Читать книгу: «Запоздалые письма»

Глава 1. Столкновение

🔞

У каждой женщины есть план на случай встречи с первой любовью. Мой был отшлифован за пятнадцать лет: вхожу в красном, роковая, киваю небрежно – «о, Рыбаков, привет» – и ухожу к бару, покачивая тем, что покачивается.

Рассказываю, как вышло на самом деле, и, да, я подавилась.

Он вошел когда я уже мысленно отметила поминки по этой встрече и собиралась домой. Встал в дверях. Повел взглядом по залу.

Дошел до меня – и мой мартини рванул не в то горло.

Сережки звенят, Катя лупит по спине, староста бежит за водой, пол-зала смотрит. Отличный выход, Ева. Недоступная роковуха стоит харкает как чайка.

И тут над ухом голос. Тот самый. Из-за которого все и случилось:

– Запить дать?

А рот мой, не спросив меня, выдает на кашле:

– Запить и дать.

Тихо стало. Гавнюк расплывается в улыбке.

Ладошки мокрые. Соски по стойке смирно – слава богу, лифчик жесткий, лучшая покупка года. Убейте меня кто-нибудь прямо тут, между баром и тарталетками. Платье только снимите, жалко, новое.

– Начнем с первого.

И стакан мне в руку вкладывает, пальцами по моим пальцам, а от этого касания вода в стакане, по-моему, закипела.

Пью как водку. Дзынь зубами о стекло.

Он на горло смотрит. Как глотаю.

Спокойно, Ева. Бывший и бывший. Ой, все.

– Порядок?

– Наверное.

Пульс за двести, вот и весь порядок.

– Слышал, магазин у тебя. Книжный.

– А у тебя война. Шрам откуда?

– Осколочное.

– Врешь?

– Вру. Дверца шкафа. Но осколочное более интригует.

Шутит. А я его губы на вкус вспомнила. ПИН-код в телефоне записан, а это – помню.

– Замужем?

– Была. Дважды.

– Где они, живы?

– Там же, где твоя совесть.

– Принял.

Принял он! Его носило пятнадцать лет – а трясет меня.

И прорвало:

– Как ты мог просто так пропасть!

– А что ты ждала. Я улетел первым же рейсом. Хоть куда.

– Потому что я призналась, что люблю тебя?!

– «Ты был интересным экспериментом. Чувств нет. Уезжаю в Европу, не ищи».

Стою. Заготовила же на этот случай умное, злое. Где оно. Пусто.

– Прекрасно. Я так и думала.

Крикнуть хотела – шепотом вышло.

Музыка орет. Между нами тишина. Послевзрывная.

Ладонь его – мне на талию. Горячая, тяжелая.

– Сегодня, – губы у самого уха, дыхание горячее.

Договаривать не стал. И правильно: у меня и от недоговоренного все внутри сжалось, а от договоренного я бы, наверное, села мимо стула.

– Тут все наши, Рыбаков...

– Поэтому – пять минут, 1247, поднимайся.

Отпускает. По коже, где была ладонь, – холод, как ожог наоборот.

Лифт ползет на двенадцатый этаж вечность. В зеркале женщина в красном: глаза шальные, помада съедена, под платьем видно, как колотится сердце.

Роковая и недоступная.

Через две минуты – очень даже доступная.

Двенадцатый. Динь.

Двери разъезжаются – и мимо меня в лифт врывается женщина. Наша. С потока, лицо знакомое, имя вылетело. Раскрасневшаяся, волосы растрепаны, и пальцы на ходу добивают пуговицы блузки – верхние две так и не сдались.

– Ой, – говорит она. – Ева? Привет...

Двери съезжаются раньше, чем я вспоминаю имя.

Выхожу в коридор. Стою.

И оборачиваюсь на лифт.

Глава 2. Безумие

Номер 1247. 21:15

Дверь открылась мгновенно. Данила стоял в дверном проеме — рубашка расстегнута, обнажая загорелую грудь с россыпью шрамов. В глазах горел огонь, который мог спалить дотла.

— Думал, здравый смысл победит, — голос хриплый от желания.

— Здравый смысл — для слабых, — она шагнула в номер.

Он не стал ждать. Руки легли на ее талию, притянули к себе так резко, что воздух вышиб из легких. Она почувствовала его возбуждение сквозь ткань и едва не потеряла сознание от собственной реакции.

— Пятнадцать лет, — выдохнул он в ее волосы. — Пятнадцать лет я голодал.

Развернул ее спиной к себе, нашел молнию. Тянул медленно, целуя каждый освобождающийся участок кожи. Ева откинула голову на его плечо, тихо застонав.

— Хочу видеть тебя, — прошептала она.

Красное платье упало к ногам шелковой лужей. В зеркале панорамного окна она увидела себя — почти обнаженную, в его объятиях. Картина была настолько эротичной, что дыхание сбилось окончательно.

— Посмотри, — он говорил ей на ухо, — какая ты невероятная.

Руки скользили по ее телу, изучая каждый изгиб. От плеч к груди, сжимая ее сквозь кружево. Она прижалась к нему спиной, чувствуя его мускулы, его жар.

— Боже, как я хочу тебя, — выдохнула она.

— Чувствую, как ты дрожишь от желания, — рука скользнула между ее ног. — Каждая клетка твоего тела просит меня.

Пальцы проскользнули под шелковую ткань, нашли ее влажную готовность. Ева резко втянула воздух, ее бедра инстинктивно подались навстречу его прикосновению.

— Ты пылаешь, — он рисовал медленные круги, чувствуя, как она отзывается на каждое движение. — Скажи мне, что чувствуешь.

— Схожу с ума, — выдохнула она, двигаясь в ритм его ласк. — Ты делаешь со мной что-то невероятное.

В отражении окна она видела себя — губы полуоткрыты в безмолвном стоне, тело выгнуто в его объятиях, лицо искажено наслаждением.

— Не закрывай глаза, — его голос стал жестче. — Смотри, как ты прекрасна в этот момент.

Первый оргазм накрыл ее как ураган. Она кричала его имя, содрогаясь в его руках, пока волны наслаждения не отпустили ее.

— Мы только начинаем, — он подхватил ее на руки.

До кровати было три шага. Он опустил ее на край, опустился на колени между ее ног. Стянул трусики одним движением, раздвинул бедра.

— Дэн, пожалуйста...

Первое прикосновение языка заставило ее выгнуться, спина оторвалась от кровати. Он исследовал ее медленно, языком и губами, находя точки, от которых она теряла способность дышать.

— Ты такая чувствительная, — пробормотал он, его дыхание обжигало влажную кожу. — Мне нравится, как ты реагируешь на меня.

Он менял темп и давление, доводя ее до грани, а потом отступая, заставляя умолять о продолжении. Пальцы скользили внутрь, находя особое место, и она вскрикнула так громко, что наверняка было слышно в соседних номерах.

— Пожалуйста, не останавливайся, — умоляла она, руки вплелись в его волосы. — Мне нужно это... нужен ты.

Второй пик был еще мощнее. Она билась на кровати, зажав его голову между дрожащих ног, пока спазмы не стихли.

— Теперь я, — прохрипел Данила, поднимаясь.

Он избавился от остатков одежды, и она увидела его полностью. Тело воина — мускулистое, покрытое шрамами, готовое к бою. Протянула руку, обхватила его, и он застонал.

— Хочу попробовать тебя, — прошептала она.

— Ложись.

Он устроился над ней так, что она могла взять его в рот, а он продолжал ласкать ее языком. Ева обхватила губами его твердость, медленно погружая его глубже, чувствуя, как он содрогается от удовольствия.

— Боже, твой рот, — простонал он, его бедра инстинктивно подались вперед. — Ты сводишь меня с ума.

Она нашла ритм, используя язык и губы, слыша его прерывистое дыхание. Когда почувствовала, что он близок к краю, стала двигаться еще медленнее, растягивая наслаждение.

— Хватит, — он осторожно отстранился, дыхание сбито. — Иначе все кончится слишком быстро.

Лег на спину, притянул ее к себе. Ева медленно опустилась на него, принимая дюйм за дюймом, приспосабливаясь к его размеру. Когда он был полностью внутри, оба замерли, наслаждаясь моментом полного единения.

— Ты так плотно обхватываешь меня, — прошептал он, руки легли на ее бедра. — Как будто созданы друг для друга.

Она начала двигаться медленно, поднимаясь и опускаясь, находя угол, который доставлял максимальное удовольствие им обоим. Данила помогал ее движениям, направляя ритм.

— Быстрее, — его голос охрип от желания. — Покажи мне, какая ты страстная.

Ева ускорила темп, ее тело двигалось все более отчаянно. Каждое движение посылало волны наслаждения через все тело, каждый звук, который она издавала, заводил его еще сильнее.

— Сейчас, — прошептала она. — Боже, сейчас...

Третий оргазм был самым сильным. Она содрогалась на нем, сжимая его внутри себя, и это довело Данилу до предела. Он кончил с громким стоном, вливаясь в нее.

Лежали обнявшись, тяжело дыша. Ева чувствовала полное умиротворение, будто нашла недостающую часть души...

И тут в голове что-то сломалось.

Паника. Холодная, жестокая паника залила все сознание. Что она делает? Спит с мужчиной, который однажды исчез? Верит в сказки о любви?

— Нет, — она соскочила с кровати.

— Что случилось? — Данила сел, глядя на нее с недоумением.

— Это ошибка. Чертова ошибка.

Она хватала одежду с пола, натягивая дрожащими руками.

— Какая ошибка? — Он встал, подошел голый. — Ева, что происходит?

— Мы чужие люди. Пятнадцать лет — это вечность. Мы изменились.

— Но то, что было между нами...

— Был секс! — крикнула она. — Хороший секс, да. Но не более того.

— Ты не можешь так говорить.

— Могу. — Она застегивала платье. — Потому что знаю — завтра ты улетишь в очередную горячую точку, а я останусь. Как всегда.

— Я никуда не собираюсь...

— Да? И бросишь работу ради меня? Останешься здесь навсегда?

Молчание было ответом.

— Вот именно, — она направилась к двери. — Ты не изменился. Все та же работа важнее всего.

— Ева...

— Спасибо за ночь, — бросила она, не оборачиваясь. — Но это конец.

Дверь захлопнулась.

В лифте она прислонилась к стене и заплакала. Не от боли — от ярости на себя. Только что была самая невероятная ночь в жизни, и она все разрушила.

Но что еще оставалось? Поверить в чудеса? Довериться человеку, который может снова исчезнуть?

Нет. Лучше причинить боль сейчас, чем мучиться потом.

Даже если эта боль убивает изнутри.

Продолжение следует...

Короткие видео

Глава 3. Притяжение

Три дня после катастрофы. Мой магазин — последнее убежище от собственной глупости. 14:30

Я перебираю книги, как четки, пытаясь заглушить внутренний хаос. Каждый корешок под пальцами — напоминание о его прикосновениях. Каждая открывающаяся дверь — ложная надежда увидеть знакомый силуэт.

Я превратилась в женщину, которую всегда презирала. В ту, что ждет звонка от мужчины, которого сама же оттолкнула.

Звон колокольчика. Катя входит как ураган в мой хрупкий мир самообмана.

— Привет, беглец года, — она изучает меня с профессиональной безжалостностью психолога. — Выглядишь как героиня русского романа перед самоубийством.

— Какая точная диагностика. Что привело тебя в мои владения скорби?

— Любопытство и забота в равных пропорциях. — Катя садится на прилавок, как на трон судьи. — Знаешь, что твой сбежавший принц делал после твоего эффектного исчезновения?

Я притворяюсь, что каталог антикварных изданий — самая увлекательная книга в мире.

— Медитировал на тему женской непостоянности?

— Напивался до состояния философской ясности. А утром превратился в частного детектива. — Катя наклоняется ближе, как заговорщица. — Ева, он нанял настоящего сыщика.

Сердце делает сальто.

— Для чего?

— Чтобы найти того, кто украл ваши письма пятнадцать лет назад. — Пауза для эффекта. — Данила сказал буквально следующее: "Кто-то украл у нас целую жизнь. Я найду этого ублюдка, даже если придется разобрать прошлое по кирпичикам."

В животе что-то переворачивается. Он всегда был таким — если брался за дело, то доводил до конца. Даже если это дело — моё сердце.

— И что дальше? Устроит средневековый суд?

— Дальше он придет за тобой. — Катя встает, как актриса перед финальной репликой. — Вопрос не в том, найдет ли он правду. Вопрос в том, что ты будешь делать, когда он её принесет.

У двери она оборачивается.

— Кстати, детектив уже выследил одну зацепку. Елена Соколова. Помнишь нашу старосту-перфекционистку?

Лена. Образ всплывает мгновенно — блондинка с амбициями и комплексами, которая пялилась на Данилу, как голодная кошка на сметану.

— Что с ней?

— Она работала курьером в общежитии. Имела доступ ко всей почте. — Улыбка хищницы. — Занимательное совпадение для женщины, которая мечтала занять твое место в постели Данилы.

Дверь закрывается, оставляя меня наедине с осознанием. Пазл начинает складываться в картину, которую я боюсь увидеть целиком.

Вечер того же дня. Моя квартира. 21:30

Горячая ванна не помогает. Красное вино не помогает. Я лежу в постели и представляю его руки на своей коже, его губы, его язык... Рука сама скользит между ног.

Звонок в дверь разрывает мою эротическую фантазию на самом интересном месте.

Я замираю. Кто может прийти в такое время? В моем мире после девяти вечера существуют только призраки и воспоминания.

Иду к двери в шелковом халате, который едва прикрывает бедра. Смотрю в глазок — и сердце делает сальто-мортале.

Данила.

Стоит в коридоре, опершись о стену, как падший ангел у врат рая. Черная рубашка расстегнута на две пуговицы, волосы растрепаны, на лице — выражение человека, который провел три дня в персональном аду.

— Ева, я знаю, что ты дома, — голос проникает сквозь дверь, как теплый мед сквозь кожу. — Открой, пожалуйста. Мне нужно тебя увидеть.

Я колеблюсь между разумом и инстинктом. Открыть — значит сдаться всем демонам, которых я пыталась изгнать последние три дня. Но его голос действует на меня как наркотик, от которого нет антидота.

Открываю дверь, и мир останавливается.

Он смотрит на меня так, будто я — единственный источник кислорода в его вселенной. Серые глаза скользят по шелку халата, по обнаженным ногам, по влажным волосам, спадающим на плечи. Я вижу, как расширяются его зрачки, как сжимаются кулаки.

— Что тебе нужно? — голос звучит хрипло, предательски выдавая мое возбуждение.

— Быть твоим воздухом, — отвечает он с первобытной честностью. — Раствориться в тебе без остатка. Стать частью твоей души.

Я отступаю, пропуская его в квартиру. Он проходит, оглядывается — мой мир, моя территория.

— Красиво у тебя.

— Данила, зачем ты пришел?

Он поворачивается ко мне.

— Потому что не могу спать. Не могу есть. Не могу думать ни о чем, кроме того, как ты стонала мое имя. — Шаг ближе. — Не могу понять, почему ты убежала.

— Потому что испугалась.

— Чего?

— Того, что почувствовала. — Честность вырывается сама. — Того, что была готова отдать тебе все.

Он подходит еще ближе. Теперь между нами метр.

— И что в этом плохого?

— То, что ты можешь снова исчезнуть. Как пятнадцать лет назад.

— Я никуда не исчезал. Ты же теперь знаешь.

— Но можешь исчезнуть сейчас. Получить новое задание и улететь завтра же.

Данила качает головой.

— Не улечу.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что уволился.

Мир останавливается.

— Что?

— Вчера написал заявление. Больше никаких командировок, никаких горячих точек. — Он делает еще шаг. — Только ты.

— Данила...

— Я серьезно, Ева. Хочу быть там, где ты. Просыпаться рядом с тобой, засыпать, чувствуя твое дыхание.

Слезы подступают к глазам. Он протягивает руку, гладит мою щеку.

— Не плачь.

— Ты идиот. Зачем бросил работу?

— Потому что понял — без тебя она не имеет смысла. — Его рука скользит к моей шее. — Потому что нашел то, за что стоит остаться.

Я смотрю в его серые глаза и вижу правду. Он действительно готов изменить всю жизнь ради нас.

— А если не получится? Если мы не подойдем друг другу?

— Тогда хотя бы узнаем. — Данила наклоняется ближе. — Но я не сдамся без борьбы.

Его губы почти касаются моих.

— Ева, можно я останусь сегодня? Просто побуду рядом.

Вместо ответа я встаю на цыпочки и целую его. Сначала нежно, потом все страстнее. Он отвечает с той же жадностью, руки скользят по моему телу.

— Я скучал по тебе, — шепчет он между поцелуями.

— И я.

Развязываю пояс халата. Ткань падает на пол, оставляя меня обнаженной перед ним. Данила замирает, глядя на мое тело.

— Ты еще прекраснее, чем помнил.

Его руки обнимают меня, притягивают к себе. Я чувствую твердость его возбуждения сквозь джинсы, и что-то горячее разливается внизу живота.

Помогаю ему раздеться, касаюсь шрамов на груди, целую их. Он дрожит под моими губами.

— Жажду ощутить тебя всеми фибрами души, — шепчу я.

— Тогда позволь мне стать твоей вселенной.

Он поднимает меня на руки, несет в спальню. Опускает на кровать, покрывает поцелуями мою шею, грудь, живот. Опускается ниже, и я выгибаюсь, когда его язык находит самое чувствительное место.

— Да, именно так, — стону я.

Он ласкает меня, пока я не начинаю дрожать на грани оргазма. Потом поднимается, смотрит мне в глаза.

— Готова принять мою душу в свои глубины? — спрашивает он, глядя мне в глаза.

— Готова слиться с тобой на уровне ДНК.

Он входит в меня медленно, давая привыкнуть. Когда мы полностью соединяемся, оба замираем, наслаждаясь моментом.

— Идеально, — шепчет он.

Начинаем двигаться в унисон. Медленно сначала, потом все быстрее. Наши тела помнят друг друга, каждое движение приносит невероятное наслаждение.

— Не останавливайся, — молю я, чувствуя приближение пика блаженства.

— Никогда не остановлюсь поклоняться твоему телу.

Он меняет угол, и каждый толчок попадает точно туда, где нужно. Я чувствую приближение оргазма, цепляюсь за его плечи.

— Достигаю космических высот, — выдыхаю, чувствуя приближение экстаза.

— Лети к звездам в моих объятиях.

Волна накрывает меня, и я кричу его имя, содрогаясь под ним. Он следует за мной, изливаясь внутрь с громким стоном.

Лежим обнявшись, тяжело дыша.

— Останешься? — спрашиваю я.

— Если позволишь.

— Позволяю.

Он целует меня в висок.

— Больше не убегай от меня.

— Не буду, — обещаю я. — Если ты не исчезнешь.

