Читать книгу: «Грехи по прейскуранту»

Глава 1

Невесомость. Кажется, так живут на станции космонавты. Интересно они тоже не чувствуют столкновения с предметами, шарами и даже стенами?

Итѝя зависла между пятью огромными разноцветными каплями, и сосредоточенно рассматривает то, что внизу. Странное состояние, – летит не знает куда, ищет то, не знает, что. Но так, будто от решения этой задачи со всеми неизвестными, зависит всё самое главное. Важнее чего, нет и быть не может. Наверное, пытается найти себя. Хотя, чего искать, вот она мечется в шаровой толпе, касаясь чужих гладких боков, отталкивается от них, и летит то ввысь, то в сторону. Сейчас отлетела под самый потолок.

У распашной двери со стеклом Адам, не тот, который из Рая, а другой. Итѝя знает, что они вместе приехали сюда. Из-под куртки торчат белые полы халата. Адам напряженно высматривает кого-то через стекло, потом резко делает шаг в сторону, и отворачивается к стене. Дверь распахивается и в нее быстро вбегает Глеб. Итѝя знает Глеба и знает Адама, первый ей ближе, но второй был рядом последний час. Если соединить нити времени, то она поймет зачем летает здесь и что должна делать. Итѝя делает сразу два выстрела, – перламутровая нить прихватывает плечо Глеба, второй конец летит к Адаму, в тот самый момент, когда рядом с ним останавливается фигура в белой короткой курточке и хлопковых штанах. Перламутровый луч раздваиваться. Теперь в упряжке Итѝи не две фигуры, а три.

– А дальше то что? – Недовольно бормочет она и поднимается.

Из позиции центра большого квадратного помещения, хорошо видно всё, что находится и передвигается внизу. Там много людей, но каждая персона существует сама по себе. Обособлено.

Женщина с отрешенным взглядом, прислонилась спиной к косяку, пуховик распахнут, а капюшон накинут на голову. Интересно, некоторые люди без пальто и курток, а другие одеты, вон мужчина в куртке на шее шарф, на руках перчатки, а дрожит от холода. Рядом тётка в домашнем халате и тапочках на босу ногу, в очках с толстыми стёклами, через них глаза напоминают стёкла бинокля. На макушке скрученный пучок седых волос. Кажется, сейчас принято состригать длинные концы? Хотя, что значит сейчас? – Задай кто-нибудь вопрос, какой день или год, устраивает здесь свои дела, Итѝя не ответит. Психиатр сразу бы поставил диагноз – "неадвекват", и прописал уколы. А куда их делать? У неё под потолком не наблюдается ни одной из четырех конечностей, и того к чему они крепятся. Она видит картину внизу, но где устроены её глаза не знает. Может оттолкнуться от вертикальной стены, упереться в верхнюю горизонтальную, но, как и чем объяснить не в состоянии. Думает, видит, слышит, даже анализирует, а вот зачем?

– Что значит «Зачем?» – Строго говорит Итѝя сама себе. – Задача проводника на переходе удержать объект на правильном пути. Она проводник, а объект потерялся. Конечно, никуда он не денется, сети времени не рвутся на расстоянии и не теряются в эпохах. В хаотичном полотне событий не бывает случайностей, а перламутровая нить, загодя ставит маяк риска. Не случайно она раздвоилась на пути к Адаму.

Итѝя тянет нить к своему объекту, нить повисает. Ну да, иначе бы она не потерялась…

Две перламутровые линии параллельно уходили за дверь, Итѝе туда нельзя.

Пара медиков усаживается за столик в кафе, – короткая минута отдыха. Рима ждет своей очереди и рассматривает пару. Она не знает, что Адам и Оксана очень скоро сыграют в её жизни особую роль. Сейчас она смотрит на них как на ангелов добра. Отмечает, что смотрят медики друг на друга как влюбленные, разговаривают как оперативники перед захватом. Рима следователь, знакома с такими интонациями. В приемном покое, её с бутылкой воды, дожидается мама. Рима, как только появились первые признаки коликов, сама привезла её в ближайшую клинику. До Римы доносятся фразы:

– Олеся, я нашел старуху, подрядился у неё в Истре дровяник починить. Дальше дело техники. Как только больную определили сюда, я позвонил тебе. Удачно, не надо будет отдельно встречаться чтобы закладку передать.

Девушка согласно кивает головой:

– Нас не должны видеть вместе, я теперь невеста. – Она достает из кармана стеклянный пузырек с таблетками и протягивает парню.

– Адам, только не забудь, пересыпь в тот, который в такой вот коробочке!

Лови картинку. – Девушка проводит пальцем по экрану айфона.

– Невеста без места, – ворчит парень.

Рима расплачивается, берет бутылку воды и уходит. Она дальше не слушает разговор пары, фразы, которые звучат мимоходом профессионально фиксирует ее память. Матушку, Ольгу Семеновну она находит там же у стены.

Вокруг светильников, сверху зеркальные полоски, они отражают свет и множат его. Там же отражаются те что внизу. А внизу, входит женщина с бутылкой воды в руке. Она направляется к стене, откручивая крышку на ходу.

– Попей ма.

Итѝя пристально наблюдает за парой, ловит каждый жест и взгляд, – преимущество невидимки.  Она несколько раз подлетала под зеркальную полосу, но себя не увидела. И ни одного радужного облака, с десяток которых, заполнили всё верхнее пространство, не отразилось в этих зеркалах. Это еще не всё, – они даже не преломляют свет, упёршись прямо в светильник. Такой кульбит удается самым огромным, большинство шаров поменьше, они как перевернутые капли зависли над головами людей, над каждой отдельной головой, в область макушки почти упирается хвост капли, шар передвигается параллельно с фигурой хозяина, замирает если он останавливается, опускается если присаживается. Шары меняют цвет конфигурацию и размер. Эти проводники караулят свои объекты. Им нет дела до пары у стены. Итѝе есть дело до всех, она потеряла объект.

Попив воды, двое опять замерли в ожидании. В расстегнутых пуховиках, скрестив руки на животах, женщины смотрели прямо в глаза друг друга. Итѝя заглянула в лицо той, что ближе, – уголки голубых глаз окружила сетка мелких стрелочек, они веером расходились к вискам, щёки спали, образовав два мешочка над подбородком. Тонкий нос с горбинкой, разделил усталое лицо на две половины.

