Читать книгу: «Скол»

Глава 1

Чат назывался «Проект Север». Он был закрыт восемь месяцев назад — кнопкой «архивировать», которую корпоративный мессенджер прятал в третьем подменю, как будто стыдился её существования.

Я нашла её не сразу.

Сначала я искала какой-то рабочий файл — макет, который был нужен Лене из соседнего отдела, что-то незначительное, что можно было бы переслать и забыть. Я листала переписки, год за годом, и пальцы делали это сами, без меня. Я уже почти нашла файл. Я уже почти закрыла окно.

И тогда я увидела название.

«Проект Север».

Восемь месяцев — это достаточно долго, чтобы человек перестал быть человеком и стал папкой. Восемь месяцев — это достаточно, чтобы научиться не открывать.

Я открыла.

В квартире было тихо. Илья ещё не пришёл — задерживался на работе, написал «буду к десяти», поставил в конце смайлик с большим пальцем. Он всегда ставил этот смайлик. Восемь лет. Я могла бы по этому смайлику узнать его в любой переписке мира.

Часы показывали половину десятого.

Я сидела на кухне, в своей кружке остывал чай — тот самый, с отколотым краем, к которому я привыкла так, что уже не замечала скола. Под ноутбуком тихо гудел холодильник. За окном кто-то выгуливал собаку, и собака была недовольна.

Я нажала на чат.

Сообщения загружались сверху вниз, и пока они грузились, я успела сделать одну вещь, которую делала всегда, когда было страшно: повернула обручальное кольцо вокруг пальца. Один раз. Два. На третий — остановилась. Кольцо к этому моменту уже стало частью пальца, как ноготь или сустав. Оно поворачивалось без сопротивления.

Сообщения загрузились.

Первое было от него. От Вадима. Двадцать второе апреля, десять часов сорок одна минута утра.

«Анна, добрый день. По проекту Север — у вас будет минута?»

И моё:

«Да.»

Просто «да». Без точки. Я помню, как ставила это «да» — печатала, стирала, печатала снова. Решала: с точкой или без. Точка казалась слишком серьёзной. Без точки — будто я разрешила что-то большее, чем минуту.

Без точки.

Я выбрала без точки.

Я работаю в этой компании семь лет. Пришла сюда, когда нам с Ильёй было нужно «что-то стабильное» — он так и сказал, тогда, на кухне, доедая яичницу: «Нам бы что-то стабильное». Я кивнула. У меня в это время на антресоли лежала папка с эскизами — интерьеры, цвета, маленькие архитектурные шутки, которые я придумывала ещё в институте. Папка пахла бумагой и чужим оптимизмом.

Я открыла headhunter и нашла маркетинг.

Маркетинг — стабильно.

Илью я встретила за два года до этого, на дне рождения у Маши, в квартире, где было слишком много людей и слишком мало стульев. Он принёс торт. Не букет, не вино — торт. Я тогда подумала: надёжный. Я тогда вообще много думала словом «надёжный». Мне было тридцать два, я только что вышла из тяжёлых отношений, и слово «надёжный» казалось спасением.

Он подошёл ко мне у окна. Сказал:

— Ты тут самая красивая. Только не говори никому, что я так сказал.

Я улыбнулась. Я не сказала никому. Я и сама себе потом не говорила. Через год мы поженились — тихо, без шума, потому что «зачем устраивать цирк». Через два — купили квартиру. Через три я поняла, что давно не смеюсь так, чтобы запрокидывалась голова.

Через пять — перестала это замечать.

Я листала чат сверху вниз, и у меня было странное ощущение: будто читаешь не свою переписку, а письма какой-то другой женщины. Той, у которой плечи выше. Той, которая отвечала «да» без точки и не боялась.

«У меня есть минута. Что нужно?» «Посмотрите, пожалуйста, верстку — мне кажется, там что-то не то с интервалами. Не могу понять, что.» «Сейчас посмотрю.»

Через семь минут:

«У вас сбито между блоками. И шрифт во втором заголовке другой, на полпункта. Глаз цепляется.» «На полпункта? Серьёзно?» «Серьёзно. Вы просто не видите, потому что привыкли. Поменяйте — увидите.»