— Никуда не денусь. — Данила притягивает меня ближе. — Теперь мое место здесь.

И впервые за много лет я верю в обещания.

Утро. 7:30

Просыпаюсь от нежных поцелуев в шею. Данила уже не спит — сижу, прислонившись к изголовью, и смотрит на меня с такой нежностью, что сердце переворачивается.

— Доброе утро, красавица, — шепчет он, целуя мою ключицу.

— Ты давно не спишь?

— Минут тридцать. Не могу насмотреться на тебя. — Он улыбается, и эта улыбка освещает всю комнату лучше солнца. — Знаешь, что я понял, глядя на тебя спящую?

— Что?

— Что это и есть счастье. Просто смотреть, как ты дышишь рядом со мной. Видеть, как твои ресницы трепещут во сне. Слышать тихие звуки, которые ты издаешь, когда видишь хорошие сны.

Я поднимаюсь, сажусь рядом с ним, прижимаюсь к его плечу.

— А мне снился мальчик с твоими глазами, — говорю тихо. — Он бегал между книжными полками и смеялся. А ты читал ему сказку о драконе и принцессе.

— Может, это не сон, а видение? — Данила гладит мои волосы. — Может, вселенная показывает нам наше будущее?

— А ты веришь в такие вещи?

— После всего, что произошло с нами? После того, как мы нашли друг друга через пятнадцать лет разлуки? — Он поворачивает мое лицо к себе. — Я готов поверить в чудеса.

Мы молчим, наслаждаясь утренней тишиной и близостью. За окном просыпается город, но здесь, в нашем коконе, время течет по-другому.

— Данила, а что дальше? — спрашиваю я, вдруг охваченная тревогой. — Как мы будем жить? Я имею в виду... практически.

— Ты думаешь о бытовых вещах?

— Да. У тебя есть квартира в Москве? Работа? Или ты улетишь в следующую командировку через неделю?

Данила поворачивается ко мне всем телом, берет мои руки в свои.

— Слушай внимательно, — его голос становится серьезным. — Во-первых, у меня есть квартира в центре. Трехкомнатная, с видом на Кремль. Но если ты захочешь, мы найдем что-то другое. Вместе.

— Во-вторых?

— Во-вторых, я действительно написал заявление об увольнении. Сегодня подам его официально. — Он целует мои ладони. — В-третьих, у меня есть сбережения. Достаточно, чтобы мы спокойно планировали будущее, не думая о деньгах.

— Ты серьезно все бросишь ради меня?

— Не ради тебя. Ради нас. — Данила смотрит мне в глаза. — Ева, я понял — успех не имеет смысла, если не с кем его разделить. Деньги не греют по ночам. А награды не обнимают тебя, когда плохо.

Слезы подступают к глазам. Не от грусти — от переполняющего чувства благодарности.

— Я не заслуживаю таких жертв.

— Это не жертва. — Данила вытирает слезинку с моей щеки. — Это инвестиция в лучшую версию самого себя. С тобой я становлюсь тем человеком, которым всегда хотел быть.

— А кем ты хотел быть?

— Любящим. Нужным. Настоящим. — Он прижимает мою руку к своему сердцу. — С тобой я не играю роль успешного журналиста или храброго военкора. Я просто Данила, который безумно любит Еву.

— А я с тобой впервые чувствую себя женщиной, а не функцией. — Признаюсь честно. — Не женой, не деловой партнершей, не удобным приложением к чужой жизни. Просто женщиной, которую любят такой, какая она есть.

Мы целуемся — долго, нежно, без спешки. В этом поцелуе обещание быть честными друг с другом, что бы ни случилось.

— Ева, у меня есть предложение, — говорит Данила, когда мы отрываемся друг от друга.

— Какое?

— Давай сегодня никуда не пойдем. Проведем весь день вместе. Только мы двое, кофе, разговоры и... — лукавая улыбка, — изучение друг друга.

— У меня магазин...

— Один день он может пожить без тебя. — Данила целует мой нос. — Пожалуйста. Мне нужно убедиться, что ты реальная.

Я смеюсь.

— Хорошо. Но с одним условием.

— Каким?

— Расскажешь мне о самом страшном моменте в своей жизни. И о самом счастливом. До встречи со мной.

Данила серьезнеет.

— Это важно для тебя?

— Очень. Я хочу знать тебя полностью. Не только хорошие части, но и темные. — Я глажу шрам на его груди. — Хочу понимать, через что ты прошел, что сделало тебя таким, какой ты есть.

— Хорошо. Но тогда ты тоже расскажешь. Договор?

— Договор.

Мы идем на кухню готовить завтрак. Данила оказывается неожиданно умелым поваром — взбивает омлет, варит кофе, нарезает фрукты. Я сижу на барном стуле и наблюдаю, как он двигается по моей кухне, словно всегда здесь жил.

— Удобно тебе? — спрашиваю, имея в виду не только кухню.

— Знаешь, что странно? — Он поворачивается ко мне. — Я чувствую себя дома. Впервые за много лет. Может, дело не в месте, а в человеке рядом.

— А мне нравится, как ты заполняешь пространство. — Признаюсь честно. — Эта квартира всегда казалась слишком тихой. А с тобой она... ожила.

Завтракаем, держась за руки через стол. Обычное действие превращается в интимный ритуал.

— Готов рассказать? — спрашиваю я, когда мы допиваем кофе.

Данила кивает, но вижу, как напрягаются его плечи.

— Самый страшный момент... — Он делает паузу. — Это было в Сирии, три года назад. Мы попали под обстрел, и мой оператор, Саша, получил осколком в живот. Я тащил его к машине, а он истекал кровью у меня на руках. И знаешь, о чем я думал в тот момент?

— О чем?

— Что умру, так и не сказав тебе, что люблю. Что все эти годы я бегал от собственного сердца, а теперь может быть слишком поздно. — Голос дрожит. — Саша выжил, но тот день изменил меня. Я понял, что жизнь слишком коротка для страхов.

Я сжимаю его руку крепче.

— А самый счастливый?

— Когда получил свою первую журналистскую премию. Стоял на сцене, держал статуэтку и думал: "Вот она, мечта детства." Но знаешь, что было странно?

— Что?

— Мне не с кем было разделить радость. В зале сидели коллеги, но я чувствовал себя одиноким. — Данила улыбается грустно. — И тогда я понял — любые достижения пусты, если рядом нет человека, который искренне за тебя радуется.

— А теперь твоя очередь, — говорит он. — Расскажи мне о своих демонах.

Я вздыхаю, собираясь с мыслями.

— Самый страшный момент... Когда потеряла ребенка.

Данила замирает.

— Ребенка?

— Я была беременна от первого мужа. Седьмая неделя. — Слова даются тяжело. — И вдруг кровотечение, больница, врачи говорят "генетические нарушения", "так лучше для всех"... — Голос ломается. — Но это был мой ребенок. Наш с Михаилом. И я чувствовала себя неполноценной женщиной.

Данила встает, подходит ко мне, обнимает.

— Мне так жаль, моя дорогая.

— Знаешь, что хуже всего? Михаил сказал, что это "к лучшему", что "мы еще молодые, успеем". Как будто речь шла о сломанной игрушке, а не о нашем ребенке. — Я прижимаюсь к его груди. — Тогда я поняла, что он меня не любит. По-настоящему не любит.

— А самый счастливый момент?

— День, когда открыла магазин. — Улыбка сквозь слезы. — Стояла среди книжных полок, которые сама расставила, вдыхала запах новых книг и думала: "Это мое. Я это создала." Впервые в жизни почувствовала себя самодостаточной.

— И что ты чувствуешь сейчас? — спрашивает Данила, целуя мою макушку.

— Что наконец нашла баланс. — Поднимаю голову, смотрю ему в глаза. — У меня есть дело, которое люблю, и человек, с которым хочу им делиться.

Мы переходим в гостиную, устраиваемся на диване. Данила читает мне вслух стихи Пастернака, а я лежу у него на коленях и думаю о том, как прекрасно просто быть рядом с человеком, который понимает твою душу.

— "Я полюбил твою печаль и боль, а больше — шляпку набекрень", — читает он, и его голос превращает слова в музыку.

— Перестань, — смеюсь я. — А то я влюблюсь в тебя еще сильнее.

— Разве это возможно?

— Оказывается, да. С каждым часом, с каждым твоим словом, с каждым взглядом. — Я поворачиваюсь к нему. — Это пугает и восхищает одновременно.

— А меня пугает, что я могу сделать что-то не так. Потерять тебя по собственной глупости. — Данила гладит мои волосы. — Я не очень опытен в отношениях, Ева. Всегда был сосредоточен на работе.

— А я слишком опытна. И не в лучшем смысле. — Горькая усмешка. — Два провальных брака научили меня защищаться, но не любить.

— Тогда мы будем учиться вместе. — Данила наклоняется, целует меня. — Делать ошибки и исправлять их. Ругаться и мириться. Быть несовершенными, но честными.

— У тебя есть мечта, которую ты никому не рассказывал? — спрашиваю я.

— Есть. — Он смущается. — Хочу написать книгу. Не журналистское расследование, а роман. О любви, которая преодолевает время и обстоятельства.

— О нас?

— В том числе. — Данила улыбается. — А у тебя?

— Хочу научиться танцевать. — Смеюсь над собственной глупостью. — Всегда мечтала, но стеснялась. А еще... хочу увидеть северное сияние. С тобой.

— Научу танцевать. — Данила встает, протягивает руку. — Прямо сейчас.

— Здесь? Без музыки?

— Самая лучшая музыка — это биение наших сердец.

Он обнимает меня, и мы медленно кружимся по гостиной. Неумело, смешно, но так нежно, что сердце готово лопнуть от счастья.

— А северное сияние увидим следующей зимой, — шепчет он мне на ухо. — Поедем в Мурманск или в Исландию. Будем стоять под звездами и загадывать желания.

— И что ты загадаешь?

— Чтобы ты была со мной всегда. — Данила останавливается, смотрит мне в глаза. — А ты?

— Чтобы у нас хватило времени на все наши мечты.

Мы танцуем до тех пор, пока не проголодаемся. Готовим обед вместе — он режет овощи, я варю пасту. Простые действия превращаются в симфонию близости.

— Знаешь, чего мне не хватало в прошлых отношениях? — говорю я, помешивая соус.

— Чего?

— Легкости. Способности просто быть собой. — Оборачиваюсь к нему. — С тобой я могу быть нелепой, смешной, несовершенной. И не боюсь, что ты перестанешь меня любить.

— А я не боюсь показать тебе свои слабости. — Данила подходит сзади, обнимает. — Рассказать о страхах, о том, что порой я чувствую себя потерянным.

— Расскажи. О чем ты боишься?

— Что недостаточно хорош для тебя. Что привык жить один и не умею делиться пространством. — Его руки сжимаются на моей талии. — Что мои ночные кошмары от войны будут тебя пугать.

Я поворачиваюсь в его объятиях.

— А я боюсь, что слишком независима. Что привыкла принимать решения одна и забуду спросить твое мнение. — Глажу его щеку. — Что мои шрамы от прошлых отношений помешают нам быть счастливыми.

— Тогда мы будем напоминать друг другу, что теперь мы команда, — говорит Данила. — И что наши шрамы — это не недостатки, а доказательства того, что мы выжили.

После обеда мы лежим на диване, переплетенные друг с другом. Говорим о книгах, которые любим, о фильмах, которые заставляли нас плакать, о мечтах, которые казались недостижимыми.

— Данила, а что, если кто-то из наших знакомых не примет наши отношения? — спрашиваю я вдруг.

— В смысле?

— Ну, подумают, что мы слишком быстро сошлись. Что это не серьезно.

Данила задумывается.

— А мне все равно, что думают другие. — Он поворачивается ко мне. — Ева, мы потеряли пятнадцать лет. Я не собираюсь терять ни дня больше из-за чужих мнений.

— А родители? У тебя есть родители?

— Мама. Живет в Петербурге, пенсионерка. — Данила улыбается. — Она будет в восторге. Годами пилила меня, чтобы я женился и дал ей внуков.

— А мои родители... — Я вздыхаю. — Они разочарованы моими разводами. Думают, что я слишком требовательная.

— Тогда мы докажем им, что настоящая любовь существует. — Данила целует мой лоб. — И что стоит ждать нужного человека, сколько бы времени это ни заняло.

Вечером мы принимаем ванну вместе. Не для секса — просто для близости. Сидим в горячей воде, и он массирует мои плечи, а я рассказываю о книгах, которые изменили мою жизнь.

— "Сто лет одиночества" научил меня, что любовь может быть проклятием и благословением одновременно, — говорю я. — А "Джейн Эйр" показала, что настоящая любовь ждет, когда оба человека готовы ее принять.

— А меня изменил "Маленький принц", — признается Данила. — "Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь."

— И что ты видишь сердцем, глядя на меня?

— Дом. Покой. Целостность. — Его руки скользят по моим рукам. — Вижу женщину, которая сделает меня лучше, чем я есть.

— А я вижу мужчину, который принимает меня такой, какая я есть. — Прижимаюсь к его груди. — И который никогда не попытается меня изменить.

Когда выходим из ванны, на улице уже темно. Мы заказываем пиццу, смотрим старый фильм, но больше говорим, чем следим за сюжетом.

— Ева, хочу задать серьезный вопрос, — говорит Данила во время титров.

— Давай.

— Ты готова к тому, что наша жизнь будет обычной? Без драм, без постоянных потрясений? Просто... счастливой?

Я поворачиваюсь к нему.

— А ты готов к тому, что я буду любить тебя в рваной пижаме и с растрепанными волосами? Когда болею и капризничаю? Когда у меня плохое настроение без причины?

— Готов любить тебя в любом состоянии, — отвечает он без колебаний.

— Тогда да. Готова к обычному счастью. — Я целую его. — К завтракам в постели, к ссорам из-за того, кто будет выносить мусор, к вечерам на диване с книгой.

— К походам в магазин за продуктами, к простудам и заботе друг о друге, к годовщинам, которые мы будем отмечать дома, — добавляет он.

— К детским крикам по ночам, к усталости и счастью одновременно, к тому, что мы будем стареть вместе, — шепчу я.

— К морщинам, которые будут нам идти, к седым волосам, к тому, что мы будем рассказывать внукам, как встретились, — заканчивает Данила.

Мы засыпаем, строя планы на завтра, на следующую неделю, на всю жизнь. В его объятиях я чувствую себя защищенной от всех бурь мира.

И знаю — какие бы испытания нас ни ждали, мы пройдем их вместе.

Глава 4. Опасные игры

Неделя спустя. Букинистический магазин "Между строк". 14:00

Я раскладываю новые поступления, но мысли заняты только одним — как этим утром Данила превратил мою кухню в храм наслаждения. Его губы писали на моем теле поэму желания, руки сочиняли симфонию прикосновений. Когда он соединился со мной на мраморной столешнице, мы стали единым инструментом в руках богини любви.

Семь дней блаженства превратили меня в жрицу культа чувственности. Каждая клетка моего тела поет гимны его прикосновениям. Между моих бедер цветет сад желания, который орошается росой предвкушения при одной мысли о нем.

Звон колокольчика отрывает меня от эротических грез. В дверях материализуется видение — молодой мужчина лет двадцати пяти, чья красота напоминает статуи греческих богов. Атлетическое тело, дерзкий взгляд изумрудных глаз, губы, созданные для греха.

— Добрый день, богиня книжного царства, — голос звучит как дорогой коньяк, который медленно разливается по венам.

От его взгляда в глубинах моего естества вспыхивает предательский огонь. Хотя это не Данила, мое тело, настроенное на волну чувственности, откликается на мужскую энергию как лютня на прикосновение мастера.

— Чем могу помочь? — голос звучит хрипло от внезапного возбуждения.

— Ищу книгу о любви. — Он подходит ближе, и я чувствую аромат его кожи — свежий, как утренний дождь, с нотками мускуса. — Такую, чтобы научила чувствовать по-настоящему.

— Какой жанр предпочитаете? — Я встаю из-за прилавка, и платье облегает мои формы, подчеркивая изгибы, которые семь дней любви сделали еще более соблазнительными.

— Что-то... волнующее, — его взгляд скользит по моему телу, задерживается на декольте. — Чтобы кровь кипела от каждой строчки.

Я веду его к полкам с классикой, чувствуя, как его присутствие будоражит мою плоть. Данила превратил меня в сосуд страсти, и теперь даже взгляд постороннего мужчины заставляет этот сосуд переливаться через край.

— "Любовник леди Чаттерлей", — предлагаю я, доставая книгу. — Лоуренс мастерски описывает пробуждение женской чувственности.

Наши пальцы касаются, когда он берет книгу, и от этого невинного прикосновения по моему телу проходит электрический разряд. Между бедер пульсирует влажное тепло, словно мой организм не различает источник наслаждения.

— А вы сами читали? — он открывает страницу наугад, начинает читать вслух: "Ее тело пылало от его прикосновений, как сухая трава от искры..."

Голос обволакивает меня как шелк. Я представляю эти слова в устах Данилы, и желание вспыхивает с новой силой.

— Читала, — шепчу я. — Эта книга... она меняет представление о близости.

— Покажете еще что-нибудь? — В его глазах танцуют огоньки соблазна. — Может, что-то более... современное?

Я веду его к разделу современной литературы, сознавая, как мое тело движется под его взглядом. Данила научил меня чувствовать себя богиней, и теперь эта уверенность источает феромоны, которые действуют на мужчин как наркотик.

— "Пятьдесят оттенков серого", — предлагаю я, доставая трилогию. — Современная история о границах удовольствия.

— А вы практикуете что-то подобное? — вопрос звучит дерзко, но в нем нет пошлости, только искреннее любопытство.

Щеки вспыхивают огнем воспоминаний. Вчера Данила связал мои руки шелковым галстуком, и я испытала такое наслаждение, что кричала его имя, пока соседи не застучали в стену.

— Исследую границы возможного, — отвечаю я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

Он подходит ближе, и я чувствую жар его тела. Мой организм, настроенный Данилой на высокую чувствительность, реагирует на мужскую близость как сейсмограф на землетрясение.

— А если я предложу вам... исследование? — его рука касается моей, и от этого прикосновения кожа покрывается мурашками наслаждения.

— Что вы имеете в виду? — дыхание сбивается.

— Кофе. Разговор о литературе. — Улыбка обещает больше, чем говорят слова. — Я пишу роман о страсти. Мне нужна... консультация знающего человека.

В этот момент звонит телефон. Данила.

— Алло? — голос дрожит от возбуждения и вины одновременно.

— Привет, красавица. Как дела? — его голос через трубку действует на меня как ласка.

— Нормально, — лгу я, не сводя глаз с незнакомца, который изучает книгу, но я чувствую его внимание к каждому моему слову.