– Извините, – осмотрев женщину, тихо прошептала Итѝя. – Вы ждете эвакуации?

Дама с мешочками не отреагировала, она вынула руку из глубокого кармана, и ойкнув прижала в правому боку, из капюшона выстрелил крохотный парашют, и цепляясь запятой за седую макушку стал надуваться. Округляющиеся бока, окрашивались в слабый кремовый цвет нежности. Итѝя деликатно уступила место новой фигуре, и заглянула в лицо второй женщины. Тот же тонкий нос разрезает пополам лицо, голубые глаза без морщинок, с тревогой смотрят на женщину, напротив.

– Простите я ищу… – И запнулась, потому что обозначить словом, что ищу, не получилось. Женщина вынула руку из глубокого кармана пуховика, протянула к соседке, и сжала её ладонь. Длинные пальцы, смуглая кожа, две одинаковые руки разных людей.

Итѝя поднялась наверх и в ожидании очередного шара уставилась на пару. Женщины смотрели друг на друга. Так будто всматривались в зеркало времени. Та, что с морщинами, смотрела в прошлое, вторая в будущее, лет эдак на двадцать вперед. В настоящем их связывали, рукопожатие, общая тревога и надежда.

– Мам все будет хорошо. – прошептала одна.

Да, это мать и дочь, они ждут помощи, подумала Итѝя и отодвинулась чтобы не мешать. Перламутровая нить вырвалась непроизвольно, и прилипла к руке старшей. Очередной маяк времени обозначил субъект.

Итѝя осмотрела облако шаров, и попробовала заговорить с одним из них:

– Извините, что беспокою, но хочу понять, чего эти люди ждут?

Шар резко потемнел и быстро раздулся, сверкнул радужным боком, колыхнулся и простонал:

– Хорошо бы просто прилечь. – Прозвучало безнадежно тихо, будто говорит придавленный тяжелой ношей, усталый Атлант при входе в Зимний дворец. Он уже не в силах удерживать груз, давно готов уйти на пенсию, но не может. Это государство, почесав в затылке, увеличило пенсионный возраст своим гражданам сразу на пять лет. И не важно, что после пятидесяти работу не найти. Важна экономия, отложить на пять лет обязательства властей перед своим гражданином. Бедолага не может свои связи с властями корректировать, диктовать, ограничивать. Отменили социализм, установили феодализм, – и наблюдают как будет выплывать этот увалень? Памятники на пенсию не уходят, они могут героически погибнуть, если кто-то объявит войну прошлому. Но Атланты простояли несколько переворотов, пережили бомбежки, блокаду, перестрелки, перестройки и не сдвинулись с места. Если случиться чудо, и каменному гиганту удастся сделать шаг в сторону – его тут же придавит тяжесть портика, расколет голову и руки. Он цел и жив, пока не трогается с места. Это стабильность. Или стабильность что-то другое, скажем размер зарплаты, сопоставимый с ценами в магазине, бесперебойно работающее метро и теплые батареи в квартире зимой? Если никуда в стороны не сдвигаться, – то всё будет привычно и понятно. Мечтать не вредно – это сколько угодно. Опасно осуществлять задуманное. Хотя бы этот, дурно воспитанный пузатый шар. Завис и ворчит, мол много ему не надо, просто прилечь и всё. Какая глупость, – чтобы лечь надо не просто опуститься вниз и вытянуться на полу. Там бесконечно кто-то шастает, в сапогах и тапочках, лечь шару сродни суициду. Приговорил сам себя, и теперь стремиться исполнить. Для шара с прозрачными тонкими стенками, круглыми боками, лечь можно только сплюснув один из боков, а в таком случае, шар с прозрачными стенками, сначала должен лопнуть и выпустить из себя то, чем удерживается наверху.

Собеседник молчал, вздрагивал и темнел. Рядом с ним дрожал совершенно темный огромный шар, в его боках отражались всполохи, ветки деревьев, а изнутри раздавался тихий и безнадежный стон. Стон был, а ответа нет. Орест – пронеслось сквозняком в памяти Итѝи. И луч мигом выстрелил в направлении шара, но промахнулся и завис над чьей-то лысиной.

С шарами дело не сладишь, надо искать неведомое среди людей. Напряженные и хмурые, в информаторы не годятся. Итѝя стала высматривать пары, которые разговаривают, или фигуры с работающими айфонами.

Почему я спросила про эвакуацию? Может потому, что рядом война, в двух из пяти работающих айфонах видео со стрельбой, огнем и взрывами. Здесь, подо мной тоже скрежет и шум. Это по плиточному мраморному полу грохочут колеса каталок, время от времени раздаются приглушенные стоны и хлопки дверей. Нет дыма, ярких вспышек и свиста пуль, место безопасное, но с плотной концентрацией боли и страха.

– Что же я ищу? Может свое отражение прошлого? А какое оно теперь? Глупый вопрос, прошлое ушло, а словом теперь принято обозначать настоящее. – Бормочет Итѝя. Но её никто не слышит.

С шарами под люминесцентными лампами, усталыми людьми внизу, войной где-то рядом, и ожиданием завтра, в котором все будет хорошо. Это подсказал бледно сиреневый шар, он цеплялся за лысую макушку толстяка, и причитал без остановки: «Все будет хорошо». Итѝя заметила, как перламутровая нить, которая болталась концом, от неё протянулась к толстяку. В пространстве помещения с парой десятков людей нить нарисовала треугольник. Итѝя не знала, что это может означать, и внимательно посмотрела в лицо толстяка с лысой макушкой. Он сидел неподвижно, а запятая над ним продолжала причитать: «Все будет хорошо!». Даёт сам себе установку. «Сын жив и обязательно вернется».

– Сын, дочь – не квадрат перехода, а школьное родительское собрание! – Ворчит Итѝя. Понятно, когда младенец прилипает к матери, а теперь особи сформировались, освоили навыки самообеспечения, и вполне готовы существовать самостоятельно.

«Все будет хорошо!» – Шар как заведенная пластинка продолжает давать установку лысому.

