбительного в этом нет: напротив!
– Ну, знаете ли: сударыня, это – еще куда ни шло, а гусар это фи!
– Что значит «фи», милостивая государыня? На кого это фи?
– На вашего гусара, вот на что фи!
– Помилуйте, сударыня… ой, не сударыня… ан нет, все правильно. У нас в полку…
– Вы, милостивый государь, не в полку, а на балу. Плюетесь на пол, словно в казарме!
– А вы фикаетесь!
– Мне полагается. Это мое, можно сказать, естество!
– Что еще за естество? Кто позволил на гусара фикать? Каким таким указом? Ну хорошо, фикайте на гусаров, сударыня, а я гусарыней вас буду теперь называть.
– Вы еще свинарыней назовите, с вас станется. Мужлан неотесанный!
– А вы так и вовсе пейзянка.
– Ну, а вы не гусар, а гусарь надутый. Спесивый и глупый притом.
– Ну, а вы – ягуарыня!
* * *
– Эй, Аарон, чем ты торгуешь здесь рядом со мною, несчастный?
– Здесь – серебром, уважаемый Бен Монид, а там золотом.
– Тьфу, тьфу, тьфу три раза на твое серебро и один раз на золото. Тьфу три раза по три и еще девять раз, говорю я тебе, на твое серебро и один раз на золото. Тьфу!
– Уважаемый Бен Монид, почему ты плюешь много раз на мое серебро и один раз на золото? Зачем ты тратишь свою драгоценную слюну на мой презренный товар?
– Я скажу тебе, Аарон, скажу тебе. Но прежде тьфу на твой жалкий товар еще раз и еще девять раз. Чем ты будешь торговать, Аарон, если я сяду рядом с тобой, здесь в пыли, и начну продавать свой товар!
– Уж не собираетесь ли вы, уважаемый, торговать серебром?
– Где ты видишь серебро, Аарон? У меня более ценный товар.
– Где же он, уважаемый Бен Монид? Ничего не вижу.
– Промой глаза свои и воздай Всевышнему за то, что Он сделал тебя подслеповатым, ибо ты вовсе ослепнешь, если увидишь блеск моего товара. Разве не я посоветовал тебе продавать слитки из олова под серебро и даже под золото, чтобы в каждом доме во Львове лежало твое серебро на комоде, и соседи дивились на такое богатство?
– Уважаемый Бен Монид, все так, как ты сказал, только зачем ты сегодня плюешь на то, что вчера было крупицей от щедрот твоей мудрости?
– Аарон, разве во Львове остался хотя бы один буфет, на котором еще не лежат твои слитки? Разве кто-нибудь покупает у тебя твой товар? Зачем ты сидишь здесь во Львове и разоряешься? Поезжай в Могилев!
– Уважаемый Бен Монид, зачем мне уезжать в Могилев, если солнце нашего квартала пребывает во Львове! Зачем мне, неразумному, возвращаться одному в Могилев? Я поеду с тобой, уважаемый!
– Эх, Аарон, разве тебе неизвестно, что сказал великий русский писатель Гоголь? В России горе от ума! Горе мне, Аарон, горе везде! Ты продаешь свой товар, чтобы заработать столько денег, чтобы люди считали тебе умнее, чем Ротшильд. Ты доволен и счастлив, несчастный, не так ли?
– Да остаться мне в одном шарфе, который сплела мать моей бабушки, чтобы я не был так счастлив!
– Теперь спроси меня, Аарон, счастлив ли я? Нет, скажу я тебе! Ты получаешь за свои безделки полноценные деньги, а я за мои бесценные идеи от вас – ваши деньги!
– Если вам мало, мы, уважаемый, отдадим вам последнюю крону, припасенную на тот случай, если надо будет купить веревку и удавиться от бедности.
– Эх, неразумный! Разве ты не знаешь: сам Ротшильд сидит в коляске у меня перед дверью в очереди за моими советами.
– Так чем же ты недоволен, уважаемый?
– Аарон, меня обсчитывают.
– Как можно?! Кто этот негодяй?
– Я сам, Аарон.
– Как может быть такое несчастье?
– Я сам не могу назначить цену. Ибо мои мысли вечны, а деньги тленны. Мне нужны деньги из вечности. Вечные деньги!
* * *
– Но более всего, господа, меня интересует, почему мужчина держит сигарету у пояса, а женщина у щеки?
– Да где ж вы такое видали, чтоб дамы курили? Каторжанка, разве что, какая-нибудь?
– В грядущем, господа! И закурят, и в штанах будут выхаживать, и подстригутся все, словно холерные. А уж их танцам, к примеру, шаман чукотский позавидует. Членовредительство сугубое!
– И откуда вам таковые фантазии являются?
– В видениях, господа, прозреваю. В видениях грядущего.
– Ну, разве что в видениях! После коньяка или еще чего такого горячительного!
– В дыму и копоти все будут пребывать, словно в пекле. Днем все как один трудиться будут, а по вечерам в ящики театральные для смотрения будут заглядывать с невеселыми картинками. Про жизнь их убогую.
– Ну, ежели все трудиться будут, так они, должно быть, дворцов понастроят на каждого.
– Понастроят, да толку с этого никакого не будет. Пока один дворец будут строить, другой у них развалится. Так они все время строить и будут, пока все не развалится разом. Вместо церквей у них башни железные будут стоять вавилонские. На них будут в небо летать. И до Луны, и до планеты Маркса долетят. Только не мы, а… мериканцы.
– Американцы, они, конечно, горазды на всякие выдумки, да только супротив немцев, да англичан они не потянут. Куда им на Луну! А мы, хотя и отстаем от Европы кой в чем, не лыком шиты. Блоху подковали, к примеру. Сам видел надпись на подкове.
– Что ж там написано?
– Выгравировано по-аглицки русским мастером. Он им в пику по-ихнему, да с издевочкой: Мейд ин в Ванкуверте! Что означает: сделано в Иван-городе! Вот! Не патриот ты, Пантелеймон Федорович, своей отчизны. С чужого голоса поешь и видения у тебя чужие. Накликаешь на себя беду. За такие слова в острог полагается…
– Правнук твой, Василий Тихонович, вначале в остроге победствует…
– За что же это?
