Читать книгу: «Скажи им, что солгала»

Laura Leffler

Tell Them You Lied

Copyright © 2025 by Laura Leffler. All rights reserved. This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Голыбина И., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Посвящается Джордану

Искусство – это то, что может сойти вам с рук.

Энди Уорхол

Часть 1

Глава 1

Повсюду царил твой вечный беспорядок. Рассыпанные кофейные зерна столпились на кухонной столешнице, словно полчища муравьев; в открытом пакете кисло молоко. Крошки от тостов, пустые пакетики сахарозаменителя, две грязные кружки возле раковины… Я взяла одну из них – подарок на выпускной от младшего брата – и повертела в руках. Лучшая в мире сестра. Помню, переезжая в Нью-Йорк три месяца назад, я так бережно ее упаковывала – в пупырчатую пленку и толстое одеяло. Теперь ободок был щербатый, а ручка вообще откололась. В том-то и проблема, правда же, Уиллоу? Тебе кажется, что все вокруг твое и ни о чем не стоит заботиться.

Я сжала кружку до того крепко, что она едва не треснула прямо в руке. Потом отпустила. Бросила в мусорное ведро вместе с молоком и прочим твоим хламом. Начисто протерла столешницу. Я больше не позволю тебе управлять мной, тем более в день, когда между нами все должно измениться.

В тысячный раз я представила: ты переходишь Десятую авеню по пути в галерею, солнечные зайчики скачут по платине волос, полоска живота проглядывает между юбкой и топом. Мы давно привыкли к тому, что на нас пялятся, к выкрикам вслед, потным лицам, языкам, скользящим между раздвинутыми пальцами, хохоту из проезжающих машин. Это уже не имело для нас большого значения, и потому я знала: ты не почувствуешь опасности во взгляде очередного мужчины. В очередной паре похотливых глаз.

Но именно в них таится опасность, Уиллоу, потому что этот парень не просто смотрит, он ждет. И у него нож.

Я это знаю, потому что заплатила ему.

Раздался звонок. Я замерла с губкой в руке, потом шагнула к домофону.

– Кто там?

– Я.

Майло. Я представила его на крыльце: мятая футболка свисает с костлявых сутулых плеч, на ногах – забрызганные краской рабочие ботинки, в которых он всегда ходит. В отличие от тебя, я никогда не считала Майло привлекательным, но что-то в нем успокаивало меня, убаюкивало. Сейчас я почти почувствовала его пальцы на моей коже, и крошечные волоски на ней встали дыбом, а по спине побежали мурашки.

– Открывай, – сказал он.

Я нажала на кнопку, отпирающую дверь, подождала, пока он вскарабкается по четырем лестничным пролетам к нашей квартире. Вот и он. Лицо перекошено. Футболка пропотела насквозь вокруг шеи. Внутри все похолодело, потому что я поняла. Поняла с первого взгляда. Что-то пошло не так.

– Есть от нее новости? – спросил он, широко расставив ноги.

Я оглянулась на красные циферки на микроволновке – 9:55. Полчаса, – подумала я. – У нас еще тридцать пять минут. Предположительно, по истечении этого времени ты позвонишь мне из полицейского участка, чтобы рассказать о парне с ножом, который затащил тебя на заброшенный склад и отобрал кошелек. Майло все знает. Это он нанял Тайлера и сказал ему, где и когда тебя ждать.

– Еще нет и десяти, – ответила я.

Майло уперся ладонью в дверь, пытаясь войти, но я преградила ему путь. Движение было инстинктивным; что-то глубоко в подсознании предупреждало: он несет с собой опасность, будто неразорвавшуюся гранату.

– Боже, Анна! – Он схватил меня обеими руками за плечи и повел внутрь. Мы словно танцевали, пока моя спина заново не уперлась в дверь. Он опустил руки и шагнул мимо меня.

– Телек включи.

Экран был размером с коробку из-под хлопьев, но я все равно увидела. Всемирный торговый центр горел, в обоих зданиях алели проплешины, вверх поднимался дым. Я выглянула в открытое окно на кухне. Ничего – только голубое безоблачное небо.

Майло сделал звук громче. Дикторы новостей тараторили о Пентагоне, взрыве, возможно, бомбе и другом самолете. Белый дом эвакуировали, Капитолий тоже. Слова в бегущей строке внизу экрана казались нечитаемыми, словно руны.

– Этого не может быть, – сказала я. Я не могла проспать такое. Птицы не пели бы. Небо не сияло бы голубизной.

И тут башня на экране, словно подчиняясь жесту фокусника, обратилась в дым.

Все произошло как в замедленной съемке, но в то же время настолько быстро, что невероятность и чудовищный масштаб происходящего обрушились на меня, заглушив все звуки на свете, кроме одного – биения моего сердца. Обрушение прокручивали снова и снова, все медленнее; башня оседала, складываясь внутрь себя, как карточный дом. А ее место занимало черное облако.

Сколько людей сейчас погибло у меня на глазах?

Это было невозможно. Невозможно.

Та башня казалась вечной, как солнце.

Внезапно я поняла, что сижу на голом полу, зажав рот руками. Люди на экране бежали, в крови и пепле. Все они были настоящие, живые, просто шли на работу в обычный будний день, не задаваясь вопросами о том, что ждет их или здание, в которое они направлялись. Однако мои мысли занимал лишь один человек.

Ты.

Линия подземки проходила под тем районом, но стрелки на часах показывали десять. Ты уже должна была проехать Всемирный торговый центр, выйти из метро и торопиться к своему месту за гигантской стойкой на входе в галерею Рош. К Тайлеру с его ножом. В моей голове словно прокручивалась пленка: его лицо, прикрытое банданой, рука, зажимающая твой рот, кончик лезвия, упирающийся в твою шею. Сейчас это казалось нелепым и абсурдным. Падающее здание изменило все.

– Майло…

Он повернулся ко мне. Изумленные брови разлетались в стороны, как крылья встревоженной птицы. Миллионы вопросов вертелись в голове, но я не могла выговорить ни одного. Я прижимала к лицу кулаки, собственный голос казался мне чужим. Неузнаваемым.

– Что мы натворили?

Он моргнул. Поднял голову.

– Это террористы. Мы тут ни при чем.

На экране так и висело гигантское дымящееся черно-серое облако. Сохранись у меня способность размышлять логически, я поняла бы, что Майло прав: наш дурацкий маленький розыгрыш никак не мог вызвать подобного хаоса. Это было выше нас. Грандиознее. Но логика в то утро не работала, и катастрофа над мостом не казалась мне совпадением. Это был твой очередной фокус.

Абракадабра, подумала я. Пуф!

Майло схватил с зарядки и сунул мне в руки беспроводной телефон.

– Звони ей.

Я отшатнулась.

– Ты звони.

– Ты знаешь, со мной она не будет говорить. – Он потряс трубкой. – Ну же, Анна! Пожалуйста.

Я взяла ее и набрала номер твоего мобильного. Безжизненный голос оператора сообщил, что аппарат находится вне зоны действия сети. Это было неправильно. Так не могло быть. Я позвонила снова. Майло склонился надо мной, нетерпеливо покусывая большой палец. Тот же гулкий носовой голос в трубке. Вне зоны действия. Я откинулась назад, глядя на телефон так, будто он может ожить в моей руке. Я ничего не понимала. И продолжала звонить, опять и опять.

– Не работает, – сказала я. – Только какая-то дурацкая запись.

Люди в телевизоре говорили о ФАА¹, ПВО, рейсе 111². Столько слов, букв и цифр, что мой мозг не воспринимал их. Сердце проваливалось в желудок, ладони стали скользкими. Я вытерла руки о халат из дешевой синтетики, от которой они вспотели еще сильнее.

Майло выхватил трубку. Набрал, прислушался, нахмурил лоб.

– Какого черта вообще происходит?

Казалось, он на грани нервного срыва. Он переминался с ноги на ногу, кусая большой палец и таращась в телефон. Сомневался насчет меня и себя самого. Наш план был пустяком, шуткой, подставой. Мы хотели тебя припугнуть, нарушить твои планы, слегка отомстить за то дерьмо, в которое ты нас окунула. Майло думал, что страх сделает тебя более гибкой. Податливой. Ведь ему всегда этого хотелось. Но я-то знала: ты создана не из глины, а из стекла. Чтобы освободиться, мы должны разбить тебя вдребезги.

Майло швырнул телефон о стену. Я зажала уши: трубка, подпрыгнув на полу, раскололась надвое, батарейка повисла на тонких красных проводках. Майло стиснул голову руками; я почти ощущала, как его ногти впиваются в кожу. Почти чувствовала, как его пальцы тянут меня за волосы.

Опять новости. Пенсильвания. Угнанные самолеты. Дикторы называли имена, которых я никогда раньше не слышала. Все это звучало как сказка. Фантазия. Далекая и чужая… Я подумала о своей семье, дома, в Бексли. Наверняка они смотрят те же новости, собравшись вокруг телевизора в гостиной. Только что показывали «Доброе утро, Америка», а потом вдруг такое. Я представила маму, нервно складывающую выстиранное белье, и Генри, в слезах сжавшегося в комок на диване.

Я схватила трубку, соединила разбитые части и вернула на место батарейку. Снова выпуск новостей. Все мосты и аэропорты в городе закрыты, метро не работает. Я поморгала, глядя на экран, перевела взгляд на стены вокруг с твоими фотографиями, моими картинами, рамками афиш с наших выставок. Все казалось таким мелким. А комната – тесной.

Мы попали в ловушку.

Ледяным негнущимся пальцем я ткнула кнопку телефона. Сигнала не было.

– Ты его сломал, – сказала я.

Майло провел пальцами по лицу, оттянув кожу так, что глаза едва не вывернулись наружу.

– Я не могу просто сидеть тут.

Я снова покосилась на телевизор, на дым и сирены. Прошла минута, может, две. И тут у меня внутри будто щелкнуло: Это чрезвычайная ситуация. Обычные правила не действуют. Я должна позвонить семье, услышать голос брата – вне зависимости от того, сколько стоит дурацкая минута разговора в дневное время. Я бросилась в спальню, схватила с тумбочки мобильный и набрала номер маленького желтого домика в Огайо. Вместо звонка телефон издал сердитый скрежет и отключился.

Я кинулась сообщить Майло. Поток слов прорвался еще до того, как я вбежала в гостиную:

– Мой мобильный тоже не работает, я не понимаю…

Гостиная ответила пустотой.

Майло в ней больше не было.

Тогда я еще не знала, Уиллоу, но и тебя тоже больше не было.

Глава 2. Четыре года назад

Когда они познакомились, стоял сентябрь – первая среда их первой недели в колледже. Еще тепло, чтобы парни прыгали с тарзанки в озеро Уобаш, а девчонки, одетые в бикини «Джей Крю» и одинаково загорелые, подбадривали их задорными возгласами с каменистого берега. В тот день первокурсница Анна Вон смирно сидела за обшарпанным чертежным столом в противоположной части кампуса Университета Болвин – здании факультета искусств Хайсмит. Высокий табурет рядом с ней оставался свободным – вполне ожидаемо, – но это не имело значения. Анна аккуратно разложила на столе свой блокнот и заточенные карандаши, провела пальцем по узору, выцарапанному на столешнице, и выдохнула с облегчением оттого, что находится здесь, в этой студии. Наконец-то.

Свобода, обретенная с поступлением в колледж, пивные вечеринки и новые знакомства, мягкие зеленые газоны или старинные кирпичные корпуса общежитий казались ей пустяком. Главным был Хайсмит – уродливый обломок брутализма 1970-х на углу Эш и Эзбери, темное пятно на архитектуре кампуса в стиле неоготики. Она приехала сюда ради Хайсмита с его выдающимися профессорами и безжалостными сессиями, о которых она столько читала и думала с тех самых пор, как преподаватель изобразительного искусства в старшей школе рассказал ей об этом месте. Хайсмит – единственная причина, по которой Анна выбрала этот, в остальном консервативный, колледж в глубинке Огайо. Первый шаг в ее плане стать художником – настоящим, выставляющимся в галереях, знаменитым во всем мире Художником.

Профессор Энтони Кейп вошел в кабинет, и по рядам студентов пробежал шепоток. Кейп был знаменитостью, слава о нем вышла далеко за пределы кампуса. Со своей галереей в Нью-Йорке, обзорами на «Артфоруме»³ и номинацией на первую премию Гуггенхайм – Хьюго Босс⁴, после которой пошли слухи, что он точно заберет и следующую. Профессор преподавал в Университете Болвин десять лет, и трое из его студентов уже стали известными художниками. Один, в двадцать шесть получивший степень магистра искусств, пару лет назад участвовал в биеннале Уитни⁵, и когда его спросили, кто оказал на него наибольшее влияние, ответил: «Тони Кейп – единственный и неповторимый».

Именно к этому и стремилась Анна: перейти из Болвина на лучшую магистерскую программу по живописи в США, в Йель, где топовые галеристы выискивали новые таланты, как «Голдман Сакс»⁶ ищет ценные кадры среди выпускников тамошнего МВА. Она могла туда попасть. Она была достаточно хороша и знала об этом. Нужен был лишь толчок. Рекомендация Энтони Кейпа.

Сейчас, оказавшись с ним в одной комнате, Анна находила Кейпа до странности непримечательным: приземистый мужчина средних лет, с седоватой бородкой, в рабочих ботинках и фартуке, перепачканном черной краской.

– Добро пожаловать в «Два Измерения», – начал Кейп, но внезапно его перебил хлопок железной двери за спиной.

Девушка, последняя из группы, ворвалась в кабинет подобно взрыву, громкому и неожиданному, в черной обрезанной футболке, явно без лифчика, в болтающихся на бедрах линялых джинсах-клеш, настолько широких, что Анна не видела ее обуви. Миниатюрная фигурка выделялась заметными округлостями; в пупке блестела сережка, в носу – еще одна. Длиннющие волосы казались спутанными, как у дикарки. Вопреки первоначально отталкивающему виду она была красива. Анна видела таких в модных журналах.

– Простите, – обратилась девушка к Кейпу, отбрасывая со лба лохматую каштановую прядь и улыбаясь. Она повернулась к классу – двенадцати студентам, которые отчаянно, как и Анна, боролись за место здесь, отправив портфолио в приемную комиссию за год до поступления, выстояв на прошлой неделе бесконечную очередь на регистрацию и внеся взнос за студию. Все, чтобы оказаться в этой самой группе, у этого самого профессора. Возбужденные и взволнованные, все замерли при виде новенькой.

– Простите, – повторила она, обращаясь на этот раз к классу. – Не могла найти корпус.

Кейп знаком показал ей садиться.

– Бывает.

Никто не шелохнулся, пока она шла через кабинет. Никто не заговорил. Девушка прошагала к свободному стулу рядом с Анной, оставив за собой шлейф сигаретного дыма и чего-то растительного: цветущей жимолости, свежескошенной травы… Устроившись между Анной и ее соседкой с пластмассовыми заколками-бабочками в волосах и уловив взгляд Анны, она улыбнулась.

Анна торопливо отвернулась и уставилась на доску. На секунду ей показалось, что профессор потерял дар речи от вида этой девушки.

Кейп поморгал, словно ему в глаза попал дым.

– У всех есть учебники?