Пауза. Десять минут пустоты в чате — я помню эти десять минут, я помню, как смотрела в монитор и думала: ну вот, написала глупость, сейчас он напишет «спасибо» и закроет диалог.

Он написал:

«Поменял. Вы правы. Откуда вы это видите?»

Я тогда не ответила сразу. Я помню — встала, налила воды, выпила, села обратно. Между «он написал» и «я ответила» прошло восемь минут. Я считала их потом, перематывая чат. Я считала много раз.

Я ответила:

«Я раньше училась этому. В прошлой жизни.»

Он:

«А сейчас?»

Я:

«Сейчас маркетинг.»

Он:

«Жаль.»

Одно слово. «Жаль». Не «понятно», не «ясно», не дежурный смайлик. «Жаль.» Я смотрела на это слово, и у меня впервые за — я не знаю, сколько — впервые за очень долгое время дрогнуло что-то под ключицей. Не сердце. Что-то выше. Будто там, в углублении между костью и горлом, у меня жила маленькая лампочка, и кто-то до неё дотронулся.

Я закрыла чат.

В тот раз — в первый раз.

Сейчас я снова листала вниз.

Двадцать третье апреля. Двадцать четвёртое. Май. Июнь. Июль.

Слова становились короче. Паузы — длиннее. К августу мы переписывались уже не по проекту. Никакого проекта Север не существовало с июня — он был сдан, закрыт, отчитан. Чат остался. Никто не закрыл его и не переименовал. Так бывает: рабочий канал, который перестал быть рабочим, но никто не решается это назвать.

«Вы сегодня в офисе?» «Да.» «В синем?» «Откуда вы знаете?» «Видел утром на парковке.»

Я смотрела на эту строчку и не узнавала себя. Женщина, которая ходила в синем платье. Женщина, на которую смотрели на парковке. Женщина, которая отвечала «да» без точки.

Где она была всё это время.

Где она сейчас.

Я услышала ключ в замке.

Это было раньше времени — Илья обещал к десяти, было без двадцати. Он всегда возвращался раньше или позже, никогда вовремя. Я знала звук его ключа лучше, чем звук собственного дыхания: два поворота, потом он толкает дверь плечом, потому что её немного перекосило ещё в позапрошлом году, и мы всё собирались починить.

Мы всё собирались.

Я сделала движение, которое сделала восемь месяцев назад. То же самое движение. Будто оно жило в пальцах, а не в голове. Закрыла окно чата. Не свернула — закрыла. Чтобы не светилось в трее. Чтобы не было следа.

Илья вошёл на кухню, поставил пакет с продуктами на стол. От него пахло холодом и его шампунем.

— Ты чего сидишь в темноте, — сказал он, не как вопрос. Включил верхний свет.

Кухню залило резким, плоским жёлтым.

— Чай пила, — сказала я.

— А почему лампу не включила.

— Не знаю.

Он посмотрел на меня — не долго, мельком, тем взглядом, которым смотришь на человека, которого знаешь наизусть. Потом открыл холодильник. Сказал что-то про молоко. Сказал, что забыл хлеб. Сказал, что устал.

Я слушала его и думала только одно.

Если ничего не было — почему я закрыла чат, когда вошёл муж?

Я прокручивала кольцо. Один раз. Два. На третий — остановилась.

Чай в кружке с отколотым краем уже остыл совсем.

Глава 2

Утро началось со звука кофемашины.

Илья всегда вставал раньше — на пятнадцать минут, на двадцать, на полчаса, в зависимости от того, во сколько накануне закрыл ноутбук. Эти пятнадцать-двадцать-тридцать минут были его единственным временем в квартире, когда он был один. Я знала это и притворялась, что сплю, дольше, чем нужно. Не для него — для себя. Чтобы у меня тоже было пятнадцать минут, в которые никто меня не видит.

Мы оба делали вид. Он — что не знает, что я не сплю. Я — что сплю.

Кофемашина зашипела во второй раз. Это означало, что он наливает мою чашку.

Я открыла глаза.

Потолок над кроватью был белым, ровным, обыкновенным. Год назад на нём появилась тонкая трещина — от угла к люстре, дугой, как будто кто-то прочертил её мелком. Илья сказал: «Усадка дома, не страшно». Я кивнула. Я часто кивала на слова «не страшно».