– А ни за что.
– Как это: ни за что? Такого не бывает.
– А затем его пустят в расход.
– Это что еще за термин такой торговый будет?
– А это у них расстрел так будет называться.
– Ну, знаешь, Пантелеймон Федорович! Чтобы твоей ноги в моем доме не было! Мерзавец! Христопродавец! Бунтовщик! Фармазон проклятый!
* * *
– Барин у нас остолбенелый.
– Как тебя понимать изволишь, Габриэль? Так тебя барин зовет?
– Гаврила нас прозывают, а барин нонче никого не зовет, токма зенками вращает. Остолбенелый он нонеча.
– В столбняк, стало быть, впал? Это что – ипохондрия какая или попросту перепил?
– Давеча барин, осерчавши, тулупчик на себе порвал. Плечиками дернул и порвал на спине, да локтем в стену попал и остолбенел, как статуэт йерманский.
– Почему же германский, голубчик?
– Потому как в сугубом гневе были. Глаза выпучил, только зенками зыркают во все стороны, а сами не двигаются. Лекаря вызывали, Хвогеля…
– Известный мошенник, а лекарь отменный.
– Лекарь простучал нашего барина молоточком своим. Чистое дерево, глаголет, эбен! Али слоновая кость. Галатей из вашего барина получился. Наука тут бессильна. Мы его и в горячей воде и холодной отмачивали. Ничего не помогло…
– Водкой надо было отпаивать.
– Извели сорок ведер. Не помогает. Лекарь сказал…
– Ничего-то ваш лекарь-калекарь не понимает. Коньяком нужно было французским поить.
– Он предлагал, да барыня сказала – накладно.
– Девку надо было раздеть перед ним поядреней. Враз ожил бы!
– Хвогель сказывал, будто душа его в гастралии пребывает – до страшного суда. Барыня велела его в доспехи обрядить, да в передней выставить вместо украшения, чтоб без пользы места в дому не занимал, а сама не знает, замуж ей выходить, али нет. В синодах дело разбиралось, обещали к весне ответ прислать, а уж осень. Приезжал епископ из Пительбурга, велел сорок молебнов за здравие души отслужить, а за ним другой – из Москвы. Энтот велел за упокой служить. Спорили они, спорили, да так и не сговорились.
* * *
– Эй, с-кандальнички, барышня велит узнать, за что страдаете?
– За правду, ваше благородие.
– Знаем мы вас: за правду! Канальи! Вот ты, к примеру, расскажи.
– Истинно страдаю за неправду, на меня возведенную.
– Поведай, голубчик, не стыдись. На водку получишь.
– Иду я как-то ночью с сенокоса через лес, а по дороге на меня огненноглазый несется дракон во всю прыть. И на ем кто-то сидит, кнутищем погоняет и орет страшным голосом: «Поберегись, застрелю!» Ну, я, как полагается, вилы на дракона выставил и купчишку насадил по ошибке, а он в меня из леворверчика успел-таки пальнуть.
– Интересная… кхе-кхе-кхе… история. Гранд истуар, говорю я, ма фий. Стихотвореньице по сему поводу можно сочинить. Купец на фаэтоне… в лунном свете… с шестизарядным револьвером… э… мчащийся сквозь лес. Что же дальше было? А, преступничек?
– Ну, тут мои товарищи набежали на подмогу, серебро по карманам рассовали, купчишку – в канаву, а сами – в трактир. Там-то я у себя дырки в животе и обнаружил. По ним и определили.
– Вот, Мари, истинно русский человек. Молодец! Богатырь! Но… грабить более не смей! Нехорошо-с! На вот тебе рубль на пропой.
– Премного благодарен, ваше благородие.
– Ну а ты, плешивенький, за какую неправду страдаешь?
– За изобретенье, открытье великое.
– Семинарист, стало быть? Бомбу что ли изобрел, али что похуже?
– Пожалуй, что, бомбу. Теорию новую создал, за что и страдаю.
– Теорию, говоришь? Это интересно. Что за теория?
– Исследование о том, как у нашей отчизны названье украли. Пока Киевская Русь истекала кровью под татарскими саблями, в дремучих лесах на окраине башкиры, мордовцы, московиты да хазары выстроили городище. Назвали себя русскими, нашу столицу в свою Москву перенесли, а нас, истинных россиян, окраинцами обозвали.
– И сколько тебе присудили годков за твое изобретенье?
– Десять, ваше благородие.
– Так я, пожалуй, пропишу в сенат, чтобы тебе, супостату, пожизненную каторгу дали.
– Премного благодарен, ваше благородие, за доброту неизреченную.
– Ка-кой мер-за-вец! Это чтобы я в захолустье сидел под Москвою и из Киева сверху указы получал? Не бывать сему вовек! Эй, конвойный, с изобретателем построже! Я тебе покажу окраину!
* * *
– Как-то появляется у нас на улице – человек размером с медведя со свечою толстенной, как бревно на плече. Остановился, отер пот, осмотрелся вокруг, попыхтел, свечку вновь на плечо взвалил и ушел. Более его никто не видывал.
– Так в чем тут соль, в сём анекдоте?
– Ну, во-первых, сие не анекдот, а быль, а, во-вторых, никакой соли нет.
– Во всякой истории должен быть нравственный урок, а где у вас тут урок?
– Как же, как же! Человек благочестивый: свечку вона какую нес?
– Куда нес, зачем нес? Может, в лес?
– Может, и в лес, откуда мне знать».
– Стало быть, – разбойник, а вы его защищаете.
– Как прикажете понимать вас, милостивый государь? Эдак вы и меня в разбойники запишите.
– И запишу! Зубы мне заговариваете, а сами свечку за упокой души моей ставите. Разбойника наняли, чтобы он меня встретил в лесу и жизни лишил. Я за такое коварство всех своих гончих по вашим полям пущу.
– Да вы, Петр Кузьмич, сами разбойник после сего сказанного будете.
– Я покуда еще только буду, а вы уже тот самый разбойник и есть.
– А вы, Петр Кузьмич, вы… вы «мерихлюндер!