— Соскучился. Хочу прийти к тебе прямо сейчас и заняться любовью до потери сознания, — Данила говорит низким, чувственным голосом.

От его слов между ног вспыхивает пожар желания. Но странно — присутствие незнакомца не гасит это пламя, а наоборот, добавляет острых ощущений.

— Я тоже скучаю, — шепчу в трубку, глядя в глаза незнакомцу.

— Буду через час. Приготовься. — Данила отключается, оставляя меня пылать от предвкушения.

— Важный звонок? — спрашивает незнакомец, и в его голосе звучит понимание.

— Мой... мужчина, — отвечаю я, не зная, зачем признаюсь.

— Счастливый, — он улыбается без тени ревности. — А предложение о кофе остается в силе. Может, втроем?

Предложение висит в воздухе как запретный плод. Часть меня ужасается собственным мыслям, но тело, разбуженное Данилой для всех видов наслаждения, откликается на эту возможность пульсацией в самых интимных местах.

— Я... мне нужно подумать, — шепчу я.

— Конечно. — Он покупает обе книги, оставляет визитку. — Дмитрий. Писатель. Звоните, если захотите расширить границы искусства.

Когда он уходит, я остаюсь одна с горящим телом и вопросами, на которые боюсь искать ответы. Данила превратил меня в женщину, жаждущую наслаждений. Но готова ли я к тому, куда может завести эта жажда?

Через час, когда он придет и будет ласкать мое тело своими искусными руками, скажу ли я ему о странном предложении? Или сохраню эту тайну как семя будущих искушений?

Через час. Моя квартира над магазином. 16:00

Я стою у высокого французского окна, сквозь которое льется медовый свет уходящего дня. Лучи играют на обнаженных плечах — платье цвета бургундского вина соскользнуло с них, пока я ждала, превращая мою кожу в золотое полотно старых мастеров. За окном бурлит жизнь мегаполиса, но здесь, в моем святилище из кожаных переплетов и старинных фолиантов, время застыло в ожидании.

Антикварные часы на каминной полке отбивают минуты с мелодичностью колокольчиков. Воздух пропитан ароматами — жасмин моих духов сплетается с запахом старой бумаги, ванили свечей и едва уловимым мускусом возбуждения, который источает мое тело.

Поворот ключа в замке — и пространство сжимается, словно весь мир уместился в границах этой комнаты. Данила переступает порог, оставляя за дверью все лишнее. Его присутствие заполняет пространство, как аромат дорогого коньяка заполняет хрустальный бокал.

— Привет, моя прекрасная, — голос течет медленно, обволакивает слух бархатом и дымом.

— Здравствуй, мой возлюбленный, — отвечаю я, и слова рождаются где-то в глубине груди, окрашенные томлением дня без него.

Он движется через комнату с грацией хищника, огибая кресло красного бархата, где раскрыта книга Анаис Нин — страницы дышат такой же страстью, что кипит в моих венах. На журнальном столике из черного дерева стоят две чашки — утренний кофе так и остался нетронутым после его ухода.

Данила останавливается в шаге от меня, и я чувствую исходящее от него тепло, запах его кожи — терпкий, мужественный, с нотками дорогого одеколона и чем-то первобытным, что заставляет мою утробу сжиматься от предвкушения.

— Как текли часы разлуки? — спрашивает он, ладони ложатся на мою талию поверх шелка платья.

— Полны откровений, — начинаю я, прижимаясь к твердости его груди под белоснежной рубашкой. — Являлся ко мне некий искатель мудрости. Молодой писатель, жаждущий познать тайны страсти.

Пальцы Данилы сжимаются на моей талии — не больно, но властно, обозначая принадлежность.

— И о чем вопрошал этот искатель? — голос становится глубже, в нем слышны обертоны ревности и возбуждения.

— О книгах, способных воспламенить кровь. О встречах, где слова превращаются в прикосновения. — Я запускаю пальцы под его рубашку, чувствую, как мышцы каменеют под моими ладонями. — Предложил исследование... совместное.

Данила медленно разворачивает меня спиной к себе, лицом к окну. Его отражение появляется в стекле позади моего — два силуэта против заката, древний как мир танец мужчины и женщины.

— Расскажи, как откликнулось твое тело на его слова, — шепчет он, губы касаются изгиба моей шеи, и от этого прикосновения по коже расходятся волны мурашек.

— Между бедрами проснулся спящий вулкан, — признаюсь я, опираясь на мраморный подоконник. — Словно ты превратил меня в сосуд желания, который готов переполниться от любого мужского взгляда.

Его рука скользит вниз, подол платья поднимается медленно, обнажая чулки в сеточку и кружевные подвязки. Пальцы находят влажную ткань трусиков и проникают под нее.

— А что рисовало воображение? — он касается моей влажности, и я выгибаюсь, словно кошка под ласкающей рукой.

— Видела себя между двух мужчин, — выдыхаю я, прижимаясь затылком к его плечу. — Четыре руки исследуют мое тело, два языка пишут поэмы на моей коже...

В отражении окна вижу нас — его темный силуэт за моей спиной, рука, скрытая под тканью платья, мое лицо, искаженное блаженством. Картина настолько эротична, что новая волна жара прокатывается по телу.

— Продолжай свою исповедь, — просит он, вводя палец глубже.

— Один целовал бы мои губы, захватывая дыхание, — стону я, двигая бедрами в ритм его ласк, — а другой совершал бы таинство там, где твоя рука сейчас творит чудеса.

Свечи на каминной полке мерцают, отбрасывая танцующие тени на стены, украшенные картинами прерафаэлитов. Воздух становится густым от наших дыханий, от ароматов возбуждения, от электричества, что искрит между нашими телами.

— Хочешь воплотить эту грезу? — спрашивает он, добавляя второй палец, и звук, который я издаю, больше похож на мольбу, чем на стон.

— Да, — кричу я, чувствуя приближение взрыва. — Хочу познать все грани наслаждения!

Кульминация обрушивается подобно грозе — я содрогаюсь в его объятиях, цепляясь за подоконник, пока волны экстаза не утихают.

— Тогда позови его, — говорит Данила, поворачивая меня к себе лицом. — Здесь и сейчас.

Я беру телефон с инкрустированного столика, набираю номер дрожащими от волнения пальцами. Данила тем временем расстегивает молнию на спине моего платья, и ткань струится к полу, как водопад бургундского шелка.

— Дмитрий? — произношу я в трубку, когда слышу знакомый голос. — Говорит Ева. Ваше предложение об исследовании... оно еще актуально?

— Безусловно, — отвечает он, и в голосе слышится заинтересованность. — Когда и где?

— Завтра, когда солнце коснется горизонта. — Данила целует мои плечи, руки обхватывают обнаженную грудь. — У меня. Адрес вы знаете.

— Буду ждать этой встречи, — обещает Дмитрий. — До свидания, загадочная муза.

Связь прерывается, и я поворачиваюсь к Данилу. Он уже обнажен до пояса, и вид его торса — произведения искусства из мрамора и золота — заставляет новую волну желания подняться во мне.

— Готова переступить эту черту? — спрашивает он, притягивая меня к себе.

— С тобой готова на все, — шепчу я, чувствуя его возбуждение у себя на животе. — Ты мой проводник в мир, где нет границ.

Мы сплетаемся в поцелуе, и в этом соединении губ — обещание завтрашних открытий, новых высот страсти, которые мы покорим вместе.

Следующий вечер. Моя квартира. 19:45

Я стою перед зеркалом эпохи ампир в спальне, изучая свое отражение. Платье из черного кружева облегает тело как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб. Под ним — комплект белья цвета слоновой кости, который я выбирала час, словно готовилась к священному ритуалу.

За окнами спальни уже зажглись первые звезды над городом. Свечи расставлены по всей квартире — на каминной полке, на старинных консолях, на подоконниках. Их мерцающий свет превращает привычное пространство в декорации к опере, где вот-вот разыграется акт страсти.

Данила появляется в дверном проеме, прислоняется к косяку. Белая рубашка расстегнута на две пуговицы, черные брюки безупречно сидят на его мускулистой фигуре. В руках — бокал красного вина, глаза горят предвкушением.

— Ты прекрасна, — произносит он, и голос течет медленно, как дорогой коньяк. — Богиня, готовящаяся принять жертвоприношения.

— А ты мой первосвященник, — отвечаю я, поворачиваясь к нему. — Который посвятит меня в новые таинства.

Он подходит, протягивает бокал. Наши пальцы касаются, когда я беру вино, и от этого невинного прикосновения по телу проходит знакомая дрожь. Вино терпкое, с привкусом черной смородины и чего-то запретного.

— Нервничаешь? — спрашивает Данила, поправляя прядь волос у моего виска.

— Возбуждаюсь, — честно отвечаю я. — Не знаю, чего ожидать, и это пьянит больше вина.

Звонок в дверь разрывает интимность момента. Мы замираем, глядя друг на друга. Еще несколько секунд — и точка невозврата будет пройдена.

— Я открою, — говорит Данила, целуя мой лоб. — Ты готова?

— Готова, — шепчу я, хотя сердце бьется как крылья колибри.

Слышу, как открывается дверь, мужские голоса в прихожей. Дмитрий здесь. Мой таинственный писатель, который станет третьим в нашем танце страсти.

Через минуту они входят в гостиную. Дмитрий выглядит еще привлекательнее, чем я помнила — темно-синий пиджак подчеркивает ширину плеч, в руках букет белых орхидей и бутылка дорогого шампанского.

— Добрый вечер, прекрасная Ева, — говорит он, и голос звучит как струны виолончели. — Благодарю за приглашение в ваш мир.

— Добро пожаловать в наше святилище, — отвечаю я, принимая цветы. — Орхидеи... как символично.

— Символ редкой красоты и изысканной страсти, — поясняет он, и наши взгляды встречаются. — Именно то, что я увидел в вас вчера.

Данила открывает шампанское, пробка взлетает с мягким хлопком. Три бокала наполняются игристым золотом, пузырьки поднимаются к поверхности, как наши скрытые желания.

— За новые открытия, — произносит Данила, поднимая бокал.

— За границы, которые мы готовы перейти, — добавляет Дмитрий.

— За ночь, которая изменит нас, — заканчиваю я.

Хрусталь звенит, когда бокалы соприкасаются. Шампанское искрится на языке, пьянит не только алкоголем, но и предвкушением.

— Расскажите о своих книгах, — обращаюсь я к Дмитрию, устраиваясь в кресле. — О том, что вас вдохновляет.

— Человеческие страсти, — отвечает он, садясь на диван напротив. — То, как люди ведут себя, когда социальные маски падают. Как раскрывается их истинная природа.

Данила устраивается рядом со мной, рука ложится на подлокотник кресла, случайно касаясь моего плеча.

— А какова истинная природа человека? — спрашивает он.

— Жажда наслаждения, — отвечает Дмитрий, не сводя глаз с моего лица. — Стремление к тому, что запрещено, что выходит за рамки обыденности.

Воздух в комнате становится гуще. Свечи мерцают, отбрасывая танцующие тени на стены. Я чувствую себя героиней романа, которого еще не написали.

— А вы, Ева? — Дмитрий наклоняется вперед. — Что открыла в себе за последние дни?

— Что границы существуют только в нашем воображении, — отвечаю я, встречая его взгляд. — Что тело способно на гораздо большее, чем мы себе позволяем.

— Покажите, — просит он тихо.

Данила сжимает мою руку — не запрещая, а поддерживая. Я встаю, подхожу к Дмитрию. Он поднимается навстречу, и вот мы стоим в шаге друг от друга.

— Что вы хотите увидеть? — шепчу я.

— То, как вы целуетесь, — отвечает он. — Как сдаетесь страсти.

Я оглядываюсь на Данилу. В его глазах горит огонь, но не ревности — возбуждения от того, что он наблюдает за своей женщиной.

— Целуй ее, — говорит он хрипло. — Покажи мне, как она отзывается на чужие губы.

Дмитрий касается моего лица, большой палец проводит по щеке. Его губы приближаются медленно, давая мне возможность отстраниться. Но я не отстраняюсь.

Поцелуй мягкий, исследующий. Его губы теплые, вкус мятный. Я отвечаю осторожно, позволяя ему углубить поцелуй. Где-то за спиной слышу, как Данила тяжело дышит.

Когда мы отрываемся друг от друга, я поворачиваюсь к Даниле. Его лицо напряжено от сдерживаемой страсти.

— Как ощущения? — спрашиваю я.

— Невыносимые, — признается он. — Хочу подойти и забрать тебя. И одновременно хочу смотреть, как он тебя касается.

— Тогда смотри, — шепчу я.

Дмитрий обнимает меня сзади, руки ложатся на мою талию поверх кружева. Его губы находят мою шею, и я выгибаюсь от удовольствия.

— Она прекрасна, — говорит он Даниле. — Как вы можете делиться такой женщиной?

— Потому что знаю — она вернется ко мне, — отвечает Данила, встает и подходит к нам. — Потому что я единственный, кто знает все ее секреты.

Теперь я между двух мужчин. Дмитрий продолжает целовать мою шею, а Данила смотрит мне в глаза, касается моих губ.

— Что ты чувствуешь? — спрашивает он.

— Пожар, — выдыхаю я. — Четыре руки, две энергии, два разных прикосновения.

— Хочешь большего? — спрашивает Дмитрий, руки скользят выше, к краю декольте.

Я закрываю глаза, отдаваясь ощущениям. Это неправильно, безумно, но невероятно возбуждающе.

— Да, — шепчу я. — Хочу все.

И тогда начинается настоящий танец страсти — медленный, исследующий, полный новых открытий. Они раздевают меня по очереди, каждый участвует в священном ритуале освобождения моего тела от оков ткани.

Когда кружевное платье падает к ногам, я стою между ними в одном белье, освещенная мерцанием свечей. Чувствую себя богиней, которой поклоняются два жреца.

— Ты превосходна, — шепчет Дмитрий, обводя взглядом мое тело.

— Моя богиня, — добавляет Данила, и в его голосе звучит гордость. — Моя прекрасная, смелая богиня.

Они ведут меня в спальню, где продолжится наша ночь открытий. Я не знаю, куда приведет этот путь, но знаю одно — после этой ночи я уже никогда не буду прежней.

Визуалы_Данила

Глава 5. Женские разговоры

Кафе на Патриарших — место, где время останавливается где-то между французским шиком и московской душевностью, где официанты помнят, что ты пьешь латте без сахара, а твоя подруга — капучино с двойной порцией корицы, и где можно говорить о самом сокровенном, не боясь, что кто-то подслушает, потому что здесь каждый стол погружен в свою драму, и никому нет дела до чужих секретов. Я сижу за нашим обычным столиком у окна, нервно поглаживаю край чашки и жду девочек — впервые за три недели нашего с Данилой безумия мне хочется поговорить с кем-то, кроме него, хочется выговориться, получить совет или просто убедиться, что не схожу с ума от какой-то странной пустоты, которая поселилась в груди после той ночи.

Катя врывается первой, как всегда — в развевающемся бежевом пальто, с волосами, которые выглядят так, словно она только что сошла с обложки журнала, но в глазах читается какая-то новая неуверенность, которой раньше не было. Она обнимает меня так крепко, что от нее пахнет новыми духами — не теми легкими цветочными, что она носила годами, а чем-то более тяжелым, восточным, словно пытается скрыть себя за ароматом.

— Ева, дорогая, ты выглядишь задумчиво, — говорит она, садясь напротив и изучая мое лицо с профессиональным интересом психолога. — Что-то случилось с твоим сказочным принцем?

— Все нормально, — отвечаю я быстро, слишком быстро, и понимаю, что Катя это заметила. — Просто... устала немного.

— Устала от счастья? — усмехается она, заказывая свой капучино. — Или от секса? Хотя обычно от хорошего секса не устают, а наоборот, расцветают.

Я чувствую, как краснеют щеки. Если бы она знала... если бы она знала, что происходило три дня назад, что я почувствовала в объятиях двух мужчин одновременно, и как это странным образом изменило то, что я чувствую к Даниле. Не то чтобы я разлюбила его — нет, я все еще люблю, но... словно включился какой-то внутренний переключатель, и теперь его прикосновения кажутся не такими волшебными, его поцелуи не заводят до дрожи в коленках, а когда он говорит, что хочет меня, я думаю не о том, как бы поскорее оказаться с ним в постели, а о том, не сравнивает ли он меня с тем, что видел тогда.

— Кать, а ты что-то странная сегодня, — перевожу я тему, наблюдая, как она нервно теребит сережку — новая привычка, которой у нее раньше не было. — Что с тобой?

— Со мной? — она смеется, но смех звучит натянуто. — Да все прекрасно. Работа идет отлично, клиенты довольны, деньги текут рекой. Недавно начала ходить на женский круг — там такие умные женщины собираются, обсуждаем саморазвитие, женскую силу...

— Женский круг? — переспрашиваю я, удивляясь. — Катя, ты же всегда была скептически настроена к таким вещам.

— Была, — кивает она, и я замечаю, как дрогнули уголки ее рта. — А потом поняла, что может, пора что-то менять в жизни. Мужчины, знаешь ли... они приносят больше проблем, чем радости.

Она не успевает развить мысль, потому что в кафе влетает Лена — наша третья подруга, обычно собранная, деловая, а сейчас выглядящая так, словно ее пропустили через мясорубку эмоций. Волосы растрепаны, под глазами синяки, в руках мятая пачка сигарет, хотя она бросила курить три года назад.

— Девочки, — говорит она, плюхаясь на стул и сразу же закуривая, не обращая внимания на недовольные взгляды за соседних столиков, — моя жизнь превратилась в дерьмо.

— Лен, что случилось? — спрашиваю я, протягивая ей салфетки.

— Сережка подал на развод, — выпаливает она и тут же затягивается так глубоко, что становится страшно за ее легкие. — Официально. Через суд. С разделом имущества и алиментами.

Катя и я переглядываемся. Лена и Сергей казались идеальной парой — вместе уже десять лет, двое детей, большая квартира, совместный бизнес.

— Но почему? — спрашивает Катя, тут же включая профессиональный режим. — Что произошло?

— А произошло то, что я пошла к психотерапевту, — Лена смеется горько, стряхивая пепел в пустую чашку. — Помните, я вам рассказывала? После того как поняла, что хочу Сережку убить каждый раз, когда он забывает загрузить посудомойку.

— Ну да, и что? — подсаживается ближе Катя. — Терапия — это здорово, что ты решилась.

— Здорово, блядь, — кивает Лена с сарказмом. — Только эта психотерапевт такое во мне раскопала... Знаете, что она мне сказала на втором сеансе? "Лена, а когда вы в последний раз испытывали к мужу желание? Не долг, не привычку, а именно желание?" И я поняла, что не помню.

Мы с Катей замираем. Такого поворота никто не ожидал.