Анна потянулась за книгой, лежавшей на столе. «Зрительный опыт». Большая часть издания, купленного у букиниста за двадцать один доллар, была уже пролистана. Она опустила ладонь на обложку, ожидая указаний.

– Закройте глаза, – велел Кейп.

Анна, сбитая с толку, огляделась по сторонам. Остальные, ни секунды не колеблясь, подчинились указаниям профессора.

Анна зажмурилась следом за всеми.

– Представьте себе картину, – провозгласил Кейп. – Любую. Какая первой приходит в голову.

Анна сразу же увидела, как разбрызгивает краску на натянутый холст. Пишет пейзаж в громадной, залитой солнцем студии. Серьезная, как О'Кифф⁷. Искусная, как Каналетто⁸.

– Что вы видите? – раздался голос Кейпа. Анна ощутила, как он прошел мимо нее в конец класса. – Учитывайте шесть основных критериев: текстуру, линии, форму, цвет, пространство и перспективу. Глядя на ваше произведение, постарайтесь оценить каждый.

Сквозь шелест вентиляторов раздался новый звук – шорох. Веки Анны дернулись. Ей хотелось открыть глаза, увидеть, что происходит, но она не осмеливалась. Щелчок, за ним тихий гул.

– Теперь, – сказал Кейп из-за ее спины, – открывайте.

Анна мигнула. Свет в студии был потушен, жалюзи опущены – они плавно покачивались от теплого ветерка. На доске светилась проекция картины. Портрет женщины, искаженный, изуродованный: пальцы вцепились в рот, лицо расколото на части. Пикассо – Анна это знала, – тридцатые. Портрет одной из многочисленных муз художника.

– Что вы видите? – спросил студентов Кейп.

– Пикассо, – ответила Анна.

– Это понятно.

Вспыхнув, она схватилась за края табурета. Ей очень не нравилось ошибаться.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили критерии, – продолжал Кейп. – Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.

– Пространство.

Анна повернулась к говорившей – девушке с растрепанной шевелюрой. Ее лицо было спокойным, пальцы крутили карандаш.

– Все три измерения сразу, – продолжала девушка. – Лицо одновременно с нескольких углов.

– Очень хорошо. – Кейп нажал кнопку, и слайд сменился. Снова женский портрет, на этот раз Матисс. Женщина выглядела плоской и неестественной. Анна подумала, что она уродлива, цвета слишком яркие.

– А здесь?

– Цвет, – сказал кто-то.

Кейп снова переключил слайд. Леонардо да Винчи, «Мона Лиза». Но Анна уже поняла, что это не ответ. Модель не имела значения – она была лишь средством для достижения цели. Кейп хотел, чтобы студенты разглядели, как художник изобразил ее лицо и фигуру.

Анна знала ответ. Она заставила себя открыть рот.

– Перспектива.

Кейп кивнул и снова щелкнул проектором.

В конце занятия Кейп поставил на стол круглый стеклянный аквариум.

– Итак, – сказал он, когда все собрались вокруг. – Возьмите каждый по две бумажки.

Студенты по очереди вытаскивали из стеклянного шара свернутые в трубочки полоски бумаги и читали про себя. Анна осторожно запустила руку в аквариум. Она понятия не имела, что там внутри, и неизвестность заставляла ее нервничать. Развернув первую бумажку, она увидела слово гордыня, написанное округлым почерком Кейпа. На втором – зависть.

– Семь смертных грехов? – догадался кто-то.

Кейп кивнул и объяснил задание: каждый студент должен создать работу, отражающую оба понятия, которые ему достались.

– Постарайтесь взглянуть на вещи шире, – сказал он под звуки застегивающихся молний и шелест бумаги. – Подумайте о Северном Ренессансе. Босхе⁹ и Брейгеле. Вспомните Серрано и Мэпплторпе¹⁰, даже Малларме¹¹. Но в первую очередь я хочу, чтобы вы помнили критерии, которые мы обсуждали сегодня. Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.

Анна посмотрела, как остальные, сбиваясь в группки по двое-трое, уходят в общежития или кафетерии – или куда там ходят первокурсники, – но осталась сидеть на стуле, записывая фамилии: Серрано, и Мэпплторп, и Малларме, – чтобы позднее найти их в энциклопедии. Предстояло запомнить целую кучу художников – особенно современных. Анна, сколько могла, училась сама, знала основные имена, но сегодня почувствовала, будто ловит рыбу голыми руками и та скользит сквозь пальцы. Когда она закончила писать, все уже ушли, даже профессор Кейп. Ей никуда не было нужно, никто ее не ждал. Девушка задержалась за столом, переписав каллиграфическим почерком шесть критериев и слова, которые ей достались, – гордыня и зависть. Попыталась сосредоточиться, чтобы перед глазами появился какой-нибудь образ. Что-то, что можно нарисовать.

Наконец она вышла из студии и медленно двинулась вниз по металлической лестнице, кончиками пальцев опираясь на шершавую белую стену. Она старалась не спотыкаться и производить поменьше шума, если такое было вообще возможно. Все звуки в Хайсмите гремели и эхом отдавались в пространстве. Спустившись, Анна повернула ручку входной двери и тут же зажмурилась от туманного осеннего солнца. Вдоль Эш-стрит тянулась низкая кирпичная стена – остатки здания, снесенного в 1970-х, когда попечительский совет выделил средства на новый корпус факультета искусств, в стиле брутализма. Студенты использовали ее как скамейку, где можно поболтать, пожаловаться на критику, посплетничать, сделать набросок и затушить сигарету о буквы, выписанные в бетоне, – ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ СТУДИИ ХАЙСМИТ. 1974.

Сейчас на скамье примостилась девушка со стильной лохматой гривой, держа в одной руке сигарету, а в другой – связку ключей с китчевым брелоком в виде Эйфелевой башни. Анна шагнула вперед, зацепившись пяткой за стальную дверь. От толчка в спину она негромко вскрикнула.

Девушка не спеша перевела взгляд в сторону Анны и выпустила через плечо тонкую струйку дыма.

– Ты была в классе Кейпа, – констатировала она таким низким и ленивым голосом, будто ей было ужасно скучно.

– Ага. – Анна убрала длинные прямые волосы за уши. Волосы были предметом ее гордости – блестящие, чистые, ухоженные, – но вдруг собственная прическа показалась ей унылой и провинциальной.

Девушка протянула руку, и Анна впервые посмотрела в ее глаза – цвета голубого льда. «Сияющий синий», если выбирать из «Гэмблин»¹², смешанный с двумя частями белил.

– Я Уиллоу, – сказала девушка.

– Анна.

Они пожали друг другу руки. Кожа Уиллоу была мягкой – крайне нехарактерно для художников, которые постоянно соприкасаются с едкими жидкостями, режутся о канцелярские ножи и до мяса оттирают ладони хозяйственным мылом. Кто она? Фотомодель?

– С первого курса? – поинтересовалась Уиллоу.

Анна кивнула.

– И я. Ты откуда?

– Бексли. – Анна туманным движением указала себе за спину. – Рядом с Коламбусом.

– Ой, здорово! – воскликнул голос за спиной. Только тут Анна заметила заколки-бабочки.

– Хорошо учиться рядом с домом, да? – Вторая девушка тоже протянула руку. – Привет. Я Лиззи Стоун. И, прежде чем вы спросите, я из Луисвилля.

Анна повернулась обратно к Уиллоу.

– Ты тоже?

– Ну нет. – Уиллоу бросила сигарету на тротуар и поношенным ботинком, похожим на те, что были на профессоре Кейпе, втоптала окурок в асфальт. – Мы встречались в общаге. Я из Чикаго.

Городская. Вот в чем было дело – теперь все сходилось. Уиллоу источала уверенность и неброский гламур, которые у Анны ассоциировались с большими городами. Она никогда не была в Чикаго, но однажды, в шестнадцать лет, ездила в Нью-Йорк с художественным кружком. Та поездка открыла ей глаза: на стиль, на творчество, на бурлящую городскую жизнь. Ей всегда нравилось рисовать, но тогда, в первое посещение МоМА¹³, замерев перед шестнадцатифутовым полотном Хелен Франкенталер¹⁴ из цветных пятен, она осознала, что хочет большего, чем блокнот и почетная розетка из лент со школьной выставки. Хочет именно этого. Видеть свои работы на этих стенах. Стать Настоящим Художником.

– Тебе что досталось? – спросила Уиллоу и, когда Анна не ответила, уточнила: – Похоть, алчность, гордыня?

– О! – сообразила Анна. – Гордыня и зависть.

Уиллоу задрала одну бровь.

– Поменяемся? – предложила она. – Я очень хотела гордыню.

Анна стянула с плеча рюкзак и из внутреннего кармана достала бумажки, которые аккуратно туда убрала. Все было словно во сне. Она не знала, почему отдала бумажку Уиллоу – просто хотела помочь ее творческому замыслу.

Уиллоу вложила ей в руку свою.

Она опустила глаза.

Гнев.

До следующего занятия «Двух Измерений» оставалась неделя, и Анна, к собственному изумлению, все это время повсюду высматривала Уиллоу – в каждой аудитории и общежитии, столовой и туалете, на каждой лужайке и дорожке. В школе у нее не было друзей. Люди в Бексли почти боялись ее, стараясь держаться подальше от всей семьи Вон, словно болезнь Генри делала их заразными. Генри и его судороги, Генри и его симптомы, Генри и его визиты к врачу, Генри, Генри, Генри. Их маленький желтый домик был отгорожен от всего мира. Анна никогда не ночевала у подружек и не ходила на дни рождения. Не было ни командных спортивных игр, ни кружков после уроков, ни дискотек. Даже нянь и то не было. Ее родители все свое время посвящали Генри, и на других взрослых у них не оставалось сил. Никаких друзей семьи или вечеринок с соседями. Поэтому Анна не научилась заводить знакомства. Дома у нее были краски и кисти, альбомы по живописи, которые она приносила из библиотеки, – они и составляли ей компанию. В школе – уроки изобразительного искусства, где ее талант блистал и учителя восхищались ею. Многие годы Анне этого хватало. Казалось, большего она и не заслуживает.

Но Уиллоу будто что-то разбудила в ней. Анна носила с собой бумажки, которые получила от Кейпа, искала Уиллоу на других лекциях: введении в историю искусства, где встретилась с Лиззи, английской литературе, где с трудом продиралась сквозь «Беовульфа», испанском, потому что иностранный язык входил в обязательную программу, введении в геологию, потому что естественные науки студенты тоже изучали. Нигде она не могла толком сосредоточиться – даже на истории искусства, потому что они начали с наскальных рисунков в Ласко¹⁵, а Анна не интересовалась доисторическими временами. Она хотела знать, как создавать искусство сейчас.

Вместо этого она размышляла о студии и проекте со смертными грехами, о двух словах, лежавших в ее рюкзаке: зависть и гнев. С завистью трудностей не возникло: она испытывала зависть постоянно, к каждому художнику, упомянутому в учебниках. Но гнев? Она подумала было о Генри, но сразу отбросила эту мысль. Нет. Она не знала, что такое гнев.

Геология проходила с семи до десяти вчера по понедельникам, и было уже темно, когда Анна вышла из естественно-научного корпуса. Она жила в кампусе всего одиннадцать дней и все еще училась ориентироваться среди его лужаек, библиотек и тропинок. Небольшой университет Болвин – всего на две тысячи студентов – занимал площадь больше семисот акров. Анне казалось, что вокруг всегда безлюдно, особенно по вечерам. Большую часть пути она держалась освещенных тротуаров, но едва за деревьями показалась крытая серой черепицей крыша ее общежития, припустила напрямик через Северный сквер.

На полдороге она заметила движение возле кустов.

Анна обернулась. Ничего.

Подгоняемая испугом, она прибавила ходу. Через пару шагов почувствовала, как что-то приближается сзади – похоже, за ней гнались. Она резко развернулась.

Перед глазами, как взрыв, вспыхнул свет.

Анна подняла руки и невольно охнула. Крепко зажмурилась, готовясь, что ее схватят за плечи, ожидая нападения, насилия, но ничего такого не последовало. Единственное, что она услышала, – смех. Жизнерадостный. Девичий.

Она открыла глаза.

Уиллоу.

Девушка, о которой Анна думала всю неделю, стояла прямо перед ней, словно Анна вызвала ее силой мысли. И улыбалась, держа на весу перед собой громоздкий Canon Rebel.

– Ты меня напугала, – сказала Анна.

– Прости. – Уиллоу надела крышку на объектив и повесила камеру на плечо. – Ты была такая красивая, когда шла одна по дорожке, я просто обязана была тебя снять.

В груди у Анны разлилось тепло. Она опустила глаза на свои джинсы, грязные и мокрые от сырой травы, на свои уродливые сандалии и футболку не по размеру.

Красивая, подумала она. Я красивая.

Она знала, что одета плохо, но, возможно, это подходило ее новому окружению, новой подруге.

– Анна, верно? – сказала Уиллоу. – С «Двух Измерений» у Кейпа.

– Анна, да.

– Уиллоу, – напомнила та, будто Анна могла забыть.

– Ты фотограф?

Уиллоу хитро улыбнулась.

– Среди прочего.

Среди чего прочего? – хотелось ей спросить, но Анна себе не позволила. Нельзя было сломать доверие, зарождавшееся между ними. Но и отпускать Уиллоу просто так она не собиралась. Ей одновременно хотелось узнать о ней все и показать, что она тоже не промах.

– Что ты тут делаешь?

– Просто гуляю, – сказала Уиллоу. – Делаю фотки.

С верхнего угла здания на лицо Уиллоу упал луч света, и Анне вспомнился портрет Пикассо с занятий – лицо в осколках.

Уиллоу вытащила из заднего кармана джинсов серебряную фляжку, отвинтила крышечку, сделала глоток и протянула Анне.

– На.

Анна прижала руки к бокам.

– Что это?

– Водка и немножко клюквенного сока.

Анна никогда не пила водку. Однажды, запершись в своей спальне, она попробовала пиво, но на вкус оно было горько-кислым, и, кое-как допив бутылку, она сразу свалилась спать.

Она покачала головой.

– Я не буду.

Уиллоу опустила фляжку.

– Задание уже сделала?

– Еще нет. – Анна пока не придумала, как изобразить гнев, и опасалась, что у нее ничего не выйдет. – А ты?

Снова эта полуулыбка.

– О да, давно уже.

Анна почувствовала неприятное посасывание под ложечкой и чуть не расхохоталась. А вот и зависть, очень кстати.

– Везет.

Уиллоу пожала плечами, сделала еще глоток из фляжки и затолкала ее обратно в карман. На ее лице появилось странное выражение. Она снова подняла камеру.

– Можно сделать еще фото? Ты такая худая, как Кейт Мосс. Типа, идеальная модель.

Анна так и раздулась от гордости.

– Конечно.

– Вот так, – сказала Уиллоу, снимая с плеча Анны рюкзак и опуская его на траву. Она взяла Анну за запястья и подвела к гигантскому старому дубу. – Встань здесь.

Уиллоу сделала шаг назад, поднеся камеру к лицу.

– А теперь иди на меня. Смотри в камеру. Прямо в объектив.

Анна пошла, ощущая удивительное спокойствие и улыбаясь Уиллоу за глазком камеры.