– Тьфу на вас, Кузьма Петрович, за такие слова на меня. Ноги моей в вашем доме не будет? Прощайте навеки?
– Ладно, до завтра.
* * *
– Федор Федорович, говорят, вы по имению на кабане разъезжаете.
– А хоть и на козле, кому какое дело!
– Ну, в этом большой беды нету. Да только за што урядника в плуг впрягли и поле вспахали на нем?
– Для доказательства тезису, что он, подлец, здоровее кобылы.
– Еще говорят, будто вы кобылу на воздушном шаре поднимали, и над домом губернатора она у вас мочилась и лошадиные яблоки роняла.
– Не учил я её мочиться, а только пивом напоил. А то, что балкон обгадила, так то со страху. Нешто можно в кобылу из ружей палить?
– Его превосходительство утверждает, будто вы то рассчитали, что в него начнут палить, да и выдрессировали на подобное безобразие.
– А ты поди докажи – хоть и в суде. Он в мое имущество стрелял.
– Над своей землей стрелял, а ваша кобыла на нее гадила.
– Земля-то, может, и его, да воздух – Божий!
* * *
– Ну, здравствуй, мачеха Россия! Что же я горожу? Матушка, конечно же… Оговорился. Эдак гадиной недолго обозвать, ежели вспомнить о чем-нибудь уже и вовсе неприятном. Эй, как там тебя, позабыл…
– Безымянный я, ваше превосходительство. Служу по вашему ведомству: записываю первые слова приезжающих и последние отъезжающих. Все вздохи и ахи, а также гримасы.
– Без имени, стало быть? А фамилия у тебя есть?
– Фамилия моя и есть Безымянный.
– Подходящая для фискала фамилия. Что-то я тебе такое поручал?
– Наблюдать за вашим братцем опальным.
– Да, было такое. Приказал наблюдать. Потом за границу уехал и все позабыл. Спасибо, голубчик, напомнил. Ну, как там мой брат?
– В благодушии пребывает-с. Частенько гостит в вашем доме. Уходит за полночь, бывало.
– Далеко за полночь?
– Да, уж скорее под утро. Через боковую дверь в соседний проулок, а там его коляска дожидается.
– Долго ждет?
– Ежели за полночь приезжает, то часа три, а ежели пораньше, то и подольше…
– На что же это ты намекаешь, супостат ты эдакий!?
– Я, ваше превосходительство, не намекаю, а докладываю. По форме-с.
– Ну и чем, по-твоему, мой братец в моем доме занимается?
– Музицирует, стихи читает запретные…
– Откуда узнал про стихи, что запретные?
– По губам узнается сие.
– Да ты, я смотрю, феномен в своем роде! Что еще?
– Ручки дамам нацеловывает…
– Да как ты посмел в мои окна заглядывать… а, Безымянный?
– Ваше превосходительство, без заглядывания в нашем деле нельзя. Никак нельзя!
– Ну и откуда заглядывал, с дерева что ли? Из окон напротив, пожалуй, ничего не увидишь.
– Как есть, не увидишь, а ежели подзорную трубу употребить, то все как на ладони можно разглядеть.
– Экий ты, братец, старательный!
– Рад стараться, ваше превосходи…
– Ну и…
– Ваш братец помузицирует с вашей супругой, бывало и… стихи начинает читать нараспев.
– Запрещенные, слыхали уже. Дальше что?
– Ну, а дальше ваш братец шасть к вашей горничной в спальню. Спрячется там, а ваша супруга разыскивает его с завязанными глазами…
– А…
– Гости хохочут, танцуют, шампанское пьют.
– Тьфу на тебя, болван! Было, отвечай, как на духу, прелюбодеяние или нет?
– Ваше превосходительство, деянья подобного рода при закрытых случаются окнах в тщательной скрытности, можно сказать, а вот шпектакли всевозможные, машкерады различные – да! Не то что окна, а и занавески раскроют, бывало.
– Что еще за спектакли?
– Да так, представленья различные. Ерундические, можно сказать. Бывало, ваш братец крылья нацепит и кричит будто лебедь, а ваша супруга от ентого крику в состоянье впадает.
– Что за состоянье?
– Состояние самое что ни на есть лебедическое.
– Ну, а гости-то что?
– А гостей к тому времени уже не бывает…
* * *
– Угостили бы водочкой, нет, коньяком, господа. Такое про себя наплету! Во всем признаюсь! Как на княгиню Велиховскую дерзко засматривался, когда она в карете проезжала. Да что там засматривался? Желал самым непристойным образом в златостенной спальне обладать. Вот до какого бесчестия мысли дошла микроба человеческая. Тьфу!
– Эй, пьяненький! Ты что тут про княгиню Велиховскую плел?
– Я? Я ничего! Спьяну фамилью произнесешь, а что и про что – уже ветер унес.
– Так вот тебе мой совет, философ: вон дом твоей возлюбленной. Ты зайди туда и швейцару передай письмо, а сам сядь в кресло с бархатной обивкой и, когда княгиня сбежит к тебе по лестнице, ты заложи ногу за ногу и, поигрывая краем своей дерюжинки, скажи ей, что, мол, Судьба явилась требовать свое. И требуй. Что хошь!
– Да не рехнулись вы часом? Меня от ваших слов до костей души проняло.
– Делай, болван, что велят. Один раз в жизни шанс у тебя выпал.
– Да кто вы такой?
– Я – тоже князь. В своем роде. Да не бойся, перекрести, не исчезну.
– Да как вы мысль мою прочли?
– Иди, дурак! Я догадливый. Княгиня вначале попытается от тебя сторублевкой отделаться, а ты не бери – больше получишь. Она тебя к зеркалу подведет, покажет, какая она чистая, красивая, а ты – немытый. Так ты ей вели умыть тебя, одеколоном французским обрызгать. Все сделает по письму. На вот, возьми. Можешь взглянуть, что в нем написано.
– Да ничего тут и нету, одна белизна.
– Княгиня сей белизны почище приговора смертного испугается. Иди, болван, не то поколочу.
– Да уж лучше поколотите. Все уж лучше поколотите. Все равно не пойду.
– Эх ты, философ, уже и поверил. Пошутил я, болван.
