Читать книгу: «Кадота: Контроллеры реальности»

Голос в ночи

Эфир был пуст. В час, когда Ведасград засыпал — или делал вид, что засыпает, — когда неоновые рекламные экраны переключались на умиротворяющие голограммы, а богоборцы патрулировали лишь главные артерии города, наступало время теней. Время тех, кто ещё не потерял способность слышать.

Сигнал шёл через пять каналов, трижды перекодированный, рассеянный по спутникам, которые давно числились мёртвыми. В трущобах, в подвалах, в промёрзших коммуналках, там, куда не доходили волны официального вещания, экраны иногда загорались сами.

Иногда.

Изображение на них было зернистым, звук — прерывистый, похожий на дыхание умирающего. Но те, кто смотрел, уже не могли оторваться.

Старик появлялся на экране внезапно, будто материализовывался из помех. Его лицо было испещрено морщинами, впалые щёки делали его вид жутковатым, седая щетина, глаза — такие мутные, что в них, казалось, поселилась сама пелена с историями всех рас.

Он сидел в кресле, которое могло быть и троном, и электрическим стулом, судя по нагромождению проводов и блоков у его ног. Обстановка вокруг тонула в полумраке, лишь его лицо было освещено резким, холодным светом, выхватывающим каждую трещину, каждый прожитый год.

Он не представлялся. В его надтреснутом голосе не было нужды в приветствиях.

— Если всё, что мы считали реальностью, — лишь отражение ограниченного восприятия нашего тела, — начал он не спеша, будто обращался не к зрителям, а к самому себе, к той части сознания, что ещё не была заглушена электричеством, — то где заканчивается иллюзия и начинается истина?

Старик замолчал, давая вопросу задержаться в эфире. В тишине слышался только треск помех — как сверчки в летнюю ночь. Как сверчки на острове.

— Фактически, этот мир — наше сознание, застрявшее в трёхмерной ловушке, в физическом теле, которое мы ошибочно принимаем за себя. Всё, что мы видим, слышим, осязаем, — не более чем интерпретация сигналов, пропущенных через фильтры страха, желания, привычки. Мы не воспринимаем реальность, товарищи. Мы конструируем её.

Старик наклонился вперёд, и свет упал на его кисти — сухие, тонкие, с вытатуированными символами, смысл которых давно стёрся.

— Любая религия всех рас учит, что этот мир — ложный. Что существует рай, или иная базовая реальность, куда мы возвращаемся, когда сбрасываем оковы плоти. Но рай, — он сделал паузу на этом слове, — это не то, что вы себе представляете. Не сады с молочными реками. Не встречи с умершими предками. Рай — это состояние. Состояние, в котором работа вашего сознания не искажена болью, временем и страхом смерти.

Он откинулся в кресле, его тень метнулась по стене.

— А мы, товарищи, существуем в пределах этой искажённой системы восприятия. Наше тело — не источник. Оно — приёмник. Антенна, настроенная на определённую частоту. И Серые власти, — он произнёс это с особым презрением, — они не просто контролируют наши тела. Они перестраивают наши приёмники. Они вживляют чипы, гонят через экраны свою пропаганду, таблетками выжигают из нас способность чувствовать настоящую боль — и настоящую радость. Очнитесь же!

Взгляд старика стал жёстче. Он смотрел прямо в камеру, и от этого взгляда становилось не по себе даже тем, кто давно уже разучился чувствовать.

— Наш ум работает вне физического тела. Без времени, без материи, без ограничений. Всё, что вы переживаете здесь — страх, гнев, ревность, — существует только в мире, где есть прошлое и будущее. Только в мире, где вы боитесь потерять то, что имеете, или не получить того, чего хотите. Но любовь, удовлетворение, радость — это не просто эмоции. Это проявления вашего глубинного состояния. Состояния, которое становится доступным, когда вы освобождаетесь от временны́х рамок.

Старческий голос окреп, в нём прорезалась та самая редкая, настоящая убеждённость, которую не купить и не вживить чипом.

— Рай — это не место. Его не найти на карте, не достичь, вколов себе очередную дозу синтезированной эйфории. Рай — это ясность ума. Состояние, в котором ваше восприятие больше не искажено. В котором вы видите мир не через призму страха, навязанного вам теми, кто кормит их вашими же отчаянием и болью.

Он помолчал. Эфир зашипел громче, будто невидимая рука пыталась нащупать источник сигнала и заглушить его.

— Не ждите спасения! Спасти себя можете только вы сами. Отключитесь от системы. Перестаньте быть приёмниками их лжи. Проснитесь! Пока ещё есть к чему просыпаться.

Экран дёрнулся, покрылся рябью помех. Старик на мгновение замер, будто прислушиваясь к чему-то, чего зрители не могли слышать.

— Они уже идут, — тихо сказал он, оглянувшись назад. — Но это все равно ничего не изменит.

Треск помех усилился. Силуэт старика начал распадаться на черно-белые волны.

— Запомните: вы не тело, у которого есть душа. Вы — душа, у которой есть тело. И никакой чип, никакая таблетка не сможет этого изменить! Пока вы не перестанете в это верить.

Экран погас.

Но через секунду — слишком короткую, чтобы успеть осознать задержку, — он вспыхнул снова. Теперь на нём были не лицо старика, не его провода и кресло. Теперь на нём был он сам — стоящий, выпрямившийся во весь рост, со связанными за спиной руками. Свет одинокой лампочки мигал и блуждал по комнате.

Вокруг него были люди в темной форме. Их лица были скрыты шлемами, на груди — символ перекрещённых мечей, остриями вниз. Символ власти серой расы. Символ их контроля.

Ровный голос за кадром, лишённый пола и интонаций, зачитывал приговор:

— Гражданин Мирослав Краль, идентификационный номер 005-ГП-77, признан виновным в нарушении следующих статей Криминального Кодекса: Статья 093 — несанкционированное вещание, подрыв общественного порядка. Статья 654 — выражение несогласия с идеологией и политикой властей. Статья 723 — распространение материалов, дискредитирующих систему контроля. Приговор: публичная казнь. Приводится в исполнение немедленно.

Старик — Мирослав Краль — не смотрел на зачитывающих приговор чистильщиков. Его глаза были устремлены не на палачей, не на камеру. Они смотрели куда-то сквозь, туда, где, возможно, была та самая ясность, о которой он говорил.

Он не просил пощады. Не пытался оправдаться. Его губы шевелились — беззвучно, но отчётливо.

Он молился.

Или просто говорил с теми, кто ещё мог слышать, сквозь помехи, сквозь страх, сквозь саму смерть.

— Проснитесь, — прозвучало последним, что успели разобрать динамики, прежде чем прогремели выстрелы.

Тело старика дёрнулось, обмякло и рухнуло на бетонный пол.

Экран не погас сразу. На нём ещё секунду держалось неподвижное изображение — безвольная рука, печать казни на стене.

На второй минуте сигнал оборвался. Экраны погасли, возвращая своим хозяевам официальные новости Ведасграда — о рекордных урожаях синтетического белка, о новом этапе программы «Чистота», о том, что жизнь в столице прекрасна, безопасна и полностью контролируема.

Но те, кто всё же успел увидеть эту короткую передачу — те, кто сидел в подвалах, в трущобах, в забытых богами и людьми углах, где связь ловилась с трудом, — они уже не могли сделать вид, что ничего не произошло.

Потому что тот старик говорил правду. Или ту её часть, которую можно было высказать, прежде чем голос прервут навсегда.

И где-то глубоко под землёй, в бункере, превращённом в студию, осталась лишь дымящаяся аппаратура, запах кордита и кровь на бетоне. Богоборцы уходили, оставляя после себя только тишину — ту самую, что наступает, когда замолкает последний голос спящего города.

Но эфир, как и правда, не умирает. Не стирается.

Он просто ждёт.

Ждёт тех, кто продолжит.

Тех, кто осмелится подать голос.

Адаптация и ложь

Часть 1

***

МИЯ

***

Дождь за окном — не ливень, не морось, а какая-то бесконечная стена из воды. Она льёт уже третий час. Стекла оранжереи запотели, и город внизу превратился в размытое пятно. Только верхушки самых высоких зданий торчат из тумана, как серые монолиты из ваты.

Я сижу в гамаке. Платье чёрное, вязаное, тянется на коленях. Чай давно остыл, но я всё равно делаю глоток — горько, травянисто, почти без вкуса. Блокнот раскрыт на последней странице. Ручка застыла в пальцах.

Шесть недель.

Шесть недель назад началась новая глава в моей жизни. И не потому, что я остригла волосы коротко, как всегда хотела. И не потому, что теперь сплю одна в комнате с высоким потолком и видом на южный сектор. А потому, что дирижабль тогда сел, и дверь открылась, и мы вышли в аэропорт Ведасграда.

И так началась новая жизнь.

Нас встречали. Огромная, шумная толпа. С плакатами, с этими дурацкими вспышками прямо в лицо, с криками, от которых закладывает уши. Я тогда ещё не поняла: кто я для них? Думала, герои. Ну, как в кино — возвращаются же с победой, да? А оказалось — нет. Половина из них реально смотрит как на героев. А вторая половина — на меня, особенно на меня, — как на убийцу. Ту самую, что перерезала трос. Ту, из-за которой Тим не вернулся. Та, что заслуживает петли.

Я тогда ещё не знала, что привыкну. К ненависти привыкаешь быстрее, чем к уважению. Интересно.

Похудела. Лицо осунулось, скулы острее стали. В зеркале теперь другой человек. Когда отрезала волосы, стало как-то легче. Будто сняла с себя часть ноши. Коротко, почти под мальчика. Иржи сказал — дерзко. Сказал — тебе идёт. Я тогда подумала: он единственный, кто не смотрит на меня с укором.

Но это было потом. Сначала нас забрали представители Ведасграда. Посадили в машины, повезли через город. Я почти ничего не запомнила — только серые здания, пустые улицы, бетонные заборы. И башню. Когда мы подъехали, я подняла голову, и шея затекла, пока я долго пыталась разглядеть верх этой махины.

Девяносто девять этажей.

Теперь я знаю, как это устроено. Башня — небольшой город в городе. Магазины, секции, больницы, охрана, жильё. Всё своё. Чем выше этаж, тем больше у тебя прав и возможностей. На десятом нас приняли поначалу — стерильный холл, пластиковые стулья, отсутствие какого-либо запаха. Человек в сером костюме говорил с нами заученным текстом, без интонаций.

Итак, после всей этой тягомотины мы выяснили почти ничего. Но хоть нас ввели в курс дел: Ведасград — город закрытый, как консервная банка. Представь себе: со всех сторон этот дурацкий высоченный барьер, а за ним — сплошное заражение. Я тогда чуть не рассмеялась, честное слово. От абсурда. Мы променяли шило на мыло! Остров с бездумцами — на огромный закрытый город. Только вирус здесь иной. С виду обычный человек, а внутри — опасный псих. И это хуже, наверное. Потому что с виду фиг поймёшь. Улыбается тебе, руку подаёт, а через секунду — всё. Кукуха летит и нож в руке. Благо, всех таких когда-то выселили за барьер. Но эта зараза всё равно как-то проникает обратно в город. Опасные психологические расстройства, которые подхватываются непонятно как: то ли через воздух, то ли через касание, то ли просто потому, что ты оказался рядом с больным. Никто не знает. Вообще никто.

А ночью, значит, эти заражённые, что за барьером, лезут в город. Находят какие-то лазы, щели — и прут. Почему именно ночью? Нам сказали, днём барьер под высоким напряжением. Подойдёшь — и готово, шашлычок. А ночью, в строго определённые часы, напряжение сбрасывают — системе нужна перегрузка. Вот у психов и появляется шанс. Идиоты счастливые, пытают свою судьбу в темноте. Лезут за общественными «благами». И пока эти зараженные шарятся по городу в поисках пропитания и тепла, они по дороге косят всех, кто случайно оказался на улице. Заражают — просто так, мимоходом. Поэтому ночью жителям Ведасграда строжайше запрещено высовывать нос из дома. Ни шагу. Не приближаться к барьеру. Не дышать в сторону выхода из дома. Запрещено, запрещено, запрещено. Красота, правда? Прямо райский уголок. Технополис номер два.

