Читать книгу: «Север, который помнит»

ПРОЛОГ

Февраль 2021 года

Угол флешки с какой-то даже назойливостью впивался ему в рёбра. Позапрошлой ночью Дмитрий зашил её в подкладку куртки, а иглу выпросил у соседа по комнате, поклявшись, что у него и вправду оторвалась пуговица. Ложь была пустяковая, но отчего-то запомнилась ему крепче, чем следовало бы. За двое суток он изучил каждое движение флешки под тканью: пока он держал спину прямо, она не давала о себе знать, но стоило ему хоть чуть-чуть ссутулиться, как острый угол тотчас упирался слева, под самые рёбра. Проще всего было бы прижать это место ладонью; но именно этого и нельзя было делать, ибо человек, который то и дело трогает одно и то же место на своей одежде, рано или поздно непременно возбуждает вопросы.

Пурга мела уже третьи сутки, не утихая ни на час, и по внутреннему радио время от времени раздавался усталый женский голос: проезд по автодорогам района закрыт, в городских школах объявлена актировка, выходить на открытые участки территории без крайней необходимости запрещается.

К шести часам вечера переходная труба совершенно опустела, и Дмитрий шёл по ней один. Окно с наветренной стороны занесло до половины, а выше, за стеклом, снег летел вбок сплошной серой рябью, в которой мутными жёлтыми пятнами плавали фонари двора. Из щелей между рамами тянуло холодом, и по резиновой дорожке ползли тонкие змейки позёмки: ветер ухитрялся загонять снег даже сюда, под крышу.

Стул вахтёра стоял отодвинутым, на столе лежал наполовину разгаданный сканворд, а поперёк него — брошенная ручка. В шесть часов вахтёр уходил пить чай в дежурку клинического крыла и возвращался не раньше четверти седьмого. Камера под потолком смотрела на турникет в дальнем конце перехода, так что середина трубы оставалась вне обзора; на КПП в это же время менялась смена. Всё это Дмитрий проверял две недели кряду, каждый вечер почти в один и тот же час, и проверял, надобно заметить, безо всякой лихорадки, буднично. Он попросту собирал привычки этого места — так же, как прежде собирал чужие показатели: не торопясь и запоминая именно то, что другим казалось сущей мелочью.

Он шёл ровно, не прибавляя и не убавляя шагу, и пересчитывал про себя знакомые минуты — просто чтобы чем-то занять голову.

Навстречу ему из клинического крыла вышли двое лаборантов в халатах, накинутых поверх свитеров, с одинаково помятыми лицами. Дмитрий почувствовал их прежде, чем услышал шаги: от одного тянуло скукой, от другого — мелким, въедливым раздражением. Ещё прошлой зимой чужие чувства наваливались на него всей своей тяжестью, и после встречи с двумя людьми в узком коридоре ему хотелось сесть прямо на пол и переждать. Теперь они ложились поверх его собственного состояния тонким прозрачным слоем и глубже не проникали. Техникой «якорь», которой учили в первую же неделю в академии, он пользовался вот уже три года, но лишь этой осенью ощутил внутри настоящую опору, и ощутил почти физически. С осени же он спал по шесть часов и просыпался свежим, почти не болел и чувствовал людей ярче, точнее и дальше, чем когда-либо прежде.

Лаборанты прошли мимо, даже не взглянув на него. Им решительно ни до кого не было дела, и сегодня это было как нельзя более кстати: то, что знал Дмитрий, лежало у него под рёбрами — в самом буквальном смысле, зашитое в подкладку.

Посередине трубы, у третьей от входа секции стекла, он всё-таки замедлил шаг, хотя ещё утром дал себе слово этого не делать. Неделю назад здесь его ждала Катя. После ночных замеров она сидела на батарее под окном, подложив под себя его шарф: своего у неё с собой не оказалось, а батарея жгла даже сквозь джинсы. Веснушки, летом покрывавшие ей лицо до самых ушей, к февралю бледнели почти до невидимости. Обыкновенно она начинала говорить ещё издали, на ходу, перескакивая с одного на другое и сама себя перебивая, но в тот вечер молчала. Потом повернулась к стеклу и дышала на него до тех пор, пока в морозном узоре не протаяло мутное пятно величиною с ладонь, поставила пальцем две точки и медленно провела между ними линию.