— То есть как не помнишь? — осторожно спрашиваю я, и мне становится не по себе, потому что я вдруг понимаю — а помню ли я, когда в последний раз смотрела на Данилу и млела? Когда думала о нем и возбуждалась? Была ли такая жажда после той ночи?

— А вот так, — Лена затягивается снова, и руки у нее дрожат. — Мы занимались сексом по расписанию, девочки. По вторникам и субботам, после душа, потому что так удобно, потому что дети уже спят, потому что завтра рано вставать. И я лежала и думала о том, купить ли завтра молоко или хватит до выходных.

— Лен...

— Не лен меня! — прерывает она меня, и слезы начинают течь по ее щекам, смешиваясь с тушью. — Знаете, что хуже всего? Что я думала, будто так и должно быть. Что страсть — это для кино и книжек. Что нормальные люди в браке занимаются сексом, как идут к зубному врачу — нужно, но не особенно приятно.

Катя протягивает ей салфетки, и я вижу, как что-то болезненное промелькнуло в ее глазах — узнавание, что ли.

— А что сказал Сережка, когда ты ему призналась? — спрашиваю я тихо.

— Сказал, что всегда это чувствовал, — Лена вытирает лицо и выглядит теперь как панда с размазанным макияжем. — Что годами жил с женщиной, которая терпела его в постели. Что это унижает его как мужчину, что он чувствует себя насильником.

— И он сразу подал на развод?

— Не сразу. Сначала мы пытались... ну, вы понимаете. Работать над отношениями. Я купила красивое белье, мы ездили в отели, пробовали... — Она замолкает, докуривает сигарету. — Представляете картину? Я лежу в кружевном боди, которое стоит как моя месячная зарплата, он старается изо всех сил быть нежным и страстным, а я все равно думаю о том, что надо не забыть купить Маше новые колготки.

— Ой, Лен, — сочувственно выдыхает Катя.

— А потом он сказал, что не может больше. Что лучше честное одиночество, чем фальшивая близость. И знаете что? — Лена смотрит на нас покрасневшими глазами. — Он прав. Я не люблю его. Не знаю, любила ли когда-нибудь. Мне было с ним удобно, безопасно, предсказуемо. А это не любовь, это... бытовое партнерство.

Мы молчим, и в этом молчании каждая думает о своем. Я думаю о том, что три дня назад, лежа между двумя мужчинами, я чувствовала что-то такое дикое и настоящее, что теперь Данила кажется мне... безопасным. Предсказуемым. И от этой мысли становится страшно.

— Короче, девочки, — Лена берет новую сигарету, — через месяц я буду разведенной мамочкой с двумя детьми и съемной квартиркой. Зато честной. — Она поворачивается ко мне. — А теперь ты рассказывай. Как дела с воскресшей любовью? Все еще летаете в облаках?

Я открываю рот, чтобы сказать что-то про счастье и страсть, но вместо этого выходит:

— Не знаю.

— Как не знаешь? — удивляется Катя.

— Вот так. Не знаю. — Я кручу в руках чашку, собираясь с мыслями. — Поначалу все было невероятно. Как в сказке — принц вернулся, любовь победила, и все такое. А сейчас...

— Сейчас что? — подсаживается ближе Лена, и я понимаю, что мой рассказ отвлекает ее от собственных проблем.

— Сейчас я смотрю на него и думаю: а что дальше? — Слова вырываются сами, и я понимаю, что наконец-то могу озвучить то, что мучает меня последние дни. — Мы занимаемся любовью, а я думаю о работе. Он говорит красивые слова, а я анализирую, искренне ли он их произносит. Он целует меня, а у меня в голове крутится: "Как-то обыденно все стало".

— Может, просто период адаптации? — предполагает Катя. — Первые недели прошли, гормоны успокоились...

— Или может, ты поняла, что принц не такой уж и принц? — добавляет Лена. — Что влюбленность в идею человека и любовь к реальному человеку — разные вещи?

— А может, — говорю я, и голос дрожит, — я поняла, что есть вещи поинтереснее, чем стабильные отношения с хорошим мужчиной?

Подруги переглядываются.

— Объясни, — просит Катя.

— Недавно... — начинаю я и тут же останавливаюсь. Как рассказать им о той ночи? Как объяснить, что почувствовала себя по-настоящему живой только тогда, когда нарушила все правила? — Недавно я поняла, что мне скучно с ним. Не плохо, не больно — скучно. Как будто я играю роль счастливой женщины, а сама при этом где-то в стороне.

— Ева, — говорит Лена серьезно, — а может, дело не в нем? Может, дело в тебе? В том, что ты изменилась за эти пятнадцать лет, а он остался прежним?

— Или наоборот, — добавляет Катя. — Может, он изменился, а ты влюбилась в воспоминание о двадцатидвухлетнем парне?

Я молчу, потому что не знаю ответа. Знаю только, что когда Данила целует меня теперь, я не таю, как раньше. Когда он говорит, что любит, я думаю: "А что это значит?" Когда он планирует наше будущее, мне хочется сказать: "А может, не стоит торопиться?"

— Девочки, — говорю я наконец, — а что если мы все неправильно понимаем любовь?

— То есть? — спрашивает Лена.

— Ну смотрите. Лена думала, что любовь — это удобство и стабильность. Оказалось, что нет. Я думала, что любовь — это когда не можешь жить без человека. А теперь понимаю, что могу. И это меня пугает.

— А я, — вдруг говорит Катя, и в ее голосе появляется какая-то новая интонация, — я теперь думаю, что любовь — это вообще мужская выдумка, чтобы женщины не замечали, как их используют.

Мы с Леной переглядываемся.

— Катюш, что за херню ты несешь? — прямо спрашивает Лена.

— Не херню, а научно обоснованную теорию! — возражает Катя с таким пафосом, что я понимаю — сейчас будет что-то интересное. — На женском круге нам объясняли, что романтическая любовь — это инструмент патриархального угнетения, придуманный мужчинами, чтобы мы забыли о своей истинной женской силе.

— Женском круге? — переспрашиваю я. — Катя, ты же всегда смеялась над такими штуками.

— Смеялась, пока не попробовала, — она начинает методично рвать салфетку на мелкие кусочки. — Там такие умные женщины собираются, обсуждают глобальные вещи. Ведущая — настоящий коуч по женской энергии, прошла обучение в Индии.

— И что вы там делаете? — с нескрываемым любопытством спрашивает Лена.

— Разное, — Катя краснеет, но продолжает. — Сначала мы садимся в круг, держимся за руки и настраиваемся на вибрации женской энергии. Потом ведущая — ее зовут Солнечная Лилия, настоящее имя не помню — рассказывает, как веками мужчины подавляли нашу природную мудрость.

— Солнечная Лилия? — фыркает Лена. — Серьезно?

— Ага. Такая тетка лет пятидесяти в развевающихся юбках и с кучей браслетов, которые звенят при каждом движении. Говорит, что имя ей дали духи на церемонии в Перу.

— А дальше что? — не выдерживаю я.

— Дальше мы изучаем разные аспекты женской силы, — Катя явно собирается с духом. — На прошлой неделе, например, работали с женскими звуками освобождения. Кричали так, чтобы выпустить всю накопленную боль от патриархального угнетения.

— Как кричали? — уже откровенно ржет Лена.

— Как сумасшедшие, — честно признается Катя. — Солнечная Лилия показывала: нужно набрать полную грудь воздуха и выдать такой вопль, чтобы предки услышали. Я орала "А-а-а-а!" минуты три, а думала только о том, что соседи точно вызовут скорую. А одна тетка так разошлась, что у нее началась истерика, ее еле успокоили.

Мы с Леной уже смеемся, но Катя еще не закончила.

— Но самое охрененное было на позапрошлом занятии, — продолжает она, и щеки у нее становятся совсем красными. — Мы лепили из глины... свои женские органы.

— Что?! — Лена чуть не поперхивается кофе.

— Не женские органы, а йони! — поправляет Катя с неожиданным достоинством. — Солнечная Лилия объяснила, что йони — это священное древнеиндийское название нашего женского начала, источника жизни и мудрости.

— То есть вы лепили вагины из глины? — уточняю я, пытаясь не расхохотаться.

— Йони! — снова поправляет Катя. — И да, лепили. Каждая свою. Солнечная Лилия сказала, что это поможет нам лучше узнать свое тело и принять свою сексуальность без стыда, навязанного патриархатом.

— И как процесс? — спрашивает Лена, вытирая слезы.

— Жесть полная, — честно признается Катя. — Представьте: сидим мы в кругу, двенадцать баб от тридцати до шестидесяти лет, у каждой кусок глины и инструкция "слепить свое йони таким, каким вы его чувствуете". Я смотрю на этот кусок глины и думаю: "Какого хера я вообще здесь делаю?"

— А что получилось? — не выдерживаю я.

— У меня — что-то среднее между пельменем и ушной раковиной, — Катя уже сама смеется. — У соседки справа — произведение искусства с лепестками и завитушками, она полчаса рассказывала, что чувствует связь с богиней-матерью. А тетка слева слепила что-то настолько реалистичное, что Солнечная Лилия даже растерялась.

— И что потом? — хихикает Лена.

— Потом мы должны были поделиться впечатлениями. По кругу. Каждая держит свое творение и рассказывает, что чувствует. Одна говорит: "Я ощущаю силу своих предков", другая: "Моя йони излучает древнюю мудрость", третья чуть не плачет: "Наконец-то я приняла свою женственность". А я сижу с этим глиняным пельменем в руках и думаю: "Девочки, мне просто хочется домой".

Теперь мы смеемся все трое, и атмосфера в кафе становится намного легче.

— Но самое прикольное, — продолжает Катя сквозь смех, — что в конце Солнечная Лилия предложила забрать творения домой. "Поставьте их на почетное место, — говорит, — пусть напоминают вам о вашей женской силе". И теперь у меня на подоконнике стоит этот глиняный... йони. Соседи, наверное, думают, что я занялась авангардной скульптурой.

— А ты что им говоришь? — спрашивает Лена.

— Что это символ плодородия из древней Месопотамии, — невозмутимо отвечает Катя. — Звучит солиднее, чем "это моя вагина из глины".

— Катюш, — говорю я, когда мы немного успокаиваемся, — а зачем ты туда ходишь, если тебе все это кажется бредом?

— Не знаю, — признается она, и смех исчезает с ее лица. — Наверное, потому что хочется верить, что есть какая-то инструкция по счастью. Что можно пройти курс и стать правильной женщиной, которая все знает о себе.

— Катя, послушай себя, — мягко говорит Лена. — Ты же умная девочка. Неужели не понимаешь, что никто не знает, как правильно быть женщиной?

— Понимаю, — вздыхает Катя. — Но после каждого круга я выхожу такая... просветленная. Как будто получила ответы на все вопросы. А потом прихожу домой, смотрю на эту глиняную фигню на подоконнике и понимаю, что мне просто одиноко. И хочется не древней женской мудрости, а чтобы мужчина обнял и сказал, что я красивая.

— Тогда плюнь на эти круги, — советует Лена. — И на Солнечную Лилию с ее йони. Иди и найди мужчину, который тебе нравится.

— Но они говорят, что случайные связи унижают женскую сущность... — автоматически начинает Катя, а потом морщится. — Блядь, слышите, что я несу? Как будто у меня в голове живет эта тетка в звенящих браслетах и диктует, что делать с моей жизнью.

— Может, пора ее выселить? — предлагаю я. — Вместе с глиняным йони.

— Тогда плюнь на правильность, — советует Лена. — Я десять лет была правильной женой, правильной матерью, правильной женщиной. И что в итоге? Развод и понимание, что прожила чужую жизнь.

— А ты, Ева? — поворачивается ко мне Катя. — Что посоветуешь?

Я думаю о своем совете, о том, что сама не знаю, что делать со своими сомнениями относительно Данилы, о том, что три дня назад почувствовала нечто такое, что изменило все, но не могу этим поделиться.

— Я не эксперт, — говорю я честно. — Сама не понимаю, что со мной происходит. Только знаю одно — лучше жить с сомнениями, чем с иллюзиями.

— Звучит депрессивно, — замечает Катя.

— Зато честно, — добавляет Лена. — Девочки, а давайте договоримся: следующий месяц живем как хотим, а не как должны. Я — честно прохожу через развод, не изображая сильную женщину. Катя — забывает про женские круги и ищет мужчину, который ей нравится. А Ева...

— А Ева разбирается со своими чувствами к Даниле, — заканчиваю я. — И не притворяется, что все прекрасно, если это не так.

— Договорились? — протягивает руку Лена.

— Договорились, — отвечаем мы хором, и наши руки сходятся в центре стола.

За окном начинает темнеть, в кафе зажигают свечи, и я понимаю, что впервые за несколько недель чувствую себя честной. Не счастливой, не несчастной — просто честной. И это уже что-то.

— Девочки, — говорю я, когда мы собираемся расходиться, — а что если мы просто слишком много ждем от жизни?

— В смысле? — спрашивает Катя, застегивая пальто.

— Ну, может, не должно быть вечной страсти, идеальной любви и абсолютного счастья? Может, достаточно просто... хороших отношений с хорошим человеком?

— Тогда зачем нам весь этот цирк с поисками, переживаниями и разводами? — возражает Лена. — Можно сразу найти хорошего человека и жить спокойно.

— Потому что мы не знаем, что такое "хорошо", пока не попробуем "плохо", — отвечаю я. — И не знаем, чего хотим, пока не поймем, чего не хотим.

— Философ хренов, — смеется Катя, но в глазах у нее что-то теплеет. — Ладно, девочки, увидимся через месяц. Посмотрим, кто из нас больше наврал себе про счастье.

Мы обнимаемся на прощание, и я иду домой с чувством, что сегодня что-то важное произошло. Не решилось, не изменилось кардинально, но... сдвинулось с мертвой точки.

Дома меня ждет Данила с ужином и планами на вечер, и я смотрю на него и думаю: "А что, если попробовать быть честной? Что, если сказать ему, что не знаю, люблю ли его так, как раньше? Что чувствую себя изменившейся, но не знаю, в какую сторону?"

— Как прошел вечер с девочками? — спрашивает он, целуя меня.

— Очень честно, — отвечаю я и понимаю, что это первые искренние слова, которые я произношу после возвращения домой.

Может быть, честность — это начало чего-то нового. Даже если я пока не знаю, чего именно.

Приглашаю в первую книгу цыганских сказок 🌹 💰

📖 «Ты (не) мой Сулейман»

https://litnet.com/shrt/I_j6

Читать бесплатно по ссылке ⬆️ 🤗

Визуалы_Ева

Глава 6. Архивы памяти

Рабочий день в университетском архиве тянется как резиновая нить — медленно, с предсказуемой монотонностью, под аккомпанемент шуршания старых бумаг и скрипа деревянных полок, которые помнят еще советские времена, когда здесь хранились совсем другие документы и совсем другие секреты. Мария Сергеевна, главный архивариус факультета журналистики, сидит за своим потертым столом и методично разбирает коробки с документами двадцатилетней давности — студенческие дела, курсовые работы, переписка деканата, все то, что когда-то казалось важным, а теперь превратилось в пыльные свидетели ушедшего времени.

Сегодня на столе перед ней коробка с пометкой "2009-2010 учебный год, общежитие №7" — та самая коробка, которую она откладывала уже месяц, потому что разбор студенческой почты всегда вызывал у нее странное чувство вторжения в чужие жизни, словно она становилась невольной свидетельницей историй, которые не предназначались для ее глаз. Но сегодня деваться некуда — завтра комиссия по архивному делу, и все должно быть разложено по полочкам, каталогизировано и подшито в соответствующие папки.

Мария Сергеевна открывает коробку, и первое, что бросается в глаза — толстая пачка писем, перевязанная красной ленточкой, с припиской сверху: "Невостребованная корреспонденция, комната 237". Она развязывает ленточку осторожно, словно боится потревожить чей-то сон, и видит первое письмо — конверт кремового цвета с аккуратным женским почерком: "Данилe Олеговичу Рыбакову, общежитие №7, комната 237".

Обратный адрес: "От Евы Николаевны Соколовой, общежитие №12, комната 89".

Мария Сергеевна хмурится — эти имена что-то говорят ей, но она не может вспомнить что именно, пока не замечает дату на штемпеле: 15 июня 2010 года. И тогда память выдает нужную информацию — конец учебного года, время выпускных экзаменов, последние недели студенческой жизни для тех, кто заканчивал университет. Наверное, прощальные письма, записки, может быть, признания в любви — ничего необычного для того времени года.

Но когда она берет в руки всю пачку и видит, что писем много — не меньше двух десятков, все с одними и теми же именами отправителя и получателя, все датированы одним периодом, и все помечены как "невостребованные" — у нее возникает странное чувство, что она держит в руках не просто корреспонденцию, а кусок чьей-то разбитой судьбы.

Первое письмо она открывает случайно — конверт оказался надорванным, и содержимое выскользнуло само. Глаза скользят по строчкам, написанным торопливым, взволнованным почерком, и Мария Сергеевна понимает, что читать не должна, но остановиться уже не может:

"Дорогой мой Данила, блять, капец как стремно писать это письмо! Руки трясутся, как у алкашки, а в башке такая каша, что не могу связать двух слов. Но не написать не могу — взорвусь к чертям собачьим. После вчерашней ночи я поняла, что полностью, безвозвратно, до беспамятства влюблена в тебя. И это пиздец как страшно. Я думала, что знаю, что такое влюбленность — ну там, бабочки в животе, мечты о принце, вся эта девчачья муть. А оказалось, что вообще ничего не рубила. С тобой я превращаюсь в полную дуру, которая не может думать ни о чем другом, кроме твоих рук, твоих губ, того, как ты смотришь на меня. Это просто жесть какая-то, я реально крышуюсь..."

Мария Сергеевна останавливается, складывает письмо обратно. Это слишком личное, слишком интимное для чужих глаз. Но любопытство берет верх — почему все эти письма помечены как невостребованные? Почему они лежали в архиве пятнадцать лет, вместо того чтобы попасть к адресату?

Она берет следующий конверт — от того же отправителя, но датированный тремя днями позже. Этот тоже надорван, видимо, кто-то уже пытался его читать. Содержимое заставляет ее нахмуриться еще сильнее:

"Данила, что за лажа происходит?! Уже третий день жду хоть какого-то ответа, а ты ведешь себя так, словно я тебе нафиг не нужна. Сегодня столкнулась с тобой в коридоре — ты смотрел на меня, как на пустое место. Может, я что-то не то сделала в кровати? Может, разочаровала по полной? Скажи хоть что-нибудь, а то я схожу с катушек от неопределенности! Прикольно же было, или мне одной показалось?"