* * *
– Вы… вы… вы кто такая?
– Я? Я – нечто вроде апсары.
– Это как понимать изволите?
– Ничего понимать не нужно – лови мгновение.
– Какое еще мгновение?
– А вот меня, к примеру.
– Каким образом вы у меня оказались в постели?
– Я – апсара! Этим все сказано.
– Что сказано? Кем сказано?
– Я воплощенное ваше желание. Пользуйтесь!
– Кем воплощенное?
– Откуда мне знать. Я всего лишь апсара. Не вы ли желали по утрам эдакую стервочку в одних только чулках, да чтобы на столе шампанское пенилось в бокале. Вот она я – перед вами, а шампанское там – на столе.
– Да, я бы выпил глоточек шампанского, а вот с вами, мадмуазель, как-то боязно общаться. Ведь вас вроде нету, не так ли?
– Ну почему ж меня нету? Еще как есть! Вот она я, поглядите. Да вы прикоснитесь, не бойтесь. Я на ощупь живая – вполне.
– Но вы все же из ничего не состоите – как будто?
– Да, из одних только ваших желаний.
– Ну, а ежели вас надрезать да посмотреть, что внутри, а?
– Вы, я вижу, не джентльмен, а исследователь какой-то. Неужели вы даму разрезать собираетесь? Фи!
– Как-то развязновато вы себя ведете – в чужой постели. У вас на том свете все такие нахальные?
– Мы с вами на этом свете, а как там ведут себя, не знаю. Я вашего желанья воплощенье, а не того света, как вы изволили выразиться.
– А как насчет платы? Подарочков всяческих там?
– Помилуйте, вы что меня за проститутку принимаете? Я еще девственница, милейший!
– Очень похоже, сударыня. Одеянье на вас весьма скромное, однако, со вкусом.
– По вашему вкусу воплощалась.
– Надолго воплотились?
– Как пожелаете. Да вы не спровадить меня собрались?
– Помилуйте, сударыня!
– Не отпирайтесь, я ваших желаний воплощенье. Все знаю, обо всем догадываюсь, все исполняю. Исчезаю. Оп-ля!
– Куда же вы, мадмуазель? Исчезла, проклятая. Фу-ух! Шампанское с собой прихватила, прохвостка. Пожалуй, надобно квартиру освятить, а, впрочем, повременю. Ежели завтра появится, я философский диспут с ней заведу. Поговорю о Гельвеции… да, о Гельвеции, скажем.
* * *
– Такого не бывает, – говорит подвыпивший господин в пальто с меховым воротником, – такого не бывает, а если и бывает, то все равно не бывает.
Неожиданно распахивается резная дверь за его спиной, и чья-то рука затаскивает его за ворот в подъезд. Раздаются удары, крики и господин уже без пальто вылетает на улицу с порванным сюртуком и шляпой, надвинутой на шею.
– А вот такое, – указывает он на дверь, – а вот такое бывает.
Импровизаторы
– Фамилия моя Немноговздоров, вернее Невздоров, а вы, стало быть, и есть тот самый Неблагодаров, коего ваши родители при рождении на меня подменили в трактире своем?
– Что за вздор вы несете?
– Вот-вот? Вздор-с получается. Вы в хоромах господских пребываете, а я в трактире всю жизнь прозябаю. Несправедливость!
– Да что вы несете, милейший? Да, вы кто такой?
– Я – Неблагодаров на самом деле, а вы, как оказалось, – Невздоров. Взгляните на портрет вашего папеньки. Сходство с вами весьма отдаленное. Ну, а теперь на меня поглядите, сходство разительное.
– Да, известное сходство с вами имеется. Папенька мой был большим охотником до трактирных красоток.
– Вот вы уже и папеньку моего оскорбляете. Я оскорблять его не позволю.
– Помилуйте, да какой же он вам папенька? Он мой па-пень-ка?
– Я на вас в суд подам за кражу моего доброго имени и состояния.
– Вот она, где собака зарыта! Состояние мое подавай ему на тарелочке.
– Посмотрим, что вы запоете на суде, когда с портретом предстану папеньки нашего. Что Мария Антоновна скажет? Как на вас дочка ее поглядит?
– Да вы шантажировать меня вздумали, милейший? Вас, мерзавца, нарочно подыскали похожего на папеньку. За сколько портрет уступить собираетесь?
– От моих родителей за тридцать тысяч серебряников предлагаете отречься?
– Ну, тридцать, пожалуй, для такого прохвоста, как ты, многовато, а вот за триста рублей ассигнациями, полагаю, согласишься портрет уступить.
– За триста согласен.
– Эх! Кабы не подловил меня перед свадьбой портретом, я тебе, мерзавцу, и гроша ломаного не дал бы. На вот тебе триста рублей, и исчезни с глаз долой. Провались!
* * *
– Стало быть, вы Событин?
– Фамилия моя от матушки моей Событиной, а могла быть ваша, к примеру.
– На что это вы намекаете? Вам деньги понадобились дармовые, должно быть?
– Нет, деньги мне не нужны. Я сам вам деньги привез. Матушка на смертном одре повелела: отвези своему отцу пять тысяч наличными на память от рабы божьей Елизаветы. Вот, подтвержденье в письме.
– Да вы – образец добродетели! Иные все из дому норовят утащить, а вы так все в дом. К тому же вы, как я понял, наш сын. Как вырос, не узнать, а похож, как похож! Что из наследства осталось тебе?
– Да я своим капиталом владею изрядным. К чему мне мамашины крохи?
– Ну, так уж и крохи? Пять тысяч наличными!
– Я потому задержался, чтобы к поездке к вам дело одно приурочить. Вы уж меня за задержку простите, отец, если позволите так называть.
– Ты меня, сынок, тоже прости. Не припомню я твоей матери. Сколько было всего! Позабыл! Лизавета? Кто такая?
– Лизавета Матвеевна, актриса, царство ей небесное.
– Да, да, царствие небесное, да? Хорошая женщина, должно быть, была, хотя и актриса. Что ты сказывал насчет какого-то дела?
– Помещик Кукуев продает свою землю за сто пятьдесят. Хочу прикупить.