Итѝя помнит этот прием, надо каждое утро перед зеркалом убеждать свое отражение: «Я самая привлекательная и обаятельная, самая умная и самая сильная. Недруги отступят победа будет за мной». Отражение в зеркале помнит, год не назовет, но в дубовой раме зеркала, как правило, в пижаме, и со спутанными длинными каштановыми волосами, заряжала себя уверенностью молодая женщина. День изо дня она упорно проводила ритуал, но кажется не особенно верила в результат. Может стоило перед заклинанием причесаться, накраситься, надеть платье в облипочку и туфли на высокой шпильке. Нет в полной боевой готовности требуются действия, а не заклинания.

Толстяк сидел у стены на пластиковой скамейке сцепив руки, и гипнотизировал взглядом дверь с табличкой «УЗИ».

Шар над ним повторял как попугай: «Все будет хорошо, все будет хорошо…». Может Итѝя тоже шар, со своей запятой, которая отцепилась от головы хозяина и заблудилась? Надо поискать тех, кто без шара и попробовать соединиться. Может эта женщина, которая смотрит в зеркало будущего, Итѝя подлетела, и зависла над её белокурой головой. Опустилась как можно ближе и попробовала ухватиться за прядь или хотя бы за капюшон пальто. Не сработало. Какая-то сила оттолкнула Итѝю так, что она вмазалась в потолок, прямо в зеркальную полосу квадратного светильника, и увидела там отражение мужчины в темном пуховике, кепке с козырьком, он перехватил руку белой фигуры, и изменил её траекторию. Фигура последовала в дальний угол помещения, где рядом со скамейкой стояла жёсткая кровать на колесах. Глеб в зеркале казался длинным и худым как скелет. Не надо верить зеркалам обмана. Белая фигура остановилась у кровати, на которой в черном пуховике, прямо в сапогах, тихо и как-то расслаблено лежала женщина. Ее зовут Маня, она обычно шутит и смеётся. А сейчас лежит прикрытая какими-то листами бумаги. Белая фигура, согласно кивнула Глебу и направилась к первой двери, Глеб схватил каталку и не отрываясь от проводника покатил её в комнату с ярким слепящим светом. Сзади, в торце, вцепившись в Манины сапоги, следовал силуэт Волка. Так Маня назвала своего первого мужа. Волк старался сдернуть Маню с каталки, чтобы не пустить её за двери медицинского кабинета. Но не смог. Двери захлопнулись, Итѝя зависла над кроватью, наблюдая как с женщины сняли пальто, потом ей мерили давление, били по щекам, закатали рукав серого платья из ангоры, сделали укол и поднесли к носу кусочек белой ватки. Волк тоже взлетел под потолок, поместив в шар сердитое лицо и прошипел: «За что цепляться? Пора и честь знать.» Он продолжал ворчать, но лицо Мани вздрогнуло, глаза открылись… Итѝи не стало.

Компания в палате подобралась, как специально – на четырех кроватях четыре бабушки разной степени бодрости. Но все одной эпохи. Открыв глаза, Маня увидела над собой квадрат света и сбоку капельницу. Она вплывала в действительность постепенно, сначала зрением, потом слухом.

Напротив, свесив ноги в тапочках, с высокой кровати, сидела соседка и не сводила с неё взгляда. Маня видела только тапочки и носки в разноцветные полоски.

– Проснулась. – С удовлетворением произнесли тапочки.

Маня на голос повернула голову, тапочки быстро оказались на полу, а над ними выпрямилась высокая сухопарая сеньора. Прямая спина и гладко зачёсанные в пучок волосы, демонстрировали идеальную форму черепа. Правильные и четкие черты лица, не портили даже морщинки вокруг глаз, в которых плескалось сочувствие. Дам такого возраста, в Европе, принято называть синьорами.

– Сколько времени? – слабым голосом спросила Маня.

– 23.45. – ответила сеньора, над Маней склонились еще две головы.

На одной красовался обруч в стразах, вторую обрамляла стрижка со скошенной набок челкой.

– Роза. – Представился обруч.

– Мила. – Сказала чёлка.

Роза и Мила вдруг попали в аквариум, кто-то погнал волну вправо и лица вытянулись сначала в одну, потом в другую сторону.

Итѝя шлепнулась боком о потолок беззвучно и безболезненно. Отскочила и вылетела бы в коридор, если бы кто-то не ухватил её за хвост. Оказывается, теперь она тоже капля, а Волк удержавший Итѝю, банально круглый шар.

Мила и Роза помчались в коридор.

– Бедняжка. – Прошептала сеньора и взобралась на свою кроватную высоту.

Через несколько секунд вокруг Маниной кровати началась суета, укол, ватка, число белых фигур возросло до трех. Итѝя рассматривала Маню, теперь она лежала в футболке и в пижамных серых штанах, с босыми ногами, увешанная трубками и мешочками. Расслабленное лицо с закрытыми глазами и безвольно брошенная вдоль тела рука.

– Ну довольна? Нравиться валяться тряпкой? – Занудил из шара Волк. – Я не застал тебя дома, успел увидеть, как села в вагон. Но проникнуть внутрь, при скорости 250 километров в час, не могу даже я. Не поезд, а ракета. Мне больше нравился плацкарт – лег вечером на полку в Питере, просыпаешься уже в Москве. Волк разговаривал с Итѝей, при этом, просто впился глазами в Маню.

Итѝя, смотрела как Роза с Милой стояли напротив открытой двери и о чем-то говорили испуганными голосами, они почти шептали. Итѝя приблизилась, чтобы услышать их и попробовать связать нити времени, катапульт не сработал. Значит эти фигуры проходные. Кто-то резко бросил Итѝю в штопор, изменил маршрут, и рядом с кроватью Мани всё отключил…

Маня, в очередной раз, медленно возвращалась в действительность, – тот же белый потолок, стойка с капельницей, и распахнутая в коридор дверь. Лицо в зеленой легкой шапочке, прямо напротив, и мягкий мужской голос:

– Не балуй, детка. Рано ещё. – Голос мягкий, а звучит как приказ строго воспитателя.

Маня-детка кивнула, и отвернула голову к стене, смотреть на тени, передвигающиеся за дверью скучно, разговаривать с пересохшим горлом трудно. Да и неинтересно. Веки отяжелили, она пыталась открыть глаза, но они упрямо закрывались.

– Пить нельзя, а спать полезно. – Мягкий голос легкой шапочки удалялся.