– Погоди, – сказала та, опуская фотоаппарат. – Вернись назад. Теперь не улыбайся. Сделай непроницаемое лицо. Такое… пустое.

Анна сделала, как было велено. Зашагала по траве как робот. Машина. Или призрак. Она слышала быстрые щелчки фотоаппарата, но не реагировала на них.

– Йес! – вскликнула Уиллоу, и, когда Анна практически наткнулась на нее, опустила камеру. – Должно получиться прекрасно. Я тебе покажу, как только проявлю пленку.

Анна постепенно приходила в себя. Она улыбнулась:

– Ладно.

Уиллоу надела крышку на объектив.

– Увидимся в классе, – сказала она и повернулась в противоположную от общежития Анны сторону.

Анна еще мгновение постояла молча, радуясь тому, что послужила искусству и ее назвали моделью, неожиданно возгордившаяся – до такой степени, что сама не верила себе.

– До скорого! – крикнула она, когда к ней наконец вернулся дар речи.

Глава 3. Вечер вторника

Я была одна, когда рухнула вторая башня. Ты не позвонила из полиции, как я рассчитывала, но к тому времени стало ясно, что ты и не смогла бы. Майло сломал наш домашний телефон, а мой сотовый не работал. Связь отключилась. Вышка в центре пострадала в результате теракта, кабели между Манхэттеном и Бруклином оборвались, а шквал звонков перегрузил еще работавшие линии, и вызовы не проходили.

Хотя от Всемирного торгового центра меня отделяло не меньше трех миль, запах катастрофы, пожара и озона уже просочился в Кэррол-Гарденс. Дверь в нашу квартиру была надежно заперта: как толстая железная плита, она отрезала меня от остального мира – но окно на кухне я держала открытым, боясь, что вот-вот придется спускаться по пожарной лестнице или, наоборот, баррикадироваться в спальне. В те первые часы война казалась неминуемой. Настоящая война, прямо здесь. Внезапно стало очень легко представить танки, ползущие по Бруклинскому мосту, солдат, стреляющих друг в друга на Пятой авеню, и бомбы, взрывающиеся на Бродвее. Пустые музеи, магазины и рестораны. Здания с открыток, рассыпавшиеся в пыль. Наше поколение знало войны только по книгам или фотографиям из черно-белого прошлого. А нынешние шли так далеко, что не касались нас. Однако теперь война стояла у порога. Наша очередь, подумала я, вдруг осознав всю ее неотвратимость. Ну, конечно. Наше поколение не было гарантировано от катастроф, хотя почему-то думало так.

Я зашла в интернет, кусая губы от неповоротливости модема. Страницы загружались мучительно медленно, гораздо дольше обычного, словно преодолевая приливную волну. Когда мой почтовый ящик наконец открылся, я написала родным – сообщила, что со мной все в порядке, я в безопасности, но телефон не работает и позвонить я не могу. Минуту спустя пришло сообщение от отца, короткое и взволнованное: «Мы смотрим новости, пытались дозвониться. Будь осторожна, Анна! Не выходи из дома! Мы не знаем, что происходит».

Короткий укол раздражения. Мои родители так и не поняли, почему я отказалась от мечты о магистратуре в Йеле, где хотя бы есть шанс найти достойного мужа. Не поняли, что искусство – религия Нью-Йорка. На всей земле только этот город отвечал нашим амбициям. Они не понимали Нью-Йорка и не понимали нас.

«ОК, – написала я в ответ. – Но я же в Бруклине. Со мной все хорошо».

Я выключила компьютер, по-прежнему обуреваемая тревогой. Мне необходимо было чем-то заняться. Чем угодно. Я вытащила из-под кровати шляпную картонку, в которой хранила рисовальные принадлежности, и набор синтетических кистей. Чистого холста у меня не осталось, я разорвала пустую коробку, распластав ее по полу, и села рядом. Перестав прислушиваться к новостям, отвинтила крышки с тюбиков с красками «Гэмблин», всей грудью вдыхая острый запах, и по очереди выдавила разноцветные колбаски на меламиновую дощечку, которую использовала вместо палитры. Тюбики были почти пустыми, но это я и так знала. Краску я расходовала не жалея.

Не знаю почему, но, несмотря ни на что, я отказывалась понимать, насколько переломным станет этот день. Как с него начнется новый отсчет времени. Как все, что привело меня в Нью-Йорк, будет уничтожено. Я все еще думала о премии молодым художникам Фонда Эндрюс¹⁶. Если я выиграю – а я должна выиграть, должна обойти тебя, – люди увидят, на что я способна. Я попаду в газетные заголовки и получу представительство в галереях. Моя карьера взлетит. Мои мечты осуществятся, и ты для этого не понадобишься.

Мечта о награде, премии в десять тысяч долларов и личной выставке помогала мне держаться в бесконечные летние смены в кафе «Ля Соретт», принимая заказы, собирая грязную посуду и пряча скудные чаевые в карман фартука, чтобы оплатить аренду квартиры, краски и холсты. Все было нормально. Я справлялась со счетами. Работала. Чтобы выжить. Я должна была выжить. А для этого – продолжать писать. Даже в этот день. Отыскать способ погрузиться в гипнотическое спокойствие, которое позволяло мне часами писать, не отвлекаясь на еду, питье и походы в туалет. Перестать думать – о башнях и городе, о тебе и Майло. О том, что мы натворили.

Дай мне такую возможность, – молила я, набирая на кисточку последние капли «индийского красного». – Позволь мне исчезнуть.

Через некоторое время из окна на кухне донесся грохот. Я замерла с кистью в руке, почти уткнувшись лицом в картонку и пятна черной и красной краски. Меня пронзил ужас: Вот оно. Это конец. Я бросила кисть и побежала к окну – очень вовремя, чтобы увидеть тройку военных самолетов, треугольником пронесшихся над крышами. Кроме них и птиц, в небе уже много часов никого не было.

Под окном, на Конгресс-стрит, собрались люди; запрокинув головы, они смотрели вверх, будто небеса вот-вот разверзнутся и оттуда хлынет нечто библейское вроде лягушек или саранчи. Кто-то помахал мне рукой. Я глупо кивнула в ответ. Присмотревшись получше, увидела, что это Лиззи, показывающая мне спускаться.

Я оставила дверь в квартиру приоткрытой, слегка выдвинув защелку на замке, чтобы он не захлопнулся. В случае опасности мне совсем не хотелось рыскать по карманам в поисках ключей, чтобы попасть внутрь. Я пробежала четыре лестничных пролета вниз и впервые за этот день оказалась на улице. Ветер нес в сторону Бруклина дым и пепел, воздух наполнял запах смолы и резины, как в ремесленной мастерской в Хайсмите. Будто тысяча грузовиков одновременно резко затормозили и ушли в занос.

Я приблизилась к группе людей, очевидно живших по соседству – пустые, незнакомые лица, – и едва не столкнулась с Лиззи, стоявшей посреди улицы. Она обняла меня. Мокрая от пота рубашка, аромат, будто она с похмелья. Я отстранилась.

– Я пришла за вами, ребята, – воскликнула она. – Том разговаривает с родителями. Он тоже в пути. – Волосы грязные, будто она с утра не приняла душ. Лицо ненакрашенное, в носу золотая сережка-септум. – С тобой все в порядке?

Я кивнула.

– А с тобой?

– Вроде бы. Я пыталась звонить, но связи нет. Мы идем в «Счастье».

Я покосилась в сторону Корт-стрит. Казалось невероятным, что наш любимый бар по-прежнему на месте, подает пиво и лампочки в форме перцев продолжают гореть, а музыкальный автомат – работать.

– Уиллз наверху? – спросила Лиззи.

Ни один мускул не дернулся на моем лице, хотя перед глазами вновь прокрутилась та пленка: Тайлер с ножом, заброшенный склад, рука, зажимающая твой рот. Я помотала головой. Было еще рано; всего три часа прошло с тех пор, как обрушилась вторая башня.

– Она уехала на работу, – сказала я как можно спокойнее. – Я пытаюсь дозвониться.

– Знаю, я тоже. Наверное, она идет пешком. Ты видела толпу на мосту? Люди все в пепле.

Прежде чем я успела ответить, перед нами возник Том, сообщив на ходу:

– Бумер тоже идет. Из Мидтауна.

Лиззи резко развернулась.

– Он звонил?

– Он был в офисе. Там телефоны еще работают. – Том замешкался. – Может, пойдем?

Я подняла глаза на окно нашей кухни и подумала о своих красках на полу, засыхающих в открытых тюбиках, о красном наброске на картоне, который толком не закончила.

– Я поднимусь, оставлю Уиллз записку, – сказала я. – Подождите минутку.

Я взбежала по ступенькам и подошла к своей картине. Ерунда – просто мазки красного, лишенные всякого смысла. Я смяла картон и затолкала в мусорное ведро, швырнула туда же пустые тюбики, накрыла крышкой шляпную коробку, поставила в раковину меламиновую дощечку. Нашла старую квитанцию и ручку в ящичке с мелочами и попыталась писать, но чернила пересохли. Я бросила ручку и поискала еще что-нибудь пишущее.

«Встречаемся в „Счастье“», – черкнула я, пририсовав к «С» сердечко, потому что хотела, чтобы все выглядело как обычно. Подложила записку под кофеварку, сдернула с крючка связку ключей, заперла дверь и убежала.

Даже средь белого дня в «Счастье» было темно. Мы сели за столик так, чтобы видеть телевизор, продолжавший сыпать фактами и предположениями. Лиззи напротив меня курила сигарету за сигаретой, Том вырезал на деревянном столе перочинным ножом 9–11–01. Мобильные телефоны лежали перед нами, звук был включен на полную.

Наконец, спустя несколько часов, бармен крикнул в нашу сторону:

– К телефону!

Он держал трубку над головой, и рукав футболки сполз, демонстрируя татуировки.

Том поднял голову.

– Кого?

Бармен потряс трубкой в воздухе.

– Любого из вас.

Ты, подумала я. Из полиции. Наконец-то. Я вскочила, опередив остальных.

– Я отвечу.

Но звонила не ты. Это был Майло.

– Я пытался дозвониться вам домой, – сказал он.

Я фыркнула.

– Дурак! Ты же сломал мой телефон. Откуда ты звонишь?

– Из автомата на Десятой. Дошел пешком. – Его голос сел. – Я проходил мимо. Там все полыхает. И вонь кошмарная. Как будто… как будто…

– Она и здесь тоже, – сказала я, но думала вовсе не о пожаре. Я думала о Десятой авеню. Челси, сердце арт-мира – место, где ты должна была находиться до шести вечера, когда галерея Рош закроется до завтра. Майло пошел к тебе. Это не должно было меня задеть, но вот задело.

– Она там?

– Нет, – ответил Майло. – Галерея закрыта. Все заперто. И ни души.

Я представила тебя в полицейском участке, пишущей заявление. Потом кое-что похуже: бандану Тайлера, спадающую с лица. Короткую борьбу. Разрез у тебя на блузке. Кровь на щеке. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Нет, подумала я и отогнала эту картину. Такого не должно было произойти.

– Я не знаю, что делать, – сказал Майло, и мне показалось, он сейчас заплачет.

– Наверное, она пошла пешком. Это займет какое-то время. – Я заставляла себя говорить спокойно. Должна была. Лиззи смотрела на меня через бар, и, хотя она никак не могла слышать наш разговор, я понизила голос. – Ты идешь?

– Куда? – ответил Майло после короткой паузы.

Я прикрыла трубку ладонью и раздраженно шепнула:

– В «Аркадию». – Не хватало только напоминать! Таков был план. С самого начала. Майло встретится с Тайлером в баре в пять часов, и тот расскажет ему, как все прошло.

Майло с усилием выдохнул.

– Я об этом даже не думал.

– Нам надо знать, что там было. Прежде чем мы с ней встретимся. Ты должен поговорить с Тайлером.

Майло ничего не ответил.

– Ты должен пойти, – настаивала я. – Сейчас же. И после приходи сюда. Я буду ждать.

Он по-прежнему не отвечал, и меня охватила ярость.

– Ладно, пока, – рявкнула я и нажала отбой, прежде чем вернуть трубку бармену.

– Все хорошо? – спросил тот.

– Да-а, – протянула я. – Вроде бы. А у вас?

Он перебросил через плечо полотенце, которым протирал стойку.

– Насколько возможно.

Бармен выставил на стойку четыре стопки и разлил по ним самую дешевую ярко-желтую «Куэрво»¹⁷. Одну опрокинул в рот, вытер губы тыльной стороной ладони и показал мне забирать остальные.

Стоило мне приблизиться к столу, как Лиззи поинтересовалась:

– Кто звонил?

– Майло. – Я проглотила свою текилу, поморщилась и запила пивом. – Движется в нашу сторону, но тоже пешком.

Лиззи уставилась на меня, заинтригованная.

– Что? – спросила я ее.

– Вы еще общаетесь с ним?

Лиззи думала, что знает, что происходит между нами, но в действительности не знала ничего. Ты рассказала ей только свою часть истории. Свой взгляд.

Я зажала ладони под мышками.

– Он звонил не мне, Лиззи. Нам всем.

Она поцокала языком.

Я уже открыла рот, чтобы солгать или объясниться, но поняла, что это не имеет смысла. Лиззи, с ее трастовым фондом, постоянным парнем и матримониальными планами, никогда не понять, что происходит между мной, тобой и Майло.

Еще один поднос с шотами опустился на наш стол.

– Дамы?

Уф, подумала я. Бумер. Я заставила себя улыбнуться, раздуваясь от этого притворства, как воздушный шар на параде, грозящий вот-вот лопнуть. Правда была в том, что я терпеть не могла Бумера. Ненавидела с нашей незадавшейся ночи четыре года назад, еще в Болвине, когда мне отчаянно хотелось задержаться в узком кружке, который ты собрала вокруг себя. Я до сих пор мучилась неловкостью всякий раз, встречаясь с ним. Но он был такой же частью компании, как я. Не было никаких гарантий, что, если тебе придется выбирать из нас двоих, выбор окажется в мою пользу.

Он рухнул на диван рядом со мной и накрыл пухлой ладонью мою руку. Я выдернула ее и отодвинулась. Он поднял вверх рюмку ледяного ликера. Лиззи подняла свою и положила сигарету на край пепельницы. Я взяла последнюю.

«Лимончелло», сладкий и освежающий, как в старые добрые времена.

– Где Уиллз и Майло?

Меня покоробило от того, как Бумер это произнес – Уиллз и Майло, – будто они по-прежнему были парой. Том скользнул обратно за стол и обнял Лиззи за плечи. Его пальцы повисли в воздухе, длинные и бледные, с рыжеватыми волосками и островками шелушащейся розовой кожи, с парой дешевых серебряных перстней, купленных на площади Сан-Марко. Я подумала о Майло – как он сбежал от меня, чтобы искать тебя. Подумала о своей семье в далеком Огайо. Мне почти захотелось, чтобы Бумер снова накрыл мою руку своей.

– Майло идет к нам, – сказала Лиззи.

– А Уиллз? – спросил Бумер.

– Пока тишина.

Я встретилась с Лиззи глазами и заметила в них странный проблеск. Может быть, страха. А может, и осуждения.

– Она вернется, – твердо сказала я. Ты пропадала и раньше, причем надолго. В этот раз у тебя хотя бы было оправдание.