Потом, после первого инструктажа, нас покормили, переодели — и начался разбор полётов, то есть ролей. Физическая форма у меня, оказалось, неплохая. И меня засунули в СОФ. Служба Очищения Фонда. Звучит жутковато, правда? Но на деле — это элитный ночной патруль. Там им нужны те, кто может бегать, не бояться крови и не страдать жалостью. Много ребят, кого вытащили из технополиса «КРАЙ» или из лагерей ИСА, подходят под эти требования. Вот сейчас нас активно дрессируют. Инструктажи, тренировки до седьмого пота. Выйдем уже через несколько недель патрулировать город — проверять «чистоту» граждан. У СОФ там специальное оборудование хитрое: сканирует генетику, выискивает дефекты и психические расстройства. Если находим заразу — забираем больного. Дальше передаём его в другие руки, кому положено. А что с ним потом происходит? Я уже не знаю. И честно? Не уверена, что хочу знать.

Что ещё нового? Вика тоже взяли в СОФ. С руками оторвали, конечно. Такую махину — для устрашения населения самое то. Только вот после того скандала с его биографией, после того, как Ди вырвала его из лап операционной технополиса, он стал другим. Тише. Злее. Не разговаривает без нужды — вообще. Я иногда ловлю его взгляд и мурашки по коже, серьёзно. Меня аж воротит от него. Честно. И что в нём только Ди нашла? Дикий взгляд, озлобленный. Точно зверь, которого не кормили долго. Не знаю, о чём он думает. И что думает обо всём этом. Но догадываюсь. И догадки у меня — невесёлые.

А вот Ди в СОФ к нам не взяли. По здоровью. Бред, конечно. У неё здоровье — как у терминатора. Но дедушка у неё — Богдан Калиш, председатель Совета городской безопасности (короче, СГБ). И он решил, что его внучка не будет по ночам бегать по городу с оружием и рисковать подхватить заразу от тамошних шизиков. Ди тогда долго ругалась с нашим руководством, аж искры летели. Не взяли, хоть тресни. Сначала она злилась, потом затихла. Я, конечно, понимала, в чём дело. Не в службе вообще. Просто хотела быть ближе к Вику. Теперь ведь они видятся редко — из-за этого всего. Моё личное мнение? Всё к лучшему. Пусть держится подальше. И от него, и от всей этой дурной истории.

Но вот что странно: о существовании дедушки Ди узнала только здесь, когда мы приехали и зарегистрировались в башне. Отец Ди скрывал. Зачем — не знаю. Может, хотел защитить. Может, там была какая-то обида или ссора. Но Рахим Калиш остался в технополисе. Говорят, канул в лету вместе со своим детищем. Я не уверена, что он вообще был человеком к тому моменту. А тут Ди встретилась с дедушкой. Он спустился сам, чтобы найти её на нашем этаже. Оказывается, как только ты регистрируешься и тебе назначают этаж твоих апартаментов в башне, ты не можешь подниматься выше. Только спускаться. Богдан Калиш живёт на семьдесят пятом этаже. Он иногда спускается к Ди, а иногда ей приходит приглашение от него и временный пропуск. Ди несколько раз поднималась к нему. Потом ещё рассказывала мне, что там постоянно транслируют: «Город спит спокойно, пока СГБ бодрствует». «Чистый разум — безопасный город». Семьдесят пятый этаж полностью принадлежит СГБ. Там своя среда.

С Ди мы сдружились. Не из-за её связей. Я, конечно, прагматичная, но только не с ней. Просто нам спокойнее вместе. Когда она рядом, я почти забываю, что между нами столько историй. Иногда мне кажется, что мы всё ещё лучшие подружки в северном лагере ИСА и впереди нас ждут только тренировки в секции бегунов и посиделки у костра за картами. Но это не так. К сожалению

Сейчас я ещё вспомнила другого человека. Командира секции файтеров, куда Ди всё время стремилась в лагере. Рэд. Его в СОФ тоже не взяли. У него, оказывается, механический клапан в сердце. Кто бы мог подумать — здоровяк, который таскал брёвна в лагере, оказался с железкой внутри! Дела, конечно Но он не особо расстроился. После поездки на дирижабле его вообще будто подменили. И если Вик стал ещё более злобным и отстранённым после всех событий, то с Рэдом всё было иначе. Раньше молчал, как рыба. Теперь постоянно шутит. Язвит, улыбается. Я не знаю, что с ним случилось. Но его личность будто перекроили. Из немногословного хмурого командира получился эксцентричный, харизматичный мужчина. Эна, дурочка, всё бегает за ним как привязанная. Знаю, она бегала за Рэдом ещё когда он был с Ди, а она рядом слюни пускала. Но добилась-таки — теперь ходит с довольной миной, думает, что он наконец-то её. Глупо. Очень глупо. Мне даже жаль её.

Пыталась посплетничать об этом с Ди. Она не хочет говорить о нём. Но я вижу — она переживает за Рэда.

Допиваю чай. За окном всё тот же дождь. Туман стал плотнее — зданий напротив уже почти не видно. Закрываю блокнот. Кладу ручку в карман платья. Надеваю наушники — в них ничего не играет, просто заглушаю внешний шум.

Тренировочный зал на двадцатом этаже. Место огромное, зеркальные стены отражают друг друга, и когда смотришь в них, кажется, что там бесконечные коридоры из таких же потных, сосредоточенных людей. Здесь с десяток человек: кто-то вяло тянет резину, кто-то бьёт грушу с таким лицом, будто та задолжала ему деньги, кто-то замер у тренажёра, глядя в одну точку. Я стою у входа, даже не переоделась ещё, просто скольжу взглядом по лицам, привыкая к обстановке.

Вик проходит мимо. Уже отзанимался, и майка на нём мокрая насквозь, прилипла к спине так, что я вижу лопатки. Волосы — тёмно-рыжие, странный оттенок, не рыжий и не каштановый — мокрые, падают на лоб тяжёлыми прядями, и он откидывает их назад одним резким, раздражённым движением. На меня не смотрит. Да и вообще ни на кого. Идёт как по пустому коридору, хотя вокруг него люди.

Я, кстати, теперь понимаю, почему Ди от него без ума. Он и правда хорош собой. Многие девушки в зале провожают его взглядами, я замечаю. Одна, блондинка с тренажёра у окна, даже улыбнулась ему — открыто, призывно. Он прошёл мимо, как сквозь стену. Даже не замедлил шаг.

Дверь за ним хлопает тяжело, с басовитым эхом.

Я достаю телефон из кармана, нахожу Ди в контактах. Она сейчас гостит у мамы. Её мама живёт в элитном районе — в самом городе, не в башне. Богдан Калиш лично распорядился. Когда деревню семьи Ди затопило (или что там с ней случилось на самом деле, нам до сих пор толком не рассказали), её маму эвакуировали, устроили как положено: квартира с видом на парк, прислуга два раза в неделю, никакой тебе казармы или этажа с соседями. Ди гостит у неё уже два дня. Договорились, что она напишет, когда будет возвращаться. Пока не написала.

Пальцы выводят на экране: «Как ты?» Замираю, смотрю на эти два слова. Слишком коротко. Слишком — не знаю — по-детски, что ли. Стираю.

Набираю снова: «Завтра тренировка в 8. Будешь?» Хотя какая тренировка, завтра воскресенье, расписания нет. Наверное, я просто хочу, чтобы она поскорее вернулась.

Отправляю.

Убираю телефон глубоко в карман, чтобы не доставать каждые пять минут. Иду переодеваться — раздевалки в конце зала, за зеркальной стеной. Надо размяться, пока тело не забыло, как это делается. А то неделя без нормального движения, и вот уже чувствую, как затекает спина от этих бесконечных лекций.

***

ДИ

***

Ночь не хотела отпускать этот город. Стеклянные громады Ведасграда утопали в лиловом мареве искусственного освещения, переливаясь сотнями оттенков — от холодного синего до приторно-розового, будто кто-то бесконечно настраивал частоту, но никак не мог найти нужную. На тридцать седьмом этаже, где располагалась квартира мамы, звуки приглушались, превращаясь в ровный монотонный гул — дыхание металлического легкого сорокамиллионного города.

Я стояла у панорамного стекла, прижавшись лбом к прохладной поверхности. Моё дыхание оставляло на стекле крошечные облачка, которые тут же исчезали. За моей спиной, в глубине квартиры, в своей комнате спала мама. Раз в неделю я её видела. Раз в неделю мне разрешали вернуться в мир, который у меня был ещё до технополиса, до острова. В этом мире была любящая мама, которая всегда поддержит и успокоит.

Но сегодня я чувствовала себя неспокойно. На душе была тяжесть, спать я не смогла, и пришлось заняться тем, что мне удавалось всё хуже в последнее время — вспоминать прошлое. Обычно, когда я это делаю, я понимаю, что многое уже подзабылось, а местами тоска сжимает грудь так сильно, что становится трудно дышать. Сегодня тоска пришла не из-за мамы и не по отцу — его профиль я вижу теперь лишь на экранах новостных сводок, где показывают, как восстанавливают технополис Край по кусочкам после пожара и бунта машин. Не по Зете, которую я покинула так давно, что она уже кажется не воспоминанием, а чужим сном, который кто-то рассказал мне однажды.

Сегодня я скучала по острову.

Эта мысль пришла совсем неожиданно, и я даже замерла, перестав дышать, и только когда лёгкие начали противно саднить от нехватки кислорода, выдохнула — медленно, с тяжестью, будто выпускала из себя что-то чужеродное, не имеющее права находиться в моей груди. Но оно не ушло. Оно осталось там, свернувшись где-то под рёбрами, и я поняла, что это чувство никуда не денется, сколько бы я ни прижималась лбом к холодному стеклу.

Где-то там, за тысячи километров от этих тёмных улиц, искусственных парков и голографических вывесок, за штормовым океаном и скалистыми перевалами, за бесконечными джунглями, полями и болотами, был остров. И он, оказывается, успел врасти в меня, как корни дикого винограда в каменную стену, впитался в поры, смешался с кровью, осел на дне лёгких, и теперь каждый выдох выходил с едва уловимым привкусом хвойных лесов и костра.

Я провела ладонью по стеклу. По ту сторону отражалось моё лицо — русые волосы уже отросли, глаза — большие, с настороженным прищуром, который не исчезал даже здесь, в безопасности, потому что научиться не ждать удара со спины оказалось сложнее, чем научиться его отражать.

Мне стало страшно — не от того, что впереди, а от того, что позади. Остров должен был остаться там, в прошлом, среди обломков технополиса и криков, которые я никогда не смогу забыть. Но он не остался. Он перебрался на материк вместе со мной, и теперь в каждом дуновении ветра из приоткрытого окна я улавливала влажный душный воздух тропического леса перед рассветом, а в каждой паузе между звуками в ушах появлялся тот самый стрекот цикад, от которого я сходила с ума первые месяцы в лагере. Теперь я ловила его отсутствие, как наркоман, который забыл, где спрятал последнюю дозу.

Где этот стрекот по ночам? Где птицы, чьи истошные крики пронзали ночь, предупреждая об опасности или просто приветствуя новый день? Где утренняя свежесть, холодок по коже, перенасыщение воздуха соцветиями в тропиках, шум листвы на ветру и журчание реки? Здесь не было ничего из этого. Этот мир был абсолютно другим, и именно поэтому жизнь на острове казалась мне какой-то прошлой жизнью — слишком уж большой контраст вышел между прошлым и настоящим, чтобы не потерять рассудок. Зато здесь, в маминой квартире, у меня хотя бы появлялась эта возможность — окунуться в прошлое.

