Читать книгу: «Восемь часов с незнакомцем. Чувственная история на один вечер»

Глава

Марго Вейл

Восемь часов с незнакомцем

Чувство было такое, как будто меня переехал каток. А потом сдал назад — проверить, всё ли расплющил.

Рейс отменили в шесть вечера, а в десять утра у меня в Петербурге было подписание договора. До семи я стояла в очереди к стойке, где девушка с идеальными стрелками сказала мне «к сожалению» раз пять, и каждый раз другим тоном, как будто подбирала, какой подействует именно на такую пассажирку, как я. Похоже, она так развлекается на работе: изучает людей. Я в переговорных делаю то же самое, поэтому даже не обиделась. До девяти я сидела в кафе на втором этаже и обновляла приложение, как будто «Сапсаны» на утро от этого перестанут быть распроданы. Подписание было то самое, ради которого я три месяца не видела выходных, маму и вообще ничего вокруг. Три месяца. И всё могло развалиться из-за какой-то грозы над Шереметьево. Причём в городе никакой грозы не было, я специально выглянула в окно: небо как небо.

Билет я купила в двадцать три ноль восемь посреди Ленинградского вокзала, с чемоданом, у которого заедало левое колесо. Колесо заедало уже год, и весь этот год оно висело у меня в списке дел где-то между «записаться к стоматологу» и «разобраться, чего я вообще хочу». В приложении оставалось одно место в СВ. Я нажала «оплатить» раньше, чем посмотрела на цену, и в первый раз за день выдохнула: вопрос решён, пункт закрыт, можно ставить галочку.

О том, что СВ — это купе на двоих, я вспомнила уже в вагоне.

Дверь была приоткрыта. Внутри горел жёлтый свет, на крючке висел тёмно-синий пиджак, а на левом диване сидел мужчина с бумажной книгой. Я постучала костяшками по косяку. Он поднял голову, посмотрел на меня спокойно, без всякого удивления, и встал.

— Добрый вечер. Давайте помогу.

Чемодан с двумя костюмами, ноутбуком и папкой договоров он поставил на полку над дверью одной рукой и сел обратно. А я осталась стоять. Купе оказалось меньше, чем я помнила по детским поездкам с отцом: два дивана, столик, а между диванами ровно один шаг. Я посчитала: если сяду, наши колени будут в полуметре друг от друга. Я вообще всё считаю, это профессиональное.

— Я, кажется, ваша соседка, — сказала я. Зачем — не знаю.

— Кажется, да, — согласился он. — Верхний свет можно выключить, если мешает. Там над дверью ночник.

Ему было за сорок, может, ближе к пятидесяти. Седина на висках, которую он даже не пытался закрашивать, свитер с закатанными рукавами, часы на кожаном ремешке. Лицо такое, что подруге потом не опишешь. Внимательное — вот и всё, что я про него поняла.

Я оценила риски. С любым новым человеком я делаю это в первые десять секунд, привычка, от которой не получается избавиться даже в отпуске. Что он полезет ко мне ночью — процента два. Что будет храпеть — сорок. Что до Твери будет рассказывать мне про бывшую жену — неопределённо, но вероятность есть. Вывод: безопасен, устал, будет спать.

Я села напротив. Колени действительно оказались в полуметре.

Поезд дёрнулся, за окном поехали фонари, провода, бетонные заборы с граффити. Проводница забрала билеты и пообещала чай. Он вернулся к книге, а я открыла почту — двенадцать новых писем, все про завтра — и поняла, что читаю одну и ту же строчку третий раз.

Мешало мне не то, что он смотрит. Он не смотрел. Мешало, что я слышу, как он переворачивает страницы. Я честно попробовала понять, в чём дело. Я два раза в месяц летаю рядом с людьми, которые чавкают, кашляют и смотрят сериалы без наушников, и меня это вообще не трогает. А тут человек тихо читает книгу, и каждую его страницу я слышу затылком. Я решила, что это усталость, и открыла второе письмо.

Чай принесли в стаканах с подстаканниками, я таких лет двадцать не видела. Он отложил книгу, обхватил стакан ладонями и сказал, глядя не на меня, а в чёрное окно, где мы отражались оба:

— Можно я предложу вам игру?

Я подняла брови. Я умею поднимать их так, что у людей на той стороне стола пропадает желание продолжать, я этому годами училась.