— Вот так я тебя раньше видела, — сказала она, не оборачиваясь. — От тебя ко мне шло вот такое толстое, рыжее, как верёвка у колодца. Я на лекциях щурилась, чтобы оно не лезло в конспект. Ты ещё смеялся, что я на тебя пялюсь, а я пялилась не на тебя, а на неё. — Она помолчала, глядя на две точки. — А теперь смотрю и вижу просто тебя: нос, уши, дурацкую шапку. Ты не обижайся, ты и так ничего. Но её больше нет, Дим. Не то чтобы стала тоньше — нет совсем. Понимаешь? Как будто я её сама придумала.

Пока она говорила, линия на стекле затягивалась инеем: сперва по краям проросли тонкие белые ворсинки, потом пропала середина, потом одна из точек, и не прошло полуминуты, как стекло сделалось прежним. Катя следила за этим с тем же любопытством, с каким на семинарах разглядывала чужие графики, и, странное дело, в лице её не было ни испуга, ни печали. Потом она слезла с батареи, отдала ему шарф и сказала, что опаздывает к отбою. Дмитрий ответил ей тогда что-то про февраль: что в феврале у связевых всё тускнеет, что это явление сезонное и к марту непременно пройдёт. Ответил — хотя графики к тому времени уже видел.

Теперь на месте того пятна лежал ровный серый пласт снега. Дмитрий прошёл мимо.

Графики появились раньше, чем он понял, что с ними не так. Третий семестр он подрабатывал в клиническом корпусе на ночных замерах: снимал показания, менял ленты в регистраторах, переносил в журнал то, что аппараты записывали сами. Работа была скучнейшая, платили за неё баллами к стипендии, зато к ней полагался ключ от архива, куда после смены относили заполненные журналы. Управиться там можно было за пять минут, а можно было задержаться и на час: никто не спрашивал, чем студент занят среди стеллажей, лишь бы журналы в конце концов стояли на своих местах. Сначала он листал старые записи от нечего делать, потом стал переписывать отдельные значения, потом принялся чертить в черновике парные графики, где одна линия ползла вверх, а другая в те же самые дни опускалась. Он решил, что ошибся сам, и две ночи подряд пересчитывал показатели на калькуляторе, сверял даты, заново сопоставлял коды, почти желая отыскать у себя ошибку: ошибка, как это ни странно, принесла бы ему облегчение.

Ошибка не находилась.

Линии вели себя как две чаши одних весов: чем выше поднималась одна, тем ниже опускалась другая, и так день за днём, с перерывами лишь на выходные, когда замеров не было. Дмитрий изучал их с непонятным упорством, от которого и сам уже начинал уставать. Он полез в закрытый регламент о порядке ведения наблюдений и искал там любое объяснение, какое угодно, лишь бы не то, что уже пришло ему в голову. Слово нашлось один-единственный раз, в перечне служебных процедур, без всякой расшифровки и без ссылки на какой-либо другой документ.

Перекачка.

Он выписал его и подчеркнул дважды: ему всё казалось, что однажды утром он проснётся и решит, будто всё это ему приснилось, и тогда хоть эта черта на бумаге уличит его в малодушии. А в списке к этой процедуре, в правой колонке, против растущей линии, стоял его собственный шестизначный код; в левой, против падающей, — код Кати Морозовой. Вот тогда-то он и перестал считать всё это странностью в отчётности.

Бумага, которой он вовсе не искал, нашлась неделей позже в папке с паспортами на новое оборудование. Прошлой осенью в ночную лабораторию завезли парные регистраторы — серые ящики с двумя комплектами датчиков на один прибор, — и к паспорту каждого, как полагается, была приколота копия платёжного поручения. Плательщиком значился фонд «Арктическое партнёрство», и в верхнем углу бланка стоял его знак: звезда о четырёх лучах с нижним лучом вдвое длиннее остальных — та самая, по которой когда-то искали север. В графе «Назначение платежа» после положенных слов о поставке оборудования для научных исследований кто-то, должно быть по небрежности, оставил скопированную откуда-то строку без перевода:

Parity Initiative — grant tranche 3/4.

Слово parity он помнил из школьной физики, где оно означало чётность, и из какой-то статьи о разоружении, где оно означало равенство сил; но ни одно из этих значений не объясняло, что оно делает в платёжке за оборудование их лаборатории. Он переписал строку в черновик печатными буквами вместе с номером поручения и датой, поставил на полях вопросительный знак и тут же его зачеркнул: вопросов у него хватало и без того.