— Ди? Не спишь?

Голос мамы за спиной был мягким, чуть сонным. Я обернулась. Она стояла в дверях комнаты в длинном халате, волосы распущены, смотрела с беспокойством.

— Не могу уснуть, — ответила я.

— Я тоже. Пойдём чаю выпьем.

На кухне горел тусклый жёлтоватый свет. Мама включила чайник, достала чашки. Я забралась на стул с ногами, обхватила себя руками за коленки. Мама заметила мое задумчивое состояние, но ничего не сказала, просто поставила передо мной кружку.

— Ты как будто не здесь, — вздохнула она, садясь напротив.

— Я думаю.

— О чём?

Чайник закипел, щёлкнул, отключился. Мама заварила чай — листовой, настоящий, не из пакетиков, она всегда его доставала, хотя в магазине такого не было. Наверное, опять дедушка постарался.

— Я думаю об острове, мам.

— Понятно.

Она не давила с расспросами, просто сидела напротив, грела ладони о кружку. На её пальцах — въевшаяся в кожу краска, синяя, жёлтая, чуть зелёная. Она стала художницей здесь, но об этом никто не знает. Дедушка Богдан просил не рассказывать — нецифровое искусство в городе запрещено. Мама рисует по ночам, превратив просторную ванную в мастерскую. Я иногда просыпаюсь ночью и знаю, что она там, творит за закрытой дверью, пока весь город спит.

— Ты никогда не рассказывала, — начала я, делая осторожный глоток, — как вы с папой оказались в Зете.

Мама посмотрела на меня поверх кружки, долго, пристально, потом вздохнула. Я заметила, как напряглись её плечи.

— Я вообще-то первая хотела задать тему. Хотела расспросить тебя о другом, Дарян. О тебе. О твоем парне.

— А что о нём?

— Ну Ты совсем не рассказываешь мне о нем. Как вы познакомились, как сблизились. Я бы хотела знать все. Знаю, что это невозможно. Но я просто хочу наверстать все то время, что у нас отняли. Понимаешь?

Я отвела взгляд к окну, за которым всё так же переливались огни Ведасграда. Вдалеке, где-то на уровне горизонта, мигала красная точка — может, дрон, может, сигнальная вышка.

— У нас с Виком очень сложная история, — говорю я, отводя взгляд к окну.

Мама молчит, ждёт продолжения. Но я молчу.

— В каком смысле сложная?

— В том смысле, что — я замолкаю, потому что не знаю, с чего начать. Если начать с самого начала, придётся рассказывать про лагерь, про тренировочное поле, про его издевательства и тот ужас, что я тщетно пытаюсь забыть и не сопоставлять с ним. Этого я не хочу вспоминать. Не сейчас. Не с мамой.

— Мы не сразу стали тем, чем стали, — говорю я вместо этого. — Сначала Вик меня ненавидел. Или делал вид, что ненавидит. Я до сих пор не уверена.

— А ты?

— Я боялась его. Первое время. Он был жестоким, мам. Не со мной одной — со всеми. У него была репутация.

— Но ты не поэтому его полюбила, — говорит она. Не спрашивает — утверждает.

— Нет. Я полюбила его совсем за другое. Иногда мне кажется, что тот Вик и мой — это два разных человека.

— Ты его настолько изменила?

— Мне кажется, он всегда был таким. Просто прятал себя ото всех, чтобы выжить.

Мама чуть наклоняет голову с улыбкой. Ей правда интересно. Меня это радует и я решаю продолжить погружение в прошлое.

— Однажды мы шли через лес, — вспоминаю я. — Я тогда ещё не умела многого не умела. Вик тащил меня за собой, ругался, говорил, что я обуза. Но не отпускал. А потом мы наткнулись на бездумцев. Их было много. И он Вик заслонил меня собой. У него не было оружия, мам. Только перочинный ножик. Он мог погибнуть. Знал это. Но не отступил.

— Что случилось потом? Вы не пострадали?

— Нет. Нам повезло. Мы убежали. Но я запомнила, как он стоял между мной и ними. Встал и даже не моргнул.

Я делаю паузу, потому что в горле встаёт ком.

— Знаешь, мам, он не умеет говорить красиво. Не умеет обещать то, чего не может дать. Но дает всегда больше, чем я могу себе представить. И он всегда рядом Даже когда я злюсь и говорю, чтобы он ушёл. Даже когда я делаю вид, что мне не нужна его помощь. Он остаётся. За это я и полюбила его.

— Это редкость, — тихо говорит мама.

Я киваю, потому что не знаю, что ответить. Она права.

— С ним я не боюсь, — говорю я, и это звучит глупо, слишком просто для всего, что мы пережили. — Даже когда страшно. И если бы не Вик Я бы с тобой сейчас здесь не разговаривала.

Мама смотрит на меня долго, так долго, что я начинаю чувствовать себя ребёнком, который только что признался в чём-то очень важном.

— Я хотела бы с ним познакомиться. Очень.

— Хорошо. Я скажу ему.

Мама улыбается — чуть заметно, одними уголками губ.

— Тогда зови его на ужин. Когда будешь готова.

— Спасибо, мам.

Мама молчит. Потом протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. В её глазах появляется печальный оттенок и я понимаю, что сейчас её очередь делиться прошлым.

— Знаешь, Зета была не просто деревней, — тихо начала она. — Там было кое-что. Я должна тебе рассказать. Про место, про людей, про

Телефон завибрировал, и я вздрогнула — не от испуга, а от того, что звук разорвал тишину слишком резко. На экране высветилось сообщение от Мии.

«Завтра тренировка в 8. Будешь?»

Я быстро напечатала: «Да».

Через секунду пришел ответ: «Супер! Кстати, тут твой без тебя места себе не находит. Ходит как злой пёс. Все разбегаются.»

Я улыбнулась, сама не замечая этого, и спрятала телефон в карман.

— Кто там? — полюбопытствовала мама.

— Мия. Моя подруга.

Мама допила чай, поднялась из-за стола, поправила халат.

— Я хотела ещё побеседовать с тобой но уже слишком поздно. Давай завтра? Или когда в следующий раз приедешь.

— Давай.

Я встала и обняла её. Мама пахла масляными красками и чем-то сладким — может, ванилью, может, тем особенным запахом, который я помнила ещё с детства и который не могла описать словами. Я долго прижимала её к себе, и чувствовала, как её ладонь гладит меня по спине.

— Я не верю, что мы наконец-то вместе, — прошептала я ей в плечо. — Это точно не сон, мам?

— Нет. Мы точно не спим Наконец-то. Мы правда вместе, — ответила она, перебирая мои пряди. — И никогда больше не расстанемся.

Мы разошлись по спальням. Я легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок — белый, безупречный, без трещин, без пятен, без истории. Совсем не такой, как тот, что я видела, лёжа на спине в хижине файтеров, когда над головой проносились тучи, а дождь барабанил по тонкой крыше, и где-то рядом кто-то тяжело дышал во сне, и это было так давно. И так прекрасно.

Я закрыла глаза. И перед ними не было ни тьмы, ни покоя, ни обещанного отдыха — только стрекот цикад в ушах, который я когда-то ненавидела, а теперь боялась забыть, и далёкий крик ночной птицы, слышавшей то, чего никогда не услышат люди в стеклянных башнях.

Я провалилась в сон, но он был неглубоким, и легко разбился о реальность, когда в тишине квартиры раздался знакомый писк. Кофемашина. Мама встала — значит, вдохновение нахлынуло, значит, она засядет в ванной до утра, а потом будет спать полдня, отсыпаясь после ночи, проведённой с кистями и красками.

Я посмотрела на часы — половина третьего. Глубокая ночь. Город за окном замер, только редкие огни мигали где-то внизу, как сигналы потерянного корабля.

Стало душно. Я подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, посмотрела вниз — на бесконечный муравейник, который назывался Ведасградом, на переливающиеся вывески, на тёмные провалы улиц, где сейчас, возможно, бродили те, кого должна отлавливать служба очищения фонда.

Я стояла так несколько минут, потом развернулась и босиком, в лёгкой майке, прошла в ванную. Брызгаю в лицо холодной водой — надеюсь, смоет эту тяжесть, что свернулась узлом в животе. Не смывает. Вода стекает по подбородку, груди, и я смотрю на капли, как заворожённая, потому что смотреть на себя в зеркало почему-то не хочется.

Возвращаюсь в комнату, беру телефон. Набираю сообщение Вику: «Ты как?»

Смотрю на экран. Сообщение доставлено, но не прочитано. Наверное, спит. Откладываю телефон, закрываю глаза. Через несколько минут телефон вибрирует — входящее.

Приподнимаюсь на локтях. Он прислал фото.

С улыбкой и замиранием сердца, открываю его.

Зал полутемный, пустой, только свет от фонарей пробивается сквозь высокие окна. Вик стоит перед зеркалом, в чёрной майке, кожа на руках поблескивает от пота. Я приближаю картинку, рассматриваю — пресс угадывается под тканью, мышцы рук напряжены, как будто он только что закончил подход. Сглатываю. Он знает, что я смотрю и что чувствую сейчас. Вот же.

«Не спится?» — пишу я.

«Без тебя нет»

«Со мной ты как будто спишь»

«Даже так? А в сообщениях ты более дерзкая. Неужели в лицо так трудно мне отвечать?»

«Если хочешь, чтобы я так тебе отвечала, придется тебе мешок на голову одевать»

«Значит мое лицо всему виной? Смущаю тебя?»

«Не смущаешь. Дразнишь.»

«Я запомню.»

Я улыбаюсь — глупо, по-детски, лёжа в темноте и глядя в светящийся экран. Сообщение от Вика, очередное. Не читаю, сразу открываю.

Фото загружается медленно — связь в башне всегда с задержкой, слишком много помех от всего этого стекла и бетона. Картинка проступает кусками: сначала пятно серого, потом край зеркала, потом мокрая плитка на стене.

И когда изображение проявляется целиком, я понимаю, что он в душевой.

Он стоит перед зеркалом вполоборота, и на нём только полотенце — низко на бёдрах, так низко, что я вижу линию паха, выступающие кости таза, ту самую V-образную впадину, которая сводит меня с ума по утрам, когда он потягивается в постели. Полотенце держится на честном слове и узле, который вот-вот развяжется. Складка ткани падает как раз туда, куда не нужно, если хочешь сохранить приличия. Но он не хочет. Он хочет, чтобы я смотрела.

Волосы мокрые, тёмные у корней, падают на его лоб тяжёлыми прядями. Капли стекают по шее, собираются в ямочке над ключицей, потом срываются вниз, по груди, по прессу — я вижу каждую, потому что на фото высокое разрешение, и он знает, что я буду разглядывать.

На зеркале разводы — капли воды, которые не стёрли. Лампы над раковиной дают тусклый свет, но в душевой темно, только этот свет выхватывает его силуэт из полумрака. Он смотрит в объектив — не в зеркало, а в камеру, на меня — и в его глазах ухмылка.

Фото занимает весь экран. Я смотрю на его руки — одна держит телефон, другая висит вдоль тела, пальцы расслаблены. На бёдрах — полотенце. Я думаю: если он сделает вдох, оно упадёт.

В голове пустота. Ни одной мысли. Как долго я уже пялюсь в экран?

Я не моргаю. Глаза щиплет. Телефон становится горячим в руке. Или это мои пальцы нагрели стекло. Не знаю. Отбрасываю его на кровать. Жар разливается по щекам, по шее, ниже, туда.

— Дурак, — шепчу я в тишину.

И улыбаюсь.

«Ты издеваешься?» — быстро печатаю я, когда подползаю к телефону.