Мане снился поезд, она села в Сапсан в четыре тридцать и считала это избавлением. Три тяжёлых дня в разгромленной питерской квартире, оказались настоящим испытанием. Масштабный клиринг не освежил воздух и не улучшил обстановку. Запах заброшенности и запустения, казался ей прихожей вечности, из которой было два пути – быстро сделать шаг назад или проскочить неуютный коридор. Она шагнула решительно назад, темная скользкая ночная улица на Петроградской, такси, Московский вокзал, аптека с сиропом от кашля, вагон в котором она вспомнила, что забыла купить бутылку воды. Не запила сироп и уронив голову на руки уснула на откидывающемся столике. Во сне она шла в проёме между креслами, отыскивая бутылочки с водой. Они стояли на каждом столике, она протягивала руку, но натыкалась на стену. Навстречу, попалась продавец с тележкой, у нее был чай, шоколадки, вода, кофе, чипсы.

– Чай, воду, кофе. – Устремилась она к тележке со своим заказом, продавец не отреагировала и покатила свой товар прямо на Маню. Колеса прокатились по рукам, вода проплыла над головой и с грохотом удалилась. Маня вспомнила, что не захватила с собой банковскую карту, а теперь не могла вспомнить ни номер своего вагона, ни номер места, где осталась сумка с телефоном карточкой деньгами и документами. Она вскочила и полетела вдоль вагона. Сумка оказалась на крючке у окна, а она сама спала, положив голову на руки.

Уже в Москве, пробираясь на джипе по пробкам, она так же мучительно хотела пить. Но купить воды всё не получалось. А потом…, потом то засыпала, как будто кто-то невидимый втягивал её в сон, то просыпалась, да так резко, будто удавалось вырваться из цепких рук, с болью отодрав свое солнечное сплетение.  Картины действительности меняли ракурс, демонстрируя сцены сверху, в движении сбоку, и теперь через распахнутую дверь. В проеме появились две сеньоры, одна укутанная в халат, вторая в теплой пижаме.

– Все будет хорошо. – сказала пижама Мане, она кивнула в ответ и знакомому голосу, и лицу, разрезанному тонким удлиненным носом на две половины.

Сеньоры постояли пару секунд и исчезли за проемом двери. Кто-то шептался за ее головой. Два дрона напали на Кремль, один успел сбросить взрывчатку. Крыша горит, о президенте никто ничего не знает. Манино ухо улавливало обрывки слов, с оценками «ужас», «дожили», «страшно». Женские голоса ругали нациков, а Маня пыталась сказать, что историю устроили русские патриоты, чтобы разбудить народ и власти, заставить их очнуться и наконец посмотреть на войну через призму реальности. Посмотреть и защититься от беды. Сказать у Мани не получалось, и она уснула.

Глава 2

Опять квартира, высокие потолки, с причудливых завитушек лепнины свисает хлопьями паутина. Она не была здесь 15 лет, хотя это был её дом. Покидала его ненадолго, месяца на четыре, потом три раза пыталась вернуться. Приезжала на три дня, первый тратила на генеральную уборку и масштабную стирку, второй на отдых под ворчания бывшего мужа. Волк хлопал дубовыми дверьми и бубнил, а потом приходил и заботливо звал Маню обедать. Готовил бывший, основательно жирные щи со свининой, грубо резал чёрный круглый хлеб. Толстые куски чёрного ржаного, лежали прямо на затертой клеёнке. Маня съедала несколько ложек, потом наливала чай, и под тяжелым взглядом бывшего мужа, запивала обжигающим напитком жирный обед.

Она тоже смотрела на мужчину, по другую сторону стола. Они прожили вместе 20 лет, казалось она знает его, как свои пять пальцев. Но, как показало время, – это не больше чем заблуждения. Напротив, сидел абсолютно чужой человек, хмельной и озлобленный. Жизнь разорвала нить, когда-то связавшую их, и отшвырнула друг от друга на разные пласты бытия. На каждом из пластов, совпадало время, эпоха, новости по телевизору. Но они не пересекались, и если удавалось проникнуть из одного пласта в другой, то получалось что, знакомые и привычные предметы, кроме вздоха сожаления ничего не вызывали. Этот четвертый приезд был особым, Волка больше нет, он умер в одиночестве. Не послушал Маню, не завел себе подругу или жену. Родственники говорят, что ждал, когда она вернется. Чудак, между пластами эпохи нет сообщения, если человек ушел из среды тревоги и напряжения, то найдет сотни причин чтобы не возвращаться обратно. Даже если закрутит судьба в вихрь перемен, испытаний, не неустроенности и даже нужды. Она всё шла и шла по узкому длинному коридору, на стенах которого выперли пузо обои. Ждала, что вот сейчас хлопнет дверь, кто-то заскрипит на кухне продавленным диваном и недовольно заворчит. Но никто не ворчал и не скрипел. Пыльная тишина давила на плечи, и казалось, направляла по маршруту. Маня свернула в длинную комнату и заметила на тумбочке стопку календарей. Взяла один – 2004 год. Страница ноябрь с четвертого числа и до конца месяца, каждый день отмечен крестом. 17 календарей и в каждом 360 крестов.

Волк из темного угла больничной палаты, темным облаком считывал её мысли и воспоминания:

– Да я знал, что ты увидишь и поймешь, – никто не будет тебя так любить и столько ждать как я. Извини, дома встретить не успел. А то выполнил бы задуманное – замуровал двери, привязал к стулу и оставил рядом.

Волк говорит бывшей жене, а слушает его Итѝя:

– Дураком ты жил, дураком и помер! –Не сдерживает она своей, чисто женской реакции. – Кто ж любит с верёвками за замурованными дверями?

– Много вы бабы понимаете про любовь! А русские с этой перестройкой и первыми миллионерами, совсем с ума посходили. Подавай ей банкира брокера, а лучше бандита в малиновом пиджаке. Непременно на иномарке. И чтобы шубу подарил.

– Это ты про Маню? – Итѝя видит, что Волк говорит сам с собой, за столько лет уже привык. Но сейчас у него есть собеседница. Сидят вдвоем над кроватью ждут. Каждый своего, но ждут вместе.