Нужные страницы он фотографировал на телефон и сбрасывал снимки на флешку; туда же шло и то, что по работе открывалось ему на компьютере, так что к концу января на ней было почти всё.

Впрочем, не всё уместилось в телефон. Протоколы тех самых процедур, что в перечне значились, одним словом, — девятнадцать листов — и переписку по поставке регистраторов он откопировал на ксероксе у регистратуры в ночь на тридцатое января. Аппарат грелся и на сороковом листе запах жжёным, так что пришлось минут пять сидеть в тёмном коридоре и ждать, вслушиваясь в тишину. Выносить копии он не решился: на досмотре бумага хуже флешки, её видно. Он вложил листы в папку с паспортами на оборудование, между паспортом парного регистратора и приколотой к нему платёжкой, в тот угол архива, куда за полтора года не заглядывал никто, кроме него. Если он выберется, то вернётся за ними; если нет — пусть лежат там, где их никто не станет искать.

В понедельник Катя не пришла на пары, а во вторник Дмитрий узнал, что её положили в клинический корпус под наблюдение. В ту же ночь на её графике появился обрыв — уже не зимний спуск, к которому он успел привыкнуть, а провал, случившийся за одни сутки. Он несколько раз перепроверил дату. Ошибки не было.

Окно Кати было на втором этаже, четвёртое от угла, с жёлтой шторой. Он видел его каждый вечер по дороге на смену и каждый раз обещал себе зайти — но не раньше, чем ему будет что сказать, кроме жалкого «держись». Теперь сказать было что, но не ей и не здесь. Рассказать о найденном внутри ограды было решительно некому: под половиной листов в архиве стояли подписи людей, с которыми он завтракал в одной столовой. Дмитрий слишком хорошо знал, как устроена академия: бумаги здесь могли годами лежать спокойно, но человек, хоть однажды задавший не тот вопрос, недолго оставался незамеченным.

Оставался только выход наружу.

Он вспомнил о журналистке из городского сетевого издания, той самой, что в прошлом году писала о разливе солярки в реку и которую после этого полгода пытались засудить, да так и не засудили. Сосед по комнате, родом из Талнаха, как-то обмолвился, что она не из пугливых. Прямой связи с нею у Дмитрия не было, но он знал, где находится редакция и где она живёт. Примет ли она данные, поверит ли — он не знал. Но если он прав, то промолчать значило одно: рано или поздно бумаги исчезнут из архива, а вместе с ними исчезнет и он.

Дорогу до города Дмитрий расписал по этапам. Сперва КПП: у ассистентов ночных замеров был допуск на метеоплощадку в двухстах метрах за ограждением, где они снимали показания магнитометра, и на выходе у него ни разу не спрашивали ничего, кроме пропуска. От площадки до трассы было с полкилометра по ложбине, где ветер сдувал снег до самого наста, а дальше — семь километров по трассе до поста дорожников на развилке: в пургу там ночевали грейдеры, которые уходили в город первыми, как только позволяла погода. Дорожникам было всё равно, кто сидит у них в балке и пьёт чай, лишь бы не мешал. Под свитер Дмитрий сунул папку с обычными журнальными записями, рассудив, что если на выходе станут искать, то пусть уж найдут эту бумагу и на ней успокоятся.

В такую погоду браслет терял сеть: вышка на сопке обмерзала, данные копились в памяти и уходили разом, целой пачкой, как только связь восстанавливалась. Сколько пройдёт времени, прежде чем кто-нибудь взглянет на эту пачку, он не знал и надеялся часов на пять.

Он знал и то, что даже семь километров в такую пургу могут оказаться ему не по силам, но не позволял себе думать ни об этом, ни о том, что сделается с ним самим, если данные подтвердятся. План был дурной, но другого не было.

Страх держал его крепко, однако ещё крепче держала одна мысль: если он выберется и передаст данные человеку за оградой, у Кати появится шанс. Может быть, хоть кто-нибудь наконец спросит, что с ней происходило и почему её линия шла именно так. Можно ли что-нибудь исправить, он не знал; но оставить всё как есть больше не мог.

Дверь в конце трубы выпустила его во двор, и ветер ударил в лицо так, что на секунду нечем стало дышать. Снегу было по колено; под ним угадывалась дорожка, которую утром расчистили, а к вечеру опять занесло. Дмитрий шёл, наклонившись вперёд, и шагов через тридцать понял, что ему холодно. Снаружи было тридцать восемь ниже нуля с ветром, и холодно было бы всякому; но этот холод шёл изнутри, из самой середины груди, где с осени неизменно держалось тепло.