«Ни капли.»

«И что мне делать с твоим фото?»

«Уже закончила краснеть? Пришли себя.»

«Нет.»

От него приходит плачущий смайлик. Я смеюсь — тихо, чтобы не мешать маме.

Лежу на спине, глядя в серый от уличного света потолок, и чувствую, как внутри нарастает это дурацкое, детское волнение — такое, будто мы только начинаем общаться. Но он уже видел меня голой. Он уже знает каждую родинку, каждый шрам, каждую точку на моём теле, от которой я начинаю дышать чаще. И всё равно я нервничаю. Почему?

Кусаю губу сильнее. Смотрю на телефон, на его сообщение, на этот плачущий смайлик, который должен означать досаду, но на самом деле означает: «Давай, не тяни». И я знаю, что он сейчас тоже смотрит в экран, лежит в своих апартаментах и ждёт. И от этого знания внутри всё сжимается, а потом отпускает с таким рывком, что я встаю с кровати, даже не успев подумать.

Простыня сбивается у ног, я путаюсь в ней на секунду, вырываюсь и иду в ванную, потому что в спальне нет зеркала, а мне нужно увидеть себя — не для того, чтобы понравиться себе, а чтобы понять, какой меня увидит он.

Пол в ванной холодный, я зажигаю свет — лампы над зеркалом вспыхивают белым, выхватывают из темноты моё лицо: растрёпанные волосы, прикушенные губы, след от подушки на щеке, который всё ещё розовеет. Я смотрю на себя и думаю, что выгляжу усталой, что под глазами залегли тени, что волосы торчат в разные стороны. Сонная неряха какая-то.

Расчёсываю пряди пальцами. Провожу от корней до концов, распутываю колтуны, заправляю за уши, потом вытаскиваю обратно — так лучше, когда они падают на лицо и плечи, скрывают ключицы.

Поправляю майку. Она старая, серая, с растянутым воротом, который сползает с плеча, стоит мне чуть шевельнуться.

Майка мне велика. Она доходит почти до середины бедра и сидит мешком. Я задираю край пальцами, подворачиваю внутрь, чтобы она сидела короче, открывала живот.

Встаю на носочки — так ноги кажутся длиннее, а бёдра — острее. Втягиваю живот, задерживаю дыхание, смотрю на себя в зеркало: на полоску кожи между краем майки и линией трусиков, на тени, которые падают от рёбер, на впадину внизу живота, которую я обычно прячу, потому что считаю её некрасивой, но сейчас, в этом свете, она выглядит почти как на картинках.

Поднимаю телефон. Навожу на себя, держу на вытянутой руке, чуть сверху — так, чтобы в кадр попали ключицы, плечо и живот. Не улыбаюсь. Смотрю в объектив так, как смотрела бы на него — пристально, серьёзно.

Нажимаю кнопку. Фото щёлкает, и я замираю — боюсь смотреть, что получилось. Потом всё-таки смотрю.

Волосы падают на лицо, один глаз почти закрыт прядью. Губы сжаты. Майка сползла с плеча, открывая родинку, которую он когда-то поцеловал и сказал, что она похожа на маленького жука.

Я не знаю, красиво это или нет. Но это — я. Такая, какая есть сейчас, в четыре утра, после бессонной ночи, с растрёпанными волосами и прикушенными губами.

Отправляю.

Телефон падает на кровать, я сажусь рядом. Одергиваю себя не кусать губы. Начинаю кусать щеки.

Благо ответ от него приходит мгновенно.

«Во сколько завтра приезжаешь?»

Я подавляю ухмылку.

«Хотела успеть к завтраку. Потом тренировка. А что?»

«Завтрак пропустим. И тренировку тоже.»

Пальцы застывают над экраном. В груди становится тепло от этих слов, от того, как он их написал, коротко и без объяснений.

«Допустим. И чем мы займемся?»

«Увидишь.»

Я улыбаюсь, откидываясь на спину.

Через несколько секунд экран загорается снова. Сообщение он него:

«Спасибо, Ди. Теперь я точно не усну».

«Прости», — печатаю я.

«Жестокая женщина».

«Ты первый начал». Улыбаюсь. И добавляю: «Скучаю по тебе.»

Смотрю на экран. Сообщение доставлено. Но не прочитано. Жду минуту, две. Телефон молчит. Глаза уже слипаются.

Закрываю глаза. Думаю о нём. О том, как он смотрит на моё фото сейчас — в своей комнате, в темноте, с телефоном в руке. Улыбается, наверное. Или нет. Может, просто смотрит — пристально, серьёзно, как тогда, на острове, когда думал, что я сплю.

Просыпаюсь от того, что телефон жжёт ладонь. Глубокая ночь — за окном всё так же чернота и редкие огни. Экран светится в темноте: сообщение, которое я отправила, до сих пор не прочитано. Прошёл час. Или больше. Я смотрю на время — половина пятого.

Набираю его номер. Длинные гудки, один, второй, третий. Потом — писк.

— Да? Говорите.

Голос женский, бодрый — режет слух.

— Что-то срочное? — спрашивает девушка на том конце.

Я молчу. Пытаюсь выдохнуть, но воздух застревает в горле. Кто эта девушка? И почему она взяла телефон Вика???

ОТ АВТОРА: Друзья, у меня есть Telegram-канал!

Там публикую всё, чего нет в книгах: визуалы героев и сцен, трейлер и саундтреки к серии.

Присоединяйтесь, буду рада видеть вас в своём тёплом уголке!

https://t.me/lisaveta_writer

Ночной звонок

— Алло? Вы будете говорить? — голос бодрый, с лёгким раздражением, будто я отвлекла её от важного дела.

Я молчу несколько секунд. Слова цепляются друг за друга, пока я пытаюсь их вытолкнуть.

— Кто это? — холодно спрашиваю я. — Почему Вы взяли телефон Вика?

Пауза. Она не отвечает. Потом — короткие гудки. Незнакомка бросила трубку.

Я смотрю на экран. Связь оборвана. Нажимаю вызов снова — длинные гудки, один, второй, третий. Тишина. Автоответчик: «Абонент недоступен».

Я встаю. Натягиваю джинсы, футболку, кидаю в рюкзак телефон, зарядку, браслет. Прохожу на кухню — мама стоит у раковины, полотенце в руках, оттирает краску с пальцев. Увидев меня, она поднимает брови.

— Уже встала? Дарян, ты куда? — спрашивает, и в её голосе — не удивление, а скорее усталое принятие того, что её дочь никогда не сидит на месте.

— Мам, мне надо в башню.

— Сейчас? Ночь же ещё.

— Там дела срочные.

Она не спрашивает какие. Просто тоскливо смотрит на меня.

— Позвони, когда доедешь, ладно?

— Хорошо, мам.

— Дарян — она делает паузу, поправляет ворот халата. — Я тебя люблю. Береги себя.

— И я тебя люблю.

Обнимаю её — быстро, почти на ходу. И вылетаю из квартиры.

Выхожу из подъезда. Ночь ещё не закончилась, но уже сдаёт позиции — небо на востоке сереет, будто кто-то развёл грязную воду по выцветшей простыне. В Ведасграде рассвета нет. Здесь всегда мрачно, и солнце никогда не пробивает плотный серый туман, который висит над городом. Где-то там, наверху, светило точно есть — я видела его, когда наш дирижабль приземлялся в аэропорт, но здесь, на земле, его не существует.

Я стою на ступеньках, вдыхаю воздух с техногенным привкусом. Где-то за туманом угадываются силуэты небоскребов — размытые, призрачные. Вечные сумерки. Ни утра, ни дня, ни ночи — только это мрачное ничего, которое давит на глаза, на лёгкие, на мысли.

Телефон в кармане молчит. Я проверяю — нет сообщений, нет пропущенных. Тишина.

Вызываю такси. Машина подъезжает через минуту — серая, как всё вокруг, с затемнёнными стёклами.

Сажусь на заднее сиденье и называю адрес — граница первого круга, станция метро. Смотрю в окно. Город плывёт мимо — бетон, стекло, рекламные щиты с идеальными лицами. На одном из них я узнаю себя. Взгляд отретуширован, кожа сияет, губы сложены в улыбку, которой у меня никогда не было при виде камер.

Я отворачиваюсь.

Едем по пустым улицам. Светофоры мигают жёлтым. Город ещё спит. На перекрёстке я вижу плакат — моё лицо, лицо Эны, лицо Рэда. «КАДОТА. СМОТРИ НА ВСЕХ КАНАЛАХ.» Внизу мелкий шрифт: «Телепроект одобрен Советом культуры Ведасграда».

Глаза слипаются на веренице одинаковых пятиэтажных домов — серых, одинаковых, с редкими жёлтыми окнами.

Порой мне кажется, что это совсем неудивительно, что жители этого города стали сходить с ума. Поживи в такой обстановке — без солнца, без ясного неба, без свежего ветра. Дыши этим бетоном, смотри на эти рекламные стены, просыпайся утром, думая, что ещё ночь, потому что за окном всё то же серое марево. Неделями, месяцами, годами. Ни одного рассвета. Только бесконечные сумерки, которые высасывают из тебя ощущение времени, пока ты не перестаёшь понимать, сколько прошло — день, два или уже целая жизнь

Я опять вспоминаю остров. И мне хочется плакать. Там жизнь была жестокой. Нечеловеческие условия — это мягко сказано. Мы выживали, а не жили. Но только там я чувствовала себя человеком. Не расходным материалом, не винтиком в чужой машине, не картинкой на билборде. Живым человеком. Который может бояться, ненавидеть, любить, ошибаться, плакать по ночам в подушку и утром всё равно вставать на тренировку, а вечером сидеть с друзьями у костра.

Наверное, поэтому у меня внутри всё время такая тоска. Не по дому. По тому, что было настоящим

Такси останавливается у контрольно-пропускного пункта. Водитель тычет пальцем в считыватель. Машина пикает, шлагбаум поднимается. Дальше начинается первый круг — район для тех, у кого есть доступ к башне. Я расплачиваюсь с таксистом, выхожу.

Чёрный монолит метро высится в конце широкой аллеи. Здание без окон, из полированного камня, в котором отражаются огни фонарей.

Спускаюсь по широким ступеням — они подсвечены снизу холодным синим, и кажется, что я шагаю в пустоту. Внизу — просторный вестибюль. Охрана. Люди в черных пальто смотрят на меня, но не останавливаются. Браслет на моем запястье горит белым.

Прохожу через турникеты. Эскалатор уходит глубоко под землю. Еду вниз, чувствуя, как меняется давление, как воздух становится плотнее и закладывает уши.

На станции пусто. Высокие своды, светильники, имитирующие звёздное небо. Поезд подходит бесшумно, скользит из тоннеля как призрак. Внутри мягкие диваны, приглушённый свет, никого нет — вагон пустой. Сажусь, разминая шею.

Тоннель мелькает за стеклом — чёрный, с редкими вспышками синего. Поезд останавливается несколько раз, объявляя станции. Голос из динамика наконец объявляет мою: «Станция «Центральная. Башня».

Выхожу. Эскалатор поднимает меня наверх, к стеклянным дверям.

Холл башни — темный мрамор, зеркала, охрана. Прикладываю браслет к считывателю. Белый свет. Короткий писк. Прохожу к лифту.

Тридцатый этаж. Кнопка светится под пальцем — мягким голубоватым светом. Лифт едет вверх, и уши снова закладывает, будто мы поднимаемся не на тридцать этажей, а в стратосферу.

Двери открываются, и я выхожу в коридор.

Здесь нет обычного освещения — только световые панели, встроенные в стены на уровне пола. Они дают ровный, приглушённый свет, который стелется по светлому ковролину.

Стены здесь не простые. Серая ткань, натянутая на каркас, скрывает за собой сотни метров кабелей и оптоволокна. Иногда на ней проступают голографические надписи — новости этажа, указатели, предупреждения.