— Не пугайтесь, — сказал он, и было видно, что брови он заметил и что на него они не действуют. — У нас восемь часов в коробке размером с лифт. Можно говорить о погоде. Можно делать вид, что спим. А можно врать.

— Врать?

— Друг другу. О себе. Что угодно, кроме правды: имя, работа, где живём. Ничего не проверять, никого не ловить. А утром никаких вопросов. Вышли на перрон — и всё.

И вот тут у меня внутри всё закипело. Снаружи были всё те же брови, а внутри: зачем? с чего? Это что, подкат такой? Он со всеми соседками так? Почему он решил, что мне нужно врать, по мне что, видно, что правда у меня закончилась? И с какой стати я вообще сижу и это обдумываю, вместо того чтобы сказать «нет, спасибо» и надеть наушники?

Всё это заняло секунды три. Я знаю, потому что за это время он успел отпить чай и поставить стакан обратно.

— Зачем? — спросила я вслух. Одно слово из всех.

— Потому что правда о себе вам за сегодня, судя по почте, надоела, — сказал он. — Мне тоже.

Я посмотрела на телефон. Двенадцать писем. Подписание в десять. Следующий пункт моей жизни: лечь, поставить будильник на шесть сорок и выспаться.

— Повторите правила ещё раз, — сказала я.

Он улыбнулся, в первый раз за вечер, и улыбка у него оказалась моложе всего остального лица, лет на пятнадцать.

— Первое: только неправда. Второе: никого не ловить. Третье: утром не спрашивать. Хотите — допишите своё.

Ну конечно, я хотела. Юристу дали договор и предложили дописать пункт — я бы и в горящем вагоне дописала.

— Четвёртое, — сказала я. — Выйти из игры можно в любой момент. Говоришь «стоп» — и всё.

— Принято.

— Тогда вы первый.

Он подумал и протянул мне руку через столик, церемонно, как на приёме в каком-нибудь посольстве.

— Карл. Реставратор старинных часов, живу в Риге. В Петербург еду за маятником от напольных часов тысяча восемьсот двенадцатого года. Наполеона они пережили, а переезд одного депутата — нет.

Я засмеялась в голос, сама от себя не ожидала. Я так не смеюсь при незнакомых людях, я и при знакомых-то так смеюсь раза два в год. Пожала ему руку.

— Марго, — сказала я.

Имя пришло из какого-то старого французского фильма, которого я толком не помню. Помню только, что там женщина курила на балконе в мужской рубашке и никому ничего не объясняла. Мне всегда хотелось побыть этой женщиной хотя бы полчаса.

— Фотограф. Живу на три страны: Лиссабон, Марсель и немного Стамбул. В Петербурге у меня съёмка.

— Что снимаете?

Я открыла рот, чтобы сказать «свадьбу», это было бы логично и безопасно. И сказала:

— Мужчин. Со спины.

Он чуть наклонил голову.

— Почему со спины?

— Потому что лицом они все врут.

Я сама не поняла, откуда это взялось. Я сидела и слушала себя, как слушают радио в такси, передачу про чужую жизнь, и мне было интересно, что эта женщина скажет дальше.

* * *

Игра оказалась лёгкой, и вот это было самое странное. На работе я каждое слово взвешиваю, потому что за ним может стоять иск, а иногда и правда стоит. А тут выяснилось, что мне нравится врать. Хитрить и недоговаривать я умею и не люблю, а вот так — свободно, с подробностями, как в детстве, когда рассказываешь подружке, что у тебя дома живёт пони, — так я не врала, кажется, лет с девяти.

У Марго была квартира в Лиссабоне с видом на реку и сломанным лифтом. У Марго был кот Мсье Бонтан, который ненавидел мужчин в ботинках. Марго никогда не ставила будильник. Последний пункт я придумала с особым удовольствием и даже повторила два раза.

Карл слушал молча, а потом задавал один вопрос, после которого приходилось придумывать дальше. «А кто чинит лифт?» «А как кот относится к мужчинам в кроссовках?» Про себя он рассказывал меньше и суше: мастерская в подвале, там пахнет маслом и латунью, и самое трудное в его работе — разобрать механизм и ничего не сломать, а собрать потом может кто угодно.

Я поймала себя на том, что, пока он говорит, смотрю на его руки. Длинные пальцы, коротко остриженные ногти, на костяшке указательного пальца белый шрам, неровный, явно зашивали в травмпункте в пятницу вечером.