Я лежала и смотрела на трещину.

Где-то под рёбрами, ближе к левому боку, было ощущение — не боль, нет, скорее тяжесть, как будто туда положили мокрое полотенце и забыли снять. Это ощущение было давно. Я уже не помнила, когда оно появилось. Может быть, в тот год, когда мы переехали. Может быть, раньше. Тело носило его, как носят старую кофту — не потому что красивая, а потому что под рукой.

— Ань, — сказал Илья из кухни. Не громко. Так, чтобы услышала, если уже не сплю, и не услышала, если ещё.

Я не ответила.

Он повторил:

— Ань. Кофе.

Я встала.

На кухне пахло кофе и его гелем для душа — он всегда мылся перед работой, говорил, «иначе не проснусь». Он стоял у окна, в футболке и тренировочных штанах, держал чашку. Свою. Она была синяя, ничем не примечательная, без сколов, без истории. Мы покупали её в Икее, в один из тех заходов, когда выходишь оттуда с тремя сумками вещей, ни одну из которых не планировал брать.

На столе стояла моя.

Белая. С отколотым краем — небольшим, со стороны, противоположной ручке. Если пить осторожно, его не задеваешь губами. Я давно научилась пить осторожно.

— Доброе, — сказал Илья. Поцеловал в макушку. От него пахло мятой.

— Доброе, — сказала я.

Я села. Обхватила кружку ладонями. Кофе был ровно такой, как я люблю — не слишком крепкий, с молоком, без сахара. Он помнил. Восемь лет — это много, чтобы запомнить. Восемь лет — это много, чтобы перестать замечать, что запомнил.

— Спасибо, — сказала я.

— Ну.

Он не отвернулся от окна. Смотрел на двор. Внизу женщина с коляской переходила дорогу, и водитель машины ей сигналил — не злобно, обыденно, как сигналят те, кто торопится по-настоящему, и те, кто торопится из принципа.

— Совсем оборзели, — сказал Илья.

Я кивнула.

Я смотрела на скол.

Он был размером с ноготь мизинца. Светлый край, почти острый, но за годы я ни разу не порезалась. Кружка была из той серии, которую сейчас уже не делают, — простая, толстая, удобная для большой ладони. Я купила её в супермаркете, на распродаже, по триста семьдесят рублей. Я помню эту цифру, потому что считала её «победой».

До этой кружки была другая.

Та была фарфоровая. Тонкая, с золотым ободком по краю и крошечной золотой веточкой на боку — будто кто-то нарисовал её одним движением и тут же забыл. Я нашла её в маленьком магазине посуды у метро, в которой никто никогда не покупал. Хозяйка магазина была старая, с накрашенными губами и хриплым голосом, и сказала мне:

— Берите, девочка. Это последняя из набора. Парная разбилась.

Кружка стоила две тысячи восемьсот.

Я несла её домой в коробке, обмотанной мятой газетой, и улыбалась — той улыбкой, которая бывает у человека, везущего домой не вещь, а маленькую тайну. Я думала, как поставлю её утром на стол. Как буду держать. Как золотой ободок будет блестеть, когда солнце упадёт под определённым углом.

Дома Илья посмотрел на коробку. Потом на чек, который я не успела убрать.

— Ну ты и тратишь, — сказал он.

Не зло. Удивлённо. Так говорят про детей, которые потеряли варежку.

— Я давно хотела, — сказала я.

— Анют. Две восемьсот за кружку. Вон в Ашане набор — четыре штуки за триста. Нормальные кружки. Чего ты выпендриваешься-то.

Слово «выпендриваешься» осталось висеть в воздухе. Оно было лёгкое, почти ласковое. Он улыбался, когда его произносил.

Я тоже улыбнулась.

— Да я просто. Понравилась.

— Ну смотри. Хозяин — барин.

Он ушёл в комнату. Я осталась с коробкой на кухне.

Я простояла так, наверное, минуту. Потом достала кружку из газеты. Поставила на стол. Посмотрела. Золотой ободок был тонкий, по нему шла лёгкая неровность — рукой делали, не машиной. Я провела по нему пальцем.