А вот письмо, датированное неделей позже, почерк уже не такой ровный, чувствуется волнение, может быть, слезы:

"Данила, я в полном пиздеце от происходящего. Лена вчера сказала, что ты спрашивал про мои планы на лето, но сам со мной даже поздороваться не можешь. Что я такого сделала? За что такие понты? Если я тебе надоела, если хочешь, чтобы я отвалила — скажи прямо. Я же не маленькая, переживу. Но эта хрень с молчанием убивает меня. Правда убивает. Я уже сама не своя от этого беспредела."

Мария Сергеевна откладывает письма Евы и берется за другую пачку — письма с мужским почерком, от Данилы к Еве. Первое письмо, датированное тем же июнем 2010 года:

"Ева, бля буду, если рублю, что происходит! Не знаю, дойдет ли это письмо до тебя, не знаю, читаешь ли ты мои записки вообще, но должен написать, иначе крыша съедет окончательно. То, что было между нами — это самое охренительное, что случалось в моей жизни. Я думал, что знаю, что такое любовь — ну, встречался с телками, целовался, спал. А оказалось, что это была детская игра в песочнице по сравнению с тем, что творится со мной сейчас. С тобой я понял, что значит реально не мочь дышать от одной мысли о человеке. Это просто капец какой-то..."

И еще одно, написанное явно в отчаянии:

"Ева, ну что за лабуда творится?! Почему ты меня избегаешь? Уже неделя прошла с той ночи, а ты не отвечаешь на мои записки, не берешь трубу, каждый раз сваливаешь, когда я пытаюсь подойти. Что случилось, блядь? Что я такого сделал? Если я был полным отстоем в кровати, если разочаровал — скажи в лицо. Я же мужик, не маленький, переживу. Но эта хрень с играми в прятки меня добивает. Хочется прийти и тебя потрясти, чтобы ты хоть что-то сказала! Ну нельзя же так, это просто жесть!"

Мария Сергеевна садится в кресло тяжело, чувствуя, как ее охватывает странное волнение. Перед ней лежат два десятка писем — страстных, отчаянных, полных любви и недоумения, писем двух людей, которые явно любили друг друга, но по какой-то причине не получали ответов на свои послания. Все письма помечены как невостребованные, все лежали в архиве пятнадцать лет, и теперь она начинает понимать масштаб трагедии.

Кто-то не доставлял эти письма. Кто-то сознательно не давал им дойти до адресатов.

Она поднимается, идет к картотеке и ищет информацию о студентах того времени. Ева Соколова — отличница, староста группы, активистка. Данила Рыбаков — журналист университетской газеты, призер олимпиады по литературе. Оба выпускались в 2010 году. Оба жили в общежитиях, которые находились в разных концах кампуса.

А вот что интересно — в том же году в общежитии №7 работала курьером Елена Викторовна Соколова. Однофамилица Евы. Мария Сергеевна роется в документах и находит ее личное дело — тоже студентка факультета журналистики, но на курс младше. В характеристике отмечено: "Исполнительная, ответственная, пользуется доверием администрации общежития".

Пазл начинает складываться. Елена Соколова работала курьером, имела доступ ко всей почте общежития. Елена Соколова — однофамилица Евы, значит, письма могли путаться. Или... или не путаться.

Мария Сергеевна достает еще одну папку — "Нарушения правил проживания в общежитии, 2010 год". Листает, ищет. И находит — протокол от 20 июня 2010 года: "Студентка Соколова Е.В. замечена в несанкционированном изъятии корреспонденции из почтовых ящиков. При проведении проверки в ее комнате обнаружена чужая почта в количестве 23 единиц. Объяснения противоречивы".

Двадцать три письма. Ровно столько, сколько лежит сейчас перед Марией Сергеевной.

Но самое интересное в другой записи, сделанной через неделю: "По просьбе студентки Соколовой Е.В. дело закрыто в связи с семейными обстоятельствами. Изъятая корреспонденция передана в архив как невостребованная".

Семейные обстоятельства. Мария Сергеевна хмурится, пытаясь понять, какие семейные обстоятельства могли заставить администрацию замять дело о краже почты. И тут ее осеняет — она достает телефонный справочник того времени и ищет. Соколова Елена Викторовна. Соколова Ева Николаевна.

Адреса разные, но в графе "родственники" у Елены указано: "Соколова Е.Н. — двоюродная сестра".

Двоюродная сестра. Елена украла письма своей двоюродной сестры. Не по ошибке, не случайно — сознательно. А потом дело замяли, потому что это был семейный конфликт.

Мария Сергеевна откидывается в кресле, чувствуя, как ее охватывает возмущение…пятнадцать лет назад какая-то девчонка из ревности или зависти разрушила чью-то любовь. Просто перехватывала письма и не давала им дойти до адресатов. Ева и Данила думали, что их игнорируют, что их чувства не взаимны, а на самом деле их просто не пускали друг к другу.

Она берет последнее письмо из пачки — от Евы, датированное концом июня:

"Данила, это последний раз, когда я тебе пишу. Честное слово. Поняла наконец, что ты не хочешь отвечать, не хочешь продолжать то, что было между нами. Видимо, я слишком много на себя взяла, слишком быстро поверила в сказку. Думала, что мы особенные, а оказалось — для тебя я была просто разовой телкой на одну ночь. Стремно, конечно, но что поделать. Завтра сваливаю домой, а в сентябре начну работать в другом городе. Может, оно и к лучшему — подальше от воспоминаний об этой лабуде. Спасибо за ту ночь. Она действительно была охренительной. Только жаль, что для меня одной. Будь счастлив, козел. Твоя дура Ева."

И письмо от Данилы, написанное в тот же день:

"Ева, хрен знает, зачем пишу это письмо, если ты забила на все предыдущие. Может, просто чтобы самому поверить в то, что происходило. Сегодня узнал от Лены, что ты сваливаешь. Говорит, устроилась на работу в Питер. Значит, все — капец, финиш, и я так и не врублюсь, что пошло не так. Мы же были охренительны вместе! Или мне показалось? Если когда-нибудь ты прочтешь это, знай — я любил тебя по-настоящему. Не просто хотел потрахаться и свалить — именно любил. Со всеми этими мыслями о будущем, о том, как мы будем жить вместе, строить что-то серьезное. Видимо, один любил. Бывает такая хрень. Данила."

Мария Сергеевна сидит в полной тишине архива, окруженная свидетельствами чужой трагедии. Два человека любили друг друга, но не знали об этом, потому что третий человек решил, что имеет право распоряжаться их судьбами. Простая история, старая как мир — ревность, зависть, желание разрушить чужое счастье.

Она смотрит на письма и думает — а что если эти люди еще живы? Что если они до сих пор не знают правды? Что если можно исправить эту несправедливость, пусть и с опозданием на пятнадцать лет?

Мария Сергеевна достает из ящика стола адресную книгу выпускников и начинает искать. Данила Олегович Рыбаков — военный корреспондент, Москва. Ева Николаевна... а вот с Евой сложнее. Несколько записей: Ева Котова (в девичестве Соколова), Ева Петрова (в девичестве Соколова).

Замужем. Дважды замужем, судя по записям.

А что если поздно? Что если жизнь уже сложилась, и правда о письмах только причинит боль?

Мария Сергеевна берет первое письмо Евы, перечитывает строчки о любви, которая пугает своей силой. Потом берет ответ Данилы, полный такой же страсти и нежности. Это не просто студенческая влюбленность. Это настоящее, большое чувство, которое кто-то украл.

Она принимает решение.

На следующий день, во время обеденного перерыва, Мария Сергеевна идет в интернет-кафе рядом с университетом и начинает поиск. Социальные сети, поисковые системы, профессиональные базы данных. Данила Рыбаков находится быстро — у него есть страница в социальной сети, последняя запись датирована прошлой неделей. Он в Москве, работает журналистом, не женат, судя по фотографиям.

С Евой сложнее. Несколько профилей с таким именем, но нужно найти именно ту, которая училась на журфаке. И вот она — Ева Петрова, в девичестве Соколова. Владелица книжного магазина в Москве. Разведена. Последняя запись — месяц назад.

Оба в Москве. Оба свободны. Оба живут в одном городе уже неизвестно сколько лет и не знают о существовании друг друга.

Мария Сергеевна смотрит на экран компьютера и понимает, что держит в руках возможность исправить старую несправедливость. Но как это сделать? Как связаться с людьми, которых не знает, и рассказать им историю, которая может перевернуть их жизнь?

Она возвращается в архив, садится за стол и начинает писать письмо. Сначала Даниле — как мужчине будет проще принять решение. Потом Еве.

"Уважаемый Данила Олегович, вы меня не знаете, но я работаю в архиве вашего университета. При разборе документов 2010 года я обнаружила корреспонденцию, которая может вас заинтересовать. Речь идет о письмах, которые вы писали студентке Еве Соколовой и которые по определенным причинам не были ей доставлены. Также у меня есть письма, которые она писала вам и которые, соответственно, не получили вы. Если вы заинтересованы в получении этой информации, прошу связаться со мной..."

Мария Сергеевна перечитывает письмо, исправляет несколько слов, добавляет свои контактные данные. Потом пишет похожее письмо Еве.

Вечером она отправляет оба письма обычной почтой, предварительно сделав копии всех найденных писем. Пусть каждый сам решает, что делать с этой информацией.

А через неделю ей звонят. Сначала он — голос взволнованный, недоверчивый. Потом она — голос дрожащий, полный надежды и страха одновременно.

Мария Сергеевна назначает им встречу. В том же архиве, где все началось. Пусть они сами разберутся со своим прошлым.

Глава 7. Тихое угасание

Октябрь пришел незаметно, принеся с собой первые холода и ощущение того, что лето окончательно осталось позади, как и многие другие вещи, которые казались вечными всего несколько месяцев назад. Я сижу за прилавком своего магазина, перебирая новые поступления и наблюдая, как за окном падают первые желтые листья, и понимаю, что происходящее за стеклом — точная метафора того, что творится в моих отношениях с Данилой, хотя я боюсь себе в этом признаться даже мысленно.

Утром он ушел на работу, как обычно поцеловав меня в лоб и сказав "увидимся вечером", и этот поцелуй в лоб — боже, как же я ненавижу эти поцелуи в лоб — как будто я его сестра, его тетя, его бабушка, кто угодно, только не женщина, которую он когда-то хотел так, что руки тряслись, когда он расстегивал мне блузку, а теперь что — теперь я заслуживаю только этого покровительственного чмока в лоб, как собачка, которая хорошо себя вела, как ребенок, которого родители хвалят перед сном, и я стою на кухне в своем шелковом халате, который покупала специально для него, чтобы он сходил с ума от того, как ткань обтягивает мою грудь, а он целует меня в лоб, в лоб!, как будто я его больная тетка, которую нужно пожалеть.

Поцелуй в лоб — это поцелуй жалости, поцелуй снисхождения, поцелуй "ты милая, но я больше не хочу тебя", и самое отвратительное, что он даже не понимает, что делает, не понимает, что каждый такой поцелуй — это маленькая смерть для женщины, которая еще месяц назад чувствовала себя богиней в его объятиях, а теперь превратилась в удобную соседку по квартире, которую можно похлопать по голове и пойти дальше по своим делам.

Когда мужчина целует женщину в лоб, он говорит: "Ты хорошая, но не возбуждаешь меня больше", он говорит: "Я забочусь о тебе, но как о домашнем животном", он говорит: "Ты в безопасной зоне, где нет места сексу и страсти", и я хочу схватить его за плечи и закричать: "Целуй меня в губы, сукин сын! Целуй меня так, чтобы у меня подкашивались колени! Целуй меня так, как целовал в первую ночь, когда мы оба задыхались от желания!"

Но вместо этого я улыбаюсь и машу ему рукой из окна, как примерная жена, как хорошая девочка, и ненавижу себя за это, ненавижу за то, что принимаю эти крохи внимания, эти объедки нежности, которые он швыряет мне, как кость голодной собаке, и самое страшное — что я уже начинаю привыкать к этому, начинаю думать, что так и должно быть, что страсть — это временное помешательство, а поцелуи в лоб — это зрелая любовь.

Нет, это не зрелая любовь, это смерть любви, медленная, вежливая, с улыбками и заботой, но смерть, и я не знаю, что хуже — эта вежливая агония или честный разрыв, который хотя бы имел бы вкус настоящих эмоций, а не этой пресной каши из привычки и удобства. Мы живем вместе уже два месяца, и если бы кто-то спросил меня, счастлива ли я, я бы ответила "да" без колебаний, потому что формально все прекрасно — у нас есть общий быт, общие планы, мы заботимся друг о друге, смеемся над одними шутками, обсуждаем книги и фильмы, и любой посторонний человек сказал бы, что мы идеальная пара.

Но если быть честной с собой — а честность стала для меня чем-то вроде навязчивой идеи после разговора с девочками в кафе — то я вынуждена признать, что между нами исчезло то электричество, которое заставляло меня дрожать от одного его взгляда, та магия, которая превращала обычные прикосновения в откровение. Теперь, когда он обнимает меня на кухне, пока я готовлю завтрак, это просто объятия любящего мужчины, а не тот космический взрыв, который раньше происходил от малейшего соприкосновения наших тел.

И самое страшное — я не знаю, когда именно это произошло, в какой момент страсть превратилась в привязанность, а желание — в привычку. Может быть, это случилось постепенно, как уходит лето — сначала ночи становятся прохладнее, потом дни короче, и вдруг оказывается, что на дворе уже осень, а ты и не заметил перехода.

Звон колокольчика отрывает меня от размышлений. В магазин входит молодая пара — он высокий, темноволосый, она миниатюрная блондинка, и между ними искрит такое напряжение, что воздух почти потрескивает от электричества. Они ищут подарок для ее мамы, но очевидно, что книга — это лишь повод побыть вместе, потому что каждое случайное прикосновение их рук заставляет обоих вздрагивать, каждый взгляд длится на секунду дольше, чем нужно, и я понимаю, что смотрю на себя и Данилу трехмесячной давности.

— Вам что-нибудь конкретное? — спрашиваю я, стараясь не выдать своей грусти.

— Что-то о путешествиях, — отвечает девушка, но глаза ее при этом не отрываются от лица молодого человека. — Мама любит читать про другие страны.

Я показываю им несколько книг, и все это время наблюдаю за их игрой — как он "случайно" касается ее спины, указывая на полку, как она "невзначай" задевает его руку, передавая книгу, как они оба краснеют и смеются от собственной неловкости. Мне хочется сказать им: "Цените это. Запомните каждую секунду. Потому что через полгода вы будете целоваться в лоб и говорить друг другу 'увидимся вечером', как коллеги по работе".

Но я молчу и улыбаюсь профессиональной улыбкой продавца, а сама думаю о том, что было время, когда мы с Данилой точно так же не могли пройти мимо друг друга, не коснувшись, когда электричество между нами было настолько сильным, что мы занимались любовью прямо на кухне, не дождавшись спальни, когда он мог прижать меня к стене посреди разговора о том, что купить на ужин, просто потому что не мог больше сдерживаться — и где все это теперь, куда испарилось то волшебство, которое заставляло нас забывать о времени, о приличиях, о том, что соседи могут услышать наши стоны блаженства?

А теперь что теперь происходит между нами, когда мы обсуждаем планы на выходные, сидя каждый на своем конце дивана, как деловые партнеры, планирующие корпоратив, и между нами не просто физическое расстояние в полметра — между нами целая пропасть равнодушия, которую мы старательно заполняем вежливыми разговорами о погоде, о работе, о том, что показывают по телевизору, словно боимся тишины, в которой станет слышно, как громко стучит пустота там, где раньше жила страсть? Он читает новости на планшете, я листаю журнал, между нами подушка безопасности, и никому из нас не приходит в голову ее убрать, приблизиться, прикоснуться просто так, без повода, просто потому что хочется почувствовать тепло любимого человека — а может быть, мы уже не любимые люди друг для друга, а всего лишь соседи по квартире, которые по привычке называют друг друга "дорогой" и "любимая", хотя эти слова давно опустели, как театральные декорации после окончания спектакля?

Молодая пара наконец выбирает книгу про Италию — "Под солнцем Тосканы", — и парень расплачивается, а девушка смотрит на него так, словно он только что подарил ей луну, и я помню это чувство, помню, как смотрела на Данилу точно так же, когда он покупал мне первые цветы, когда каждый его жест казался проявлением невероятной любви, а каждое слово — поэзией, когда я могла часами рассматривать его профиль, когда он читал, и думать о том, какой же он красивый, как мне повезло, что именно этот мужчина выбрал меня из всех женщин на свете. Теперь он тоже покупает цветы, каждую пятницу, как по расписанию, и я ставлю их в вазу и говорю "спасибо, дорогой", но это уже не те цветы, которые дарят от переполняющих чувств, а цветы для галочки, цветы потому что "так принято в отношениях", цветы как обязательная программа хорошего мужчины, и разве это не ужасно — когда подарки превращаются в ритуал, лишенный души?

Когда они уходят — эта влюбленная пара, которая напоминает мне о том, что я потеряла, — я остаюсь одна с тишиной магазина и пониманием того, что между мной и счастьем стоит огромная проблема: я больше не хочу Данилу, не физически, не так, как должна хотеть женщина мужчину, с которым планирует провести остаток жизни. Когда он целует меня, я отвечаю на поцелуй, потому что так положено, потому что я люблю его каким-то странным, бесстрастным образом, но тело остается равнодушным, словно он целует манекен, а не живую женщину, и разве не в этом равнодушии тела заключается самое страшное предательство — когда душа еще помнит любовь, а плоть уже забыла желание?

Когда он раздевает меня по вечерам, я ложусь в постель и изображаю страсть, которой больше нет, стону, когда нужно стонать, выгибаюсь, когда нужно выгибаться, и ненавижу себя за эту театральность, за то, что превратилась в актрису, играющую роль возбужденной женщины в спектакле под названием "счастливые отношения", но не могу остановиться, потому что как объяснить мужчине, что ты больше не чувствуешь его прикосновений, не можешь остановиться, потому что правда может разрушить то последнее, что у нас осталось — иллюзию благополучия, иллюзию того, что мы все еще пара, а не два одиноких человека, которые просто живут в одной квартире из удобства и привычки?

Потому что как сказать мужчине, который ради тебя бросил работу, который переехал к тебе, который строит планы на совместное будущее, покупает билеты в театр и мечтает о детях: "Извини, дорогой, но я больше не возбуждаюсь, когда ты меня касаешься, твои руки на моей коже ощущаются как руки массажиста — приятно, но без всякой эротики, твои поцелуи стали для меня такими же привычными, как утренний кофе, а когда ты говоришь, что любишь меня, я слышу слова, но не чувствую музыки"? Как объяснить, что проблема не в нем — он по-прежнему красивый, умный, заботливый, он все тот же мужчина, в которого я влюбилась, — а во мне, в том, что что-то внутри меня просто выключилось, как свет, когда перегорает лампочка, и я не знаю, можно ли эту лампочку заменить, или это конец всему, что между нами было?