Глава 4. Четыре года назад

Анна разместила свой проект на пробковой доске в студии и села за тот же стол, что неделей раньше. Ночной Северный сквер, внезапная фотосессия и вспышки камеры Уиллоу пробудили дремавшее вдохновение. Она вспомнила о фильме «Семь» с Брэдом Питтом, где убийцей оказался судебный фотограф, и проект родился сам собой. Анна сделала из картона подобие ящика с крышкой сверху и положила в него вырезанные из «Ю. С. Уикли» головы актрис.

Технически проект не был двухмерным, но ей хотелось проявить изобретательность: Анна привыкла писать красивые картины, а не делать коллажи. Привыкла не нарушать правила. Похоже, риск окупился. Одногруппники, подходя к доске, открывали коробку и смеялись. Они понимали, что она сделала, и им это нравилось. Иными словами, нравилась она.

Уиллоу вошла, держа в руках пластиковый стаканчик и простой коричневый бумажный конверт и даже не посмотрела на Анну, уже готовившуюся улыбнуться. Прямиком направившись к доске, она вытащила из конверта цветную фотографию 10×15. Обычный снимок из выпускного альбома – сама Уиллоу, как, вздрогнув, поняла Анна. Опрятная чистенькая девушка с широкой улыбкой, ясными глазами и блестящими, как у чирлидерши, волосами. Анна растерялась, затем расстроилась. Уиллоу никак не изменила фото. Она ничего не сделала.

Вошел профессор Кейп, и в кабинете стало тихо. Он встал у доски, разглядывая проекты, указал на фотографию Уиллоу и развернулся.

– Дайте-ка угадаю, – произнес он, улыбаясь. – Гордыня.

Уиллоу улыбнулась в ответ. Ее голову украшал желто-голубой шелковый шарф, повязанный как косынка. Наполовину девушка с фотографии, наполовину та, с кем Анна познакомилась на прошлой неделе.

– Угу, – ответила она.

– А где второй?

– Разве не ясно? – спросила Уиллоу. – Я ничего не сделала.

– А! – Кейп обхватил подбородок и улыбнулся. – Лень.

Класс взорвался хохотом. Когда до Анны дошло, она тоже заставила себя усмехнуться, но в глубине души разозлилась. Уиллоу превратила задание в шутку, Анна же не видела в искусстве ничего смешного.

– Реди-мейд¹⁸, – одобрительно заметил Кейп. – Полагаю, вы все знакомы с Дюшаном?¹⁹

По студии, сжимаясь вокруг Анны, пробежала волна кивков и одобрительного шепота, Анна же вся внутренне сжалась. Она слышала о Марселе Дюшане, но знала о нем совсем немного. Она была самоучкой, иными словами – отставала. Всегда.

– Elle a chaud au cul²⁰, – по-французски добавила Уиллоу.

Кейп рассмеялся. Но только он. Другие студенты растерянно озирались, сбитые с толку не меньше Анны.

Кто-то с заднего ряда поинтересовался:

– Пардон, это у кого горячая задница?

Кейп, по-прежнему улыбаясь, покачал головой.

– Это аббревиатура. L.H.O.O.Q. На французском читается «elle a chaud au cul». Так Дюшан назвал свою «Мону Лизу». Советую полюбопытствовать. – Он подошел к столу Уиллоу и постучал по нему костяшками пальцев. – Очень хорошо. Умно.

Анна записала буквы у себя в блокноте – L.H.O.O.Q., – чтобы потом посмотреть в словаре.

– Теперь маленькая коробочка, – сказал Кейп. – Это чье?

Анна в радостном предвкушении подняла руку.

– Не совсем двухмерная, не правда ли?

Вспыхнув, она покачала головой.

– На первый раз, так и быть, приму. – Кейп развернулся к классу. – Кто желает высказаться?

– Головы в коробке, – сказала девушка с кудряшками с того же этажа общежития, что и Анна. У нее было мальчишеское имя, но Анна его забыла. – Как в том фильме.

Кейп кивнул.

– Хорошо, что еще?

Студия затихла. Анна чувствовала, как другие переглядываются. Она покосилась на Уиллоу – та беззаботно что-то черкала в своем блокноте.

Кейп указал на коробку.

– Кто угадает, какие грехи достались автору?

– Зависть! – выпалил парень с первого ряда.

Профессор опустил руку.

– Почему?

Тишина. Потом:

– Персонаж Кевина Спейси. – Снова та девушка с ее этажа. Райан. Ее звали Райан.

– Именно, – сказал профессор Кейп. – Прямая отсылка. Достаточно творчески – но вторично. Да и образ банальный.

Анна втянула воздух сквозь сжатые зубы, подавляя желание вскочить и бежать со всех ног. Единственное, чего ей хотелось, – быть художником. Чтобы все говорили: Да, ты особенная, ты талантливая, мы это видим, и нам не все равно, что с тобой станет. У нее было только искусство, ничего больше. Только на него она могла рассчитывать. Она уже спланировала свою дальнейшую жизнь, и этот класс должен был стать для нее трамплином: рекомендация Кейпа, бакалавриат в Болвине, магистратура в Йеле, выставки в галереях и, наконец, собственное место в МоМА. Навсегда. Но ей не удался даже этот первый шаг, весь план рушился у нее на глазах. Анна застыла как парализованная, почувствовав, как подступают слезы.

– Вы ошибаетесь, профессор.

Уиллоу. Все головы в кабинете повернулись к ней. Кейп задрал брови, изумленно наморщив лоб.

– Правда?

– Это самобытно, – заявила Уиллоу, крутя карандаш. – И отнюдь не банально. Художник привлекает внимание к женоненавистничеству и насилию в Голливуде. Она бросает Голливуду вызов, используя его же образы.

Анна разинула рот. Она никогда не слышала, чтобы кто-нибудь из ее ровесников так говорил. Остальные сидели молча; единственным звуком был шелест гигантских металлических вентиляторов. Кейп снова повернулся к доске и постучал пальцем по подбородку.

Анна сглотнула, слушая, как грохот ее сердца отмеряет секунды.

Наконец профессор рассмеялся.

– Знаете, мисс Уитмен, возможно, вы и правы.

Анна глянула на Уиллоу. Та как ни в чем не бывало отпила кофе, поставила стаканчик на стол, склонила голову и незаметно ей подмигнула.

В конце занятия профессор Кейп огласил следующее домашнее задание.

– У вас неделя на то, чтобы сделать что угодно. Но только двухмерное. – Он посмотрел прямо на Анну и улыбнулся. – Вы не возражаете, мисс Голливуд?

Анна снова вспыхнула и кивнула. В груди все трепетало, и, хотя ее поддразнили, внимание Кейпа было ей приятно.

Один из парней сзади переспросил:

– Что угодно?

– Абсолютно, – подтвердил Кейп. – Если у этого будет длина и ширина, но не будет высоты, и оно будет соответствовать по крайней мере одному критерию из тех, что мы обсуждали в прошлый раз.

Анна сунула блокнот в рюкзак, уже планируя месть за якобы «банальность». Живопись была ее сильной стороной – и напрасно она вышла из зоны комфорта. Дайте ей холст, кисть да пару тюбиков краски, и она сотворит что угодно: превратит обычный синий в тончайшие оттенки ляписа и бирюзы, ежевики и сливы. Красным и черным передаст и кровь, и огонь, и рубины, и человеческую кожу. Все, что только можно вообразить.

Она не собиралась терять время. В мусорной корзине в углу нашелся нерастянутый обрывок холста. Все уже вышли из студии, но Анна взяла деревянные планки и гвозди и сколотила подрамник. Вернувшись за свой стол, степлером закрепила холст. В общежитие она не торопилась: что там делать, кроме как смотреть в стену, в одиночестве слушая диски, или изнывать над «Беовульфом»? Нет, она взялась смешивать краски – небесно-голубую, ярко-желтую, тропическую фуксию, глухую черную. Кто-то входил и выходил, но Анна даже не поднимала головы от холста. Меньше чем за три часа работа была закончена. Вид на город – с цветом, перспективой и формой. Потрясающий.

Было шесть вечера, когда Анна закончила мыть кисти и убирать за собой. Столовые уже открылись. И хотя у нее давно урчало в животе, она решила сначала заглянуть в библиотеку, поискать в словарях Дюшана и L.H.O.O.Q.

Они попались в первой же монографии, взятой с полки. Работа 1919 года, символ – так говорилось в тексте – дадаизма. Почтовая открытка с Моной Лизой, которой художник пририсовал усики, подписав внизу те самые буквы. На французском, прочитала Анна, это означало что-то вроде «у нее там горячо». Очевидно, поэтому Кейп и рассмеялся. Старое французское выражение, намекающее на… похоть. Обычная открытка, каких тысячи, с дерзкой подписью – то, что Дюшан назвал «реди-мейдом».

Анна захлопнула книгу, как будто все это показалось ей оскорбительным. На самом деле нет – ее вовсе не задевали ни сексуальный контекст, ни непристойности, – но теории Дюшана шли вразрез с ее представлениями об искусстве и требованиями к нему. Она подумала про свой городской вид, оставленный на полке в Хайсмите. Да, он был красивый. Да, технически это была отличная работа, ведь Анна прекрасно владела кистью. Но теперь ей стало ясно, что мастерство не главное. Оно ничего не дает. Ни о чем не говорит. Анна нарисовала красивую картинку – именно то, против чего взбунтовался Дюшан почти восемьдесят лет назад.

Она отнесла издание на библиотечную стойку, отсканировала студенческий и убрала книгу в рюкзак. Голод исчез – по крайней мере, что касается пищи. Она отправилась к себе, забралась под одеяло и прочла монографию от корки до корки, после чего обдумала, что будет делать дальше.

Одна из самых знаменитых работ Дюшана, «Новобрачная, раздетая догола своими холостяками, даже», выполненная в формате оконного стекла, пострадала при транспортировке. Вместо восстановления Дюшан оставил трещины как были. Сказав, что они придали работе совершенства.

То же самое требовалось и Анне. Решение пришло утром.

Она встала пораньше, чтобы успеть до девяти, когда начиналась английская литература. Почти бегом примчалась в Хайсмит и сняла свою картину с полки. Содрала ее с подрамника, скатала в трубку и затолкала в рюкзак. Побежала в корпус гуманитарных наук, отсидела лекцию по «Беовульфу» – дрожа от нетерпения в предвкушении момента, когда останется с холстом один на один.

К среде ее городской вид превратился в лоскутное одеяло. Анна порвала холст на полосы, которые потом сшила вместе, так что яркие краски прорезали черные линии зданий. Края оставила необработанными. Это был хаос, но хаос прекрасный. Он напоминал Нью-Йорк куда больше, чем пейзаж, который она написала изначально. Анна приколола его к пробковой доске и стала ждать.

Уиллоу и Лиззи пришли вместе. Лиззи выставила свою работу первой – комикс с девушкой-супергероем, стоявшей с поднятыми к небу руками, выполненный черными чернилами. Он не вызвал у Анны никакого отклика – ее совершенно не интересовали ни комиксы, ни аниме. Она знала, что есть несколько популярных современных художников, работающих в этом стиле, но не была знакома с их произведениями, которые казались ей пустячными однодневками.

Уиллоу снова достала из конверта фото 10×15. Анна вытянула шею, пытаясь разглядеть его за спинами и головами. Развернувшись, Уиллоу посмотрела на Анну. Улыбнулась и отступила в сторону, открывая перед ней снимок.

С другого конца студии на Анну смотрело ее собственное лицо. Огромные черные глаза, слегка нахмуренные брови. Чуть приоткрытые губы – ровно настолько, чтобы между ними поместился палец.

Настоящая Анна, сидевшая на металлическом стуле, поежилась.

Уиллоу села на свободное место рядом с ней – впервые за весь день.

– Говорила же, хорошо получится.

Анна опустила глаза, скрывая радость.

Профессор Кейп дал классу знак садиться, все заняли места. Он разглядывал доску так долго, что студенты в аудитории начали строить друг другу гримасы.

Наконец он указал на работу Анны.

– Чье это? – Вопрос прозвучал как обвинение.

– Мое, – сказала Анна.

Кейп коротко кивнул, потом обратился к классу:

– Кто что думает?

Первым заговорил парень, сидевший за соседним столом:

– Удачные цвета – похоже на огонь.

– Но… на самом деле, что это? – спросила Райан.

– А есть разница? – Кейп скрестил руки на груди. – Может, это абстракция?

– Я так не думаю, – ответила Райан, указывая на холст. – Видите, черные линии – это здания.

– Что насчет холста? – спросил Кейп.

– Он рваный.

– И?

Никто ничего не отвечал. Никто не знал ответа. Даже Уиллоу не поднимала головы. Анна обхватила себя обеими руками, сопротивляясь желанию призвать Уиллоу вмешаться.

– По текстуре все? – Кейп приподнял брови. – Тогда так: на мой взгляд, это про разрушение. Катаклизм. Начиная с красок и ломаных линий и заканчивая рваным холстом. Впечатляюще, должен сказать. Игра со множеством элементов. Цвет, текстура, линия, форма, перспектива… здесь все есть и все работает.

Анна встретилась с ним глазами и почувствовала, как стрела пронзает ей сердце.

– Спасибо вам за это, – сказал он. – Мисс Голливуд.

Кто-то сдавленно хихикнул, но у Анны на душе стало тепло. Ни один другой студент не мог похвастаться прозвищем, которое ему дал преподаватель. Анне показалось, что между ней и Кейпом возникла особая связь. Что в его глазах она выделилась из толпы.

Кейп постучал пальцем по фотографии Уиллоу.

– Как насчет этого?

Анна глянула на Уиллоу, но та смотрела перед собой.

– Девка под дурью, – хмыкнул кто-то. – Коринн Дэй²¹ и Вольфганг Тильманс²² в одном флаконе.

Анна записала имена в свой блокнот. Она не знала этих фотографов. И понятия не имела, что означает брошенный вскользь комментарий.

– Ну, это уж слишком, – вмешалась Райан. – Скорее модель «Севентин» пытается изобразить чернуху.

Уиллоу фыркнула.

Кейп поднял руку.

– Дайте ей закончить. Что улучшило бы фото, по вашему мнению, мисс Циммерман?²³ Не торопитесь. Подумайте о критериях.

Райан тоже подняла руки, показывая, чтобы все замолчали. Склонив голову набок, она прищурилась. Пока она вглядывалась в снимок, с физическим телом Анны что-то произошло – оно как будто начало растворяться.

– Цвет, – заключила Райан наконец. – Я бы сказала, тут не хватает цвета.

– Нет, – вступила Лиззи. – Мне нравится, что она черно-белая. По контрасту с мейнстримом. Это ее возвышает.

– Достойный аргумент, – заметил Кейп. – Но я предложу еще одну теорию. Очень легко, мисс Уитмен, сделать красивое фото красивой девушки.

Красивой – опять! Анне показалось, что Вселенная взяла ее в свои объятия.

– Что нелегко – так это ухватить цайтгайст²⁴ в одном снимке. Думаю, вы близки к цели. Продолжайте. Стремитесь. У вас все получится.

Уиллоу кивнула, и ее губы дрогнули в загадочной улыбке.