– Нет, Мария просто сказала: «Устала. Отпусти меня». Думал отпускаю отдохнуть, оказалось насовсем. – Облако надулось и обмякло. Это вздох.

– Волк, а пострадать с пользой не хочешь?

– Это как?

– Разведчик нужен, я могу только когда Маня спит или теряет сознание. А тут диверсанты теракт готовят.

– С автоматами? – Оживился Волк.

– Не знаю, пока. Известно, что готовят на новый год.

– Ну-у-у, мы с Маней к этому времени уже улетим. – Так Волк сформулировал свою надежду.

Итѝя спорить не стала, но убедить Волка следить за медсестрой смогла.

– С удовольствием! – Блеснул глазами Волк. – Девушка стройная молодая. И в душе можно?

Итѝя разрешила кивком.

Кладбище времени, день за днем, неделя за неделей, год за годом. Маня представила, как перед сном Волк ставит очередной крест, просто по привычке забирается под засаленное одеяло. Железобетонное упрямство, тяжелый характер и алкоголь, не позволили ему вдыхать полной грудью жизнь, ни с Маней, ни без неё. Кто-то взял её руку чуть выше кисти, женщина вздрогнула, открыла глаза. Нет это не Волк, это доктор проверяет её пульс.

После капельниц и уколов Мане полегчало, врач запретил ей пить, но разрешил брать в рот воду по пол глоточка. Жажду это не утоляло, но приносило какую-то необъяснимую радость.

«Учкудук, три колодца…» прозвучали в голове строки, некогда популярной песни о караване в пустыне и людях под палящим солнцем, которым виделся мираж с колодцами. Жажда серьезное испытание, говорят человек без еды может выдержать две недели, а без воды только сутки.

Итѝя испарилась, а Волк осторожно высунулся в коридор. Оксана сидела на своём посту и что-то делала в компьютере. Волк занял удобную обзорную позицию и осмотрел пространство. В кресле сидела женщина Маниного возраста, она не сводила глаз с медсестры, но стоило той поднять голову, как мигом опускала глаза.

– Коллега по разведке. – Решил Волк, и галантно поклонился в сторону кресла. Он ощутил себя в потоке жизни, а в этом потоке женщины для Волка всегда занимали первое место.

Сеньора спустила ноги в радужных носках на пол, молча постояла перед Маней, повернулась и направилась к двери.

Ровная спина, узкая кость, высокие икры, из-под халата не торчал живот. Наверное, в прошлом балерина, но теперь шаг тяжелый, а взгляд напряженный. На тумбочке пиликал сообщениями телефон, но привязанная к капельнице Маня не могла, да и не хотела, заглядывать в жизнь, которая теперь бурлила без неё. Она и без сообщений видела, как в гостиной огромного коттеджа сидят те, кого сегодня она считает своей семьей. Можно поднапрячься, дотянуться до телефона и даже выдавить из себя «Алло». Зачем? С капельницей там делать нечего, малыши требуют внимания. Со старшеньким нужно играть в прятки или в привидение. Они выключали свет, накрывались легким шарфом, под ним включали фонарик и «ухали» из проема двери. Домашние притворно ойкали, изображая испуг, малыш радостно смеялся. Грудничок, лучше всего спал на прогулке, коляску вокруг особняка катали по очереди. Маня включала какую-нибудь аналитическую передачу и по два часа наматывала круги. Вечерами семья собиралась за столом, и каждый уткнувшись в свой айфон поглощал ужин. Ложками орудовали дружно, а мыслями сидели по клеткам. Ей нравились другие семейные традиции, когда за столом говорят, шутят или смотрят телевизор, комментируя увиденное.

Так было при бабушке, когда они ужинали вчетвером, потом бабули не стало, и они садились за стол втроем. Потом дочь уехала, и они ужинали уже вдвоем. Маня освоила пирожки, украшала салаты зеленью, но с отъездом дочери свет на кухне потускнел, а шутки преобразовались в язвительные замечания. Над столом нависло плотное облако отчуждения, квартира стала вдруг тесной и холодной. Она всё чаще придумывала вечерние дела и садилась в машину, чтобы просто «побомбить». Или завернуть к кому-нибудь в гости. Единый организм семьи постепенно, но зримо делился как инфузория туфелька, на отдельные суверенные части. Каждая мечтала о своём, механически исполняя семейные ритуалы. Не вдруг. Межа деления наметилась давно, её пытались сшить, склеить, сколотить. Тщетно. Была любовь, кипела, бурлила, обжигала и гасила ледяной струей страсти. А потом – бац, и яркий шар любви приспустил свои бока, худея с каждым годом всё больше, пока не превратился в мятый блин взаимных обязательств.

Она натолкнулась на измену с разбегу. Сама не монахиня, но шалости на стороне, хоть и угадывались, но не подтверждались. А тогда, 1 мая свёкор пригласил их в гости. После похорон мамы Волка, свёкор страдал ровно три месяца, а потом переехал к поварихе из детского сада, которым до смерти, руководила его жена. Маня повариху не знала, и когда за спиной низкорослого свёкра возникла баба гренадёр, она от изумления замерла изваянием на пороге.

– В дом-то впустишь? – Укорила растерянную хозяйку гостья. Маня отступила.

Гости явились без предупреждения с чайником в подарок и полной сумкой блюд для стола. Смотрины длились недолго, свёкор с Волком «беленькую» долго не мучили. Махнув по рюмке, они дружно поднимались и уходили, то на лестницу покурить, то в комнату поболтать. Посреди гостиной, прямо на ковре, мужчины успели накачать военный спасательный плот. Оранжевое сооружение обещало комфортную рыбалку и нещадно воняло резиной. Повариха с рюмками не отставала, оставшись наедине с Маней, она плеснула себе водочки и сообщила:

– Живем мы вместе, так что прими как должное – у тебя новая свекровь.

Отношения, не пирог с яблоками, двумя руками не замесишь. Редко, когда струны родства заиграют при первом касании, а если бахнуть по ним пятерней наотмашь, без подготовки, то выпустишь не мелодию, а неуместный шум. Он сначала шарахнет по ушам, а потом надолго застрянет в душе.

Маня на сообщение отреагировала пожатием плеча и короткой фразой:

– Это ваше дело.