Потом вернула в коробку.

На следующий день отнесла обратно. Хозяйка магазина не стала спрашивать, почему. Молча отдала деньги. Только когда я уже выходила, сказала вслед — негромко, как себе:

— Жалко.

Я кивнула, не оборачиваясь.

В Ашане я купила набор за триста — четыре кружки, белые, толстые, удобные. Через полгода две разбила. Ещё через год одна треснула в посудомойке. Осталась последняя.

Та, у которой однажды откололся край.

Та, которая стала моей любимой.

— Ты чего? — Илья наконец отвернулся от окна.

— Ничего.

— Сидишь, в кружку смотришь.

— Думаю.

— О чём?

— Ни о чём.

Он усмехнулся.

— Вот за это и люблю. Думает ни о чём. Главное — серьёзно.

Он подошёл, взял мою чашку — так, как берут, чтобы налить ещё. Я не успела ничего сказать. Он поднял её, и я увидела, как его большой палец прошёл по сколу — тому самому, со стороны, противоположной ручке. Скользнул по острой кромке. Не порезался. Привык.

Он налил ещё кофе. Поставил кружку обратно.

— Допивай, остынет.

— Угу.

Он ушёл в комнату — собираться. Через минуту я услышала шум воды в ванной.

Я осталась одна на кухне.

Кофе в кружке был свежий, горячий, с молоком, без сахара. Ровно такой, как я люблю. Я смотрела на него и думала: я ведь правда люблю его таким. Это не выдумка. Это не я подстроилась. Я действительно люблю кофе с молоком, без сахара.

И эту кружку я тоже люблю.

И скол.

Я даже не помню, когда он появился. Кажется, на третий год. Я тогда расстроилась — на минуту, на полминуты — и потом подумала: ну и ладно, всё равно она моя любимая.

Слово «любимая» лежало на языке знакомо, как камешек, который годами носишь во рту.

Я попыталась вспомнить ту, фарфоровую. Золотой ободок. Веточку. Тонкий край. Не вспомнила точно — только общее ощущение: что-то тонкое, что-то лёгкое, что-то не моё.

Не моё.

Я сделала глоток. Скол был с другой стороны, я не задела его губами. Восьмилетнее умение.

В ванной зашумел фен. Илья сушил волосы — он всегда сушил, хотя их у него оставалось немного.

Я поставила кружку на стол.

Посмотрела на неё ещё раз — будто видела впервые. Белая. Толстая. С отколотым краем. Удобная для большой ладони. Не для моей — у меня ладонь маленькая, и я всегда держу её двумя руками.

Любимая.

Я повторила это слово про себя — медленно, на пробу, как пробуют слово на чужом языке.

Любимая.

Звучало как чужая интонация, выученная давно и так хорошо, что забыл, что выучил.

Илья вышел из ванной — уже в рубашке, с мокрой ещё чёлкой. Прошёл мимо, чмокнул в висок.

— Поехал. Я к семи.

— Угу.

— Ты сегодня нормально?

— Нормально.

— Ну.

Дверь хлопнула. Два раза щёлкнул замок. Потом — тишина, в которой стало слышно холодильник.

Я сидела ещё минут пять. Потом встала, подошла к раковине. Кофе допивать не стала — вылила в слив. Смотрела, как тёмная вода уходит, оставляя на белом фарфоре раковины тонкий коричневый след.

Помыла кружку. Поставила на сушилку — ручкой к стене, сколом наружу. Так она занимала меньше места.

И только потом, у самой раковины, у меня вдруг вернулось то ощущение под рёбрами. Тяжесть. Мокрое полотенце.

Я подумала: интересно, а сама-то я — какая? Та, фарфоровая. Или та, у которой откололся край.

И тут же поправила себя — мягко, привычно, как поправляют ребёнка, который сказал что-то лишнее за столом.

Глупости какие.

Кружка — это просто кружка.

Я закрыла кран. Вытерла руки. Пошла одеваться на работу.

На антресоли, под старыми одеялами, лежала папка с эскизами. Я не вспомнила о ней.

Ещё.

Глава 3

Это было на третий год.