Глава 5. Вечер вторника

Все мое тело напряглось, когда я увидела, как Майло входит в «Счастье». Он направился ко мне, и наши взгляды встретились. Уже стемнело, и я была пьяна. Настроение в баре изменилось – страх перешел в причудливый воинственный патриотизм. Кто-то сделал телевизор потише, и из музыкального автомата орал Брюс Спрингстин²⁵. Бумер, Том и Лиззи посреди бара, обнявшись с татуированным барменом, орали во всю глотку: «Рожденные в США!» Это звучало как гимн, как призыв к бою и казалось столь же бессмысленным, как и речевки футбольных команд. Неважно, кто победит, лишь бы был повод выпить и потанцевать. Я не могла заставить себя присоединиться.

Майло втиснулся на диван рядом со мной, и все внутри меня затрепетало. Он был твоим, я это знала. Возможно, поэтому так сильно хотела обладать им и отдаваться ему. Я хотела, чтобы мы с ним столкнулись, настолько яростно, чтобы никто не смог ничего понять.

– Что он сказал?

Майло поглядел на меня, взял мое пиво и отпил глоток.

– Он не пришел.

– Что? – Мое сердце пропустило удар. – Ты ему звонил?

– Нет. Я знаю только номер мобильного.

У меня пересохло во рту, липкая мерзость подкатила к горлу. Я была почти уверена, что каким-то образом наш розыгрыш – наша детская, дурацкая подстава – развалил весь мир на части.

– Тогда нам надо в «Аркадию». Надо его найти.

Майло приподнял бровь.

– Не сходи с ума.

– Не сходи с ума? – повторила я. Мое сердце билось так сильно, что я не могла говорить. Мы почти ничего не знали о Тайлере. Бармен, иногда угощает выпивкой. Никакой другой информации. Могло случиться что угодно. Соскользнул нож. Ты сопротивлялась. Бандана упала с его лица.

– Вот дерьмо. – Я обхватила голову руками. – Господи боже, Майло! Вот же дерьмо! Что, если она…

– Прекрати, – перебил он.

Но я не могла остановиться. Картины одна страшнее другой проносились у меня перед глазами.

– Вдруг она его узнала?

– Нет, – ответил Майло, но судя по тому, как он постукивал пальцами по переносице и избегал моего взгляда, я понимала: он думает так же.

Я взяла его за подбородок и придвинула к себе.

– Она могла сорвать с него бандану. Или бейсболку. Он мог испугаться. Мог что-то сделать с ней.

Майло отстранился.

– Прекрати. Серьезно. Ничего не случилось. Не могло. Он бы так не поступил. Он не такой.

Он не такой. Перед глазами все плыло. Взгляд перепрыгивал с хмурого профиля Майло на барную стойку, оттуда – на разноцветную массу на танцполе. Он не такой – человек, который согласился с ножом напасть на девушку за пару сотен баксов.

Прошло несколько часов. Сколько именно? Двенадцать? Волна адреналина хлынула в кровь. Я выдохнула и сжала челюсти. Шум в баре нарастал – это было ликование выживших, неожиданное, усиленное алкоголем и музыкой, всеми возможностями, которые сулил большой город, даже сейчас, даже в тени тех рухнувших башен. Или, может, как раз из-за них. Я сильнее стиснула зубы, сунула руки под бедра, ладонями вверх, чтобы вытереть пот об обрезанные джинсы. Невозможно что-то сделать, пока мы не узнаем, что произошло. Музыка в баре оглушала. Народу было слишком много.

Она в порядке, твердила я себе. В порядке. Ты столько раз выходила сухой из воды, хоть и не должна была. Никогда не попадалась. Такова была твоя суть. Ты всегда выживала.

Каждый раз, когда открывалась дверь, я поднимала голову, думая, что это ты. Вот сейчас, наверняка. Каждый раз, когда мне чудился смех – короткий, резкий, дерзкий, – который ты вызывала у людей, я искала тебя глазами. Но тебя не было. Ты не приходила.

Все вокруг начало вращаться. Текила, лимончелло, пиво – слишком много алкоголя для одного дня. Меня затошнило.

Я ткнула Майло коленом.

– Мне надо на воздух.

Он не пошевелился. Меня охватила паника. Я пихнула его обеими руками:

– Подвинься!

Он посмотрел на меня широко распахнутыми от удивления глазами и поднялся с дивана. Я протиснулась рядом с ним, пробежала мимо Лиззи и Тома, все еще танцевавших, мимо Бумера, разговаривавшего с барменом. Толкнула железную дверь, и холодный отравленный воздух наполнил легкие, подхватив меня в своем ядовитом вихре. Я кашляла и дрожала в своем худи, обрезанных джинсах и резиновых шлепках. Зубы стучали. О, этот запах! Жуткий, отвратительный запах!

Давясь, я согнулась над сточной канавой. Внутри застряло что-то уродливое – мерзкий комок, прилипший к слизистой желудка. Он не желал выходить, и я, дрожа, сунула два пальца себе в глотку. Наверняка станет легче, если от него избавиться. Но, как я ни старалась, ничего не получалось.

Дверь снова распахнулась, и Майло обхватил меня сзади обеими руками, шепча на ухо:

– Пожалуйста, успокойся.

Его руки давили, как железные прутья. Я не могла пошевелиться. Мне было знакомо это чувство, клаустрофобия, вина, страх и растерянность, злоба, растущая в глубине. Они вернули меня в прошлое. Я никому не желала зла. Страшные воспоминания захлестнули, накрыв с головой. Я не могла дышать. И вцепилась в руку Майло зубами, кусая изо всех сил.

– Господи Иисусе! – Он выпустил меня.

Мы стояли на тротуаре, уставившись друг на друга. Стук сердца отдавался в ушах, спина напряглась, как у бродячей кошки. Я смотрела на руки – они тряслись, словно страх и муки совести пытались прорваться сквозь кожу. Не сходи с ума.

Может, Майло прав? Может, я чересчур остро реагирую? Не прошло еще и суток. Это не означает, что Тайлер что-то с тобой сделал. Не означает, что я во всем виновата. Не означает вообще ничего.

– Извини, – сказала я. – Мне нехорошо.

Майло взял меня за руку и притянул к себе. От него исходил липкий запах леденцов и мокрого металла, как в парке аттракционов после дождя, но под этим букетом, где-то у него на рубашке, или на коже, или в волосах, я уловила тебя – жимолость, и сигареты, и духи «Энджел»²⁶. Я прильнула к его груди. Музыка в баре звучала глухо, отдаленно. Майло держал меня в объятиях. Я крепко уткнулась в него.

Он отстранился, я подняла голову, глядя ему в лицо, ожидая неизбежного соприкосновения наших губ. Он отвел с моего лба прядь волос.

– Анна…

Я ждала, запрокинув голову, с приоткрытым ртом, но поцелуя не последовало. Не в этот раз. Он разжал руки и выпустил меня. Я ощутила внутри пустоту, а еще стыд оттого, что выдала свое желание. Раньше он всегда меня хотел – провожал голодным взглядом, вожделея, – а теперь нет. В его глазах не было страсти. Только пустота.

Дверь снова приоткрылась. Лиззи. Она вопросительно глянула на Майло, положила руку мне на плечо.

– Ты в порядке, детка?

– В полном. – Вокруг было темно, холодно и тихо. – Мне просто надо поспать.

– Я провожу ее домой, – сказал Майло.

Лиззи скривилась.

– Серьезно?

– А что? – спросила я.

– Конечно, это не мое дело, – начала Лиззи, – но Уиллоу будет очень недовольна.

Майло уже собрался ответить, но мне стало так страшно, что он согласится с ней, что он передумает и бросит меня на ночь дома одну, что я его перебила:

– Мы будем сидеть и ждать ее.

– Ладно. – Лиззи развернулась обратно к двери. – Как хотите.

И тут меня озарило. Я обратилась к Майло:

– Давай пойдем к тебе!

Я была у Майло лишь однажды, когда мы заезжали за ним по пути в Бруклинский музей, но внутрь не заходила.

– У меня там сосед, – возразил он. – И до тебя ближе.

– Оки. – Я отвернулась. Это была проверка, и он ее провалил. Он не хотел быть со мной у себя дома, только у нас. То есть там, где ты можешь увидеть.

Мы пошли в молчании; он подстраивался под мой темп, как большой пес на поводке. К тому времени, как мы добрались до нашего крыльца, моя печаль переросла в возмущение. То самое, что закипало внутри все это лето.

Я полезла за ключами, но тут Майло заговорил:

– Надеюсь, она дома.

Это был удар ниже пояса. Перепрыгивая через две ступеньки, я помчалась вверх по лестнице и наверху едва смогла отдышаться. Тебя не было. Никакого беспорядка. Ни полупустой банки с диетической колой, брошенной на столе. Ни вони «Парламента» в воздухе. В попытке отвлечься я опять включила телевизор: проверять твою спальню Майло пошел сам.

В новостях не было ничего нового.

Совсем ничего.

Глава 6. Четыре года назад

После второго занятия «Двух Измерений» Уиллоу задержалась в студии, как и Анна.

– Ну что, Голливуд… – Она улыбнулась с хитрецой, протягивая Анне конверт. – Держи.

Открыв конверт, Анна увидела свою фотографию: черно-белую, проявленную в фотолаборатории, почти идентичную той, что Уиллоу предъявила в качестве домашней работы, за исключением пряди волос, прилипшей к губам. Ниже лежали еще снимки. Анна насчитала шесть.

– Посмотри на свою руку, – сказала Уиллоу, кивнув на фото. – Выглядишь как супермодель. Трагическая красота.

Анна не знала, что отвечать. У нее не было слов, чтобы выразить, как она обрадована, встревожена и одновременно испугана.

– Это тебе. – Уиллоу перевернула верхний снимок, показав небольшой автограф. – Я их подписала, чтобы, когда я стану знаменитой, ты тоже разбогатела.

– К тому времени и я стану знаменитой, – смеясь ответила Анна. Впервые в жизни она вслух заявила о своих амбициях.

Уиллоу склонила голову набок и приподняла брови.

– Тогда напиши для меня картину. И подпиши ее.

Они стояли лицом к лицу. Анна поняла, что этот момент – как соглашение, которым скрепляют договор. Они были равны, и каждая могла вознести другую на невероятную высоту, к славе. Им предстояло стать звездами на одном небосклоне.

Шли недели. Лиззи присоединилась к ним в студии, втроем они занимались и болтали – и сдружились. Они вместе ели в столовой, ходили на лекции, встречались в библиотеке и позировали на камеру Уиллоу. Это была первая в жизни Анны настоящая дружба после долгих лет одиночества, и она очень ее ценила. Она настолько привязалась к Уиллоу и Лиззи, что их часто принимали за сестер. Уиллоу нравилось вводить окружающих в заблуждение, ради шутки она брала одежду Анны, чтобы больше походить на нее, или, покрасив волосы в тот же цвет, делала совместные фотографии, когда они сидели на стенке возле Хайсмита. Сначала Анну это смущало, но возражать она не смела – слишком боялась все испортить и показаться неинтересной.

В кампус пришла осень, листья сменили цвет, трава стала коричневой, а ветер – ледяным. Анна смешивала краски и бросала их пятнами на холст, натянутый вручную, который рвала и резала, когда ей вдруг хотелось. Лиззи рисовала комиксы черными чернилами, заполняя альбом за альбомом приключениями своего космического персонажа, «крутого инопланетного мстителя», по прозвищу Поэт. К тому времени Анна уже познакомилась с такими именами, как Рой Лихтенштейн²⁷, Такаси Мураками²⁸ и Ёситомо Нара²⁹, художниками, которые возвели рисование мультфильмов в статус искусства, окрестив его «нео-поп», хотя это не означало, что оно ей нравилось. Работы Лиззи казались ей чересчур простыми и, если уж говорить честно, технически несовершенными.

Тем временем Уиллоу не делала практически ничего. Вместо занятий она читала. Притаскивала в студию кучу книг – монографии по разным художникам, тома по теории постмодернизма, манифесты и журналы, письма и статьи. Чаще всего она лежала на цементном полу – голова на сумке, ноги на перекладине стула, маркер без колпачка, зажатый в зубах, и книга в руке.

В одну октябрьскую пятницу Уиллоу отбросила тоненькую брошюрку под названием Жизнь и творчество Доры Маар³⁰ в сторону и села.

– Ужасная скука! – воскликнула она. – Едем на шопинг.

Волшебный шар, наполнявший Анну последние шесть недель, мгновенно сдулся. Она была так счастлива – но знала, что долго это не продлится. Было лишь вопросом времени, когда возникнет проблема. И вот она проявилась: Уиллоу и Лиззи были куда богаче, чем она. Бриллиантовые сережки и постельное белье с монограммой, косметика дорогих брендов и сколько угодно альбомов по искусству. Анна же питалась в столовой за счет университета и получала от родителей небольшую сумму, которой хватало на взносы за студию и пару шоколадок в неделю. На шопинг ничего не оставалось.

– Я не могу, – сказала она, не поднимая головы от холста с размывами желтой и белой краски, который только что начала.

Уиллоу ее проигнорировала.

– Мы можем взять «Ровер»?

Лиззи пожала плечами.

– Конечно. Хочешь поехать в Коламбус?

– Я не могу, – повторила Анна с нажимом. Она не только не могла поехать на шопинг – ее мутило от одной мысли о том, что после двух часов пути до Коламбуса они окажутся буквально на соседней улице от Генри и родителей. Она не была готова рассказать Уиллоу и Лиззи о Генри. Это изменило бы их отношение к ней. Она снова стала бы той несчастной девочкой.

Уиллоу отряхнула пыль с вельветовых брюк.

– Нет смысла тащиться в такую даль.

– Тогда куда? – поинтересовалась Лиззи, наморщив нос. Близ кампуса Болвина не было других магазинов, кроме «Уолмарта».

Уиллоу уперла руки в бока и ухмыльнулась.

– Вы что, сучки, никогда не закупались в секонд-хендах?

Лиззи рассмеялась, но Анна ничего не сказала. Мама покупала ей одежду в «Лазарусе». В редких случаях ей разрешалось съездить в аутлет и выбрать со скидкой пару вещичек из сетевых магазинов вроде «Джей Крю» или «Банана Репаблик». Однако о секонд-хенде и речи не шло. Анна считала, что это для бедных, а ей не хотелось быть бедной. Тем не менее сейчас, окидывая взглядом Уиллоу, с бриллиантами в ушах и носу, тигровым глазом в пупке, но при этом в истертых чуть не до дыр вельветовых штанах и футболке с надписью «МЕРТЛ БИЧ'84», она начинала кое-что понимать.

– Твоя одежда оттуда?

Уиллоу кивнула.

– Там можно урвать чумовые шмотки буквально за доллар, если умеешь искать.

Анна посмотрела на собственную одежду – школьный свитер в красно-белую полоску и не лучшим образом сидящие джинсы. Наряды Уиллоу могли казаться странными и старыми, но это был ее выбор. Ее стиль.

– У меня и доллара лишнего нет, – призналась Анна.

– Да брось, – фыркнула Уиллоу в ответ. – Сколько ты тратишь в своем дурацком автомате? Шоколадки тебе не нужны. Ты питаешься искусством.

– Господи боже! – воскликнула Лиззи, смеясь.

Но для Анны это было откровением. Они ей и правда не нужны.

– Идем, – сказала она.