– Разумеется! – Шлепнула гренадер ладошкой по столу. – Только от отца не отворачивайтесь, приезжайте в гости, Федорович внучку уж больно любит.

Ездить в гости предстояло к черту на кулички, они съездили пару раз, на третий Маня увильнула от визита. А при четвертой встрече поняла, дочь поварихи положила глаз на Волка. Ничего удивительного, в её мужа влюблялись часто. Голубоглазый блондин реагировал на интерес мгновенно и всегда одинаково – припечатывал обожательницу коротким взглядом, и та замирала как кобыла, которой накинули на шею аркан. Убедившись в надежности петли, Волк встряхивал головой так, чтобы белые кудри исполнили короткий, но яркий пируэт. Разворачивался и пружинистой походкой отходил в сторону. Натренированное тело гимнаста, пружинистый шаг… Маня и сама, в своё время, купилась на эти штучки. Сначала отметила их взглядом, а потом не устояла перед настойчивыми ухаживаниями неожиданного кавалера. Её друзья, Волка не приняли – не их круга парень. Маня решила – завидуют. Архитекторы, художники, журналисты, как правило, не отличаются статью, мужественностью и решительностью. У Волка было много поклонниц, в ловкого каскадёра влюблялись актрисы второго плана, коллеги по Маниной редакции, и даже старшеклассницы из дочкиной школы. Очередную воздыхательницу с кривыми зубами, Манюня проигнорировала. Но недостаток внешности легко маскируется горячительным. Недаром говорят – не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки. С третьим визитом в гости к Гренадерше, они забыли дочкин рюкзачок. Приехали домой и малышка вспомнила. Рюкзак с медведем она всегда таскала с собой. А тут забыла, и теперь рыдала над потерей. Волк пообещал вернуть потеряшку, ещё до сна отправился в обратный рейс и пропал. Маня позвонила Гренадерше, трубку снял свёкор уже в кондиции спутанного сознания. Пока он мямлил в трубку повариха издалека сообщила – Волк с Мариной уехали на дачу. Дочурка уснула без медведя, Маня без мужа. Неприятно, но не фатально, через пару дней она с легким сердцем отправилась на свидание к «Ромэо». Их роман зародившийся ещё в стройотряде, много лет, то затухал, то вспыхивал. Маня уже несколько раз обещала развестись, но сказать легко, а сделать трудно. «Ромэо» успел закончить аспирантуру, защитить диссертацию, с перестройкой навострил лыжи в депутаты, и всё холостяковал, укоряя Маню, что так и состарится бобылем, потому как однолюб. Маня не верила, но сюжет романа ей нравился.

Волк вернулся через два дня с медведем и рюкзаком, сообщил что сначала, опоздал на метро, а потом на мосты. Маня понимающе покивала, зевнула и ушла спать. Говорить не о чем и не за чем, они уже идут по жизни параллельным курсом, и каждый понемногу отворачивает руль в сторону.

Маня давно захлопнула книгу того времени, семнадцать лет назад она снова вышла замуж, получив всё, чего так не хватало в первом браке – задушевные разговоры, спокойствие в доме, и надежную опору в виде второй половины. Всё складывалось легко, да так прочно, что порой ей казалось, что Глеб был всегда. А Волк с его пьянством, в далекой и чужой жизни, сцены из которой сейчас обрывками всплывают в её памяти. Наверное, обезболивающие уколы и жажда открыли каналы между временными пластами, спутав десятилетия и события. Зачем?

Оп, Ития опять здесь, внизу у кровати всё та же тень Волка, а рядом с ней уже знакомый темный шар со сполохами.

– Ты опять потерялся?

– Нет. Мне надо с кем-нибудь поговорить. Но никто не слышит.

– Поговори со мной.

Шар вздрогнул от грохота, покрутился и продемонстрировал отражение дрона над фигурой в овраге. Фигура не двигалась правая нога перетянута тугим жгутом, глаза на бледном лице закрыты.

– Кто это и что там всё время гремит.

– Это я, ранен под Волновахой. Хлопцы отошли, а я остался.

– Хлопцы это кто?

– Украинские солдаты.

Ития отскочила как ошпаренная.

– Ты диверсант?

– Я дурак, но очень хочу выжить.

– Все хотят! Но всушники не имеют права! – Вклинился наконец в компанию Волк. Он ждал Итию, чтобы пересказать подслушанный разговор диверсантки Олеси. Дождался, а тут этот со своими картинками.

Ития шикнула на Волка и вернулась к непрошеному гостю.

Шар, приглушив стрекот вертолета, принялся излагать свою историю. Орест на самом деле Олег. Но Орест имя западенское, очень подходит к ситуации. Вот и назвал себя так. А родители нарекли Олегом. Ему 27 лет. Мать и сестра, с началом войны уехали в Польшу, его на границе тормознули. Если бы были в кармане 5000 евро, прошел бы. А так нет – возраст призывной. Орест охотно тусовался на митингах, декламировал кричалки в кафе, но воевать не собирался. Отец за кричалки давал Олегу подзатыльники, напоминал, что Семёновы русские, просто распределили их с матерью после кораблестроительного института в Николаев. Но приезжал батя домой редко. Деньги слал регулярно, а сам уже 15 лет работает на питерской стройке. Полтора месяца назад, Олега поймали военкомовские охотники и отправили на фронт. Он еще радовался, что не в Бахмутскую мясорубку. Но под Волновахой тоже стреляют. Ранили, парни отошли, а он остался. Просил помощи у дрона, надеялся русские придут и увезут в госпиталь, а потом в плен. Хлопцы говорили, что они так и поступают. Не бьют, не стреляют в колено или затылок. Но дрон улетел, а следом и я отправился за помощью. Третьи сутки пошли, если не найдут, возвращаться мне будет не к кому.

– За помощью через 1000 километров, в московскую клинику? – С сомнением бормочет Итѝя. Она уже знает всё и про себя, и про ситуацию. У Мани спайки после операции, спала согнувшись над столом в вагоне, и случилось то, что рано или поздно должно произойти. Медики не оперируют. Ждут, Мане уже несколько раз намекали, что операцию бесплатно, стараются не делать. Да, медицинская страховка есть. Но такие негласные правила. Она не понимала, о чем речь. День идет за днем, Маня тает, нос заострился, лицо пожелтело. Волк ждет, чтобы схватить жертву и утащить за собой. Он не домучил её, недолюбил. Но пока у Мани есть пульс, дыхание и капельницы – она в другом пласте времени. Закрытом от того в котором Волк. Орест и Итѝя в серой зоне с розовыми сполохами. Они всего лишь проводники.