И самое ужасное — я не знаю, можно ли эту лампочку заменить, или это конец, и нужно просто признать, что любовь иногда умирает без объяснения причин, как умирают цветы, просто потому что время пришло, потому что у всего в этом мире есть свой срок годности — у молока, у хлеба, у страсти, и может быть, глупо ожидать от чувств вечности, когда даже звезды рано или поздно гаснут?

Дверь снова открывается, и входит пожилая женщина — постоянная клиентка, которая покупает детективы для своего мужа, и каждый раз, глядя на нее, я думаю: неужели возможно прожить с одним человеком сорок лет и не умереть от скуки, не задохнуться от рутины, не возненавидеть друг друга за то, что вы знаете наизусть каждую привычку, каждое слово, каждый вздох? Они женаты сорок лет, и она всегда рассказывает, как он ждет не дождется новой книги, как они обсуждают сюжеты, как спорят о том, кто убийца, и в ее глазах, несмотря на морщины и седину, горит такой огонек, словно она говорит не о муже, а о любовнике.

— Добрый день, Анна Михайловна, — здороваюсь я, стараясь спрятать свою грусть за профессиональной улыбкой. — Как дела дома?

— Да все хорошо, дорогая, — улыбается она той особенной улыбкой, которая бывает только у счастливых женщин. — Федор Иванович дочитал последний детектив и теперь ходит как потерянный. Говорит, без хорошей книги жизнь скучная становится.

Я смотрю на ее лицо, морщинистое, но светящееся изнутри каким-то внутренним светом, и думаю — неужели возможно сорок лет быть с одним человеком и при этом не умереть от скуки, не задохнуться в объятиях привычки, не превратиться в двух незнакомцев, которые просто делят жилплощадь и семейный бюджет? Неужели существует такая любовь, которая не превращается в привычку, не теряет краски, не становится серой и пресной, как овсянка без соли, которую ешь каждое утро просто потому, что полезно, а не потому, что вкусно?

— Анна Михайловна, — спрашиваю я вдруг, сама не зная, откуда берется этот вопрос, который жжет язык уже несколько дней, — а вы... вы до сих пор влюблены в своего мужа?

Она смеется, но не удивляется странности вопроса, словно знает, что за ним стоит — не праздное любопытство, а настоящая боль человека, который потерял что-то важное и не знает, как это вернуть.

— Знаешь, деточка, — говорит она, выбирая книгу с полки неторопливо, как человек, у которого есть время на размышления, — влюбленность — это как фейерверк. Ярко, красиво, захватывает дух, но быстро заканчивается, и потом остается только дым и запах пороха. А любовь — это как печка в доме. Не такая зрелищная, может быть, не такая эффектная, зато греет всю жизнь, не дает замерзнуть в холодные дни, дает тепло и уют.

— А если печка погасла? — спрашиваю я тише, и понимаю, что говорю не о печках, а о своем сердце, которое когда-то пылало от одного взгляда на Данилу, а теперь едва тлеет. — Если дрова отсырели и не горят?

— Тогда нужно почистить дымоход и разжечь заново, — отвечает Анна Михайловна мудро, как человек, который прошел через многое и знает цену счастью. — Или признать, что дрова действительно отсырели, и найти сухие. Главное — не мерзнуть в холодном доме из принципа.

Она покупает детектив — "Десять негритят" Агаты Кристи, которую они с мужем перечитывают каждые несколько лет — и уходит, а я остаюсь с ее словами и пониманием того, что дрова в нашей с Данилой печке действительно отсырели, пропитались влагой равнодушия и рутины, и больше не дают того огня, который согревал нас раньше. Вопрос только — можно ли их высушить, вернуть им способность гореть, или пора честно признать, что пора искать новые, и не обманывать себя надеждами на чудо?

Вечером Данила приходит домой с цветами — как всегда по пятницам, белые розы, мои любимые, которые он помнит и покупает исправно уже много лет, — и я встречаю его улыбкой, которая уже давно стала автоматической, как включение света при входе в комнату.

— Как дела, любимая? — спрашивает он, целуя меня в лоб (опять этот чертов поцелуй в лоб, который каждый раз напоминает мне о том, что я больше не женщина в его глазах, а просто близкий человек, которого нужно приласкать и отпустить), и я отвечаю "нормально", потому что "у меня внутри все умерло, и я не знаю, как это исправить" — не тот ответ, который ждут от любящей женщины, не тот ответ, который может дать счастливая половинка счастливой пары.

Мы ужинаем и говорим о повседневных вещах — о работе, о погоде, о том, что на выходных нужно съездить к его маме, которая уже третий раз приглашает нас на семейный обед, — и это разговор обычной пары, которая прожила вместе достаточно долго, чтобы обсуждать практические вопросы, не отвлекаясь на глупости вроде признаний в любви или планов на романтический вечер. Обычный разговор обычной пары, но мне кажется, что я смотрю на это как через стекло, словно наблюдаю за чужой жизнью, в которой играю роль, но не участвую душой, не чувствую себя частью происходящего, а только исполняю свои реплики в давно написанном сценарии под названием "счастливая семейная жизнь".

— Ева, — говорит он вдруг, и в голосе что-то меняется, появляется нота осторожности, как у человека, который собирается затронуть деликатную тему, — мне кажется, что в последнее время ты какая-то... отстраненная. Словно присутствуешь здесь не полностью.

Сердце пропускает удар, и я понимаю, что момент истины настал — он заметил, почувствовал, что что-то не так, и теперь нужно либо признаться, либо солгать еще убедительнее, и я не знаю, на что у меня хватит сил.

— В каком смысле отстраненная? — спрашиваю я, стараясь казаться удивленной, хотя прекрасно понимаю, о чем он говорит, потому что сама чувствую эту отстраненность каждую секунду, когда смотрю на него и думаю о том, что когда-то этот человек был центром моей вселенной, а теперь просто... просто человек, с которым я живу.

— Не знаю, как объяснить, — он морщится, подбирая слова. — Словно ты здесь, но не совсем. Как будто думаешь о чем-то другом, когда мы разговариваем. Или как будто... как будто тебе скучно со мной.

Последние слова звучат тихо, почти шепотом, и в них столько боли, что мне хочется обнять его и сказать, что все в порядке, что я люблю его, что никогда не было и не будет никого дороже — но вместо этого я молчу, потому что не могу лгать, когда он смотрит на меня так открыто, так доверчиво, как смотрят дети, которые верят, что взрослые скажут правду и все объяснят.

Он прав — мне скучно с ним, хотя я изо всех сил стараюсь этого не показывать, стараюсь быть внимательной, отзывчивой, любящей, но внутри пустота, которую не заполнить никакими усилиями воли. Я думаю о чем-то другом, когда он говорит, потому что его слова не касаются меня, скользят по поверхности сознания, не проникая в душу, как дождь по стеклу. Я здесь, но не совсем, потому что та часть меня, которая когда-то принадлежала ему полностью, сейчас спит или умерла, и я не знаю, как ее разбудить или воскресить.

— Просто устала, — говорю я, и слышу, как фальшиво это звучит, как неубедительно. — Много работы в магазине, осень всегда тяжелое время.

— Может, возьмешь отпуск? — предлагает он с той осторожной нежностью, с которой предлагают лекарство больному. — Съездим куда-нибудь вдвоем. В Питер, например, или в Прагу. Ты давно хотела посмотреть на Карлов мост.

И вот он — момент истины, проверка на то, осталось ли во мне хоть что-то от той женщины, которая мечтала путешествовать с любимым мужчиной. Раньше предложение поехать вместе привело бы меня в восторг — я бы начала планировать, мечтать, представлять, как мы будем гулять по незнакомым улицам, целоваться в маленьких кафе, заниматься любовью в отельных номерах с видом на старинные крыши, как будем делиться впечатлениями, фотографироваться на фоне достопримечательностей, покупать сувениры и строить планы на следующее путешествие. А сейчас я думаю о том, как мы будем сидеть в поезде каждый со своей книгой, как будем завтракать в ресторане отеля, обмениваясь вежливыми фразами о планах на день, как я буду лежать рядом с ним в чужой постели и притворяться, что все в порядке, что я счастлива, что это именно то, чего я хотела от жизни.

— Да, хорошая идея, — говорю я, и слышу, как фальшиво это звучит, как мало энтузиазма в моем голосе. — Подумаю об этом.

Данила смотрит на меня внимательно, изучающе, и я понимаю, что он чувствует фальшь, ложь, понимает, что что-то не так, но не знает что именно, как не знаю этого и я сама, потому что как объяснить человеку, что любовь может умереть без видимых причин, просто потому что время пришло?

— Ева, — говорит он мягко, и в голосе столько нежности, что мне хочется заплакать, — если что-то не в порядке, ты можешь мне сказать. Мы же договорились быть честными друг с другом, помнишь?

Честными. Да, мы договорились о честности, когда начинали эти отношения заново, когда верили, что любовь может преодолеть все, что главное — не врать друг другу, не скрывать проблем, решать все вместе, как команда. И вот она, проверка на честность, момент, когда нужно выбирать между правдой, которая может разрушить все, и ложью, которая сохранит статус-кво, но превратит нашу жизнь в красивую, удобную пытку.

Могу ли я сказать ему правду? Могу ли я сказать: "Данила, я больше не хочу тебя, не знаю почему, не знаю, как это исправить, но когда ты касаешься меня, я чувствую только кожу, а не огонь, когда ты говоришь, что любишь меня, я верю, но не отвечаю тем же, мы стали чужими людьми, которые играют в счастливую пару, потому что боятся остаться одни"? Могу ли я разрушить его мир несколькими словами, превратить его уверенность в своем счастье в руины, заставить усомниться в том, что мы созданы друг для друга?

— Все хорошо, — говорю я вместо правды, выбираю ложь, как выбирают меньшее из зол. — Правда, просто устала. Пройдет.

И в этой лжи — начало конца, потому что отношения, где нет места правде, обречены, даже если в них есть место заботе, нежности и привычке, даже если люди искренне хотят быть счастливыми и делают для этого все, что умеют. Ложь как вирус — сначала незаметная, потом разрастающаяся, отравляющая все вокруг, пока не разрушит даже то хорошее, что еще оставалось.

Ночью мы лежим в одной постели, и он обнимает меня, как всегда, привычным жестом любящего мужчины, а я притворяюсь спящей, чтобы не пришлось отвечать на его ласки, не пришлось изображать желание, которого нет, не пришлось играть роль страстной женщины в спектакле, который давно пора закрыть. Я лежу в его объятиях — тех самых объятиях, которые когда-то были для меня самым безопасным местом на земле, — и думаю о том, что это, наверное, и есть смерть любви: когда объятия любимого человека превращаются в клетку, из которой хочется сбежать, когда его дыхание на затылке раздражает, а не успокаивает, когда лежишь рядом с человеком, которого когда-то не могла представить без себя, и чувствуешь себя более одинокой, чем когда была действительно одна.

И самое страшное — я не знаю, виновата ли в этом я, он, или просто так устроена жизнь, что даже самые большие чувства имеют срок годности, после которого они превращаются в красивую упаковку без содержания, в музейный экспонат, который можно рассматривать и вспоминать, каким он был когда-то, но нельзя трогать, потому что он рассыплется в прах от одного неосторожного движения.

Данила дышит ровно, он спит спокойным сном человека, который верит в завтрашний день и в то, что женщина рядом с ним любит его так же сильно, как он ее, а я лежу с открытыми глазами и понимаю, что завтра снова будет день, полный вежливых улыбок, заботливых жестов и внутренней пустоты. И послезавтра тоже. И неделю спустя. До тех пор, пока один из нас не найдет в себе силы сказать правду или пока эта красивая ложь не задушит нас окончательно, не превратит в два манекена, которые изображают счастье для окружающих, но внутри давно мертвы.

А где-то в другом конце города молодая пара из моего магазина, наверное, не может заснуть от переполняющих их чувств, и девушка перечитывает книгу про Тоскану, мечтая о путешествии с любимым, представляя, как они будут идти по узким улочкам итальянских городков, пить вино под звездами и клясться друг другу в вечной любви, а парень лежит и думает о том, как повезло ему встретить такую женщину, как он хочет сделать ее счастливой, дать ей все лучшее в мире.

И мне завидно — до боли, до слез завидно тому, что у них еще все впереди, что они еще верят в вечность чувств и возможность счастья, что они еще не знают, как легко может разрушиться то, что кажется нерушимым, как быстро может превратиться в пепел то, что горело так ярко, что освещало всю жизнь. А у нас, кажется, все уже позади — остались только воспоминания о том времени, когда мы были счастливы, и привычка делать вид, что ничего не изменилось, хотя изменилось все, и пути назад нет, есть только выбор — продолжать эту красивую агонию или найти в себе силы сказать "стоп" и начать новую жизнь, пусть неизвестную, но честную.

Глава 8. Это что, блядь, средневековье, когда письма перехватывали в пути?

Данила стоит у окна и курит, как проклятый, потому что когда письмо взрывает твою жизнь похлеще гранаты Ф-1, остается только курить и пытаться собрать мозги в кучу, которые разлетелись по всему кабинету от одного абзаца на качественной бумаге.

На столе лежит конверт — самый обычный, самый безобидный конверт в мире, который только что превратил его существование в дымящиеся руины. Почерк женский, аккуратный. Штемпель московский. Ничего подозрительного. Ничего, что могло бы предупредить: "Осторожно, мина!"

Хорошо, — говорит он сам себе, затягиваясь так глубоко, что легкие начинают подавать сигналы бедствия. — Давайте-ка разберемся с этой хренью по порядку. Что мы имеем?

Имеем письмо от архивариуса университета. Имеем упоминание корреспонденции 2010 года. Имеем имя Ева Соколова, которое долбанулось в мозг, как кувалда по стеклу.

Он перечитывает письмо еще раз, и каждое слово ложится в сознание отдельным ударом:

"Речь идет о письмах, которые вы писали студентке Еве Соколовой и которые по определенным причинам не были ей доставлены. Также у меня есть письма, которые она писала вам и которые, соответственно, не получили вы..."

Стоп-стоп-стоп, — мозг включает режим аварийного торможения. — Письма не были доставлены? Какого хрена письма не были доставлены? Это что, блядь, средневековье, когда письма перехватывали в пути?

Данила садится в кресло, и сигарета дрожит в пальцах, потому что до него начинает доходить масштаб катастрофы.

Значит так, — внутренний голос включает режим полной боевой готовности. — Если эта тетка не врет, получается следующая картинка: ты писал Еве, она тебе не отвечала. Не потому что забила на тебя, а потому что не получала писем. И она писала тебе, а ты не отвечал. Не потому что забил на нее, а потому что не получал писем.

Получается, — продолжает сам с собой, и голос становится все злее, — что кто-то играл с вами в куклы. Кто-то очень конкретно решил вас развести, как последних лохов.

Вопрос: кто?

Ответ: кто-то, кто имел доступ к почте.

Вопрос: зачем?

Ответ: чтобы вы не были вместе.

Вопрос: нахрена это кому-то было нужно?

Ответ: ревность, зависть, или просто потому что могли.

Данила встает, начинает ходить по кабинету, как тигр в клетке. С каждым шагом злость нарастает, превращается из тлеющих углей в настоящий пожар.

А теперь, — думает он, — самое интересное. Помнишь, гений, как месяц назад ты нанял частного детектива? Помнишь, как сказал ему: "Найди, кто украл наши письма"? Помнишь, сколько денег заплатил?

Помню, — отвечает сам себе мрачно.

И что этот профессионал тебе доложил?

Что следов нет. Что прошло слишком много времени. Что письма, скорее всего, уничтожены.

А что он НЕ сделал?

НЕ проверил университетский архив.

Данила останавливается посреди кабинета, и тишина вокруг становится такой плотной, что ее можно резать ножом.

Частный детектив, — произносит он вслух, и голос звучит так тихо и опасно, что даже комнатные растения начинают нервничать. — Частный блядский детектив, которому я заплатил как за новую машину, НЕ ДОДУМАЛСЯ проверить архив того места, где мы учились.

Профессионал, мать его!

Данила достает телефон, находит номер, набирает.

— Алло, Петр Семенович? Данила Рыбаков беспокоит. Помните, вы искали информацию о перехваченных письмах?

— Конечно помню, — отвечает голос в трубке. — А что, есть новая информация?

— Есть, — говорит Данила, и в голосе столько яда, что змеи позавидовали бы. — Письма нашлись. В университетском архиве. В том самом месте, которое ЛЮБОЙ нормальный сыщик проверил бы в первую очередь.

Молчание в трубке длится так долго, что можно успеть выкурить целую сигарету.

— Данила Олегович... — начинает детектив.

— НЕ СМЕЙТЕ, — перебивает его Данила, — называть меня по имени-отчеству. Вы провалили самое простое задание в мире. Вы не нашли письма, которые лежали в АРХИВЕ УНИВЕРСИТЕТА, где мы учились. Это как не найти слона в комнате.

— Я могу вернуть часть гонорара...

— Можете засунуть свой гонорар себе в задницу, — говорит Данила спокойно. — Вместе с лицензией частного детектива. И больше никогда мне не звоните.

Он бросает трубку и понимает, что злость — это хорошо. Злость дает энергию. Злость заставляет думать ясно.

Ладно, — решает он. — С этим клоуном покончено. Теперь главное.

Главное — это то, что где-то в московском архиве лежат письма, которые могут объяснить самую большую загадку его жизни. Письма, которые могут ответить на вопрос: почему женщина, которая говорила ему "я люблю тебя", вдруг исчезла из его жизни без объяснений.

И еще, — добавляет внутренний голос, — есть шанс, что она получила такое же письмо. Есть шанс, что завтра вы встретитесь.

А есть шанс, — возражает скептическая часть сознания, — что она замужем, счастлива, и ей не нужно ворошить прошлое.

Тогда узнаем, — отвечает он. — Хуже уже не будет.

А может и лучше не станет, — предупреждает внутренний пессимист.

А может, — парирует он, — станет лучше, чем ты можешь себе представить.

Данила звонит Марии Сергеевне, договаривается о встрече на завтра. Голос у архивариуса осторожный, деликатный — голос человека, который понимает, что ворошит чужие жизни.

— Ева Николаевна тоже придет? — спрашивает он.

— Я отправила ей такое же письмо, — отвечает Мария Сергеевна. — Но не знаю, решится ли прийти.

Решится, — думает Данила. — Если она та же Ева, которую я помню, она обязательно придет. Любопытство у нее было сильнее страха.

Вечером он сидит в пустой квартире с бокалом виски и думает о том, что завтра увидит женщину, которую не видел пятнадцать лет, но которая все это время жила в его голове, как заноза в пальце — не смертельно, но постоянно напоминает о себе.

Что ты ей скажешь? — спрашивает сам себя.

Правду, — отвечает. — Что все эти годы думал о ней. Что ни одна женщина не смогла ее заменить. Что если бы знал, что письма не доходят, переехал бы к ней жить в общежитие.