Следом пришёл шум. Справа, в котельной, кто-то злился на заклинившую задвижку, и злость эта ткнулась ему в висок; из окна жилого корпуса за спиной потянуло чьей-то тоской. Потом ещё чем-то. И ещё. Всё разом, без очереди и без разбора. Он остановился, пытаясь нащупать опору, и якорь, державший его столько месяцев, пополз. Дмитрий вцепился в холод в пальцах, в скрип снега под подошвами, в острый угол флешки под рёбрами, и этого хватило на несколько шагов.

КПП вынырнул из белой мути сразу и целиком: стеклянная будка на бетонном основании, шлагбаум для машин и фонарь в проволочной сетке над входом, заливавший всё кругом жёлтым светом. Внутри было двое. Молодой охранник, щуплый, в бушлате не по росту, стоял у турникета и дул на руки. Старший, грузный, с густыми тёмными бровями, сидел за столом у самого турникета, над журналом смены, и на Дмитрия даже не взглянул. Над головой у него на вбитом в стену гвозде висела связка ключей, пониже, на крючке, — термос в клетчатом чехле, а поверх раскрытого журнала лежала сложенная газета. Дмитрий остановился перед турникетом, и молодой наконец поднял голову.

— Куда в такую погоду? — спросил он без особого интереса, скорее из вежливости.

Дмитрий показал пропуск и объяснил про магнитометр: в пургу показания снимают каждые два часа, и стоит пропустить хоть одно измерение, как вся ночная серия пойдёт в брак. Молодой посмотрел на пропуск, потом на Дмитрия, потом опять на пропуск.

— Расстегнитесь, пожалуйста, сегодня всех смотрим. Распоряжение с обеда пришло. Всего на минуту.

«С обеда».

Дмитрий кивнул так, как кивают, когда при них заговаривают о погоде. Ещё вчера через этот турникет его пропустили бы, едва взглянув на пропуск. Спорить было бессмысленно: всякая заминка привлекла бы больше внимания, чем сам досмотр. И тут он вспомнил прошлую ночь: когда он относил журналы в архив, закладка в журнале доступа лежала не на той странице, где он её оставил. Он минут пять простоял тогда над раскрытой книгой, перебирая в памяти каждое своё движение, и наконец решил, что сам задел её рукавом. Начало месяца, плановая проверка — может быть, ничего более. А может быть, кто-то уже тогда начал присматриваться к его маршрутам.

Дмитрий расстегнул молнию; пальцы от холода слушались плохо. Молодой проворно прошёлся ладонями по карманам, нащупал под свитером что-то твёрдое и вытащил папку.

— Это что?

— Записи по ночным замерам.

Охранник раскрыл папку. Формулы, даты, показания приборов, начерченные от руки таблицы — он листал всё это без малейшего интереса и уже собирался закрыть, как вдруг Дмитрий, сам того не заметив, прижал левую ладонь к боку.

Охранник остановился, и Дмитрий тотчас понял свою ошибку. Страх ударил из него самого, так резко, что он почти услышал его, а поверх этого страха тут же легло чужое: настороженность охранника, секунду назад сонная, сделалась плотной и собранной. Дмитрий заставил себя убрать руку.

В ту же секунду под потолком, над турникетом, сухо хлопнула лампа и погасла. Будка провалилась в полутьму, остался только свет настольной лампы. Молодой машинально присел и выругался:

— Опять! Третья за зиму. Говорил же им: мороз стекло рвёт.

Дмитрий не шевельнулся. Досмотр, папка в чужих руках, флешка под подкладкой, страх, который держать становилось всё труднее, — всё это навалилось на него в одно мгновение. Хотелось отступить хоть на шаг, но всякое резкое движение выглядело бы сейчас хуже самого досмотра. Старший медленно поднялся из-за стола, стряхнул с плеча осколки и посмотрел на Дмитрия. Тот стоял у турникета, держа руки свободно и не касаясь куртки. Старший снял с гвоздя связку ключей, взвесил её на ладони и кивнул на внутреннюю дверь.

— Пройдёмте в тепло, молодой человек. Чего на ветру-то стоять?

Дмитрий не сразу понял, что ему предлагают: продолжить разговор внутри или переждать, покуда заменят лампу. Спорить он не стал. Отказаться теперь было опаснее, чем войти.