Тридцатый этаж заселили по особым критериям. Только тех, кто прошёл фильтрацию. Бывшие участники телеэпопеи «Кадота», несколько семей высших чиновников, многие бывшие резиденты технополиса Край и пара учёных с допуском выше, чем у остальных. Двери здесь массивные, из матового стекла с металлическими вставками, без ручек — открываются по коду или по отпечатку пальца. У каждой двери — маленькая камера в потолке, которая следит за каждым, кто проходит мимо.

Я иду по коридору. Слева — двери с табличками: 1901, 1902. Справа — 1904, 1905. Вик живёт в 1903. Я знаю этот коридор уже наизусть и код от его апартаментов тоже.

Ввожу цифры — 1, 4, 5, 0. Дверь пикает коротко и разъезжается в стороны, прячась в стены. Вхожу.

В прихожей темно. Свет не включён — он загорается автоматически, когда система распознаёт движение. Лампы вспыхивают с задержкой, и я вижу пустую вешалку, полку без его кроссовок и зеркало.

Прохожу в гостиную. Диван — угловой, серый, с разбросанными подушками — стоит у панорамного окна, за которым такая же муть, как и везде в башне. Телевизор — огромная панель во всю стену — погашен, но я знаю, что стоит провести пальцем по сенсору, и он включится, покажет новости, рекламу и другой хлам. Стеллаж с книгами — настоящими, не цифровыми — занимает всю противоположную стену. Вик их не читает. Книги здесь были с самого начала, от прежних жильцов. Он их не выбросил, но и не трогает. Просто они стоят, собирают пыль, и мне кажется, что в этом есть что-то правильное — вещи, у которых уже нет хозяина, но они всё равно стоят на своем месте.

Кухня. Холодильник тихо гудит, на столешнице — несколько тарелок в сушилке. На магнитной панели — расписание тренировок: «пн — спортзал, ср — бокс, пт — бассейн».

Перемещаюсь в спальню.

Кровать не заправлена — простыня сбита, одеяло сползло на пол. Он всегда так спит — ворочается, сбрасывает, зарывается лицом в подушку. На стуле у окна — майка и спортивные штаны. Я трогаю ткань — влажная. Значит, он был здесь не так давно. Часа два-три назад. Может, меньше.

Ванная открыта. Свет не горит. Я заглядываю — полотенца разбросаны, на раковине — капли воды. Пахнет гелем для бритья. Я закрываю дверь.

Его нет. Но у меня появилась догадка.

Выхожу в коридор. Беру лифт на этаж ниже.

Спа-зона занимает целое крыло на двадцать девятом. Двери открываются бесшумно, впуская меня в полумрак.

Здесь всё устроено иначе — свет не льётся с потолка, а сочится из пола, из стен, из мебели. Полумрак мягкий, янтарный, похожий на закат. Воздух влажный, тёплый, пахнет эвкалиптом и морской солью — запахи, которые должны расслаблять посетителей.

Мозаичные стены переливаются в этом свете — мелкая плитка синего, зелёного, золотого. Я иду по длинному коридору. Справа — кабинки для массажа, двери закрыты, за ними тишина. Слева — сауны, тоже пустые, судя по тому, что лампы над дверями не горят. В конце коридора — главный зал с бассейном. Мои шаги тонут в резиновом покрытии пола. Я иду медленно, потому, что не знаю, что найду впереди. Или кого.

Я почти дохожу до поворота, когда слышу звук. Тихий, прерывистый, как дыхание человека, который пытается не издавать лишнего шума, но не может сдержаться. Сначала я не понимаю, что это. В голове пустота — только вопрос: «Кто здесь?» — а потом до меня доходит.

Стоны. Мужской и женский. Переплетаются, накладываются друг на друга, и я замираю, потому что ноги вдруг становятся ватными, а тело бросает в холод.

Мне надо увидеть, что там. Мне жизненно необходимо это увидеть. Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, и ещё, пока не выхожу из-за угла в главный зал с бассейном.

Здесь почти темно. Только вода подсвечена снизу — бледно-голубым, холодным светом, который отражается на потолке мелкими бликами. Этот свет не разгоняет тьму, а только подчёркивает её, превращает пространство в нечто тайное, подводное.

У дальней стены, на широком шезлонге, две фигуры. Я вижу их не сразу — сначала только силуэты, смутные тени в полумраке. А потом глаза привыкают, и картинка становится более чёткой, как фотография, которую рассматриваешь издалека.

Девушка сидит на парне верхом. Светлые волосы рассыпаются по её плечам, по голой спине, блестят в отражённом свете от воды. Её голова откинута назад, шея вытянута — и в этом движении, в этой открытости, во всём её теле есть что-то такое, отчего меня передёргивает. Не потому, что это красиво. А потому, что это слишком личное.

— Рэд — выдыхает она.

Я ошарашенно всматриваюсь в полумрак. Блики от воды скользят по профилю мужчины — на секунду, не дольше, но этого достаточно, чтобы я разглядела его.

Да, это действительно он.

Его руки на её талии. Пальцы сжимают женские бёдра, направляют движения. Она двигается в такт, и каждое движение сопровождается выдохом — не громким, но я слышу его так отчётливо, будто стою в двух шагах от них.

Я вижу, как она запрокидывает голову, как он наклоняется, чтобы поцеловать её шею. Его губы скользят по коже, останавливаются на ключице, потом опускаются ниже.

Меня накрывает волной — не ревности, нет. Той ревности, что жгла меня когда-то на острове, больше нет. Осталась только пустота, которая заполняется чем-то тяжёлым, горьким, похожим на кофейный осадок на дне чашки, когда пить уже нечего. Я чувствую стыд. А потом вспоминаю

Он же должен быть с Эной. Все знают. Они официальная пара — их показывают по телевизору, их фотографии украшают обложки журналов, их называют новой «силовой парой» проекта. Я смотрела, как они улыбаются друг другу в интервью, как она кладёт руку ему на плечо, как он нежно смотрит на неё. И была уверена, что Рэд нашел то, чего ему не хватало.

А он здесь. С другой девушкой.

Она тихо смеётся, наклоняется к нему и шепчет что-то на ухо. Он усмехается в ответ. Я вижу, как его плечи расслабляются, как он перехватывает её за талию и меняет их положение — теперь она под ним, раскинувшаяся на шезлонге, а он нависает сверху, загораживая её своим телом.

Я вижу его спину. Напряжённую, с выступающими лопатками. Мышцы выступают под кожей, когда он наклоняется. Вижу его руки — одна держит её за бедро, пальцы вдавливаются в кожу. Другая скользит между её ног, и девушка вскрикивает — коротко, сдавленно, прикусывает губу, чтобы не закричать.

— Тише, — шепчет он. — Нас могут услышать.

Она кивает. Её пальцы запутываются в его волосах. Он целует её — медленно, глубоко, и от этого поцелуя мне становится дурно.

Я с трудом отворачиваюсь. Не потому, что хочу продолжать смотреть. Просто от ступора ноги приросли к полу. В груди — тяжесть. Меня тошнит. Не от того, что я увидела, а от того, что я вообще здесь оказалась и подумала, что там может быть

Нет. Не хочу даже думать об этом!

Иду к выходу. Сначала шагом, потом быстрее, почти бегу. Мраморный пол скользкий, ноги разъезжаются, я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Я вылетаю в коридор, и двери спа-зоны закрываются за моей спиной, отсекая этот мир с его влажным воздухом и чужими телами, которые не должны были стать частью моей памяти.

Останавливаюсь у стены. Прислоняюсь лбом к прохладной поверхности. Дышу.

В голове — одна мысль.

«Зачем я это увидела?»

Нажимаю кнопку двадцать второго этажа, потому что она попадается под пальцы, а мне безразлично, куда ехать. Лифт мягко трогается, и я чувствую, как закладывает уши — даже на спуске эта проклятая башня умудряется напоминать, что ты здесь не в своей среде. Мой тридцатый этаж для меня потолок, мой допуск не позволяет подняться выше, но вниз можно. На нижних этажах живут другие люди, работают службы, которые я ни разу в жизни не видела, и мне вдруг становится любопытно: а что там, за пределами моего нового мира?

Двери открываются, и я выхожу в коридор, которого никогда раньше не замечала. Здесь всё иначе. Свет — тусклый, желтоватый, какой бывает в подземных переходах. Пол покрыт полированным камнем, тёмным, с холодными кварцевыми прожилками, которые поблёскивают под ногами. Мои шаги звучат гулко.

По обе стороны тянутся двери. Матовое стекло, металлические таблички: «Бизнес-центр. Уровень доступа — В», «Переговорная А-7», «Зал приёмов». За этими дверями, наверное, днём толкутся люди с планшетами и вечными совещаниями, а сейчас здесь пусто, только тишина и моё отражение в тёмных стёклах.

В конце коридора я замечаю узкий проход, почти незаметный, без табличек. Что-то влечёт меня туда — может, желание забраться в самую глубь этого здания, где никто не смотрит, не спрашивает, не ждёт от тебя улыбок и правильных слов.

Я сворачиваю, и сразу меняется всё: вместо мрамора и стекла — серые стены, голые, кое-где облупившиеся, с разводами от старой краски. На них висят пожарные извещатели в пластиковых коробках, схемы эвакуации под стеклом, пара огнетушителей. Пол здесь бетонный, некрашеный, и шаги по нему звучат глухо, тяжело, будто я иду не по этажу башни, а по подвалу какого-нибудь заброшенного здания.

Коридор петляет, сужается, расширяется. Я прохожу мимо кухонного блока: дверь открыта, и изнутри тянет запахом дезинфекции. Лампы под потолком мигают, как будто вот-вот перегорят, но всё ещё держатся, набираясь сил для нового рывка. Дальше — прачечная. За стеклянной дверью видны ряды огромных промышленных машин, в чьих круглых окошках крутится бельё.

Прохожу мимо таблички «Архив». Дверь туда приоткрыта на несколько сантиметров. В щель видно металлические стеллажи, заставленные коробками с маркировкой — даты, коды, грифы секретности. Я не останавливаюсь, прохожу мимо.

Комната отдыха для персонала. Из-за двери доносится храп — тяжёлый, надрывный, с присвистом. Кто-то спит там, отключившись после смены, или, может, наоборот, прячется от работы, забившись в угол.

Коридор выводит меня к окну. Оно большое, во всю стену, но такое грязное, что сквозь него почти ничего не разобрать. Я тру ладонью стекло, пытаясь стереть жирный налёт, но ничего не выходит — он с другой стороны. Внизу — Ведасград. Сотни огней, тысячи окон. Я смотрю на него и не чувствую ничего — ни страха, ни злости, ни привычного уже отвращения.

Достаю телефон, снова набираю номер Вика. Гудки. Автоответчик: «Абонент недоступен».

Убираю телефон, смотрю на стекло, на своё отражение. Вентиляция гудит где-то далеко, на границе слышимости, и я даже не знаю, сколько стою так — минуту, десять, целый час. Время здесь потеряло смысл.

Шаги за спиной я слышу только, когда они звучат слишком близко.

— Ди? Ты чего здесь? — голос Иржи звучит мягко и чуть удивлённо.

Я оборачиваюсь. Он стоит в нескольких шагах — в своём тёмном пальто, с планшетом в руке, и на лице у него то выражение сосредоточенного спокойствия, которое я так хорошо помню по нашим встречам в технополисе. Крестный не выглядит уставшим, хотя на часах уже почти утро, и я вдруг чувствую, как что-то внутри меня расслабляется при виде знакомого лица.

— Иржи, — выдыхаю я и, не думая, подхожу к нему, обнимаю.

Он замирает — не ожидал, наверное. Потом его рука ложится мне на спину, похлопывает, и этот жест — такой обычный, родственный, без всякой политики и скрытых смыслов — почти заставляет меня разреветься.