А если она не захочет эту правду слышать?

Тогда хотя бы скажу. И буду знать, что попытался.

А если захочет?

Тогда, — думает Данила, и на лице появляется первая за день улыбка, — тогда посмотрим, можно ли начать жизнь заново в сорок лет.

Следующий день. Университет. 14:30

Данила приезжает раньше времени, потому что когда идешь на встречу, которая может изменить всю жизнь, лучше подготовиться заранее. Старое здание, знакомые коридоры — ничего не изменилось, только он сам стал старше, циничнее и, как ни странно, глупее, раз поверил частному детективу вместо того, чтобы самому порыться в архивах.

Университет, — думает он, поднимаясь по лестнице. — Место, где все началось. И где, возможно, все начнется заново.

Архив в подвале. Данила стучится в дверь к Марии Сергеевне и входит в царство пыли, старой бумаги и остановившегося времени.

— Данила Олегович? — уточняет архивариус, женщина лет шестидесяти с умными глазами. — Проходите. Чаю?

— Не откажусь. И покрепче, если можно.

Пока она колдует с чайником, Данила оглядывает помещение. Полки до потолка, папки, коробки. Где-то здесь, в этом музее прошлого, лежали письма, которые могли изменить его судьбу.

А этот придурок-детектив даже не подумал сюда заглянуть, — злится он. — "Профессионал", блядь.

— Расскажу, как все было, — говорит Мария Сергеевна, ставя перед ним чашку.

И рассказывает. Про коробку с документами 2010 года. Про письма, перевязанные красной ленточкой. Про Елену Соколову, которая работала курьером.

— Елена Соколова? — переспрашивает Данила. — Двоюродная сестра Евы?

— Она самая. Судя по документам, именно она перехватывала вашу переписку.

Елена, — вспоминает он. — Блондинка с амбициями и завистью в глазах. Всегда крутилась рядом, пыталась обратить на себя внимание. А когда не получалось...

Решила разрушить чужое счастье, — заканчивает мысль.

— Где она сейчас? — спрашивает он, и голос становится опасно тихим.

— Преподает в провинциальном университете. Замуж так и не вышла.

Карма, — думает Данила. — Разрушила чужую любовь и осталась одна. Справедливо.

— Можно посмотреть письма?

Мария Сергеевна достает две пачки конвертов. Данила берет первое — свое — и узнает почерк двадцатидвухлетнего себя.

"Ева, не знаю, получишь ли ты это письмо, не знаю, дойдет ли оно до тебя, но должен написать..."

Блядь, — думает он, читая. — Я действительно был влюблен как последний идиот. Каждое слово — как пуля в сердце от любви.

Потом берет письмо от Евы.

"Дорогой мой Данила, капец как стремно писать это письмо! Руки трясутся, как у алкашки..."

И сразу слышит ее голос. Живой, настоящий, немного хриплый от волнения. Слышит ее смех, помнит, как она краснела, когда ругалась матом.

Она тоже любила, — понимает он. — Любила так же безумно, как и я. И мы оба были идиотами, которые поверили в молчание вместо того, чтобы прийти и поговорить лично.

Хотя, — поправляет сам себя, — в двадцать два года все кажется концом света. Не ответила на письмо — значит, не любит. Логика железная.

Железная и неправильная, — добавляет внутренний голос.

Данила читает письмо за письмом, и с каждым новым конвертом понимание происходящего становится все яснее. Они писали друг другу почти каждый день. Признавались в любви, строили планы, мечтали о будущем. А потом резко оборвалось — когда поняли, что ответов не будет.

Последнее письмо от Евы, — читает он дату. — 26 июня 2010 года.

"Данила, это последний раз, когда я тебе пишу. Честное слово. Поняла наконец, что ты не хочешь отвечать..."

А последнее от меня — 28 июня, — проверяет он. — "Ева, хрен знает, зачем пишу это письмо, если ты забила на все предыдущие..."

Два дня разницы, — думает он. — Она сдалась на два дня раньше меня. Если бы мы продержались еще неделю, может быть, встретились бы случайно. Поговорили. Выяснили.

Но не выяснили, — констатирует внутренний реалист. — И прожили пятнадцать лет с неправильной версией событий.

— Ева Николаевна придет? — спрашивает он Марию Сергеевну.

— Должна прийти через полчаса, — отвечает архивариус. — Если не передумает.

Полчаса, — думает Данила, и сердце начинает колотиться, как отбойный молоток. — Через полчаса я увижу женщину, ради которой готов был свернуть горы. Женщину, которую потерял из-за чужой подлости.

А что, если она изменилась? — спрашивает внутренний скептик. — Что, если от той Евы ничего не осталось?

Тогда хотя бы пойму это и закрою тему, — отвечает он. — Но что-то мне подсказывает, что характер не меняется. Могут измениться обстоятельства, возраст, опыт. Но если человек был смелым, он останется смелым. Если была честной — останется честной.

А если была страстной? — добавляет внутренний романтик.

Посмотрим, — думает Данила. — Скоро узнаем.

Он продолжает читать письма и думает о том, что скажет ей, когда она войдет. Все заготовленные фразы кажутся глупыми и неуместными.

"Привет, помнишь меня?" — Идиотизм.

"Я все эти годы думал о тебе" — Пафос.

"Кто-то нас разлучил, но теперь мы можем быть вместе" — Наивность.

А может, — думает он, — просто сказать то, что думаю?

"Ева, я скучал по тебе каждый день эти пятнадцать лет. И если ты свободна, хочу попробовать заново."

Просто, честно, без лишних слов.

Как она отреагирует?

Либо обнимет, либо даст по морде, — отвечает сам себе. — Третьего не дано.

И что предпочитаешь?

Объятия, — думает он. — Определенно объятия.

Звук шагов в коридоре заставляет его поднять голову. Мария Сергеевна тоже прислушивается.

Это она, — понимает Данила, и все мышцы тела напрягаются, как перед прыжком с парашютом.

Через несколько секунд откроется дверь, и я увижу Еву. Впервые за пятнадцать лет.

И тогда пойму, — думает он, вставая со стула, — была ли вся моя жизнь просто прелюдией к этому моменту.

Шаги останавливаются у двери.

Короткая пауза — та самая пауза, в которой решаются судьбы.

И дверь открывается.….

Глава 9. Ешь, пей, охуевай

Понедельник тянется как неудачный фильм, который смотришь из вежливости, но хочется выключить уже с первых минут, и я сижу в магазине, перебираю счета и понимаю, что не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о том письме, которое пришло вчера и лежит дома на кухонном столе как нераскрытая граната — стоит потянуть за чеку, и вся привычная жизнь разлетится в куски. Письмо от архивариуса университета, письмо о каких-то найденных документах, письмо, которое может объяснить, почему пятнадцать лет назад Данила исчез из моей жизни без объяснений.

Катя прислала сообщение утром: "Девочки, встречаемся сегодня в семь в том же кафе. У меня новости". Новости у Кати — это всегда что-то экстремальное, от покупки нового вибратора до решения кардинально изменить жизнь, поэтому я жду вечера с тем же чувством, с каким ждут результатов медицинских анализов — с надеждой на лучшее и готовностью к худшему.

К семи вечера я добираюсь до кафе в состоянии, близком к неврастении — весь день думала о том, что написано в том письме, стоит ли звонить по указанному номеру, готова ли я узнать правду о том, что произошло между мной и Данилой пятнадцать лет назад, и самое главное — хочу ли я вообще эту правду, если она может разрушить то хрупкое равновесие, которое я с таким трудом выстроила в отношениях с ним сейчас.

Лена уже сидит за нашим обычным столиком и выглядит как женщина, которая приняла важное решение — спина прямая, плечи расправлены, в глазах новая решимость, которой не было месяц назад, когда она рыдала над разводом. Рядом с ней сумка с документами — толстая папка, которая, судя по всему, содержит результаты переговоров с адвокатами.

— Привет, как дела? — спрашиваю я, целуя ее в щеку и замечая, что она пахнет новыми духами — не теми сладкими, семейными ароматами, которые носила в браке, а чем-то более резким, более независимым.

— Дела движутся к развязке, — отвечает она с улыбкой, в которой больше нет горечи. — Сережка согласился на все мои условия. Дети остаются с ним, я плачу алименты, квартира делится пополам. Через месяц я свободная женщина.

— Лен, а ты уверена насчет детей? — спрашиваю я осторожно, потому что тема болезненная, но нужно понимать, что происходит в голове у подруги.

— Абсолютно, — отвечает она без колебаний. — Знаешь, что я поняла за эти месяцы терапии? Что я никогда не хотела быть мамой. Хотела быть успешной, независимой, строить карьеру. А дети появились потому, что "так положено", потому что "часики тикают", потому что все вокруг говорили, что женщина без детей неполноценная.

Она достает сигарету, хотя в кафе курить нельзя, просто вертит ее в пальцах как четки.

— И что теперь? — интересуюсь я.

— Теперь я буду приходящей мамой, — объясняет Лена спокойно. — Буду видеться с детьми по выходным, возить их в театры, музеи, на дачу. Буду дарить подарки, помогать с уроками, слушать их проблемы. Но без этой ежедневной рутины — завтраков, обедов, стирки, уборки, бесконечного "мама, а можно", которое сводило меня с ума.

— А Сережка как к этому относится?

— Сережка рад, — улыбается она. — Оказывается, он всегда хотел быть главным родителем. Ему нравится возиться с детьми, готовить им, читать сказки. А я всегда делала это через силу и ненавидела себя за то, что не испытываю материнского восторга.

В этот момент в кафе влетает Катя — как всегда эффектно, в развевающемся пальто и с сияющими глазами человека, который либо принял судьбоносное решение, либо только что выиграл в лотерею, либо купил что-то безумно дорогое в кредит.

— Девочки! — восклицает она, целуя нас обеих. — У меня невероятные новости!

— Рассказывай, — говорю я, заказывая свой обычный латте и мысленно готовясь к очередной катиной авантюре.

— Я лечу на Бали! — объявляет Катя торжественно. — На месяц! На духовный ретрит "Найди, полюби, отпусти"!

Лена чуть не поперхивается кофе.

— "Найди, полюби, отпусти"? — повторяет она медленно, как человек, который не может поверить в услышанное. — Серьезно? Это реальное название?

— Да! — кивает Катя восторженно. — Круто звучит, правда? Там еще есть дополнительная программа "Дыши, медитируй, худей" и мастер-класс "Чакры, карма, целлюлит".

— Боже мой, — стонет Лена, и я вижу, как в ее глазах загорается тот особенный огонек, который появляется у нее перед убойными комментариями. — Катюш, это звучит как реклама стирального порошка. "Отстирай, отбели, освяти"!

— Лен, не будь такой злой, — обижается Катя.

— Я не злая, я в ахуе от современного маркетинга, — отвечает Лена, входя в раж. — Знаете, что меня просто убивает в этом мире? Эти тупые маркетологи открыли формулу успеха: три слова через запятую, и теперь лепят ее везде, где только можно!

— Что в этом плохого? — не понимает Катя.

— Да все плохо! — Лена начинает загибать пальцы. — "Ешь, молись, люби" — фильм про кризис среднего возраста. "Живи, мечтай, люби" — реклама крема от морщин. "Дыши, медитируй, радуйся" — йога-студия за углом. "Танцуй, пой, дерись" — фитнес-клуб. "Читай, думай, развивайся" — курсы английского!

— Может, потому что это работает? — предполагает Катя неуверенно.

— Работает, блядь! — Лена уже не может остановиться. — Потому что люди тупеют! Им нужно все разжевать и в рот положить! Вместо "приходите в наш спортзал" пишут "потей, жги, побеждай"! Вместо "купите наш йогурт" — "ешь, наслаждайся, стройней"!

Я начинаю хихикать, потому что Лена, когда входит в раж, превращается в стендап-комика.

— А самое охренительное, — продолжает она, — что теперь даже говно можно продать, если правильно назвать! "Какай, радуйся, очищайся" — и вот тебе уже не туалетная бумага, а "система комплексного духовного очищения"!

— Лена! — возмущается Катя, но сама еле сдерживает смех.

— Что "Лена"? — не унимается подруга. — Я права же! Скоро будет "Плачь, страдай, исцеляйся" — курсы для разведенных. "Пей, блюй, трезвей" — реабилитация алкоголиков. "Рожай, воспитывай, стрелись" — курсы для молодых мам!

Я уже давлюсь от смеха, а Катя пытается выглядеть возмущенной, но губы предательски дергаются.

— Или вот еще лучше, — Лена вошла в полный раж, — "Влюбляйся, страдай, повторяй" — сайт знакомств! "Работай, устань, умри" — кадровое агентство! "Трать, влезай, банкротство" — кредитные карты!

— Лен, хватит! — просит Катя, вытирая слезы. — Живот болит от смеха!

— А что, попала в точку? — торжествующе спрашивает Лена. — Представляешь, какой бизнес можно открыть! "Развелись, поплакали, новый муж" — агентство знакомств для разведенных! "Родила, располнела, в спортзал" — фитнес для мамочек!

— Лена, ты гений, — говорю я, вытирая слезы. — Тебе надо открывать рекламное агентство.

— Да, — подхватывает Катя, — "Придумай, продай, обогатись"!

— Точно! — восклицает Лена. — А слоган будет: "Мы превратим любую хрень в тренд через запятую"!

Мы хохочем так, что на нас оборачиваются посетители соседних столиков.

— Ладно, — говорит Катя, когда мы немного успокаиваемся, — может, название и дурацкое, но идея-то правильная! Женщина, которая запуталась в жизни, едет искать себя в экзотических странах. Медитирует, общается с мудрецами, находит внутреннюю гармонию.

— Катюш, — говорит Лена, переводя дух, — ты же понимаешь, что это все маркетинг? Красивая картинка для несчастных женщин, которые готовы платить за иллюзию духовности?

— А что, если это работает? — настаивает Катя.

— Конечно работает! — соглашается Лена. — Потому что ты меняешь обстановку, отключаешься от проблем, живешь в режиме отпуска. Но того же эффекта можно добиться, заперевшись на месяц на даче с книгами.

— Но на даче нет океана и балийских гуру, — возражает Катя.

— Зато есть тишина и возможность честно посмотреть на себя без экзотических декораций, — парирует Лена. — Знаешь, какой у меня был духовный прорыв? Когда я честно призналась себе, что не хочу быть домохозяйкой. Не нужно было ехать на Бали, достаточно было месяца терапии.

— А сколько стоит этот рай? — интересуюсь я.

— Три тысячи долларов за месяц, — отвечает Катя. — Включая проживание, питание, йогу, медитацию и "трансформационные практики".

— "Плати, медитируй, беднее"! — немедленно выдает Лена, и мы снова начинаем ржать.

— Девочки, — говорю я, когда смех стихает, — у меня тоже новости. Но не смешные.

— Какие? — поворачивается ко мне Катя.

— Вчера пришло письмо от архивариуса нашего университета. Говорит, что нашла документы, которые могут меня заинтересовать. Что-то связанное с Данилой и со временем нашей учебы.

— И что ты собираешься делать? — спрашивает Лена, мгновенно становясь серьезной.

— Не знаю, — признаюсь честно. — Боюсь узнать правду. А вдруг она изменит все?

— А вдруг к лучшему? — предполагает Катя.

— А вдруг к худшему? — возражает Лена. — Иногда лучше жить с красивой иллюзией, чем с уродливой правдой.

— Но как жить, не зная правды? — спрашиваю я. — Как строить отношения на фундаменте из вопросительных знаков?

— А как у вас сейчас с Данилой? — интересуется Катя.

Вопрос попадает в самую болевую точку. Я молчу, подбирая слова, и подруги понимают, что дела не очень.

— Плохо? — уточняет Лена.

— Странно, — отвечаю я. — Вроде все хорошо, но... пусто. Как будто мы играем роли счастливой пары, но внутри ничего не чувствуем.

— Страсть прошла? — прямо спрашивает Лена.

— Да, — признаюсь я, и это признание дается тяжело. — Я больше не хочу его. Физически. Когда он касается меня, я ничего не чувствую.

— А он?

— Не знаю. Мы не говорим об этом. Делаем вид, что все нормально.

— Ева, — говорит Катя мягко, — может, стоит честно поговорить с ним?

— О чем говорить? — отвечаю я горько. — "Дорогой, я больше не возбуждаюсь от твоих прикосновений, но давайте продолжать жить вместе из удобства"?

— А что, если это временно? — предполагает Катя. — Может, вам нужно что-то изменить в отношениях?

— Например? — спрашиваю я.

— Не знаю... разнообразить интимность? Попробовать что-то новое?

Лена фыркает.

— Катюш, это не проблема техники, — говорит она. — Это проблема чувств. Когда любишь человека, любая техника кажется божественной. А когда не любишь, то хоть Камасутру наизусть выучи — не поможет.

— А ты его любишь? — спрашивает Катя у меня.

Вопрос застает врасплох. Я думаю, ищу ответ внутри себя.

— Не знаю, — говорю наконец. — Раньше любила безумно. Сейчас... привязана к нему, забочусь, но той страсти нет.

— Может, просто привыкла? — предполагает Катя. — В книгах пишут, что такое бывает в долгих отношениях.

— В каких книгах? — интересуется Лена с подозрением.

— Ну... в разных, — уклончиво отвечает Катя. — Например, в "Пятидесяти оттенках серого" герои тоже проходили кризисы в отношениях.

— О господи, — стонет Лена, — только не говори, что ты считаешь эту макулатуру руководством по отношениям.

— А что? — защищается Катя. — Там много интересных идей про то, как разнообразить интимность.

— Катя, — говорю я задумчиво, — а что, может, действительно стоит перечитать? Вдруг там есть что-то полезное?

— Ева, ты охренела? — ужасается Лена. — Эта книга про психически нездорового садиста и его жертву с комплексами!

— Но они же в итоге были счастливы, — возражает Катя.

— В вымышленном мире дебильной фантазии! — парирует Лена. — А в реальной жизни такие отношения приводят к психологическим травмам и исковым заявлениям!

— А что, если попробовать не экстремальные вещи, а просто... контракт? — говорю я вдруг, и сама удивляюсь этой мысли.

— Какой контракт? — переспрашивают подруги хором.

— Ну, как в книге. Только не про доминирование, а про обычные отношения. Прописать, чего мы хотим друг от друга, как часто заниматься сексом, как распределить обязанности...

Наступает мертвая тишина. Лена смотрит на меня так, словно я предложила заняться каннибализмом.

— Ева, — говорит она медленно, — ты хочешь заключить с Данилой договор о предоставлении супружеских услуг?

— Не о услугах, — поправляюсь я. — О взаимных обязательствах. О том, как сделать отношения более... структурированными.

— "Планируй, трахайся, структурируйся"! — выдает Лена, и Катя начинает ржать.