Итѝе тревожного за Ореста-Олега. Удивляет бестолковость его шара-посланника.

– Я к отцу прилетел, проник в его сон. А он вскочил и за сердце схватился. Сейчас под капельницей, в соседней палате. Жду, когда уснет, чтобы еще раз постучаться. Давай попробуем вместе.

Итѝя вспомнила лысого мужика с розовым шаром, который мечтал прилечь… Решила помочь, но у Мани запиликал телефон, она открыла глаза и Итѝи не стало.

Маня прочла сообщение от Глеба. Его интересовало как она там. Она мучилась жаждой тут, или это только кажется. Нет, соседка в полосатых носках, как часовой, сидит на высокой кровати. Ноги не достают до пола сантиметров на 30. Наверное такое высокое ложе, специально для удобства врачей. Чтобы при осмотре сильно не наклонятся. Маня определила, что ее кровать не ниже, над головой ручка, когда она будет вставать, можно будет удержаться. За головой шептались Роза и Мила. У каждой по сыну. У Розы ещё и внуки. Внимание и забота сыновей воспевается на все лады. Женя в разговоре не участвует. У нее дочь и внук, который переехал три месяца назад к бабушке. А через две недели привел невесту. Женю выселили на кухню. А теперь в больницу. Соседку-часового, не пугал диагноз, больше всего на свете она боялась выписки. Две первых попытки отправить Женю домой, ей удалось отбить жалобами на боль в боку, головокружение и тошноту. Но через неделю Новый год, выписка ожидается решительная и массовая. Роза с Милой, уже планируют домашние праздники, а Женя планирует держать оборону своей больничной кровати. Дома её никто не ждет, и здесь держать не хотят.

Маня ничего не ждала, ни на что не рассчитывала и ничего не хотела. Ей не нравились сны, её мучила жажда и тяжёлые открытия в питерской квартире. Ей казалось, что внезапный недуг – это выстрел из прошлого. И он вполне может оказаться смертельным.

Говорят, что человек уходит тогда, когда не хочет держать в руках жизнь. Устанет или не видит смысла. Но смысл есть. В чём, она могла объяснить без запинки – взять кружку воды и выпить залпом. 300 граммов, пятьсот, или сразу всю дневную норму человеческой потребности – два литра. Нет это не смысл, – это непреодолимое желание. А смысл, это родные лица рядом, звонок от друзей. Но на звонки она не отвечала, просто собрала все силы, дотянулась до аппарата и убрала до минимума звук смартфона. Ну прохрипишь в трубку «Аллё», а оттуда поинтересуются «Как ты?». Отвечать совершенно нечего, потому что она не знает, как она. И вообще, она ли это лежит на одной из четырех кроватей больничной палаты, под холодным светом из-под потолка и сиротливой белой стеной рядом. Маня была собой, когда её окружал уют, мягкий приглушённый свет, а она мечтала о какой-нибудь встрече или мысленно разговаривала с Глебом, дочерью, внуками. С Глебом она любила говорить и в реальности, и виртуально. Но сейчас, даже его голос в трубке не мог излечить её. Дело не в спайках, завернувших внутренности в такой тугой узел, что даже глоток воды проскочить не может. В этой палате, она изболевала прошлую, грубо оборванную эпоху жизни. Без выравнивания краев и очерчивания отношений. И вот теперь, прикоснувшись к неровным истлевшим краям времени, надо было залатать невидимую прореху, а потом определиться, как жить дальше и жить ли вообще. Какой-то холод мазнул Манин лоб. «Стоп!» – осадила она свои мысли – решение последнего вопроса не в её компетенции. С божьей помощью, доктора найдут вариант вернуть ей возможность пить воду, а может даже и есть. В подтверждение, к кровати, со шприцем наперевес пришла медсестра. Она успела только повернуться, а глаза женщины уже закрылись.

Глава 3

Итѝя вернулась и затеяла инвентаризацию: Маня спит, соседка сидит, свесив полосатые носки к полу и смотрит в одну точку. Мила с Раей шепчутся о сыновьях, на кровати Мани сидит темная прозрачная туша-туча. Ждёт, вдруг доктора перережут ниточку и тогда она потащит тень бывшей жены в пещеру расправы. Недобрая эта тень, закончим дело, надо будет выманить ее наружу и рассыпать на мелкие клочки. Но как? Поможет шар со сполохами, вместе они что-нибудь придумают. Приятель переселился в соседнюю палату. Караулит моменты сна больного сердечника, чтобы проникнуть в его сознание и сообщить новости. Они обнадеживали, русский «дронщик» уговорил приятеля, и они вытащили Ореста из оврага, парня приволокли к госпиталю. Он даже дважды приходил в сознание. Но сейчас спит в реанимационной палате. Рядом с ним вчерашний враг, на которого он смотрел через прицел. Но теперь оба лежат мирно и смирно.

Есть места, где враги забывают о ненависти и оружии.

– Я все слышал. – Ворчит Волк. – Есть информация. Итѝя согласно кивает и поднимается под потолок. Волк летит следом.

Два часа он мотался за Олесей по всему отделению. Они делали уколы, снимали и ставили капельницы. Взрывчатки Волк нигде не обнаружил, даже захудалой дымовой шашки не нашел. А вот в разговорах и переписке есть кое-что интересное. Олеся выходит замуж за Игоря Соседова, свадьба у них 4 января. Она постоянно шлет всякие сю-сю-мусю с поцелуйчиками. Но не Игорю, а какому-то Артуру. Тот в долгу не остается, воркуют в онлайн каждые два часа.

– Брутальный такой парень. Где-то за городом живет. Изо рта пар на морозе валит, а он в спортивном костюме топором поигрывает. Прямо как я в молодости. Только я блондином был, а у этого Артура волосы черные как смоль. Но торс накачан. Я тоже на брусьях…

– Ближе к делу. – Пресекла хвастовство Итѝя.