Старый «Рейндж Ровер» Лиззи цвета хаки был припаркован за зданием администрации. Обходя его сзади, Анна заметила на бампере наклейку: ВЫПУСКНИК БОЛВИНА. Они все забрались в салон, и Лиззи протянула Уиллоу толстую черную папку с CD.

Анна захлопнула дверцу.

– Твои родители что, учились в Болвине?

Лиззи глянула на нее в зеркало заднего вида.

– Ага, и бабушка с дедом, с маминой стороны. Наследственное право.

– Что это значит?

Уиллоу обернулась, мстительно ухмыляясь.

– Что папочка состоит в попечительском совете.

Лиззи толкнула Уиллоу локтем.

– Ой, все! Это означает, что мои родители здесь учились, поэтому приняли и меня.

– А еще? – прищурилась Уиллоу.

Лиззи рассмеялась.

– На самом деле, это мамочка в попечительском совете. Вот так.

Анна смеялась с ними вместе. Наконец все стало на свои места. Лиззи не была талантливой – просто богатой. Анну это неожиданно подбодрило – она-то попала в Хайсмит исключительно благодаря таланту. Как и Уиллоу.

Лиззи кивнула на бардачок.

– Там черная косметичка, Уиллз, достань.

Уиллоу покопалась в бардачке и вытащила прошитую кожаную косметичку. Расстегнула молнию сверху и пискнула.

– Где раздобыла?

– В Луисвилле, на прошлой неделе. Но я и в Болвине знаю, у кого можно купить, если надо. – Она свернула на Мейн-стрит, потом посмотрела на Уиллоу. – Я не была уверена, что тебя это интересует.

– Ха! – воскликнула Уиллоу. – Меня все интересует.

Анна защелкнула ремень безопасности. Она догадывалась, что в косметичке, но не знала, как себя повести. Уиллоу и Лиззи отличались от нее. У них были парни в старшей школе; они ходили на вечеринки, напивались и, наверное, занимались сексом, хотя их дружба еще только зарождалась и они не обсуждали подобные вещи. Уиллоу и Лиззи имели опыт, которого у Анны не было. Она не ожидала такого, когда ехала в Болвин, – эти девчонки не были частью плана.

Волосы Анны разлетались на ветру. Кожа была прохладной и мягкой. Ее сердце неровно стучало, и ей это не нравилось. Она почувствовала руку на своем плече и подняла веки. Уиллоу.

– Я так рада, что нашла вас обеих, – произнесла она.

Анна снова зажмурилась, запрокинув голову и приоткрыв рот. Они в «Рейндж Ровере» Лиззи, на плоской двухрядной дороге в глуши Огайо, продуваемой холодным ветром, под «Бисти Бойз»³¹, играющих в динамиках, мчатся куда-то без оглядки.

Двадцать минут спустя они вошли в ангар Армии спасения³², пропахший нафталином и сапожной ваксой. Уиллоу потащила их в мужской отдел, где они принялись копаться в кучах одежды – слежавшихся плащах и шерстяных слаксах, вельветовых штанах из семидесятых вроде тех, что были на Уиллоу. В отделе для мальчиков им попались свитера «Фер Айл» и старые сорочки реглан с нашитыми именными бирками. Они откопали длинные юбки в клетку и блузки «оксфорд», шарфы, шляпы, байковые рубашки и джинсы-клеш.

Анну удивило, что все разрешалось примерять, – и вот они в большой общей примерочной, где одна стена целиком состоит из зеркал. Уиллоу стянула футболку. Фигурами они сильно различались: груди и бедра Уиллоу были округлые, талия узкая, словно зажатая корсетом. Пока она примеряла свитер грубой вязки, Анна быстро сняла собственную одежду.

Натянуть чужие джинсы и тонкий белый свитер из детского отдела – все равно что стать другим человеком, думала она. Девушка опасалась набрать «пять кило первокурсницы», но ничего подобного не произошло – иногда она практиковала жесткие диеты, которые находила в журналах. За последние два месяца она даже сбросила вес. И теперь, стоя между подругами, смотрела на себя, худую, высокую, какую-то незнакомую.

– Ух ты, Голливуд! – сказала Уиллоу, поворачиваясь к ней. – Выглядишь круто. Прямо как модель.

– Не видела никогда таких моделей, – промямлила Анна.

Ей казалось, что она охрипла. Глядя в зеркало, она расстегнула на спине крючки бюстгальтера и бросила его на пол. Джинсы облегали бедра, свитер чуть-чуть не доходил до талии. Соски дерзко торчали вверх. Она привстала на цыпочки и облизала губы.

Уиллоу была права. Еще никогда она не выглядела лучше.

– Берем все, – решила Уиллоу. – И идем развлекаться.

Они переоделись в комнате Уиллоу, от души залив одежду ее духами, чтобы отбить запах нафталина. Анна натянула клеши и детский свитер, на ноги обула лоферы Уиллоу на платформе. Все вместе напялили огромные мужские пальто, доходившие до пят и болтавшиеся на плечах, взяли друг друга под руки и зашагали через кампус – мимо общежитий братств, откуда вырывался хип-хоп, девушек из сестринств, пошатывавшихся на обязательных шпильках от «Найн Уэст»³³, Хайсмита и озера Уобаш. За границу кампуса, в одно местечко, о котором слышала только Уиллоу.

«Бар-Кар» был обычной забегаловкой с жареным арахисом в ведерках, столом для бильярда и танцульками по вторникам. Ни у одной из них не было фальшивого удостоверения личности, но они выглядели достаточно взрослыми, и никто не задавал вопросов. Усевшись вдоль латунной барной стойки, они пили из банок дешевое пиво. Блаженство, охватившее Анну в машине, развеялось, и ей ужасно хотелось его вернуть. Ностальгия – единственное, что пришло ей в голову, хотя она испытала это чувство пару часов назад.

Они болтали между собой: в основном о себе и о том, чем собираются заниматься в жизни.

– Нью-Йорк – единственный вариант, – провозгласила Уиллоу. – Единственное место, куда стоит стремиться.

– Даже не знаю. – Анна окунула палец в лужицу, оставшуюся на стойке от мокрого донышка банки. – Я всегда хотела закончить магистратуру. – Она не собиралась рассказывать им про Йель, куда мечтала попасть с момента, когда узнала о его существовании. Боялась, что, озвучив мечту, разрушит ее, сделает неосуществимой.

– Так пойди в Университет Нью-Йорка, – сказала Лиззи. – Можем все пойти. Или в Колумбийский.

– Пустая трата времени, – отрезала Уиллоу, взмахнув рукой. – Надо ковать железо, пока горячо.

Анна улыбалась, но чувствовала, что вокруг ее шеи словно затягивается петля.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? – Уиллоу взяла лицо Анны в ладони. – Да ты посмотри на себя!

Анна приоткрыла рот, но, прежде чем успела придумать ответ, Уиллоу отпустила ее, указав на Лиззи, а потом на себя.

– Посмотри на нас. Железо, черт его дери, горячо прямо сейчас. У нас будет огромный лофт в Сохо. Кейп возьмет нас в свою галерею. Нас будут приглашать на свидания аристократы. Или рок-звезды. «Артфорум» будет гоняться за нами. «Пейдж», мать его так, «Сикс» будет гоняться за нами. – Она широко раскинула руки. – Весь город будет стоять перед нами на коленях!

– Тебе не нужна магистратура, чтобы встречаться с рок-звездой, – смеясь, заметила Лиззи.

– Мы слишком хороши для магистратуры, – провозгласила Уиллоу.

Анна широко улыбалась. Она до сих пор ощущала зависимость от реакции Уиллоу. И готова была ответить «да» на любое ее предложение.

– Эй, глядите-ка, – сказала Лиззи, кивая на дверь. Двое парней, примерно их возраста, скорее всего тоже из Болвина, входили в бар. Один невысокий, плотный, с рыжеватыми волосами до подбородка. С виду небрежный, но за этим образом скрывался недавний аккуратный школьник. Пентименто³⁴. Второй парень был худой и высокий, в шапке и с длинными волосами. В обмен на предъявленные документы они получили от бармена по пинте светлого пива.

Анна наблюдала, как Лиззи и Уиллоу пялятся на них. Как подруги выпячивают губы и отводят назад плечи, принимая выигрышную позу. Она замерла.

Эти парни вызывали опасение. И интерес.

Не успели они допить свое пиво, как парни уже подошли знакомиться с маленьким подносиком шотов. Темноволосый наклонился над Анной, чтобы затушить сигарету.

– Лимончелло, – сказал он, встретившись с ней взглядом. Объективно он не был красив – слишком широкий лоб, скошенный подбородок, – но все меняли густые темные ресницы, и полные губы, и уверенность, поразившая Анну в самое сердце.

– Это нам? – притворно изумилась Уиллоу. Анна знала – она привыкла, что ей все достается даром. Перед ней открывали двери. Ее угощали напитками. Давали прикурить. Помимо красоты, она была умная, дерзкая и необычная, от нее исходило сияние. Уиллоу привыкла ко всеобщему вниманию. Принимала его за должное. Словно так и надо.

Уиллоу и Лиззи взяли по стопке, Анна последовала их примеру. Они улыбнулись, поблагодарили парней, Анна тоже. Они чокнулись и опрокинули по шоту, Анна повторила за ними. Ликер пился легко, как лимонад.

– Ням, – сказала Уиллоу, облизнув губы.

– Ням, – сказала Анна.

– Дайте-ка угадаю. – Рыжеволосый щелкнул своей «Зиппо». – Вы с факультета искусств?

Уиллоу закатила глаза и фыркнула, как будто никогда еще не слышала столь очевидного предположения.

– И как ты только догадался?

Они представились, и оказалось, что парни тоже первокурсники, конечно, с фальшивыми удостоверениями, кучей наличных и нескончаемым запасом сигарет, но с факультета искусств только один из них – Том. Они с Лиззи тут же затараторили про комиксы и мангу, выкуривая одну сигарету за другой и размахивая руками. Темноволосый, Майло Арванитис, изучал философию, потому что, как он выразился, любил «пошевелить мозгами».

Говоря это, он посмотрел на Анну, и она, помимо своего желания, была заинтригована. Майло разительно отличался от парней, с которыми она росла. Казался старше, хоть и был того же возраста. Увереннее. Сдержаннее. Ей понравилось его имя и джинсы, болтающиеся на его бедрах. Понравилось, как он опирается о барную стойку, его острый нос, пристальный взгляд больших карих глаз. Понравилось, что он не знает о Генри и о том, что с ним случилось. Этот парень видел только ее, и, судя по взгляду, картина была ему по вкусу.

Анне хотелось, чтобы он и дальше не сводил с нее глаз, поэтому она спросила первое, что пришло в голову:

– Что за фамилия – Арванитис?

Он улыбнулся, и бабочки запорхали у Анны в животе. Майло провел пальцами по своим густым темным волосам.

– Моя семья из Греции.

– Греческий философ, – сказала она с улыбкой.

Уиллоу усмехнулась.

– Окей, Сократ.

Майло закатил глаза, но Анна видела, что прозвище ему понравилось.

– Я тоже увлекаюсь искусством, – заметил он. – Во многом поэтому я здесь. Хочу пройти кое-какие курсы в Хайсмите. Живопись, фотографию…

– Это моя основная специальность, – откликнулась Уиллоу. – С седьмого класса увлекаюсь.

Майло высоко поднял брови.

– Тогда где твоя камера? Разве тебе не надо постоянно быть начеку, чтобы не упустить решающий момент?

Уиллоу взяла его в рамку из пальцев.

– Щелк!

Взгляд Майло остановился на Уиллоу и остаток вечера уже не отрывался от нее. Анну поглотило странное чувство – то ли страх, то ли тоска. Неужели так легко потерять мужское внимание? Уиллоу правда настолько особенная?

Анне хотелось встать между ними, широко раскинув руки, но она понимала, что так нельзя.

Она могла только смотреть.

На следующий день Анна сидела в библиотеке Хайсмита: копировала Гентский алтарь³⁵, когда на ее стол приземлился квадратик сложенной бумаги – вроде тех записочек-оригами, которыми другие обменивались в школе. Оглянувшись и не найдя того, кто мог его подбросить, Анна развернула листок.

Незнакомый почерк, без подписи:

«Надо что-то делать с этим кошмаром».

Анна нахмурила лоб. Перевернула листок и снова обвела взглядом библиотеку. Может, записка не ей? Может, листок выпал из чьей-нибудь сумки, а она и не заметила? Анна осторожно свернула квадратик и отложила в сторону, снова взявшись за красный карандаш. Она срисовывала жертвенного агнца братьев Ван Эйк³⁶, кровь которого капала в чашу. Ей нравилось копировать произведения, которые они разбирали на истории искусства; это помогало проникнуться ими, лучше понять технику художника, использование цветов и текстур. Она уходила в работу с головой, забывая обо всем на свете, поэтому отвлеклась от странной записки. Она больше не замечала людей вокруг, шелеста страниц, покашливаний и шепота. Ничего не слышала. Не чувствовала. Погрузилась в другой мир. В свое искусство.

Внезапно холодные пальцы схватили ее за шею. Чей-то голос шепнул на ухо:

– Бу!

Анна замерла; шею закололо. Это была всего лишь Уиллоу – смеялась и подтягивала к Анне стул.

– Получила записку? – спросила она, улыбаясь и широко распахнув глаза. Она грубо обкорнала волосы в топорную стрижку пикси. С диковатым блеском в глазах она походила на Питера Пэна под мухой.

– Что ты сделала со своей прической? – ахнула Анна.

Уиллоу проигнорировала вопрос, разглядывая ее рисунок. Провела пальцем по черным крыльям ангела.

– Очень красиво, – сказала она. – Почему ты не пошла в фигуративную живопись?

Анна захлопнула блокнот.

– Это просто копия. – Ей нравился реализм, нравилось фигуративное искусство, но она занималась ими только ради практики. Сама ни за что не стала бы так писать. Это было слишком красиво. Серьезная современная живопись существовала в другой плоскости, на другом уровне. Была, практически по умолчанию, абстрактной. Вспомнить хотя бы гигантского Франкенталера³⁷ в МоМА. Если Анна начнет рисовать лица, то вполне может скатиться до уровня Лиззи и закончить иллюстратором в юмористическом отделе какой-нибудь газетенки или того хуже – нигде.

– С каким кошмаром надо что-то делать?

Уиллоу оттопырила указательные пальцы, изображая дула пистолетов, и приставила к вискам.

– Вот с этим.

Анна рассмеялась.

– Зачем ты вообще постриглась?

– Скучно стало.

– Боже… – Анна подергала торчащие кончики волос Уиллоу. – И чем я могу помочь?

Уиллоу вытащила из сумки упаковку дешевой краски для волос и шлепнула на стол. Платиновый лед – гласила этикетка. Максимальное осветление.

Анна посмотрела на Уиллоу, высоко вскинув брови.

– Ты серьезно?

Уиллоу закатила глаза и улыбнулась.

– Это просто волосы, Голливуд. Не пугайся так.

Вечер многое изменил. Лиззи с Томом сначала выбегали из бара целоваться на холоде, потом, опьянев и расслабившись, целовались уже в баре, у всех на глазах, не отлипая друг от друга и хватаясь за руки, ноги и пряжки ремней.