– Да ты что! Землица его поганая и пятидесяти не стоит.
– Может быть, и не стоит, а ежели посмотреть с другой стороны, так и стоит.
– Да с какой стороны ни смотри, не стоит! Обмануть тебя вздумал старик.
– Та землица была – пятьдесят», стала – сто пятьдесят», а будет все – триста.
– Это как же: была, стала, будет? Что-то я совсем запутался.
– Немец недавно сыскал в сей землице руду. Мало того: через землю сию будут проложены рельсы. Смекаете?
– Сме-ка-ю. Еще как смекаю!
– Я вот пятьдесят тысяч привез, да немец проболтался, должно быть, вот Кукуев и загнул втридорога. Вот только про завод, коей здесь собираются строить, еще не узнал.
– Еще и завод! Нужно срочно землицу у него прикупить, покуда не помер, а то наследнички набегут, а они молодые, смекалистые.
– Да вот только придется за деньгами ехать в Москву. Можно было бы вступить в пай с человеком каким-нибудь честным, да, где их возьмешь, честных-то?
– Да, как же нет честных? Я-то на что? Вот, что, любезный мой сын. Мы прямо сейчас отвезем ему деньги, у меня они дома. Он, конечно, будет нахваливать свою землицу никчемную, а ты поторгуйся, авось сбросит тысяч пять, а то и все десять.
– Сомневаюсь, однако, попробовать надобно. Чем черт не шутит?
* * *
– Что мне твои пардоны, Афанасий? Ты вот стань предо мною вместо ступеньки, а я на коляску взойду.
– Это что же вы, Агафон Степанович, басурманский обычай в христианской стране возрождать вздумали? Где это видано, чтобы по живой спине прохаживались, аки по тротуару? Как бы вам не прослыть ретроградом.
– Так ты меня, милейший, ретроградом вздумал обзывать!
– Ваше превосходительство, ни в коем случае. Только вот, приватно, не при всех бы. Эх, была, ни была! Становись, Агафон Степанович, только не на почки. За такое страдание к жалованью прибавить бы надобно.
– Ну, ты – нахал, Афанасий? Я тебя выгонять собираюсь, ты у меня прощенье вымаливаешь, а сам под шумок ангельских крыл моего всепрощения аферу вздумал провернуть!
– Ваше превосходительство, Агафон Степанович, да разве мы не в одном полку служили, не одну девку делили, вспомните?
– Вот, Афанасий, ты меня и – вашим превосходительством» выучился называть, а то Агафоном все обзывался.
– Нешто христианским именем называть оскорбительно?
– Не-по-чину-с?
– Аспид однорогий, Агафоша, вот, кто ты?
– Бунт на коленях, мятеж! Эдак ты меня на дуэль завтра вызовешь.
– Знаешь, не вызову, вот и издеваешься.
– Ладно, пошутил, не нагибайся. Верность твою собачью проверял. Молодец, выдержал – экзаман. Аспид однорогий – это смешно. Да только почему, милый Афанасий Сергеевич, однорогий? Ну, ладно, прощаю. Выдумает, шельма! Пожалуй, завтра Ивана Феодосиевича эдак обзову.
* * *
– Ба-а! Мысль созрела в черепной шкатулке, аки плод заморский.
– Кладезь мудрости вы у нас, Спиридон Порфирьевич! Что за плод?
– Плод познания добра и… справедливости. По справедливости, мне бы велеть тебя выпороть, а по доброте душевной не могу.
– Ну уж так и выпороть! Не те нынче времена.
– Да уж не те, а жаль…
– Токмо из любопытства праздного спрашиваю, за что?
– Пожалуй, за услужливость, вот за што!
– Помилуйте, да кто же за услужливость наказует? Наоборот – поощряют.
– Так ты, наглец, еще и награду требуешь?
– Сапогом хотя бы не бросались в меня по утрам.
– Чем же тебе мой сапог не понравился?
– Шпорою, ваше благородие.
– Да, чем ты, наглец, таким отличился, чтобы сапогом в тебя не бросать, хоть и со шпорою?
– Ну, уже тем, что вы, ваше благородие, должны мне триста рублей.
– Должен, согласен, да ты пойди, получи у меня.
– Только за эти триста рублей не я у вас, а вы у меня служите, как медведь на ярмарке.
– Ах ты, наглец, да как ты осмелился такое произнесть?
– Не вы ли, ваше благородие, казачка станцевали не далее, как вчера? За полсотни рублей.
– Ну, я! Не вставая с одра моего безденежья временного. Символически, можно сказать. Однако, в накладе не остался.
– Как же не остались? Остались! А дворянская честь?
– Честь, она со мною осталась и пятьдесят рублей тоже.
– А, проиграете? Что же вы, и перед господами казачка спляшите?
– Вот за это я велю тебя бросить на съедение… львам или голодным котам!
– Ну, вы, ваше благородие, – прожектер.
– Не-с-ка-жи! В начале нашей беседы я сообщил о созревшем плоде добра и справедливости. Вынимаю краеугольную косточку из плода, горькую косточку справедливости, из коей следует выпороть тебя, но… поручая это дело тебе, я предусматриваю, что ты, мошенник, сам себя не накажешь, и вот в этом-то и есть, мякоть плода, так сказать. А посему давай мне взаймы еще сто рублей, да и дело с концом!
* * *
– Милостивый государь, разрешите задать вам вопрос деликатного свойства?
– Деликатного свойству? Задайте!
– Имеется ли у вас какое-нибудь желание, искушение, так сказать, коего вы не в состоянии побороть?
– Да, пожалуй, и нету.
– Ну, а у меня так имеется.
– Любопытно было бы узнать, какое. Поведайте, не стыдитесь.
– Дать вам в рожу, милейший.
– Мы как будто с вами незнакомы. Нет повода, можно сказать.
– В том-то и повод, милостивый государь, что вы уже битых две минуты сидите тут рядом со мной и выпить мне не предлагаете.
– Ну, а ежели я предложу вам мадеры?
– Тогда мы с вами друзья до гроба.
– Эй, человек, налейте-ка рюмку вина, да плесни энтой особи в рожу. Я заплачу.