Мы только въехали в эту квартиру — ту, в которой живём до сих пор. Двушка на восьмом этаже, с окнами во двор, с кухней, в которую с трудом помещался стол на четверых. Ремонт делал Илья с отцом — вдвоём, по выходным, под пиво и обсуждение, какие сейчас стали никудышные шурупы. Я в ремонт почти не лезла. Я только выбирала цвет стен.

Цвет стен я выбирала долго.

Я принесла домой штук восемь маленьких пробников — тех, в которых краски граммов на сто, не больше. Намазала полосы на стене в коридоре — белый тёплый, белый холодный, цвет топлёного молока, цвет необработанного льна, серо-зелёный, серо-голубой, ещё какой-то почти бежевый, и один — глубокий, чернильно-синий, совсем не для всей квартиры, просто для одной стены в спальне.

Илья пришёл с работы. Постоял в коридоре. Посмотрел на полосы.

— Ты чего тут устроила?

— Выбираю.

— Из чего?

— Из всех.

Он усмехнулся. Подошёл, ткнул пальцем в самый светлый, в тёплый белый.

— Вот этот. Нормальный. Светло же. И не маркий.

— Илюш, маркий — он как раз самый. Любая царапина видна.

— Ну тогда вон тот, бежевый.

— А ты вот этот видел? — я показала на серо-голубой.

— Это какого цвета?

— Серо-голубой. Холодный.

— Анют, ну ты что. Это же похоронное. Кто так стены красит.

— Это не похоронное. Это…

Я не закончила. Я не нашла слова. Я знала, что хочу сказать — что это цвет неба перед дождём, цвет мокрого асфальта, цвет, в котором лицо становится спокойным, — но все эти слова вместе звучали так, что я заранее слышала, как он на них ответит. Он ответил бы коротко. «Ну Ань».

В итоге мы покрасили стены в тёплый белый.

Спальню — тоже.

Чернильно-синюю стену я не сделала.

И вот — третий год.

Новоселье. Гости. Вернее, не совсем новоселье — мы жили уже пять месяцев, просто всё откладывали. У Ильи мать с отцом из области, ехать им часа полтора, и каждый раз, когда мы предлагали приехать, они отвечали «как-нибудь». «Как-нибудь» наконец наступило в субботу в начале октября.

Я готовилась с утра.

Илья сказал: «Аня, не парься, мама с отцом простые люди, им оливье и нормально». Я кивнула. Сделала оливье. И ещё — запекла курицу с лимоном и розмарином, сделала салат с грушей, нарезала сыр на доске с веточкой винограда. Поставила свечи — две, тонкие, на кухонный стол. Достала льняную скатерть, которую купила ещё до свадьбы, в маленьком магазине рядом с работой, и которая ни разу не была в деле — лежала в комоде, ждала повода.

Повод вроде наступил.

Я расправила её на столе. Лён ложился неровно — он живой, он не ровняется идеально, как полиэстер, у него свои складки, как у кожи. Я провела рукой. Ткань была плотная, прохладная, чуть шершавая. Я подумала: вот теперь это дом.

Илья зашёл на кухню. Стоял в дверях. Молчал.

Я обернулась.

— Чего?

— Ань.

— Что?

— Это что у нас, званый ужин?

— Это новоселье.

— Это родители. Они на дачу так одеваются.

— Я не для них стараюсь.

— А для кого?

Я не ответила. У меня было одно слово, которое я могла бы сказать, — «для себя», — и я знала, что это слово тут не подходит. Оно выглядело бы вычурно. Будто я выпрашиваю похвалу.

Я молча достала тарелки. Хорошие, белые, с тонким серым кантом. Ещё одна вещь, купленная давно и почти не доставаемая.

— Ну ладно, — сказал Илья. — Только маме не говори, сколько за это всё отдала.

— Я ничего не отдала.

— Ань.

— Это всё уже было.

Он пожал плечами, ушёл в комнату.

Они приехали в начале седьмого.

Мать Ильи — Тамара Витальевна — была невысокая, плотная, с короткой стрижкой, крашеной в каштан. Она вошла, пахнущая улицей и духами «Может быть», прижала меня к себе так, что я уткнулась подбородком ей в плечо. Сказала:

— Анечка, ну расцвела-то. Илюша, она у тебя расцвела.