— Ты чего не спишь? — спрашивает он, когда я отстраняюсь. — Пятый час.

— Не могу уснуть. Решила прогуляться. А ты что здесь делаешь? На двадцать втором?

Иржи убирает руку, поправляет воротник пальто. Заботливо оглядывает меня поверх своих очков.

— Двадцать второй этаж — хозяйственный. Здесь расположены службы, которые отвечают за всю эту махину: кухня, прачечная, архив технической документации, комнаты отдыха для сменного персонала. Плюс офисы координаторов — тех, кто следит, чтобы башня не развалилась по швам. — Он кивает на планшет. — Я проверял ночные отчёты по системам вентиляции и фильтрации. Наша с тобой жизнь здесь зависит от того, чтобы эти ребята не заснули на посту.

— И как, не заснули?

— Пока нет, — он усмехается краешком рта. — Но один в комнате отдыха храпит так, что стены трясутся. Придётся делать выговор.

Я почти улыбаюсь в ответ, но улыбка быстро гаснет.

— Вик пропал, — делюсь я. — Телефон выключен, дома его нет.

Иржи кивает, будто уже знал, что я скажу это.

— Не переживай. Его и ещё нескольких ребят сегодня ночью забрали на инструктаж по работе с населением в срочном порядке. Сороковой этаж. Вернётся только завтра днём.

— Сороковой? — я смотрю на него, пытаясь понять, не шутит ли он. — Нам же запретили подниматься выше нашего этажа.

— Да. Но есть исключения, — Иржи пожимает плечами. — Инструктаж как раз из таких. Требуется временный допуск на этаж, его дают всем участникам. Вик уехал несколько часов назад, я думал, ты знаешь.

— Он ничего не сказал. И телефон отключён.

— Разрядился, наверное. Или там, на сороковом, стоят глушилки, чтобы никто не отвлекался. — Он машет рукой, мягко улыбаясь. — Не переживай, с ним всё в порядке.

Я молчу. Внутри оседает тяжесть — не страх, нет, чего-то такого острого я уже почти не чувствую. Просто усталость. И досада. От того что он опять не предупредил. Или предупредил, но я пропустила сообщение. Или он забыл. Или у него свои причины, о которых он не хочет говорить?

Иржи смотрит на меня, и его лицо смягчается.

— Раз ты всё равно не спишь, — говорит он, убирая планшет во внутренний карман пальто, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем? — спрашиваю я без особого интереса.

— Увидишь. Идём, это недалеко. Ну, относительно недалеко.

Мы идём обратно к лифтам. Заходим, Иржи набирает двадцать пятый этаж, и через несколько секунд двери открываются.

— Двадцать пятый — библиотечный, — поясняет он. — Там же галерея, актовый зал. И стеклянный сад, если захочешь посмотреть потом. Но сначала — библиотека.

Двери открываются, и мы выходим в пространство, которое я уже мельком видела — высокие светлые потолки, уходящие вверх стеллажи с книгами, мягкие кресла в уютных нишах. Несколько человек сидят с томами в руках, погружённые в чтение, отрешённые от мира, который снаружи только начинает просыпаться. Лампы с зелёными абажурами горят ровным, спокойным светом, и в воздухе витает запах старых страниц и дерева.

Иржи оглядывается, кого-то ищет. Проходит между стеллажами, заглядывает в зоны чтения. Я жду, прислонившись к косяку.

— Странно, — бормочет он, возвращаясь. — Он обычно здесь.

— Кто?

— Элмис. Должен быть.

Иржи снова оглядывается, и в этот момент из-за стеллажа в глубине зала кто-то выходит. Иржи замечает его, поднимает руку.

— Элмис!

Мужчина поворачивается. Я вижу его — высокий, стройный, в длинном пальто цвета топлёного молока. Под пальто — белая водолазка. Волосы у него светло-русые, ниже плеч, прямые, почти до груди. Я машинально отмечаю, что они длиннее моих. На переносице — круглые тонкие очки.

Мужчина кивает Иржи, потом переводит взгляд на меня. Изучает. Без стеснения, но и без навязчивости.

— Это Даряна, моя крестница, — говорит Иржи незнакомцу, подходя ближе. Затем оборачивается ко мне и кивает. — Дарян, это Элмис — моё доверенное лицо в башне. Нейропсихолог. Он знает о Новом Рассвете и поддерживает нас.

Элмис чуть склоняет голову. Я непроизвольно кошусь на крёстного. Неужели он ему настолько доверяет, что можно говорить о нашей тайной организации при нём, так ещё и в общественном месте? Да, здесь, кроме нас, никого. Но я не удивлюсь, если у стен здесь окажутся не только глаза, но и уши.

— Рад познакомиться, Даряна, — голос у Элмиса мягкий, приятный.

— Взаимно, — отвечаю я, хотя понятия не имею, зачем вдруг Иржи решил нас познакомить.

— Здесь есть какое-нибудь укромное место? — спрашивает Иржи.

Элмис кивает.

— Есть в зоне чтения. Проходите.

Он ведёт нас в глубину библиотеки, к двери без таблички. Открывает, вежливо пропускает внутрь. Здесь никого. Небольшая комната с креслами, на стенах — картины с океаном, на столе — настольная лампа под голубым абажуром. Мы садимся.

Иржи откидывается на спинку кресла, потирает переносицу.

— Ди, как ты уже знаешь, Элмис — нейропсихолог, — Иржи делает короткую паузу, ловя мой взгляд. — Он работает с повреждениями мозга и аномальными психическими реакциями. Изучает, как наши собственные нейроны могут вытворять такое, что не снилось никаким чипам. Я попросил Элмиса позаботиться о тебе. — Иржи замечает моё помрачневшее лицо и сразу поправляется: — Поработать с тобой. Нам нужно понять природу твоей способности. То, что произошло с тобой в технополисе — он вздыхает, подбирая слова. — Это было нечто большее, чем мы думаем. Ты не просто спрятала всех от бездумцев с помощью своей уникальной мозговой активности — ты их контролировала. Ты вывела из строя всю технику в радиусе сотен метров и заразила её вирусом. Такое нельзя объяснить простым чипом или защитным механизмом. Понимаешь? Моей экспертизы здесь мало. Мне нужно больше информации. О твоих возможностях, ощущениях, чувствах — чтобы составить полноценную картину о тебе и придумать, как это можно исправить или как ты сможешь этим управлять. Но у меня нет времени. Если я заброшу свою работу, те, кто сидит наверху башни, сразу это заметят. А у Элмиса такая работа. Это не будет выглядеть подозрительно. Он поможет тебе разобраться.

Я недоуменно смотрю на Иржи, потом на Элмиса.

— И что я должна делать?

— Вы будете встречаться и беседовать. Регулярно. Перед всеми остальными будет прикрытие — ты работаешь с психологом, потому что переезд на материк и расставание с отцом дались тебе тяжело психически. Никто не узнает правду.

Иржи достаёт планшет, смотрит на экран, морщится.

— Прошу меня простить, но мне пора. Звонят по работе. Потеряли меня уже.

Он поднимается, кивает Элмису.

— Доверяю и оставляю тебе самое дорогое, друг мой.

Иржи выходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Мы остаёмся вдвоём.

Элмис сидит напротив меня, положив руки на подлокотники. Его пальцы длинные, с аккуратными ногтями. Он не говорит ничего, просто смотрит на меня. Я смотрю на него в ответ.

Тишина затягивается. Я не знаю, что сказать. Он тоже молчит. В комнате слышно, как гудит вентиляция.

Проходит минута. Идёт вторая.

Я отвожу взгляд, рассматриваю картину на стене — скалистый берег, океан, чайки. Потом снова смотрю на него. Он чуть улыбается — одними глазами.

— Вы всегда так пристально смотрите на людей? — наконец спрашиваю я.

— Только на тех, кто меня интересует.

— И что во мне интересного?

— Ваша способность, конечно. И то, как Вы её используете.

Я молчу. Он тоже.

Ещё минута. Он первый отводит взгляд — сдаётся, кажется. Только в глазах появляется азарт.

— Я хочу показать Вам одно место, — говорит он, поднимаясь. — Моё любимое. Оно на этом этаже.

— Я уже, наверное, обошла всё, что здесь можно. — решаю пооткровенничать со своим будущим психологом. — Эта башня начинает мне надоедать, если честно.

— Знаете, башня может Вас ещё удивить. В ней столько потаенных мест, что даже на одном этаже можно полвека потратить на их изучение, если углубиться. И всё равно что-то останется.

Он улыбается — уже не одними глазами. Я встаю, иду за ним.

Мы выходим из библиотеки, и я сразу чувствую разницу. Там, за дверями, воздух был сухим, прохладным, с лёгкой горчинкой старых страниц и мебельного воска. Здесь, в коридоре, он другой — неподвижный, как в помещении, где никто не открывал окна уже очень давно. Элмис идёт чуть впереди, его длинное пальто почти не колышется при ходьбе — шаги у него плавные, неторопливые, словно он не идёт, а плывёт над полом. Я замечаю, как он пропускает меня вперёд на каждом повороте, и как слегка наклоняет голову, когда наши взгляды встречаются.

— Вы давно работаете в башне? — спрашиваю я, чтобы нарушить тишину.

— Достаточно, — отвечает он после короткой паузы.

— И чем именно Вы занимаетесь? Нейропсихология — понятие широкое.

Он поправляет очки — тонкие, круглые, которые сидят на его лице так естественно, будто выросли там.

— Если вкратце, я изучаю людей, которые перестали быть собой. Таких в Ведасграде много. И с каждым месяцем всё больше. Официальная версия Вам известна, я полагаю — заражение, которое пришло с той стороны барьера. Те, кто явился оттуда, принесли с собой болезнь, и теперь она расползается, как гниль по яблоку. Правительство борется с этим как умеет: ночные облавы СОФ, аппараты богоборцев на каждом углу, принудительное лечение для тех, у кого сканеры зафиксировали отклонения.

Мы сворачиваем в боковой коридор, который я не заметила бы, если бы не шла за ним. Освещение здесь приглушённое, стены обиты тканью цвета слоновой кости, и шаги тонут в толстом ковре. На стенах — гравюры, старые, в тонких рамках, с изображениями садов и парков, каких в Ведасграде точно нет.

— А Вы сами верите в эту версию? — спрашиваю я. — Что болезнь пришла извне?

Элмис смотрит на меня поверх очков, и в его взгляде мелькает лёгкая, едва заметная усмешка.

— Моя работа — не ставить под вопрос общепринятую правду, Даряна. Моя работа — смотреть на результаты. А результаты таковы: люди действительно меняются от взаимодействия с теми, кто приходит из-за забора. Они становятся замкнутыми, агрессивными, теряют связь с реальностью. Аппараты СОФ действительно фиксируют у них аномальную активность. Лечение, которое им назначают, — оно помогает. Иногда. Но помогает ли оно потому, что болезнь настоящая, или потому, что лечение просто подавляет любые отклонения, даже здоровые — я не могу сказать с уверенностью. И никто не может. Слишком много переменных, слишком мало данных, — ученый понижает голос, заостряя внимание на моем лице, — слишком много тех, кому выгодно, чтобы мы не задавали лишних вопросов.

Мы поворачиваем за угол, и коридор расширяется. В конце, за стеклянной дверью, я вижу зелень — настоящую, живую, как на острове.

— А какие самые опасные случаи у Вас были в практике? — спрашиваю я. — Самые страшные болезни психики?

Элмис замедляет шаг. Его лицо остаётся спокойным, но я замечаю, что между бровей появляется складка.

— Знаете, самые страшные — это не те, кто бросается на людей с криками. Таких легко заметить, их быстро изолируют. Опасны те, кто остаётся тихим. Кто улыбается, кивает, проходит проверки с зелёным сигналом. А внутри у них уже давно нет ничего, кроме дыры, которая начинает заполнять пространство вокруг.