– Ваше благородие, оне только того и добиваются, чтобы их оскорбили, а оне с вас откупные затребуют.
– Че-рез-суд! Не примите за оскорбление, а сочтите за шутку. В прежние времена подобными шутками развлекался, признаюсь, а нынче иными.
– Чем же вы занимаетесь нынче, милейший?
– Памфлетирую злейших врагов человечества.
– Враги человечества? Кто такие? Масоны?
– Человек сам себе враг. Вы, к примеру, сам себе враг наизлейший. Ибо не только плоть, но и душу сгубить свою надобно, сказано. Я помогу. Пропамфлетирую так, что родная жена не признает.
– Зачем же мне худыми словами себя поносить?
– Вам не надобно, я сам все за вас сделаю, а вы мне – гонорар.
– За что же, милейший? За оскорбления?
– Нет, не за оскорбления, а за то, что вы все про себя разузнаете.
– Да я вас на дуэль за оскорбление вызову!
– Ну тогда выбор оружия за мной. Будем кусаться, согласны?
– Да вы… да вы… вы, милостивый государь…
– Я – да, а вы, стало быть, – нет, ежели я вас правильно понял. Не желаете кусаться, давайте лбами сшибаться. Однако заранее предупреждаю: я твердолобый. Дверь прошибаю с разбега насквозь.
– Вы – мерзавец, каких еще свет не видывал.
– Вот вы меня и оскорбляете, милейший, а я, может быть, цесаревич: хожу по ресторанам и все задеваю, а затем изумляю открытьем себя. Вы внимательней всмотритесь в меня. Разве простой чиновник эдакое позволит себе? Я – великий князь, но и вы тоже князь – в своем роде. Этот, как его… Мышкин.
– Ваше сиятельство, простите меня. Я не князь, извините, я – чиновник простой, а, впрочем, что это я горожу? Какой из вас князь?! Прощелыга, прохвост и нахал! Ах, мошенник: обманул, разыграл!
– Нас, любезный нанял вон тот господин за соседним столом. Нанял меня, ну, а вы подыграли прекрасно. С него гонорар за двоих.
* * *
– Господин импровизатор, как это у вас здорово выходит? Вы что же: учились или от Бога талант имеете?
– Да хоть и учится человек, а все от Бога.
– Не хотите ли выпить с нами?
– Почему бы не выпить? На дармовщину даже медведи на ярмарке пьют. В Казани, к примеру, медведи Прошка и Прокруст… водочки тяпнут, попляшут и – спать до утра. Да что там медведи! Вот я вам – хотите – золотой проглочу, а то и два?
– Ну, золотые и мы горазды глотать. Вы лучше сымпровизируйте нам что-нибудь.
– На любую тему, господа. Вы только назовите.
– Скажем, я беден, но горд, и за копейку не нагнусь.
– Ну, а за десять?
– На сцене вы отвечали пространней.
– Задайте еще что-нибудь.
– Честность, скажем… не помеха. Да, честность не помеха.
– Кристальной честности мошенник! Ужаснейший пройдоха! Прохвост первостатейнейший! Взятки берет после того, как встанешь перед ним на колени да заумоляешь его, каналью, до седьмого поту.
– Ну, вы нашему начальнику не в бровь, а в глаз попали.
– Я в любом трактире ужин смогу заработать – за час. Цены мне бы не было, если б копил, а так пропиваю с друзьями-коллегами. Я ведь – дурак, провизатор гороховый. Шут, господа!
– Пожалуй, ты заработал у нас золотой, да вот только у нас его нет у самих. Вы бы заняли нам или буфетчику… дрянь человечишко… заплатили бы. А, провизатор?
– Ну что ж, господа, я вижу, коллеги мы с вами.
– Коллеги, коллеги, милейший. Чиновники мы, а мундиры гусарские – это для форсу. Чтобы начальству назавтра доложили: видели в опере нас, а мы скажем: то братья родные, похожи на нас, близнецы. Почет, уважение, боязнь!
– Я вас угощаю! Буфетчик, шампанское нам! Кутить до утра! Наше актерское счастье в вине, господа!
– Наше чиновничье счастье, пожалуй, в другом.
– Счастье от бесчестья, господа. Пока ты несчастен, ты – честен, а как подфартило – мошенник. Счастье не ловят, его отнимают. Вам для полного счастья чего не хватает?
– Орденок бы в петлицу, да тайного советничка…
– Ну, орденок – это просто! Нищему дайте полтинник, а затем заберите назад, да и мелочь его всю заставьте отдать. На завтра вам – орден в петлицу. Нежданно!
– Всего-то? Ну, нищему от сего не убудет.
– Действительно. Можно его другим днем одарить.
– Ну, это уже лишнее.
– Вы делаете успехи. Вам сейчас уже можно орден давать.
– Ну, а тайного… тайного-то советника как получить?
– За тайного нужно сиротку обидеть.
– Сиротку оби… да-как-же-так?
– А вот так – взять, да и обидеть.
– Нет, сиротку нельзя обижать, никак нельзя! Так что же – на всю жизнь оставаться без тайного?
– А вы послужите примерно по чести и совести – лет эдак тридцать.
– Ну, уж нет! Сиротку! А нельзя ли чиновника какого-нибудь нахального обидеть вместо дитяти невинного? Приятеля моего, например!
– Это что же ты, мон ами, на меня указуешь?
– Да ты погоди со своими обидами. Это я в шутку. Лучше послушай, что умный человек посоветует нам.
– Нет, только сиротку. Чиновника всякий обидит. Приятеля – тем более.
– Экая жалость! Какую сиротку, а то бывают такие сиротки! Сто очков вперед дадут любой столичной конфузнице. И все-таки: как можно обижать?
– Да обижать-то не вы будете, другие. Обидеть всегда найдется кому. Вам лишь согласие надобно дать.
– Ах, другие! И кто такие?
– Да родственники ейные.
– Родственники, говорите? Ну, из любопытствия праздного только: как обидят, кто обидит?
– Наследство отымут после смерти родителя.
– А кто таков родитель? Какого звания?
– Вы будете родителем сим несчастным.
– Да у меня не только детей, а и жены не имеется. Я только собираюсь жениться.