Анну это не удивляло. Они с Уиллоу строили друг другу гримасы и насмешливо передразнивали сладкую парочку. Новая стрижка и цвет волос преобразили лицо Уиллоу, подчеркнув ледяные голубые глаза и острые скулы. Она нарисовала толстые черные стрелки и накрасила губы алым, так что теперь привлекала еще больше внимания.

Майло возник перед ними, скрестив руки на груди и широко расставив ноги.

– Я мог бы сменить специализацию.

– На какую? – поинтересовалась Уиллоу, косясь на его бокал. – Пивоварение?

Майло улыбнулся.

– Живопись.

Анна попыталась поймать его взгляд, но он на нее не смотрел. Опустив подбородок, Майло не сводил глаз с Уиллоу. Только с Уиллоу.

Уиллоу облизнула губы.

– Ну круто, Сократ.

– Мы бы учились в одной группе. Как думаешь, мне стоит?

В приглушенном освещении бара волосы Уиллоу светились. Она улыбнулась Майло; ее алый рот приоткрылся, как мышеловка.

– Безу-мать-твою-словно!

Анна почти услышала щелчок, с которым они, как две шестеренки, сложились в единый механизм. Она смотрела, как Уиллоу тащит Майло на танцпол, под песню Джуэл³⁸, слишком громкую, слишком знакомую, слишком отчаянную. Руки Майло ощупывали ее всю, его лицо было как гротескная маска наслаждения. Кажется, он сейчас ее съест, с отвращением думала Анна.

На грудь словно опустилась гранитная плита, пригвоздив ее к барному табурету. Бармен предложил еще пива. Она сумела лишь покачать головой, не в силах допить даже то, что уже стояло перед ней. Не могла сделать больше ни глотка. Ей хотелось разбить бокал о голову Уиллоу.

Вместо этого она соскочила на пол. Надо было выбираться из бара, пока она не выставила себя на посмешище. Их шерстяные пальто болтались в общей куче на вешалке в углу. Она отыскала свое и замерла. Пальто Уиллоу было сразу под ним. Может, дело было в алкоголе, от которого она утратила бдительность, хранимую лет с семи, но Анне вдруг стало наплевать на последствия. Она выдернула из кучи оба пальто, свалив остальные на грязный пол.

Снаружи было темно и холодно, она почувствовала себя ужасно глупо, потому что теперь ей предстояло одной тащиться целых две мили до кампуса. Анна набросила пальто Уиллоу поверх своего, думая так защититься от опасностей, таящихся в темноте. Шагая вперед, она размышляла о своем искусстве, ярких цветах и рваном холсте, значении, которое в них вкладывала. Возможно, стоило бы порвать пальто Уиллоу, раскрасить его, заплести в косы – превратить в арт-объект. Она сунула руки в карманы и нащупала что-то холодное и тяжелое.

Вытащила и рассмотрела. Связка ключей. Брелок в виде Эйфелевой башни. Блин. Анне стало стыдно, что она схватила чужое пальто – это было так по-детски! Она остановилась и через плечо оглянулась на бар. И что теперь делать?

Она сжала ключи в кулаке и опустила в свой карман. А пальто Уиллоу бросила на тротуаре.

Глава 7. Утро среды

Я моргнула и открыла глаза. На экране телевизора проплывали молчаливые кадры: улицы и машины, серые от пепла, разбитые окна, металлическая арматура, торчащая из развалин, как скелет какого-то доисторического существа. Пошарила рукой по дивану, схватила пульт – достаточно! – и экран снова стал черным.

Во рту чувствовался кислый привкус, язык присох к небу. Майло, свернувшись клубочком, лежал на полу, полуприкрытый моим старым одеялом. На нем по-прежнему были мешковатые штаны и футболка, на пятке белых спортивных носков темнела дыра. Он сложил ладони под щекой и прислонился головой к подлокотнику дивана вместо подушки. Веки были закрыты, рядом лежал потрепанный Кафка, «Процесс», в бумажной обложке, и стояли ботинки. В них он сложил ключи, кошелек, сигареты и зажигалку – все, что должно быть под рукой, аккуратно собранное вместе.

Я медленно поднялась, боясь его разбудить, прижалась ухом к твоей двери. Ничего. Я осторожно ее открыла, уверенная, что найду твои следы: включенный проигрыватель, номера «Артфорума», разбросанные по постели, даже тебя саму, лениво выпускающую дым в треснувшее окно.

В комнате ничего не было – только твой запах.

Я на цыпочках прокралась к себе, проверила мобильный телефон. Набрала номер родителей, но ничего не произошло. Связь по-прежнему не работала. Я подумала, что придется купить новый домашний аппарат – пятьдесят долларов как минимум, а это означало, что я пока не смогу пополнить свои запасы красок и холстов. К чертовой матери! Пусть Майло платит. Надоело подбирать за всеми их дерьмо.

Я включила компьютер в телефонную розетку и зашла в интернет, покусывая губы, пока загружалась поисковая страница. Проверила во входящих твое имя. Если после нападения ты пошла в полицию, как ожидалось, они должны были по меньшей мере проводить тебя куда-то, где есть компьютер и откуда ты могла бы мне написать. Но в почте не было ничего, кроме пяти сообщений от моей семьи, включая одно от брата, где говорилось просто: «Приезжай домой!» Генри было семнадцать, но он выглядел младше своих лет, отставая в развитии во всем, от речи до спортивных навыков. Ему поставили диагноз «эпилепсия» и благодаря лекарствам и терапии кое-как привели в порядок, но он всегда отличался от остальных. Я любила его всем сердцем, любой ценой была готова защищать и оберегать, но чувствовала себя виноватой за жизнь, которую веду, и за свободу, которой он не обладает.

Я написала ответ: «Генри, я не могу. Аэропорты закрыты. Мой телефон не работает, но я в безопасности, не беспокойся. Я с моими друзьями. Позвоню вам, как только смогу. Скажи маме и папе. Я очень тебя люблю!»

Я нажала на отправку, представила, как родители читают через его плечо, скрестив руки и состроив кислые гримасы, и постаралась выкинуть их из головы. Вместо этого подумала написать в «Ля Соретт» – но поняла, что не знаю их электронки. В любом случае завтра мне надо было выходить только в дневную смену. Открыв сайт Фонда Эндрюс, я подождала, пока страница загрузится. Я часто заходила туда с тех пор, как узнала о конкурсе, читала и перечитывала правила, успокоения ради, чтобы строить планы, следить и ничего не упустить:

* Заявка от художника (готово)

* Портфолио (готово)

* Одна работа, представляющая творчество заявителя (не готово)

Слова одна работа были шифром. Они означали шедевр. То, что я искала все лето. Ни одна из моих работ в колледже, даже «Прилив», не была для этого хороша. Не хватало чего-то яркого, взрывного. Оставалась некая недосказанность. Кейп был прав – картина слишком нежная, слишком утонченная, слишком женственная. Мне нужно нечто новое, выражающее все мои убеждения как художника и одновременно способное вызвать отклик во всем арт-мире. Если я пройду первичный отбор, вместо слайда потребуется оригинал: его перевезут в здание фонда, где будут рассматривать и оценивать воочию. Работа должна быть провокативной. Броской. Запоминающейся. Такой, чтобы было невозможно отвести взгляд.

Прием заявок заканчивается в полночь 31 декабря 2001 года.

Два с половиной месяца. Я закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. Вчерашняя вонь ударила мне в нос – острый запах страха, металла и резины с привкусом катастрофы, застоявшийся табачный дым и дешевое пиво в «Счастье». Я стащила футболку и обрезанные джинсы, потянулась перед зеркалом, провела пальцами по ребрам, как по клавишам фортепиано, нащупала мягкие участки между ними, в которые легко мог проникнуть нож. Надавила пальцем так, что стало больно.

Пока я стояла под душем, в голове, подобно хищным птицам, кружились мысли. Где же она? Почему не отыскала телефон-автомат? Не написала с компьютера? Я мылила голову шампунем, а в глубине души поднимался страх. Она узнала Тайлера и попыталась отбиваться. Он запаниковал. Он все испортил.

Я крепко зажмурилась. Не сходи с ума. Я знаю тебя, Уиллоу. Ты играешь с огнем просто забавы ради. Умеешь позаботиться о себе. С тобой все в порядке. С тобой всегда все в порядке. У твоего босса дом в Вест-Виллидж, из Челси туда можно дойти пешком. Скорее всего, он запер галерею и увел весь персонал к себе и ты сейчас дрыхнешь в мягчайшей пуховой постели. Нисколько не беспокоясь о нас. Тебе все равно, что мы волнуемся. Прошел всего один день. В другое время я бы и внимания не обратила, что тебя нет. Никто из нас не обратил бы.

Пока я вожу бритвой по подмышкам и линии бикини, мои мысли упорно возвращаются к тебе. Ты могла бы, по крайней мере, позвонить Лиззи. И почему Тайлер не пришел вчера на встречу с Майло? Мы совсем его не знаем – известно только, что он держит бар. За его улыбкой может скрываться кто угодно. Даже настоящее чудовище.

Сердце начинает резко колотиться, рука дрожит, на голени проступает красная полоска пореза. Кровь бежит по ноге к пальцам. Подставляю ногу под холодную воду, сердце выскакивает из груди, во рту сухо. Смотрю, как кровь исчезает в водостоке. Перед глазами встает разочарованное лицо Лиззи, когда она вчера вышла за мной из бара, и ее слова, что Уиллоу убьет вас обоих.

О, Лиззи, думаю я. Ты и понятия не имеешь.

Выйдя из душа, я наскоро вытерлась, приложила полоску туалетной бумаги к порезу, чтобы остановить кровь. Закинула волосы вперед и замотала полотенцем. Твой белый шелковый халат, висевший на крючке, походил на ангельские крылья. Я прикоснулась к рукаву – захотелось ощутить под пальцами его мягкость и прохладу. Восхитительно. Сняв халат с крючка, я завернулась в него.

Я прошла в твою спальню, уверенная, что сейчас во всем разберусь, отыщу пометку в календаре или записку на рабочем столе. Провела пальцами по папкам с проявленными негативами, разложенными по пластиковым конвертам. Единственное, что ты содержала в порядке. Прикоснулась к смятым простыням, подавляя желание отыскать покрывало и заправить кровать, но замерев вместо этого перед стеной черно-белых автопортретов. Их было тридцать девять, все в рамках, развешанные как в галерее. Я вгляделась в твое лицо на центральном снимке: белые волосы уложены вверх, как корона, под носом пятнышко тени, губы словно освещает луна. Конечно, ты была красива, но с тобой всегда было что-то не так. Что-то подавленное, злое и жестокое таилось прямо под поверхностью.

Я выдвинула верхний ящик стола, обнаружив шарф от «Эрме», принадлежавший твоей матери. Я достала его, пощупала желто-голубой шелк и заметила на дне ящика фотографию. Перевернула – черно-белый снимок, 9×12, отпечатанный в домашней лаборатории и чуть передержанный. На нем была я. Сидела на стенке перед Хайсмитом. Старое фото, наверное, с первого курса, раз на мне те дурацкие вельветовые клеши и голубая шапка бини. Поднеся его к глазам, чтобы рассмотреть и понять, когда он был сделан, я заметила на заднем плане фигуру. Джон Поттс. Стоит, прислонившись к зданию, и разговаривает с профессором Кейпом.

– Что ты делаешь?

Я бросила фото и резко задвинула ящик. Майло уставился на меня, стоя у дверного проема и скрестив руки на груди. Глаза заплыли, а все остальное – нос, скулы, локти, даже черные волосы, падающие на лицо, – казалось колючим.

– Ничего.

– Это ее халат?

Я расправила плечи.

– Мой был грязный.

Он продолжал смотреть на меня, и я отвела глаза.

– Нашла что-нибудь? – спросил наконец Майло.

Я покачала головой.

– Могу поспорить, Филип Рош увел персонал из галереи к себе. Туда можно дойти пешком. Всего тридцать кварталов.

Майло вошел в комнату и принялся рассматривать твои книжные стеллажи, мягко проводя пальцем по корешкам. Потом, как и я, повернулся к автопортретам. Внезапно это место превратилось почти в храм.

Не глядя на меня, он сказал:

– Ты проверяла электронную почту?

– Да, – ответила я. – Там ничего.

– Надо пойти к Лиззи, – продолжал он. – Она могла позвонить туда.

А может, снова подумалось мне, Тайлер перерезал ей горло. Может, он проткнул тебя ножом. Может, ты лежишь мертвая на том складе, и копы никогда тебя не найдут, потому что они все в финансовом квартале, выкапывают выживших из груды дымящихся обломков на площади в два акра.

Подмышки намокли. Я вся дрожала. Хотелось срочно куда-то бежать.

– Может, нам стоит… – начал Майло. – Как думаешь, не пора ли позвонить в полицию?

Я замерла, уставившись на него.

– Ты мне скажи, Майло. Я знать не знаю этого Тайлера.

Он быстро затряс головой, взад-вперед, взад-вперед, словно в треморе.

– Не из-за Тайлера. Я просто волнуюсь, что она…

Он вытер ладони о грязные вельветовые брюки. Провел по ним ногтями, и от этого звука у меня все сжалось внутри.

– Что она что?

Майло не ответил, но этого и не требовалось.

Я могла все представить и без его помощи.

Глава 8. Три с половиной года назад

Уиллоу колотила в дверь:

– Детка, это я. Открывай!

Анна – в старой футболке и мужских шортах, в которых обычно спала, с размазанной по глазам вчерашней тушью – сидела на полу, возясь со своими красками. Она сразу подумала о пальто Уиллоу, брошенном на тротуаре, и ключах, так и лежавших в ее кармане.

– Привет.

Она попыталась понять по лицу Уиллоу, знает ли та о ее выходке, но Уиллоу затанцевала по комнате в леопардовой футболке и черных лосинах, с растрепанными осветленными волосами, зачесанными на косой пробор, сделала два полных оборота и плюхнулась на голый деревянный пол. Скрестив ноги, она склонилась над коробкой из-под обуви, в которой Анна хранила краски. На куске картона, только что смешанные, ярко сияли кружки желтого и оранжевого.

Уиллоу провела пальцем по батарее тюбиков.

– Боже, у тебя тут все так аккуратно! – Она рассмеялась. – А я даже свои ключи найти не могу.

Сердце Анны пропустило удар.

– Ты потеряла ключи?

Все происходило как в замедленной съемке – алкоголь и вечеринки были для Анны в новинку, и сейчас она чувствовала себя вялой и слегка отупевшей. Закрыв дверь, Анна спросила:

– Где ты ночевала?

Уиллоу чиркнула спичкой и оставила ее гореть в пальцах.

– У Майло.

Анна отвернулась. Только теперь она поняла, какую ошибку совершила, забрав ключи. Создала для Уиллоу и Майло идеальные условия, чтобы остаться наедине. Идиотка. Содержимое желудка подкатило к горлу, во рту стало кисло. Она завозилась с флаконами на туалетном столе.

Уиллоу задула спичку; в воздухе повис запах серы.

– Утром пришлось взять у коменданта мастер-ключ. – Она зажгла другую спичку. – Он сказал, если не буду осторожнее, придется платить пятьдесят долларов за новый.

Анне не надо было смотреть на Уиллоу, чтобы понять, что она улыбается. Плевать она хотела на пятьдесят баксов. Они ничего не значили для нее.