— Мам, ну ты как всегда.

Отец — Сергей Палыч — был выше сына, сутулый, с большими руками рабочего человека, хотя работал он давно уже не руками, а в каком-то отделе снабжения. Он принёс пакет: банка солёных огурцов, банка варенья, бутылка коньяка.

— Ань, держи. От огорода и от меня.

— Спасибо, Сергей Палыч.

— Какой я тебе Палыч. Я тебе свёкор.

Засмеялся. Это была его шутка, постоянная, с самой нашей свадьбы. Каждый раз — как первый. Я тоже засмеялась, как каждый раз — как первый.

Мы прошли на кухню.

Тамара Витальевна остановилась в дверях.

Я видела её спину — не лицо, спину. Видела, как она остановилась — на полшаге, как будто упёрлась во что-то невидимое.

Потом она сказала — не мне, в воздух, в кухню:

— Ой.

Только «ой».

Сергей Палыч заглянул из-за её плеча.

— Опа, — сказал он.

Они оба стояли в дверях.

Я смотрела на свой стол — глазами человека, который вдруг увидел его не своими глазами, а чужими. Льняная скатерть. Свечи. Доска с сыром. Курица на блюде. Бокалы под белое — тонкие, на длинной ножке. Салфетки сложены треугольником. В вазе — три ветки эвкалипта, которые я купила утром в цветочном.

И стало ясно: это слишком.

Я ещё ничего не услышала, но уже знала.

Тамара Витальевна вошла на кухню. Обошла стол. Посмотрела на свечи. Подняла одну, понюхала. Поставила обратно — не туда, куда я ставила, чуть в сторону. Это «чуть в сторону» осталось у меня перед глазами надолго.

— Ой, как у вас тут… — сказала она. — Ресторан прямо.

Она засмеялась. Не злобно — растерянно, как смеются женщины, которые хотят показать, что всё в порядке.

— Илюш. Ты что у нас, миллионер?

Илья хохотнул из коридора.

— Мам, не обращай. Это её всё.

Сергей Палыч прошёл к столу. Сел. Хлопнул себя ладонями по коленям.

— Аня, — сказал. — Я тебе так скажу. Откуда ты у него такая взялась-то? Голубых кровей, что ли?

— Сергей Палыч…

— Нет, ну правда. Илюш. — Он повернулся к сыну. Тот уже зашёл, встал у косяка, держал руки в карманах. — Ты где её откопал? Она же у тебя — не нашего поля ягода.

— Пап, ну.

— Что «ну». Ей бы дворец. А ты её в двушку.

Все засмеялись.

Илья — громче всех. Он смеялся так, как смеются мужчины, которым приятно, что их жену вот так вот, по-доброму, при всех. Это была гордость — особенная, мужская, в которой есть «моя» и «смотри, какую отхватил».

Я тоже засмеялась.

Я очень хорошо помню, как засмеялась. Лицом — да. Плечами — нет. Плечи у меня в эту секунду опустились на полсантиметра — я почувствовала это как опускающийся лифт. Внутри, под ключицей, та маленькая лампочка — та самая, которая много лет спустя дрогнет от слова «жаль», — погасла на одно мгновение. На один щелчок.

Потом снова зажглась. Тускло.

— Ну садитесь же, — сказала я. — Стынет всё.

Ужин прошёл хорошо.

Все так и сказали потом — «как хорошо посидели». Тамара Витальевна ела курицу, говорила, что я молодец, что я хозяйка, что Илюше повезло. Сергей Палыч пил коньяк, рассказывал случай из снабжения — тот же, что на нашей свадьбе, и на годовщине, и на его собственном дне рождения. Илья смеялся в нужных местах. Я подливала.

Один раз, ближе к концу, Тамара Витальевна тронула пальцем льняную скатерть. Помяла уголок.

— Это что, лён?

— Лён.

— Не гладится же.

— Я отпариваю.

— Отпариваешь… — Она задумалась. — Анечка. Ну ты возьми клеёнку нормальную. С цветочками. И не паришься. Куда тебе столько труда-то.

Я улыбнулась.

— Мне нравится.