– Ну вот, женитесь, через годик дочку родите, а еще через пару лет помрет ваша жена. Вы еще пару годков протяните да за нею последуете. Родственники сиротку и обидят – наследство отымут.
– Я лучше жениться и вовсе не буду.
– Правильно, дольше проживете.
– Нельзя ли без вредительства тайного заполучить?
– Ну как же нельзя, – можно. Еще как можно! Да только побоитесь.
– Да вы уж поведайте.
– На днях к вам сановник прибудет из Санкта с ревизией. Ваш начальник закатит обед в ресторации для всех в его честь. Вы поднимитесь с бокалом для тоста, да и выльете начальнику вашему красное вино за воротник, а затем провозгласите, что будете лить вино за воротник до тех пор, пока он не перестанет с вашей невестой в коляске раскатывать.
– Да меня от ваших слов холодным потом прошибло.
– А вы что думали, – тайного советника легко получить?
– Что: и взаправду разъезжает в коляске с мерзавцем?
– Для дела разочек прокатится. Ничто с нею не станется.
– Это как же: не станется! Еще как станется! У Тимофея Харлампиевича коляска для сих целей приспособлена. Дом свиданий, можно сказать, на колесах. Сколько уже пострадало порядочных женщин на ней.
– Вот вы и отомстите за всех разом.
– За всех страдать не желаю. За тайного, разве что!
– За тайного, разумеется. После сего сказанного вы поведаете ревизору о прочих прегрешениях вашего начальника.
– Да неужто ревизор меня выслушивать станет?
– Еще как станет! У него самого жена в колясках разъезжает, как невеста ваша неверная.
– Далась вам эта коляска проклятая! Неужели нельзя без нее обойтись?
– Никак нельзя! Сами напросились. Кто вас тянул за язык правду о невесте своей сообщать. Зато ревизор вас за правду сию наградит Петербургом, со временем тайным, да и место подыщет получше.
– Да нешто в самом Петербурге сподоблюсь служить?
– Сподобитесь, а как же! Главное не оробеть. Ну, а коли боитесь…
– Боязно, весьма!
– Тогда имущество свое распродайте, экипажик перед ресторацией придержите, да и деру.
– Так что же это – не выйдет?
– Может и не выйдет, так деру, а коли верите мне, то и выйдет. Так вы на этом экипаже в Петербург вместе с ревизором и ука-ти-те. Начальника вашего снимут с должности, вас – в Петербург, а за вами – слушок. Так, мол, и так, ничего не боится – правду режет в глаза, будто с самим царем на брудершафты пивал. Входите вы в присутствие эдаким лихарем. Начальство переводит вас станет с повышением, чтобы избавиться.
– Уу-умно, ой, как умно! Ну, а как в обществе умным прослыть? Еще более.
– Для поумнения необходимо…
– Обидеть кого?
– Да, пожалуй, обидеть.
– Близкого человека?
– Да уж ближе и не придумаешь. Самого себя выпороть следует.
– Да как же я сам себя выпорю?
– Зачем же самому? Цыганка вас за трешку не токмо выпорет, а и в саже вымажет с ног до головы. Враз поумнеете!
– На всякого небитого у нас приходится по десять битых дураков. Что же они не умнеют?
– Дураки, они разве что еще более не глупеют, а умному человеку все впрок. К тому же цыганка искусница великая, так что и удовольствие получите от нее. Нежданное.
– Ну, а… дальше? Дальше как жить? Кому вино за воротник лить?
– А дальше не жить.
– Как так, не жить?!
– А вот так: умирать.
– Это зачем же?
– Время пришпеет.
– Что еще за пирог такой время? Пришпеет! А нельзя, чтоб не пришпело? Годочков бы на сорок отсрочку получить.
– Почему нельзя? Можно! Да только нужно сиротку обидеть.
– Опять сиротку?!
– Другую сиротку, чужую.
– И что же: наследства лишить?
– Нет, снасильничать.
– Да что же это такое?! Так и преступать всю жизнь законы божьи?
– Поздно вспомнили. Чем нищий от сиротки богатой отличается?
– Ну, нищий – мерзавец чумазый, ему поделом. А сиротку за что же?
– За удовольствие.
– Какое же тут удовольствие: деток малых растлевать?
– Ну, так уж и малых! Сиротка осьмнадцати лет.
– Осьмнадцати, говорите? Ну, это другое дело. Да чем же она жизнь мою продлит?
– Своею жизнью. Она-то вскорости зачахнет, а вы проживете. Да только влюбитесь в нее и всю оставшуюся жизнь горевать по ней будете.
– А без горя нельзя?
– Без горя нельзя, никак нельзя. Зато кубарем по жизни прокатитесь, не хуже кометы разгульной.
– Ой, больно! Душа вся горит: как подступится, как вылить вино? Неужели нельзя без страданий прожить?
– Нет, без страданий нельзя!
– Я бы еще раз женился.
– Напрасно! Я бы на вашем месте подумал, прежде чем на молодой жениться. Еще раз.
– Считаете: изменит?
– Изменит! Это еще мягко сказано.
– Да как же сию препакость пресечь?
– А никак! Вот Иван Сергеевич нанял меня однажды прогипнотировать свою жену, так она в таких вольностях напризнавалась во сне гипнотичном, что и меня, видавшего виды человека, изумила, а уж у Ивана Сергеевича волосы и вовсе встали дубом. Он, вместо того чтобы за плеть, да жену свою по дому погонять, бросился к обидчику – мстить. «Помилуйте, – говорит ему Кузьма Платонович, – у меня с Верой Ефимовной ангажман, не отрицаю, да вы то тут причем?» – «Какая такая Вера Ефимовна? – орет Иван Сергеевич. – Мою жену зовут Анфисой!» – «Правильно, вашу жену зовут Анфисой Васильевной, у меня грандплезьир с Верой Ефимовной, а вы-то тут причем?» Едва разобрались что к чему. Оказывается, Вера Ефимовна приезжала за день до того к жене Ивана Сергеевича да ей наболтала подробностей, а та, другая, тоже хороша: слушала, шельма, и запоминала. Вот и гипнотируй после этого дам!