— Девочки, я серьезно! — возмущаюсь я.

— А мы серьезно ржем! — отвечает Лена. — Ева, ты хочешь превратить любовь в должностную инструкцию?

— Может, проблема в том, что мы пустили все на самотек? — защищаюсь я. — Может, нужны правила, границы, четкие договоренности?

— Следующий шаг — штрафы за нарушение, — смеется Катя. — "За отказ от секса — штраф тысяча рублей"!

— "За фальшивый оргазм — выговор с занесением в личное дело"! — добавляет Лена.

— Или премии за хорошую работу! — подхватывает Катя. — "За качественную прелюдию — дополнительный выходной"!

— "За инициативу в постели — путевка на курорт"! — не отстает Лена.

— А еще аттестация раз в полгода! — хохочет Катя. — "Оцените работу вашего партнера по пятибалльной шкале"!

— И ежемесячные планерки! — добивает Лена. — "Итоги месяца: план по оргазмам выполнен на сто двадцать процентов"!

Я сижу и понимаю, что они правы — идея про контракт действительно звучит абсурдно.

— Ладно, — сдаюсь я, — может, и правда глупость. Но что тогда делать?

— А может, не нужно ничего делать? — предполагает Лена, успокаиваясь. — Может, стоит честно признать, что отношения исчерпали себя?

— Но мы же любили друг друга, — возражаю я.

— Любили, — соглашается Лена. — Прошедшее время. А что сейчас?

Я молчу, потому что не знаю ответа на этот вопрос. Что сейчас между мной и Данилой? Привычка? Страх остаться одной? Нежелание признать поражение?

— Знаете что, девочки, — говорит Катя вдруг, — может, нам всем нужно время подумать. Мне — на Бали медитировать под программу "Думай, плати, просветлись", Лене — в новой квартире осваивать курс "Разведись, радуйся, не женись", а Еве — разобраться с письмом по методу "Читай, охреневай, решай".

— Точно! — подхватывает Лена. — А я открою консалтинговое агентство "Разбери, пойми, съебись"!

— А я напишу книгу "Полюби, потрать, облажайся"! — добавляет Катя.

— А я создам сайт знакомств "Познакомься, влюбись, разочаруйся"! — смеюсь я.

Мы хохочем до слез, и мне становится легче. Какими бы проблемы ни были, с подругами все кажется решаемым. Даже самые драматические ситуации можно обсмеять, и от этого они перестают казаться концом света.

— Серьезно, — говорит Лена, вытирая слезы, — иногда нужно сделать паузу, чтобы понять, чего действительно хочешь.

— А что, если я узнаю правду о прошлом и пойму, что мы с Данилой изначально не подходили друг другу? — спрашиваю я.

— Тогда освободишься от иллюзий, — отвечает Лена. — И сможешь строить жизнь на реальном фундаменте.

— А что, если узнаю, что нас кто-то разлучил, и мы могли бы быть счастливы?

— Тогда попробуешь наверстать упущенное, — говорит Катя.

— А что, если письмо окажется розыгрышем или ошибкой?

— Тогда вернешься к тому, что есть, — философски замечает Лена. — Но хотя бы будешь знать, что попыталась узнать правду.

— Хорошо, — говорю я, доставая телефон. — Звоню прямо сейчас.

— Прямо сейчас? — удивляется Катя.

— Прямо сейчас, — подтверждаю я. — Пока не передумала. По методу "Решила, позвонила, охренела".

— Ага, — подхватывает Лена, — а потом "Узнала, поняла, поседела"!

— И в финале "Простила, забыла, повторила"! — добавляет Катя.

Набираю номер, указанный в письме, и думаю о том, что завтра моя жизнь может кардинально измениться. Или не измениться вообще. Но хотя бы я буду знать правду.

И это уже что-то.

Глава 10. Пятьдесят оттенков растерянности

Дорога домой после встречи с девочками тянется как дурная бесконечность, и я еду в автобусе, уставившись в окно на мелькающие огни города, но мысли мои крутятся вокруг одного — того разговора о контракте, который они так весело высмеяли, а я теперь не могу выбросить из головы, потому что где-то в глубине души понимаю, что идея не такая уж дурацкая, если отбросить весь этот сарказм про планерки и аттестации. Мне вдруг очень хочется вернуться домой, достать с полки ту самую трилогию "Пятьдесят оттенков серого" и перечитать не ради похотливых сцен, а ради того, чтобы понять — как они это делали, как учились говорить друг с другом о вещах, о которых обычные люди предпочитают молчать.

Я помню, как читала эти книги несколько лет назад — сначала из любопытства, потом затянуло, и в итоге я перечитывала некоторые сцены по несколько раз, и меня поразило не столько описание всех этих плеток и наручников, сколько то, с какой детальностью Кристиан и Анастасия обсуждали свои потребности, границы, ожидания от отношений. Помню тот контракт, который он предложил ей подписать — да, там было много странного, но между строк читались вполне разумные принципы: честность, открытое обсуждение желаний, четкое понимание того, что каждый готов дать и получить.

А что мы знаем друг о друге с Данилой? Он знает, что я люблю кофе по утрам и не выношу фильмы ужасов. Я знаю, что он курит, когда нервничает, и читает новости в постели. Но что мы знаем о наших потребностях в близости? О том, что каждый из нас считает проявлением любви, а что — обязанностью? О том, чего нам не хватает, но мы боимся попросить?

Автобус останавливается у моего дома, и я поднимаюсь по лестнице, размышляя о том, что в той книге Кристиан мог прямо сказать Анастасии: "Мне нужно знать, что ты чувствуешь в каждый момент", а она училась быть честной, говорить "да" или "нет", не притворяться ради того, чтобы угодить. И хотя их отношения были довольно экстремальными, принцип оставался правильным — никакой близости не может быть без честной коммуникации.

Дома меня встречает Данила с ужином и улыбкой, и я смотрю на него и думаю: когда в последний раз мы говорили друг с другом о том, что действительно важно? Не о работе, не о планах на выходные, не о том, что купить в магазине, а о том, что происходит между нами, о том, счастливы ли мы, удовлетворены ли нашей близостью, есть ли что-то, чего нам не хватает?

— Как прошел вечер с девочками? — спрашивает он, целуя меня в лоб, и этот поцелуй снова напоминает мне о том, как я ненавижу эти покровительственные чмоканья, но я молчу, потому что не знаю, как сказать ему об этом, не обидев.

— Весело, — отвечаю я, и в голове сразу всплывает мысль: вот оно, начинается. Вместо честного ответа я даю дежурную фразу, потому что боюсь сказать правду. А правда в том, что вечер заставил меня задуматься о нас, о том, что мы делаем не так, о том, почему между нами нет той искры, которая была раньше.

Мы ужинаем и говорим о повседневных вещах, и я наблюдаю за ним и думаю: если бы я была Анастасией Стил, а он — Кристианом Греем, мы бы не сидели сейчас молча, жуя курицу с рисом. Мы бы обсуждали, что каждый из нас чувствует, что хочет получить от вечера, есть ли желание близости или лучше просто посмотреть фильм. Мы бы не играли в угадайку, а говорили прямо.

Конечно, я понимаю, что сравнивать реальные отношения с выдуманными — это глупо. Но принцип-то правильный! В той книге самые запоминающиеся сцены были не те, где они занимались всякими странностями, а те, где разговаривали — когда Кристиан объяснял Анастасии, что его возбуждает и почему, когда она училась формулировать свои границы, когда они обсуждали, подходят ли друг другу.

А мы с Данилой что делаем? Живем в режиме "само собой разумеется". Само собой разумеется, что мы будем заниматься любовью по вторникам и субботам. Само собой разумеется, что он будет сверху, а я снизу. Само собой разумеется, что оргазм у меня будет или не будет, но я не буду об этом говорить, чтобы не расстроить его. Само собой разумеется, что если мне чего-то не хватает, я буду молчать и терпеть.

После ужина мы переходим в гостиную, и он включает телевизор, а я думаю: что, если попробовать быть честной? Что, если сказать ему то, что думаю? Не про контракт, конечно — девочки правы, это прозвучит дико, — но про то, что мне не хватает в наших отношениях?

— Данила, — говорю я вдруг, и сама удивляюсь решительности в своем голосе, — можно поговорить?

— Конечно, — отвечает он, убавляя звук. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — я сажусь рядом с ним, стараясь подобрать слова. — Просто... мне кажется, нам нужно больше говорить друг с другом.

— О чем говорить? — он поворачивается ко мне всем телом, и я вижу в его глазах настороженность. — У нас же все хорошо.

Вот оно — "все хорошо". Универсальная отмазка от любых серьезных разговоров. Но разве все хорошо? Разве он не чувствует ту же пустоту, что и я? Разве его устраивает наша размеренная близость без искры, без страсти, без желания оторвать друг с друга одежду прямо посреди дня?

— А что, если не все? — спрашиваю я осторожно.

— Что ты имеешь в виду? — голос становится еще более настороженным.

Я смотрю на него и понимаю, что стою на краю пропасти. Сейчас нужно либо прыгать, либо отступать. И если отступлю, то мы так и будем жить дальше — в красивой, безопасной, мертвой имитации отношений.

— Данила, — говорю я, набираясь храбрости, — скажи честно, ты доволен нашей близостью?

Он молчит так долго, что я начинаю думать — может, не стоило начинать этот разговор. Может, лучше было оставить все как есть. Но потом вспоминаю сцену из книги, где Анастасия спрашивает Кристиана о том, что его беспокоит, и он отвечает честно, несмотря на то, что это больно.

— Что значит "доволен"? — спрашивает он наконец.

— Ну... получаешь ли ты от наших отношений то, что хочешь? Или есть что-то, чего тебе не хватает?

— Ева, откуда эти вопросы? — он хмурится. — Что-то случилось?

— Случилось то, что я честно посмотрела на нас, — отвечаю я, решив идти до конца. — И поняла, что мы превратились в соседей по квартире, которые иногда занимаются сексом из вежливости.

Тишина становится такой плотной, что ее можно резать ножом. Данила смотрит на меня так, словно я произнесла что-то непристойное.

— Из вежливости? — повторяет он медленно.

— Данила, когда ты в последний раз хотел меня так сильно, что не мог дождаться постели? — спрашиваю я прямо. — Когда в последний раз мы занимались любовью спонтанно, а не потому что "пора"?

Он молчит, и я понимаю, что попала в точку.

— А когда ты в последний раз говорил мне, что тебя возбуждает? Или спрашивал, что возбуждает меня? — продолжаю я, чувствуя, как внутри растет какая-то отчаянная смелость. — Мы занимаемся сексом, как роботы по программе. Ты делаешь то, что считаешь правильным, я изображаю удовольствие, и все довольны.

— Ты изображаешь? — голос звучит тихо и больно.

— Иногда, — признаюсь я, и это признание дается тяжело. — Не всегда, но иногда. Потому что не хочу тебя расстраивать. Потому что проще притвориться, чем объяснить, что мне нужно что-то другое.

Данила встает с дивана и начинает ходить по комнате. Я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, и понимаю, что причиняю ему боль. Но в книге Кристиан говорил Анастасии: "Лучше болезненная правда, чем красивая ложь", и я держусь за эту мысль.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Научиться говорить друг с другом честно, — отвечаю я. — Перестать притворяться, что все хорошо, когда это не так. Обсуждать наши потребности, желания, границы.

— Границы? — он оборачивается. — Ева, ты начинаешь говорить как психотерапевт.

— А может, нам нужна терапия? — говорю я. — Семейная терапия, где нас научат разговаривать друг с другом.

— Или может, нам нужно просто расстаться? — говорит он резко, и слова повисают в воздухе как приговор.

Я чувствую, как внутри все сжимается от страха. Неужели он действительно готов все бросить вместо того, чтобы попробовать что-то изменить?

— Ты этого хочешь? — спрашиваю я тихо.

— Не знаю, — отвечает он честно. — Я думал, что мы счастливы. А оказывается, ты все это время притворялась.

— Не все время, — возражаю я. — Данила, в начале между нами было что-то настоящее. Та страсть, то желание... Но потом мы расслабились, решили, что любовь — это когда можно ничего не делать, и все будет хорошо само собой.

— А что ты хочешь делать? — спрашивает он, и в голосе слышится усталость.

Вот тут я и вспоминаю про ту книгу. Про то, как герои составляли списки, обсуждали, что каждый готов попробовать, а что категорически неприемлемо. Про то, как они учились быть честными в том, что касается интимности.

— Хочу, чтобы мы перестали бояться говорить о сексе, — говорю я, решившись. — Чтобы ты мог сказать мне, что тебя возбуждает, а я — что меня. Чтобы мы могли экспериментировать, пробовать новое, не стесняясь друг друга.

— И как ты предлагаешь это делать? — спрашивает он скептически.

— Можем начать с простого, — говорю я, вспоминая сцены из книги. — Сесть и честно рассказать друг другу, что нам нравится, а что нет. Что мы хотели бы попробовать, но стеснялись предложить.

— Звучит как сеанс психотерапии, — морщится он.

— А что в этом плохого? — спрашиваю я. — Данила, мы же не враги. Мы люди, которые любят друг друга, но разучились это показывать. Может быть, стоит поучиться заново?

Он садится обратно на диван, и я вижу, что злость уходит, сменяясь растерянностью.

— Ева, — говорит он медленно, — а что, если мы попробуем, и окажется, что мы действительно не подходим друг другу?

— Тогда хотя бы будем знать правду, — отвечаю я. — А не жить в красивой иллюзии.

— А что, если подходим, но просто не умеем быть вместе?

— Тогда научимся, — говорю я с уверенностью, которой сама не чувствую. — Всему можно научиться, если есть желание.

Мы сидим молча, и я думаю о том, что самое сложное уже позади — я сказала правду. Теперь дело за ним. Захочет ли он попробовать что-то изменить или предпочтет сбежать от проблем?

— Хорошо, — говорит он наконец. — Попробуем. Но я не знаю, как это делается.

— И я не знаю, — признаюсь я. — Но можем попробовать вместе разобраться.

— С чего начнем? — спрашивает он, и я слышу в голосе не только усталость, но и надежду.

— С честности, — отвечаю я. — Скажи мне, что ты чувствуешь прямо сейчас. Не то, что думаешь, что я хочу услышать, а то, что действительно чувствуешь.

Он молчит долго, собираясь с мыслями.

— Растерянность, — говорит наконец. — Боль от того, что ты притворялась. Страх, что мы можем потерять друг друга. И... облегчение, что ты наконец сказала правду.

— Спасибо за честность, — говорю я. — А теперь скажи, чего тебе не хватает в наших отношениях. Не только в сексе, вообще.

— Не знаю, — он морщится. — Может быть... спонтанности? Того ощущения, что мы живем, а не просто существуем рядом.

— А в постели? — решаюсь спросить я.

— В постели... — он краснеет, и я понимаю, что мы подошли к самому сложному. — Мне иногда хочется быть более... активным. Но я боюсь тебя испугать.

— Что значит активным? — спрашиваю я, вспоминая, как в книге Анастасия училась не стесняться прямых вопросов.

— Ну... более страстным. Иногда хочется прижать тебя к стене, не спрашивая разрешения. Или заняться любовью не в спальне, а где придется. Но ты такая... правильная, что я боюсь показаться грубым.

Я смотрю на него и понимаю — вот оно, то, что мне не хватало. Та самая страсть, которая ушла из наших отношений. Оказывается, он тоже по ней скучает, но боится проявить.

— Данила, — говорю я, беря его за руку, — а что, если я скажу, что именно этого мне и не хватает? Что я мечтаю о том, чтобы ты был менее деликатным и более страстным?

— Серьезно? — в его глазах загорается что-то, чего я не видела уже месяцы.

— Серьезно. — Я наклоняюсь к нему ближе. — А что еще ты хотел бы попробовать, но боялся предложить?

— Не знаю... может быть, связать тебя? — говорит он тихо, и я понимаю, что мы подошли к той территории, которая раньше была запретной.

— Галстуком? — спрашиваю я, и сердце начинает биться быстрее.

— Например, — кивает он. — Или платком. Ничего болезненного, просто... чтобы ты была полностью в моей власти.

Я думаю об этом и понимаю, что идея меня не пугает. Наоборот, возбуждает. Может быть, именно такого рода доверие нам и не хватало?

— А ты хотел бы, чтобы иногда я была более активной? — спрашиваю я. — Сама тебя соблазняла?

— Боже, да, — выдыхает он. — Мне так надоело всегда быть инициатором. Хочется, чтобы иногда ты показывала, что хочешь меня.

— Хорошо, — говорю я, чувствуя, как внутри что-то оживает. — А что ты думаешь о том, чтобы заниматься любовью в других местах? Не только в спальне?

— На кухне? — предлагает он, и глаза блестят.

— На кухне. В ванной. В гостиной на этом диване.

— В машине? — добавляет он, осмелев.

— Где угодно, — соглашаюсь я. — Главное, чтобы это было искренне, а не по расписанию.

Мы смотрим друг на друга, и я понимаю, что что-то изменилось. Воздух между нами снова стал электрическим, как в самом начале. Этот разговор, эта честность разбудили что-то, что спало уже месяцы.

— Ева, — говорит он хрипло, — а что, если попробовать прямо сейчас?

— Что именно? — спрашиваю я, хотя уже понимаю, что имеет в виду.

— Быть честными. Не играть роли. Сказать друг другу, что мы хотим в этот момент.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Ты начинай.

— Я хочу поцеловать тебя по-настоящему, — говорит он, глядя мне в глаза. — Не в лоб, не из вежливости. Хочу целовать твои губы, пока ты не забудешь свое имя.

— Тогда сделай это, — шепчу я.

И он делает. Целует меня так, как не целовал уже месяцы — страстно, голодно, словно хочет поглотить целиком. И я отвечаю ему с той же страстью, которую так долго прятала внутри.

Когда мы отрываемся друг от друга, оба тяжело дышим.

— Теперь ты, — говорит он. — Скажи, чего хочешь.

— Хочу, чтобы ты снял с меня одежду, — говорю я, удивляясь собственной смелости. — Здесь, на диване. Не спрашивая разрешения.

— Уверена? — спрашивает он, и в голосе слышится та самая властность, которой мне так не хватало.

— Абсолютно.

И он начинает раздевать меня медленно, целуя каждый открывающийся участок кожи. И я понимаю — вот оно, то, что мы потеряли и снова нашли. Не просто секс, а страсть. Не просто близость, а желание.

Возможно, нам действительно стоит почитать ту книгу еще раз. Не ради извращений, а ради того, чтобы понять — как говорить друг с другом честно, как не стесняться своих желаний, как строить отношения на основе открытости, а не притворства.

Но это будет потом. А сейчас мы учимся заново быть вместе — по-настоящему, без масок и ролей. И, кажется, у нас получается.