— Ну тебе нравится.

Она сказала это так, что «нравится» стало звучать как маленькая болезнь, которую все терпят.

Я не ответила. Подлила ей вина.

Куда ей столько.

Я слышала эту фразу — «куда ей столько» — потом ещё много раз. Не обязательно вслух. Иногда просто в воздухе. Куда ей столько свечей. Куда ей столько посуды. Куда ей такое платье. Куда ей такая помада. Она в этих фразах была — я. Само слово «столько» становилось лишним. Лишним становилась я.

Они уехали в одиннадцатом часу.

Я мыла посуду. Илья стоял рядом, вытирал тарелки полотенцем — он всегда вытирал, это был его вклад. Он насвистывал какой-то мотивчик. Был доволен.

— Видишь, — сказал он. — Нормально посидели.

— Угу.

— Мама довольна. Папа тоже. Ты молодец.

— Угу.

— Только ты в следующий раз без свечей. А то их это, видишь, смущает.

— Их смущает?

— Ну. Им непривычно.

— А тебе?

Он посмотрел на меня — секунду. Потом усмехнулся, как усмехаются на детский каверзный вопрос.

— А мне пофиг. Хочешь — со свечами. Просто говорю.

— Угу.

Я мыла бокал. Тонкий, на длинной ножке. Мыла его двумя руками — большой палец внутри, остальные снаружи, медленно, чтобы не лопнул. У меня дрогнула рука только один раз — когда я ставила его на сушилку, и он стукнулся о край раковины. Не разбился. Только звук — короткий, стеклянный, тонкий.

— Аккуратнее, — сказал Илья.

— Угу.

Ночью я не спала.

Лежала на спине, смотрела в потолок — на нём ещё не было трещины, она появится позже. Илья дышал рядом, ровно, тяжело, по-мужски.

Я думала про скатерть.

Скатерть лежала на стуле в кухне — я её сняла, когда мыла стол. Завтра нужно было постирать и убрать. Я мысленно сворачивала её — раз, ещё раз, ещё, — и каждый раз она становилась меньше. В какой-то момент свёрток стал размером с ладонь.

Потом — с кулак.

Потом я представила, что убираю его в комод, на самый низ, под старые полотенца. Что закрываю ящик. Что в следующий раз, когда придут гости, я не буду его доставать. Зачем расстраивать людей.

«Расстраивать людей» — это была моя фраза. Я её придумала тут же, ночью, в темноте, и она показалась мне разумной.

Я повернулась на бок. Илья что-то пробормотал во сне.

В темноте, поверх его дыхания, я услышала собственный голос — тот, которым я смеялась за столом. И мне стало неприятно. Не от него — от себя. От того, как легко он у меня получился.

Я закрыла глаза.

Я подумала: ну ладно. Свечи я уберу. Скатерть — постираю и сложу. Бокалы тоже — на верхнюю полку. Зачем держать на виду то, что всё равно никто не оценит.

Это казалось практичным.

Это казалось — взрослым.

Скатерть я постирала.

Сложила.

Убрала в комод, в нижний ящик, под старые полотенца.

Свечи — две, тонкие — переставила сначала на подоконник. Потом, через неделю, в шкафчик над раковиной. Потом, ещё через какое-то время, на антресоль — туда же, где лежали коробки с тем, что «когда-нибудь пригодится».

Бокалы остались на верхней полке. Я их доставала пару раз — один на Новый год, один на чей-то день рождения, — и каждый раз думала: господи, как высоко я их задвинула.

Через год я уже не помнила, где свечи.

Через два — забыла, что когда-то у меня была скатерть из льна.

Лет через пять Илья как-то на кухне сказал — мимоходом, между делом:

— Слушай, а у нас вообще скатерти есть?

— Нет, — сказала я. — Зачем нам скатерть.

— Ну да.

Он не помнил. Я не напомнила.

В этот момент во мне ничего не дрогнуло — потому что нечему было дрогать. Та лампочка под ключицей за эти годы не погасла окончательно, но горела так слабо, что я перестала замечать её свет. Я думала, темно — это норма.

Я и сейчас бы так думала.

Если бы однажды один человек не написал мне в рабочем чате слово «жаль».