Волк обижено помолчал пару секунд и скоро изложил историю. Парочка эта, Медсестра и Адам давно вместе, как муж и жена. А Игорь, это проект. Олеся ему на свидание наркоту носит заряженную. Чтобы на крючке держать. После свадьбы месяца через два запланировали для Игоря передозировку. Теперь им всё приходится менять на ходу. Квартира, в которой Соседов живет, не его, бабуля завещание написала, а помирать не торопиться. Здесь заговорщики промахнулись, надо было уточнить все до запуска проекта. Но уж больно удачно все складывалось – парень живёт один в двухкомнатной квартире, недалеко от метро. Нелюдимый, с утра до вечера программирует что-то за компом. Наркоман со стажем, но умеренный. Бери его голыми руками в любой момент. Олеся и взяла, позвонила прямо в дверь, мол подруга адрес дала. Наверное, ошиблась, обидно как, в автобусе тряслась 10 часов. У Олесиных загорелых ножек чемодан, тесная маечка демонстрирует плотную грудь без лифчика. А на босоножках лопнул ремешок. Она просит у Игоря разрешения – войти в квартиру. Достанет из чемодана кроссовки, умоется, воды выпьёт и пойдет искать подругу. Игорь облизнулся на декольте. Достал тапки, помог втащить чемодан. В этот день Олеся осталась ночевать. Она проверила все, включая документы и прописку. Уходя оставила папку с бумагами. Будет повод вернуться, если парень позвонить забудет. Но Игорь не забыл. И звонил и в гости приглашал. И в итоге, предложение сделал. Назначил день знакомства с родными – мамой и бабушкой. Тут то и выяснилось, что квартира бабкина. А значит наследовать её Олеся никак не сможет. А зачем ей Игорь без квартиры? Девушка на время исчезла – мол с родными беда, свадьбу перенесли. Бабулю отыскали на даче, внука она там не жаловала. Олеся жениху звонит регулярно, парень ждет, скучает. Она тоже ждет, когда бабки не станет. Тогда Игорёк сразу, и квартиру и домик в Истре унаследует. Ставки удвоились, есть над чем поработать.

– Разве можно так с мужчинами?! – Волк ждёт от Итѝи ответа.

Итѝя молчит – незнакомая бабуля и неведомый наркоман, Мане угрожать не могут. Нить времени тянется к другому, но к чему?

– Не хочу я за этой пиранью следить! – Пытается соскочить волк.

– Надо, дорогой, очень надо! Глаз с неё не спускай. Маня никуда не денется со своей капельницей.

Волк заметил, как Олеся направилась к лифту, и помчался следом.

В палате питерской клиники, лелеял свою мерцательную аритмию отец Ореста-Олега. Привязанный к капельнице он свободной рукой листал новости. Итѝя поздоровалась с шаром и посмотрела в экран. Инфополе бурлило от радости – Бахмут пал! В Артемовске наши, музыкантов ждут награды. Мерцательный сердечник не радовался и не гневался. Наверное, это правильно – рожденный под Ленинградом в Гатчине, он после института уехал по распределению в Николаев, уже с женой и годовалым сыном Олегом. Николаев и Питер были в составе одной страны. А потом кто-то определил границы и разделил людей. Как-то исподволь разделил. Однокурсники, игнорируя гражданство помогали ему с работой, жена с дочерью, едва началась СВО сдернули в Польшу. Мерцательный сердечник усмотрел дочурку, завернутую в желто-блокидный флаг, на одном из митингов в Варшаве. Листал телегу и наткнулся на ролик. Принялся названивать супруге, а та написала «Из России мне не звони. Могут отнять пособие». Сын тоже отклонял звонки, только сообщил коротко, что забрали на фронт. После этой короткой фразы первый раз стрельнуло в левой груди, а потом целый месяц новости стреляли в сердце с утра до вечера. Он терзал и терзал телефон, постоянно слал Олегу сообщения и не получал ответа. В телеге писали, что укры оставляют раненых на поле, и погибших тоже не забирают. Им какое-то время можно выписывать зарплату, а потом объявить пропавшими без вести. Внесут в такой список бойца, и родне не надо выплачивать пособие. Мерцательному не надо компенсации, ему нужен сын. Они разошлись во взглядах на будущее России и Украины, парень именует себя Орестом, но это его мальчик, заблудившийся запутавшийся, но его сынок, которого он учил ходить, потом считать, ездить на велосипеде. Ищущий да обрящет – сына он увидел в ролике. Олег лежал, кто-то снимал сверху, как парень протягивает руку к окровавленной ноге. По движению губ сердечник понял, – сын просит врача. Какой доктор в пустом лесу? Но ведь кто-то снимает Олега. Мужик прижал ладонь к левой груди и вспомнил, эту сцену он видел во сне, проснулся и сразу приступ. Значит есть между людьми связь помимо ватсапа и телеграмм канала.

Итѝя и Орест зависли над страдальцем, как сообщить отцу, что непутевого отпрыска уже лечат в госпитале. У него нет телефона, зато есть лекарства и медицинское наблюдение. Путь один – проникнуть в сон и все показать. Остается ждать. Момент, когда ВСУшника отправили в госпиталь, русский боец не снял. Придется действовать на уровне предчувствия через сон и видения. Итѝя поделилась тревогой:

– Эта тень прямо прилипла к Мане, не отходит ни на шаг, и меня тянет к себе как магнитом. Взлечу, а она гипнотизирует. Разведчиком уговорила поработать – следит за медсестрой.

– Чья тень?

Итѝя кратко изложила историю бывшего мужа Мани.

Собеседник зло вспыхнул и ринулся в коридор, как комарик из сказки про Муху Цокотуху:

– Где убийца? Где злодей? Не боюсь его когтей! – Неслось по больничному коридору. Шар озарял сполохами потолок и стены, но никто кроме Итѝи этого не видел. Точно, как сказочный комарик с фонариком. Они ворвались в палату и тут Итѝя заметила, что тень и в самом деле похожа на огромного грустного паука. Тень посмотрела в их сторону – все они были в одном измерении. Энергия Итѝи с Комариком сильная живая, у Волка слабая подпитанная обидой и местью.

Комар Орест с порога ринулся на таран, паук слетел с насиженного места и впечатался в стену.

– Уходи! – Грозно приказал Орест. Паук сжался и отрицательно покачался из стороны в сторону.