Анна брызнула дешевыми духами с ароматом ванили на запястья и потерла их.

– И как тебе ночь? Как тебе он?

Уиллоу ничего не ответила. Ее молчание внушило Анне надежду. Может, все было плохо. Может, между ними случилось что-нибудь ужасное.

Анна повернулась.

– Так себе?

Уиллоу покачала головой, состроив загадочную мину. Покрутила потухшую спичку на полу.

– Не в этом дело.

– Тогда в чем?

– Он сказал… – Уиллоу сделала паузу, подняла глаза. – Он сказал, что на самом деле ему понравилась ты.

Изумленная, Анна наклонилась к ней.

– Я?

Уиллоу зажгла новую спичку.

– Он попросил меня узнать, не захочешь ли ты встречаться с ним.

Анна уставилась на подругу, вспоминая, как Майло не сводил с нее глаз, пока Уиллоу его не похитила.

– Мне показалось, он тебе понравился?

– Ну… – Уиллоу дала спичке догореть до пальцев, задула ее и принялась за следующую. – Что уж поделать. Ему-то нравишься ты.

Анна попыталась придумать, что сказать. Но момент был упущен.

– Так что? – спросила Уиллоу. – Ты будешь с ним встречаться?

Анна пожала плечами.

– Да, наверное.

– Ха! – Уиллоу отбросила коробок и вскочила на ноги. – Я так и знала! Ты в него влюбилась.

Анна нахмурилась, удивленная резкой переменой в их разговоре.

– Я этого не говорила. Я в него не влюблена.

Уиллоу скрестила руки и выставила вперед одну ногу. В том, как лосины облегали ее фигуру, было что-то детское.

– Я тебя разыграла.

Анна облизнула губы. И ничего не сказала.

– Я видела, как ты весь вечер на нас пялилась. И теперь знаю, что мне надо быть начеку.

Уиллоу усмехнулась, будто ситуация казалась ей забавной.

– Ах ты, маленькая сучка!

Анна пыталась придумать, что ответить, но ничего не приходило на ум. Она перешла в нападение:

– Зачем ты жжешь спички? И что на тебе надето?

– Я Эди Седжвик.

Анна непонимающе поморгала.

– Одна из звезд Уорхола, – объяснила Уиллоу. – Мое последнее увлечение.

Уиллоу вытащила из сумки книгу в твердой обложке и бросила Анне на кровать. «Энди Уорхол: Фабричные годы».

– Посмотри страницы с закладками.

Девушка на фото была бледная и прекрасная, с короткими осветленными волосами, как у Уиллоу. У нее были темные, сильно накрашенные глаза, огромные, как планеты.

– Погляди на это лицо, – сказала Уиллоу. – Она похожа на тебя.

Анна сдвинула брови.

– Нисколечко. Она похожа на тебя.

– Не обращай внимания на волосы. Это можно переделать. – Уиллоу взяла Анну за концы темных волос и легонько дернула. – Тогда ты будешь в точности как она.

Их взгляды встретились. На мгновение Анна подумала, что Уиллоу сейчас предложит ей обрезать волосы и покрасить их в платиновый блонд, чтобы стать близнецами. Анна ответила бы «да». Она была бы счастлива больше походить на Уиллоу и меньше – на всех остальных. Но Уиллоу улыбнулась, позволив волосам Анны скользнуть между своих пальцев.

– Она была музой Уорхола, – продолжала Уиллоу. – Светской львицей. Снималась в его фильмах. Хотела стать настоящей кинозвездой, но у нее не вышло. Однако это была необыкновенная девушка.

– Она умерла?

Уиллоу кивнула.

– Когда мы еще не родились. – Она схватила с кровати книгу. – Но я здесь не поэтому, Голливуд.

В тот вечер Уиллоу завязала волосы Анны в узел, повытаскивав кое-где отдельные прядки, чтобы они падали на лицо. Выщипала ей брови в тонкие дужки, накрасила глаза черными тенями, как у Эди. Надушила «Энджелом» от Тьерри Мюглера. Все это время они болтали. Уиллоу рассказала Анне про парня, который будет ждать ее в «Бар-Кар» этим вечером. Уиллоу познакомилась с ним на занятиях по рисунку. Звезда школьной футбольной команды, высокий и спортивный, но с душой художника. Классический хороший мальчик со Среднего Запада, но с перчинкой. Его звали Бумер.

– Бумер? – переспросила Анна. – Как у «Бенгалов»?³⁹

Уиллоу нахмурилась.

– У кого?

Анна покачала головой.

– Неважно. Думаю, это его футбольная кличка.

– Но этот Бумер не тупой спортсмен, клянусь! Он классный.

Анна ответила улыбкой на улыбку, но радостного предвкушения не испытала. Она еще никогда не была с парнем – даже не целовалась – и, в общем-то, не хотела, боясь, что это изменит в ней что-то важное. Но все вокруг встречались и заводили романы, да и забота Уиллоу о ее личной жизни казалась проявлением дружбы. Обещанием от Уиллоу к Анне: Я не оставлю тебя в отстающих.

– Его родители суперрелигиозны, – сказала Уиллоу. – Почти как мои.

Анна подняла на нее глаза.

– Твои родители религиозны?

– Папа – да. – Едва уловимая тень пробежала по ее лицу. – Мама просто больная.

Анна подумала о Генри, запертом дома, с его судорогами, переменами настроения, стигмой.

– Больная в каком смысле?

– Закрой глаза, – приказала Уиллоу, и Анна подчинилась.

Анна медленно провела щеткой по ее коже.

Три месяца дружбы, а она до сих пор знала про Уиллоу лишь общие факты. Она из Чикаго, братьев и сестер нет. Жила одна с отцом, старомодным, застегнутым на все пуговицы, которого акции и облигации интересовали куда больше, чем искусство и культура. Отец ее баловал, дарил фототехнику и новенькую машину, покупал любую одежду, какую она захочет. Походы по секонд-хендам, как поняла Анна, были для нее попыткой бросить вызов. Откреститься от отцовской консервативной идеологии. Но Уиллоу никогда не рассказывала о своей матери, о том, где она и как часто они видятся.

– Ты имеешь в виду, она больна по-настоящему? – снова спросила Анна.

Щетка перестала двигаться. Анна открыла глаза. Уиллоу сидела, отвернувшись.

– Что такое?

Уиллоу не смотрела на нее.

– Я никому здесь не говорила. Не люблю об этом рассказывать.

– Эй! – Анна взяла Уиллоу за запястье. Оно было такое тонкое – двумя пальцами можно обхватить. Наверное, она могла сломать его, если бы захотела. – Мне ты можешь рассказывать все что угодно.

– Ты не поймешь, – сказала Уиллоу. – Твои родители вместе. У тебя нормальная семья.

Анна усмехнулась, потом покачала головой, глядя на недоумевающее лицо Уиллоу.

– Я не над тобой, – объяснила она. – Просто… моя семья совсем не нормальная.

Никто в Болвине не знал о Генри. Никто не обходил Анну стороной, словно она – живая противопехотная мина. Она была здесь новым человеком, не затронутым трагедией и стигмой, и намеревалась так все и оставить. Но еще она понимала, что Уиллоу почти готова поделиться чем-то очень важным, что свяжет их вместе, и никто не сможет разорвать эту связь.

Анна могла разыграть карту с Генри. Использовать его как приманку, чтобы Уиллоу открылась. Только встретившись с подругой, она поняла, чего была лишена все эти годы. Что Генри у нее отнял. Будет справедливо использовать его, чтобы вернуть себе утраченное.

– Расскажи мне, – попросила Анна. – А я расскажу тебе.

Уиллоу прикрыла глаза.

– Моя мама… – начала она, – у нее… рассеянный склероз. Всю мою жизнь она кочевала по больницам. Болезнь зашла слишком далеко. Она не может ходить.

Уиллоу посмотрел в потолок; глаза ее были влажными и блестели, как на картинах Эль Греко⁴⁰.

– Она почти ничего не может делать. Пришлось перевести ее в специальное учреждение.

Вот она, недостающая деталь, подумала Анна.

– Мне очень жаль.

– Поэтому я и живу с отцом.

– Ох, Уиллз! – Анне еще столько хотелось спросить, но она сдержалась. Если задавать слишком много вопросов, Уиллоу закроется. – Я понимаю. Правда понимаю.

– Твоя очередь.

Анна зажмурилась. Она начала представлять свое детство и атмосферу, в которой росла.

– Мой брат Генри, – произнесла она. – Ему четырнадцать. Когда он был маленьким… – Оказывается, она ни разу не рассказывала историю целиком: в Бексли все и так знали, что произошло с Генри.

– Все хорошо, – сказала Уиллоу. – Ты можешь поделиться со мной.

– Когда он был маленьким… – Анна затрясла головой. Она не могла произнести этого вслух. Все было слишком глубоко внутри, затянутое сверху кожей.

Уиллоу стиснула ее руку, подталкивая продолжать.

Анна судорожно вдохнула.

– Он заболел, – выговорила она наконец. – Потерял сознание, и у него повредился мозг. После этого начались припадки.

Анна почувствовала, как на глаза набежали слезы. Говорить о Генри было тяжело, но не по тем причинам, о которых другие могли подумать. Видя в глазах Уиллоу сочувствие и печаль, Анна ощущала себя предательницей по отношению к брату. Было так много слов, описывавших его состояние, и Анна слышала их все: инвалид, умственно отсталый, с задержкой развития, недееспособный. Ни одно не подходило. Анна никогда не использовала бы их.

– Он просто другой, – сказала она.

Для нее стало огромным облегчением, что Уиллоу не задавала вопросов, просто потянулась и обняла ее. Именно в этом Анна и нуждалась. С минуту они сидели обнявшись, дыша общими секретами и общей грустью.

Потом Уиллоу отстранилась, вытерла глаза и улыбнулась.

– Не плачь, Голливуд. У тебя глаза накрашены.

Анна запрокинула голову и рассмеялась.

Они дошли до бара, где их уже ждали все, включая Бумера. Он оказался высоким и широким, как шкаф, в темно-синем худи, с короткими каштановыми волосами и белоснежной улыбкой президента класса. Увидев Анну, он осклабился всеми своими сверкающими зубами. Даже если бы Уиллоу не предупредила, все равно было бы понятно, что их пытаются свести; Бумера все время подталкивали ближе к Анне вместе с его табуретом.

Он заказал «медведя»⁴¹. Анна хлопала накрашенными ресницами и выпячивала грудь в его сторону, вспоминая, как Уиллоу вела себя с Майло. После разговора с Уиллоу она чувствовала себя одновременно легко и уверенно, будто росла сразу в двух направлениях. Теперь она понимала, почему парни не имеют значения, ведь никто не смог бы разрушить их дружбу.

Бармен поставил перед ними заказ – две полпинты пива и два шота виски. Бумер взял шот, чокнулся с Анной и вылил виски в пивной бокал. Пиво зашипело, он поднес бокал к губам и опустошил одним булькающим глотком. Анна сделала то же самое; на вкус коктейль был сущей отравой, и ей пришлось сделать около дюжины глотков, прежде чем разделаться с ним.

Бумер смотрел, как она мучается, удивленно приподняв брови и задорно улыбаясь.

– Слабачка, – сказал он, когда она наконец допила.

Анна вздрогнула, оттолкнув бокал, и потянулась к ведерку с арахисом. Она долго рассасывала соль на орешках, чтобы избавиться от мерзкого послевкусия. Бумер заказал еще пива.

– Уиллоу говорила, ты играешь в футбол, – сказала Анна.

– Уже нет.

Она удивленно уставилась на него:

– Бросил?

– Не хотелось летом ехать на сборы. – На секунду он погрустнел, потом собрался, снова улыбнулся и поднял бокал. Его зубы были не только белые, но и очень крупные – даже слишком, подумала Анна, – чересчур идеальные. Улыбка казалась фальшивой, как на маске Рональда Рейгана.

– В колледже есть вещи поинтересней футбола, согласна?

Его взгляд был направлен на Анну и в то же время не совсем на нее. Она потрогала себя за ухо, проверяя, не повисло ли там что. Улыбнувшись и так же посмотрев в сторону, она кивнула.

– Какая у тебя специализация?

– Дизайн. – Он приложил бокал с пивом к щеке, как будто ему было жарко. – В основном промышленный. Мне нравится архитектура, но с математикой я не в ладах. А у тебя?

– Живопись, – ответила Анна.

Бумер улыбнулся.

– Хочешь, значит, выбиться в протеже Тони Кейпа?

Она кивнула.

– Конечно.

Анна перевела взгляд на другой конец бара, где на диванчике рядом с Майло сидела Уиллоу. Та подмигнула ей и с намеком поиграла бровями. Анна как будто услышала голос Уиллоу в своей голове.

Вперед, Голливуд.

Тем же вечером они оказались в комнате Бумера в общежитии, под ярко-красным пледом, пахнущим коричной жвачкой и одеколоном. Язык Бумера настойчиво лез Анне в рот, а колено раздвигало ей ноги, отчего джинсы натягивались, грозя лопнуть по швам. Анна, борясь с тошнотой, смотрела в потолок, представляя себе Уиллоу и ее «вперед, Голливуд».

Внезапно Бумер сел и откинул плед; Анна почувствовала, что его возбуждение тает. Она знала, что это ее вина. Она недостаточно хороша, чтобы он ее захотел. Надо было взять дело в свои руки. Довести до конца. Ради нашей компании, подумала она. Ради Уиллоу. Она взяла его за руку и притянула обратно. Не позволила себе вздрогнуть от его прикосновения, не отстранилась. Она смотрела ему в лицо: на щетину на подбородке и полуприкрытые глаза. Он завозился с пуговицей на ее джинсах, которая никак не поддавалась, и Анна сама их сняла. Обхватила его член ладонью, и тот пошевелился, вырастая, как морское чудовище.

Бумер снова отодвинулся, и Анна взволнованно приподнялась на локтях, но он полез в карман джинсов за презервативом. Она откинулась на спину. Последовал короткий шок, острая, пронзительная боль. Она стиснула зубы и не издала ни звука, когда он задвигался внутри нее. Держалась изо всех сил, стремясь облегчить ему задачу, мечтая, чтобы все поскорее закончилось. После нескольких толчков он обмяк, пьяный и тяжелый, свалившись рядом с ней, его член повис, а он сразу же захрапел под покрывалом.

Первый секс Анны закончился.

Она сидела, в ужасе глядя на него. Вставай, говорила она себе. Уходи отсюда. Она поискала рукой джинсы, кое-как с колотящимся сердцем натянула их и выскочила в холодную ночь. В кампусе было тихо и безлюдно, редкие фонари источали рассеянный желтоватый свет. Она знала, что должна бы бояться – одна на улице посреди ночи, где можно столкнуться с пьяными парнями из братства или нахальными местными. Или другими неизвестными опасностями.

Но ей не было страшно. Внутри все болело, ее эго было задето, сердце вырывалось из груди, но она будто разом протрезвела, прозрела и не могла заставить себя беспокоиться о том, что будет дальше. Какой бы насильник ни караулил ее за кустами, какие бы побои, пистолет, пальцы, стиснутые на шее, ни ожидали ее – любые переломы, синяки и раны стали бы для Анны облегчением.