Цитаты из книги «Ворона на мосту», страница 13

Уверенность в собственной неуязвимости — не та роскошь, которую может позволить себе разумный человек, сколь бы велико ни было его могущество.

Ну вот еще одна веская причина сохранить Мир: сэр Шурф Лонли-Локли пока не соизволил осмотреть достопримечательности!

Когда человек вроде него предлагает тебе самостоятельно принять решение, это означает лишь одно: он заранее знает, какой выбор ты сделаешь, и это целиком соответствует его собственным планам.

- Вопрос цены, — он пожал плечами. — Всего лишь вопрос цены. Когда оплачиваешь своё участие в битве чужими жизнями, победа становится твоим долгом. Это сродни фундаментальному правилу охотников: просто так жизнь не отнимают. Если убил зверя, съешь его мясо, сшей одежду из шкуры или продай добычу тому, кто в ней нуждается, - это нормально. Но убить живое существо и выбросить труп в болото, не использовав мясо и шкуру по назначению, - преступление против самой жизни; рано или поздно она с тобой поквитается.

Вид у него при этом чрезвычайно растерянный и, можно сказать, обреченный. С таким лицом не байки рассказывают, а жизнь отдают ради какой‑нибудь сентиментальной глупости вроде спасения человечества и, скажем, лукошка двухнедельных котят в придачу.

Чиффа регулярно меня навещал и искренне радовался всякий раз, обнаружив, что я по-прежнему жив. Мне это, надо сказать, пошло на пользу. Я имею в виду, что, когда в Мире вдруг появляется человек, который предпочитает видеть тебя живым, а не мертвым, это постепенно смягчает характер. Особенно если прежде дела долгое время обстояли иначе, как это было в моем случае.

Ничего более прекрасного, чем конец этого Мира, я в жизни своей не видел. Но это тот редкий случай, когда красота события — недостаточно веская причина, чтобы позволить ему случиться…

Если хаос — твоя подлинная природа, сосуд, в который он заключен, должен быть совершенным и надежно закупоренным.

Мир скоро рухнет, а он тут ходит с таким видом, словно нет у человека более важной задачи, чем быть красивым.

Никакого "меня" больше не было, мой внутренний голос превратился в нестройных хор, где каждая составляющая тянула свою партию. Прежнее моё безумие по сравнению с этим хаосом могло бы показаться вершиной душевного здоровья и здравого смысла. Единственное, что объединяло этих несносных крикунов, - дикое, немилосердное, как боль, желание выжить и совсем ещё свежее воспоминание о том, как чужие пальцы сжимали сердце, а чужой голос твердил: "Дыши, твоё дыхание - вопрос жизни и смерти, никогда ещё у тебя не было более важного дела, чем это."