— И много таких?

Мужчина вздыхает, качая головой.

— Нет. Я стал свидетелем лишь одного, но запомнил его на многие годы Был один мужчина. Инженер, работал в системе водоснабжения. Ответственный, тихий, никогда даже не повышал голоса. Его жена умерла за год до того, как я с ним познакомился. Рак. Быстро, мучительно, оставив после себя двух детей и мужа, который не знал, что делать с горем. Он не пил, не буйствовал, не жаловался. Он просто перестал спать. Не мог заснуть — каждую ночь лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок. Месяц, два, три.

— И что с ним стало?

— Он начал слышать голоса. Не те, которые приказывают убивать или причинять боль. Голоса, которые говорили ему, что он недостаточно хороший отец, что дети его боятся, что они тайком шепчутся о том, как им было бы лучше без него. Он не проверял эти слова, не искал подтверждений. Он просто принял их как истину, потому что внутри него уже не осталось сил сомневаться.

Элмис останавливается, смотрит на гравюру на стене — сад с фонтаном, девушка в длинном платье.

— Однажды ночью он встал, собрал рюкзак, положил туда паспорт, немного денег, фотографию жены. Вышел из дома. Дети спали, он не стал их будить. Просто ушёл. Через три дня его нашли в старом тоннеле метро, в заброшенной ветке, которая не работает уже лет двадцать. Он сидел в темноте, обняв рюкзак, и смотрел в одну точку. На вопросы не отвечал, на прикосновения не реагировал. Просто сидел и ждал.

— Чего?

— Он не сказал. Может, смерти. Может, ответа. Я работал с ним почти год. Постепенно он начал разговаривать, потом — выходить на улицу, потом — даже устроился на прежнюю работу. Внешне он восстановился полностью. Но я знал, что внутри у него всё ещё был тот темный тоннель, в котором он сидит в темноте и ждёт.

Я молчу. Мысль о том, что тишина и вежливость могут быть маской, скрывающей бездну, оседает в голове тяжело.

— А что с детьми? — спрашиваю я. — Они сейчас с ним?

— Нет, — Элмис поправляет воротник водолазки. — Государство посчитало, что он представляет потенциальную угрозу. Детей отдали в интернат. Он навещает их раз в месяц. Они его не боятся. Они вообще пока ничего не боятся.

— Это ужасно..

— Да, — соглашается Элмис. — Но это реальность. Аппараты СОФ не видят разницы между тем, кто ломается от горя, и тем, кто ломается от заразы. Они видят только аномалию. В этом и есть главная опасность.

Мы доходим до стеклянной двери. Элмис открывает её, пропуская меня вперёд. Тепло обволакивает лицо влажными парами. Я делаю шаг и оказываюсь внутри стеклянного купола, под которым растут настоящие деревья, цветы, папоротники. Пахнет землёй и листьями — так, как пахло в лесу сразу после дождя, когда я была в лагере и ещё не знала, что такое запах химии, перебивающей другую химию.

— Здесь хорошо, — говорю я, оглядываясь. — Настоящий свежий воздух.

— Вам так кажется, — отвечает Элмис, закрывая за нами дверь. — Вентиляция фильтрует, увлажняет, добавляет необходимые минералы. Настоящего воздуха здесь нет. Его вообще нет в башне.

Я провожу рукой по листу папоротника — он шершавый, настоящий, не пластиковый.

— Удивительно Я выросла в пустыне, рядом с оазисом, и там после дождя пахло точно так же. Как можно так точно подделать запах?

— Так запрограммировано, — Элмис снимает очки, протирает их шелковым платком из кармана пальто. — Каждый компонент запаха — отдельная формула. Синтез органических соединений, подобранный так, чтобы вызывать ассоциацию с природой. Но это не природа. Это её хороший портрет.

— А Вы знаете, как пахнет свежий воздух? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему. Какой глупый вопрос. Каждый человек бывал на воздухе. Зачем спросила?

Он молчит секунду. Надевает очки обратно.

— Не знаю.

— Как? Тогда почему Вы сказали про свежий воздух? Когда мы вошли в сад. Вы сказали: «Вам так кажется». Но Вы же не можете знать, кажется мне или нет, потому что сами никогда не чувствовали настоящего.

Элмис смотрит на меня — долго, пристально.

— Я должен был проверить, можете ли вы применять собственное восприятие поверх того, что Вам говорят. В башне большинство людей уже потеряли эту способность. Им говорят, что воздух чистый — они верят. Им говорят, что заражённые опасны — они кивают. Им говорят, что аппараты СОФ спасают жизни — и они проходят через турникеты без вопросов. Я хотел посмотреть, какая Вы.

— Мне теперь всегда ожидать проверки от Вас?

— Возможно.

Он чуть склоняет голову — в этом жесте есть что-то старомодное.

— Простите за эту проверку. Я не хотел Вас смутить. Это моя работа.

— Значит, Вы теперь мой надзиратель?

— Нет, — он качает головой, поправляет воротник белой водолазки, выглядывающей из-под пальто. — Думайте обо мне как о возможно, «друг» — это слишком рано. Но вы можете считать меня своим проводником в парапсихологию. Тем, кто позаботится о Вас.

— Приятно знать, что кто-то будет за мной следить. — с легкой иронией вздохнула я.

— Вы меня не так поняли. Скорее, Вам будет казаться, что это Вы следите за мной.

Я усмехаюсь.

— Посмотрим.

— Мне тоже интересно посмотреть, как это будет происходить.

Мужчина мягко улыбается.

— Договорились, — говорю я.

Элмис провожает меня до моих апартаментов. Мы идём через главный холл — высокие колонны, мраморный пол, огромная люстра под потолком. В этом крыле тихо, только наши шаги отдаются эхом.

Я замечаю её первой — фигуру в дальнем конце холла. Высокая, прямая, в строгом костюме. Женщина идёт, погружённая в бумаги, не поднимая головы. Я узнаю её по белым волосам в пучке и по походке — чеканной, будто каждое движение выверено хронометром.

Ода Гербель.

Я спешно хватаю Элмиса за рукав и утягиваю за ближайшую колонну. Он не сопротивляется, только удивленно смотрит на меня, но я уже прижалась спиной к мрамору и замерла.

— Даряна, что случилось? — шепчет он.

— Там Ода Гербель.

— Вы её знаете?

— С первого инструктажа. Она меня на дух не переносит. А я — её.

— Позвольте узнать, чем она Вам так не угодила?

— Всем. Голосом, взглядом, тем, как она поправляет очки, когда делает замечание. А их она делает очень много. Она придирается к каждой мелочи. Не хочу лишний раз с ней пересекаться.

Женщина проходит мимо. Я слышу её шаги — каблуки отбивают дробь по мрамору. Она не останавливается.

Выдыхаю. Отклеиваюсь от колонны.

— У Вас быстрая реакция. Это даже хорошо, что мы успели спрятаться, — говорит Элмис, выглядывая из-за укрытия. — Если мадам Гербель нас заметила бы в такой час и наедине, у неё, конечно же, были бы вопросы.

— У неё всегда есть вопросы.

— Тогда постарайтесь, пожалуйста, чтобы их было как можно меньше.

Я киваю. Он жестом приглашает меня следовать за ним дальше.

— Пойдёмте, я провожу Вас до вашего этажа.

Мы выходим из-за колонны и сворачиваем в боковой коридор, который ведёт к лифтам. Люстры не горят, только редкие бра по стенам. В такой подсветке даже самые роскошные интерьеры кажутся заброшенными.

— Вы знаете, Даряна, — неожиданно произносит Элмис, пока мы идём, — если Вы готовы начать нашу работу, я могу выделить для этого время. Моя лаборатория, конечно, не самое уютное место, но для первых сеансов подойдёт и библиотека. Там тихо, и почти никто не ходит в ранние часы.

— Ранние — это когда?

— Часов в шесть утра. Или после часа ночи. В это время в башне затихает даже технический персонал. Можно спокойно работать, не опасаясь лишних глаз. И ушей.

— А Вы не спите по ночам?

— Сплю, — он чуть улыбается. — Но мало. К старости потребность во сне уменьшается.

Я смотрю на него в недоумении. Старость — странное слово по отношению к человеку, который выглядит на тридцать с небольшим.

Мы доходим до лифтов. Элмис нажимает кнопку вызова, и через несколько секунд двери открываются. Он пропускает меня вперёд — с очередным лёгким поклоном, который кажется не наигранным, а привычным, въевшимся в движения.

— Вы всегда такой вежливый? — спрашиваю я, заходя в кабину.

— Меня так воспитали, — отвечает он, нажимая кнопку тридцатого этажа. — А хорошие манеры, знаете ли, не зависят от времени и обстоятельств.

Лифт едет вверх. Я смотрю на цифры на панели — 26, 27, 28. Элмис стоит чуть позади, сложив руки за спиной. Я чувствую его присутствие — спокойное, ненавязчивое, как у человека, который умеет ждать и не торопит события.

— Почему Вы согласились работать со мной? — спрашиваю я, не оборачиваясь. — У Вас, наверняка, много других дел имеется.

— Иржи — мой старый друг, — отвечает Элмис. — Я доверяю ему. Но согласился я не из-за него. Мне стало интересно. Ваш случай, Даряна он необычный. Я изучаю людей, которые перестали быть собой, уже много лет. Сотни пациентов прошли через меня. Тысячи записей, сотни тысяч параметров. Но такого, как Вы, я ещё не встречал. Вы не перестали быть собой после аномального выплеска вашей силы. Вы стали собой в квадрате.

— Выплеска силы? — я поворачиваюсь к нему.

— Иржи рассказал мне, что произошло в технополисе. Он не вдавался в подробности, но я понял достаточно.

Лифт останавливается. Двери открываются, и мы выходим в коридор тридцатого этажа. Здесь свет панельный, ровный, без теней. Ковролин глушит шаги.

Элмис идёт рядом, чуть отставая, пропуская меня вперёд на каждом повороте.

— Если Вы решите начать, — повторяет он, — найдите меня в библиотеке. Я бываю там почти каждое утро и каждый вечер. Сижу в дальнем углу, у окна, с книгой. Обычно с одной и той же — мне нравится её перечитывать.

— Какой книгой?

— Старым трактатом о природе сознания. Написан в двадцать втором веке, когда люди ещё верили, что смогут объяснить душу через химию. Это наивно, но красиво.

Мы подходим к моей двери. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, что проводили.

— Благодарю за компанию, — отвечает он с лёгким наклоном головы. — И до встречи.

— До свидания.

Он разворачивается и уходит. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за поворотом, потом набираю код двери.

Дверь открывается, и я захожу в темноту. Прохожу в гостиную, живот урчит — громко, требовательно. Только сейчас понимаю, что не ела со вчерашнего дня. А до этого — только чай у мамы.

Босиком иду по коридору в кухонное крыло. В полумраке всё кажется враждебным — стены, пол, мебель. Я включаю свет на кухне. Мраморные столешницы, хромированные поверхности, огромный холодильник.

Открываю дверцу. Внутри — ряды упаковок, бутылок, контейнеров. На средней полке — поднос с выпечкой. Булочки, круассаны, ватрушки. Беру одну, не глядя.

Только закрываю холодильник, как понимаю: сзади меня кто-то стоит.

— А я думал, ты ещё у мамы.

Простая просьба

Вик стоит в дверях кухни. На нем темные джоггеры и толстовка, ноги босые. Волосы у него ещё влажные — видимо, недавно принимал душ. Он смотрит на меня, я гляжу на него, мое внимание приковывает его лицо: падающий на скулы свет делает его черты особенно выразительными.

— А я думала, ты на инструктаже, — отвечаю я, откусывая булочку. Крошки попадают на стол, но мне не до этого.