– Все-таки любопытно было бы прогипнотировать будущую супругу. Да вдруг вас не окажется на месте в Петербурге.
– Я вам адресочек оставлю гишпанской гадалки. У нее книга имеется с зеркальными текстами. Вы посмотрите и все про свою супругу неверную разузнаете. Не в рассказе услышите, а уви-ди-те со всеми подробностями, словно сквозь решетку в серале.
– Так и буду мучатся от сего?
– По малейшему поводу будете бегать к гадалке да изводить себя картинами ейной неверности.
– А…
– Наказать ее не посмеете. Уж больно знатна будет ваша супруга и богата.
– Бо-га-та! Какая сладость в слове сем заключена!
– В слове, может быть, а в жизни – все наоборот.
Путешествие из Петербурга в Пекин
– Где это я, господа?
– Как это где? В почтовой карете, в омнибусе, можно сказать.
– Куда направляется сей экипаж?
– Я лично еду в Париж, а другие не знаю куда. Может, в Пекин.
– А я куда направляюсь?
– Вам лучше знать.
– А… откуда мы едем?
– Из Пятигорска в Пекин.
– Из Пятигорска, говорите? Должно быть, я тоже оттуда. Вот только как звать позабыл.
– Кого позабыли, любезный?
– Себя позабыл.
– Да это со сна. Вы проснулись и никак не придете в себя, а может быть, все еще спите. Давайте мы будем звать вас Николаем.
– Да нет, господа, меня звать Алексеем, как будто.
– Стало быть, Алексис.
– Может быть, может быть, ну а кто я, не помню. Местный помещик, должно быть.
– Какой местности, уважаемый?
– Ставропольской губернии, кажется. Вспомнил!
– Далековато заехали: подъезжаем к Пергаму. Взгляните в оконце.
– Батюшки свет! Что творится! Не видно ничего. Да я сплю, господа.
– Вы – может быть, ну а мы так и нет.
– Я, господа, – генеральская лошадь, пардон… Я – генеральскую лошадь в отставке… нет, лошадь на службе, а генерал в отставке. Я с ним на спор… она у него, подлеца, лошадь, то есть, шампанское ведрами пьет. Я ее перепил.
– Вот вы и вспомнили о себе кое-что.
– Все ничего, только кто я?
– Вы, должно быть – актер.
– Позабытого театра.
– Вы играете в пьесе Крамольника.
– Что за пьеса, не помню.
– Ну как же, известная пьеса «Путешествие из Петербурга в Пекин».
– Господа, здесь что-то не то. Ежели мы играем на сцене, то зрители где?
– Темно за окном, не видать.
– И то верно, да только на сцене как будто бы нету четвертой стены, а у нас все четыре на месте.
– Вы наблюдательны, сударь, зело. Карета на сцене стоит, понимаете?
– Да, понимаю, то есть, нет, не совсем.
– Мы в ней сидим и беседуем, а спектакль идет своим ходом, как верблюд по пустыне.
– Куда направляется сей… э…
– … кипаж?
– Нет, верблюд.
– В Багдад, разумеется. Ну а мы из Парижа, как сказано в пьесе, в Пекин.
– Стало быть, в пьесе Крамольника все про нас сказано. Может, там что-нибудь есть про меня?
– Может быть.
– Какой-нибудь помещик, который не помнит себя.
– Может, вы вовсе и не помещик.
– А… кто же тогда?
– Пустяк-с какой-нибудь, перекати поле, мошенник и вор. Впрочем, там есть истуар про гусара. Некий гусар по пути из Перми в Пятигорск обвенчался в нетрезвом состоянии души с дочерью местного помещика. Просыпаются утром молодые, и тут-то гусар вспоминает, что он вовсе не гусар, а актер. Гусар, мол, остался в трактире доигрывать лошадь. Трое суток играет ее по частям: то круп выиграет, то голову, а то и копыта – никак не может выиграть ее целиком. Что делать? Фамилия же у жениха одна, а в наличности другой. Кого считать мужем? Конфуз.
– Ваш Крамольник прочувственно пишет. Все как в жизни. Похоже… весьма. Может, я тоже гусар в своем роде? Надо бы вспомнить себя.
– Давно бы пора.
– Пожалуй, я больше похож на гусара. Чем закончился сей истуар? Что случилось с невестой?
– Актера прогнали в три шеи, гусар от себя отказался, и невеста осталась ни с чем. Духовник велел в монастырь удалиться. Она удалилась в Париж и приняла католичество в каком-то тамошнем монастыре. Все, что было у нее в православии, отменилось само собой, и она вновь венчалась.
– Прочувственная пьеса, господа. Ну, а что же случилось с актером?
– От судьбы не уйдешь: обвенчали его еще раз.
– Вот не везет человеку.
– На сцене. Напоили попа, подменили на актера и обвенчали нашего героя с актрисой, которая была от него на сносях по сюжету той пьесы, в которой он спьяну сыграл.
– Душевная пьеса, весьма. Ну, а дальше-то что?
– А что дальше? Спектакль закончился, зрители разошлись, свет погасили, потому и темно.
– А с нами-то что?
– Мы как сидели в карете на сцене, так и сидим.
– Мы как будто бы едем куда-то.
– Помещик Ермилов после свадьбы своей дочери посадил гостей в экипаж и велел дворне раскачивать. Всю ночь гости тряслись в экипаже и весь следующий день, а к вечеру говорят: «Что-то пейзаж за окном не меняется». То-то тут хохоту было.
– Господа, вот объясненье всему! Не только что я ничего не припомню, но и вы, господа, не можете вспомнить меня. Сами-то кто вы, к примеру?
– Нам неизвестно про то.
– Помилуйте, и вы тоже не помните?!
– У автора сказано, куда мы направляемся и откуда, а вот кто мы, не сказано.
– Что ж это получается? Нас посадили в карету: поезжайте, мол, куда глаза глядят, а там будь что будет. Нет, так дело не пойдет. Давайте-ка выйдем на первой же станции и заявим в полицию на этого самого Крамольника. Пускай на суде объяснит, кто мы, куда и зачем!
Бесплатный фрагмент закончился.