— Он закончился. — Вик заходит на кухню, останавливается напротив меня, опираясь плечом о холодильник. — Ты знаешь об инструктаже?

— Ты удивлен? С чего бы мне знать? Ты же мне ничего не говорил.

— Извини. Батарея телефона сдохла.

— Понятно.

Он кивает на булку в моей руке, уголок его рта приподнимается, — усмешка это или что-то другое — непонятно.

— Ты только это нашла в холодильнике?

— А какая разница?

— Ты всегда так говоришь, а потом еле ноги волочишь от голода. Не умеешь ты питаться нормально. Если и ешь, то только на ходу или по ночам. Это адекватно, Ди?

— Прекрати. Я нормально питаюсь.

— Я все твоей маме расскажу.

— Только попробуй.

Вик вздыхает с досадой. Протягивает руку, и, не успев подумать, я передаю ему булочку. Просто потому что привыкла всем делиться с ним. Он откусывает большой кусок, жует медленно, ни на секунду не отрывая взгляда от моего лица. Единственное, что я читаю в его взгляде, — это усталость. Настолько привычная усталость...

— Я тебе звонила, — начинаю я.

— Телефон сел. Я же сказал.

— А до этого?

— Оставил его в раздевалке. Мог не видеть твоего звонка.

— А в раздевалке было полно людей? И девушки тоже?

Вик на мгновение застывает, перестает жевать, затем кладет булку на столешницу и смахивает крошки с губ.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что когда я позвонила тебе в четвертом часу утра, трубку взяла какая-то девушка.

Он сдвигает брови, проводя ладонью по лицу. Я не раз видела подобный жест — это значит, что он вымотан или раздражен, а может, и то, и другое.

— Я не знаю, Ди. Кто-то услышал твой звонок и взял мой телефон из шкафчика. В холле, на инструктаже. Вокруг были только коллеги.

— В том числе и женского пола?

— Наверное. Я не присматривался.

— Но почему для них это нормально — брать чужой телефон?

Он не отвечает несколько секунд, и в этой паузе я слушаю тиканье на кухне — то ли часов, то ли работающего холодильника. По взгляду Вика видно скорее недоумение, чем чувство вины, и за ним проглядывает постепенно нарастающее раздражение.

— Ди, я понятия не имею, кто тебе ответил. Если кто-то взял его, пока я был на инструктаже, это уже вопрос безопасности.

— Тебе нужно закрывать шкафчик на ключ.

— Зачем? Мне нечего скрывать.

Я смотрю ему в глаза. Появились тени под глазами, и губы сжались в тонкую линию, но он не отводит взгляда. Это вполне в его стиле — не оправдываться, не лукавить, а просто констатировать факты.

— Ну ладно, — отвечаю я. — Но в следующий раз... Пожалуйста, прячь свой телефон получше.

— Окей.

Он приближается ко мне, останавливается на расстоянии вытянутой руки, но не касается меня. Ждет.

— Я волновалась, — признаюсь я. Эта фраза срывается с губ полушепотом.

— Ничего не случилось.

— Это я знаю. Но когда ты не отвечаешь, мое воображение рисует самые худшие сценарии. Переписка так внезапно прервалась, а потом еще та девушка...

Он молчит и потирает ладонь. Замечала, в такие моменты как будто он пытается оттереть что-то с рук.

— Я всегда забываю, что переписку как и обычный разговор нужно завершать как следует, — отзывается он. — Обещаю, больше этого не повторится.

— Правда?

— Я никогда тебе не врал. И не собираюсь.

Я только киваю. Он вытягивает руку, и я взглядом скольжу по ней, а потом накрываю его ладонь своей. Его пальцы сжимаются вокруг моего запястья — осторожно, мягко.

— Поешь, — предлагает Вик. — А то в самом деле обессилишь от голода.

Он подносит булочку к моим губам, и я откусываю кусочек, не отрывая от него взгляда. Стоим так несколько минут, и это совсем не вызывает неловкости, а лишь какое-то странное, по-домашнему теплое чувство.

— Иди сюда, — он тянет меня за руку к столу, усаживает на стул, а сам присаживается напротив, опираясь локтями о столешницу и наблюдает, как я жую.

— Не смотри так, когда я ем, — ворчу я с полным ртом.

— Ничего не могу с собой поделать. Ты такая интересная.

— Я не интересная.

— Забавная. С крошками на губах.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони, и он утомленно ухмыляется. Мне становится так тепло от этой улыбки — внутри всё как будто наполняется светом.

Вик встает, обходит стол и останавливается позади меня. Чувствую тепло его ладоней на своих плечах — их вес, когда он начинает массировать мои мышцы: неспешно, с усилием, его пальцы ловят напряженные точки и нажимают на них, разминая и разглаживая.

— Ты устала, — произносит он.

— Да.

— Идем в постель.

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Голова раскалывается.

Вик продолжает массировать мне плечи, а я закрываю глаза и позволяю себе расслабиться. Его пальцы перемещаются к моей шее, к основанию головы, и боль постепенно стихает, рассеивается по всему телу и исчезает.

— Сходи прими душ. Почувствуешь себя лучше, — советует он.

— А ты?

— Подожду тебя. Никуда не уйду.

Я встаю, поворачиваюсь к нему. Он склоняется надо мной — на голову выше, густые пряди волос спадают ему на лоб, и мне хочется откинуть их назад, но я не шевелюсь.

— Вик?

— Да?

— Спасибо, что ты здесь.

Он не отвечает — вместо этого притягивает меня к себе и прижимает к груди. Я прижимаюсь лбом к его шее, вовсю вдыхая запах его лосьона, — немного терпкий, с примесью древесных нот, — и сейчас этот запах кажется мне самым важным в мире.

— А зачем ты пришел ко мне, если думал, что я все еще в гостях у мамы? — спрашиваю я, не поднимая головы.

На протяжении долгих секунд он молчит. Я чувствую, как его грудь поднимается и опускается.

— Потому что, когда тебя нет, я сплю в твоей спальне, — наконец отвечает он. В его голосе слышится подавленность, словно он признается в чем-то постыдном.

Я чуть отстраняюсь и смотрю на него. Никакого смущения я не вижу — только отрешенность.

— Ты приходишь и спишь в моей постели, когда я уезжаю к маме на выходные? — повторяю я, и уголки моих губ непроизвольно поднимаются.

— Не начинай.

— Это так мило.

— Это совсем не мило. Просто так удобно. У тебя матрас мягче.

— Вик...

— Чего?

— Это очень мило.

Он закатывает глаза, отворачивается, и я вижу, как напрягается его шея. Он что-то бормочет себе под нос — я не могу разобрать, но интонация знакомая: «вечно все драматизируешь» — или что-то в этом роде.

Я ухожу в ванную, прикрываю дверь и включаю воду. Она горячая, даже обжигающая. Встаю под струю, уставившись на керамическую плитку под ногами, на то, как стекают капли, и мысли начинают путаться. Рэд на шезлонге. Длинноволосая девушка. Ода Гербель с ее ледяными глазами. Иржи, который привел меня к незнакомцу в библиотеке. И телефон. Женский голос в трубке — тот, который я не могу забыть, хотя уже убедила себя, что это ничего не значит.

Я закрываю кран, насухо вытираюсь, надеваю чистое белье и его футболку — ту, что оставила здесь в прошлый раз. Иду в спальню.

Вик стоит у окна спиной ко мне, и я позволяю себе понаблюдать за ним. Его широкие плечи с легким изгибом в области лопаток, стройная талия. Мой взгляд скользит по его фигуре, задерживаясь сверх меры на каждой детали.

Потом он слышит мои шаги и поворачивается.

Его взгляд тут же цепляется за мой, а затем скользит вниз — к моему лицу, к футболке. То, как она свободно висит на мне, края еле доходят до середины бедра. Я замечаю, в какой момент он распознал ее как свою.

На его губах появляется едва различимая улыбка.

— Иди сюда, — мягко приглашает он, раскрывая руки.

Я пересекаю комнату. Его рука обхватывает мою, тепло и уверенно, и он ведет меня к окну — туда, где за стеклом кружатся и мерцают огни Ведасграда. Улицы внизу узкие и темные, тьму прорезают только световые панели, встроенные в стены зданий.

Вик подводит меня к стеклу и становится позади. Его ладони ложатся на мои бедра, и я чувствую его теплое дыхание на своей шее.

— Смотри, — шепчет он.

Я смотрю на стекло. Наши отражения парят в ночной мгле — его руки обвивают мою талию, скользят выше, к животу, затем к груди. Он сминает ткань футболки в кулаках, но не приподнимает ее. Просто удерживает меня так. Прижимает к себе, чтобы между нами не осталось пространства.

Я прикрываю глаза.

— Открой их, — бормочет мне на ухо он. — Взгляни сейчас.

— Да, вид отсюда... — начинаю я.

Но он перебивает меня. Его губы скользят по моему уху.

— Я не о городе, Ди. Я о нас.

Я замираю.

Его пальцы усиливают хватку на моих бедрах. Сначала он нежно целует мою шею — один раз, два... Затем захватывает мои волосы и наматывает их на кулак. Одним легким тянущим движением Вик заставляет мою голову упасть на его плечо. Другой рукой он наконец задирает мою футболку, и его ладонь скользит по моему оголенному животу.

С моих губ срывается тихий звук. Не совсем стон, но и не вздох.

Его дыхание учащается.

— То фото, что ты мне прислала, — произносит Вик, — из ванной. Оно не выходило у меня из головы. На протяжении всего инструктажа — ни на минуту. Как бы ни старался.

— А почему тебе так нужно было выкидывать его из головы?

Я слышу его смешок.

— Ты правда хочешь знать, почему?

Я оцениваю положение, в котором сейчас нахожусь — прижатая к нему спиной, его руки обнимают мое тело, моя голова покоится на его плече.

— Если бы не эта поза, — говорю я, — я бы соврала и сказала, что не хочу.

Он берет мои руки и перемещает их под футболку на мою грудь, его ладони покрывают мои через ткань.

— Но я хочу знать, — прошептываю я, — Почему?

В отражении окна вижу, как он ухмыляется. Удовлетворенно.

Он прижимает меня к стеклу — осторожно, но настойчиво. Мои ладони упираются в прохладную поверхность, и я вижу, как моё отражение нависает над мрачным городом.

Вик прижимается ко мне сзади, и я ясно ощущаю его сильное желание. Жар разливается по моему лицу, груди, внизу живота.

— Вот почему, — процеживает он. — Каждая мысль о тебе так на меня действовала. Как такое возможно, Ди? Объясни мне. Почему ты каждый раз доводишь меня до такого состояния, будто я еще не видел тебя обнаженной?

Он вжимается в меня сильнее, и я откидываюсь на него, зажмуривая глаза.

— Открой глаза, — приказывает Вик, прижавшись губами к моей шее. Он покрывает ее поцелуями, кусает, а затем ласкает языком. Его бедра давяще прижимаются ко мне. — Ты хотела узнать, почему я вдруг оставил свой дурацкий телефон в шкафчике? Серьезно, Ди? После той фотки, которую ты прислала? Ни на чем нельзя было сосредоточиться — а ты там даже и не была без одежды. Выбросил телефон, чтобы перестать пялиться на тебя при всех.

Он слегка прикусывает мое ухо, а потом ласково целует его, успокаивая.

— Как это возможно, — шепчет он, — что ты так сильно обладаешь мной?

Я с трудом сглатываю.

— Ты... ты со мной делаешь то же самое.

— Да? И где твои доказательства?

Я выдавливаю из себя потрясенный смешок.

— То, что ты не ощущаешь выпуклости в моих штанах, не означает, что я не испытываю того же, что и ты.

Он глухо хмыкает, и этот низкий, теплый звук вибрирует через его грудь прямо в мое сердце.

— Не знаю даже, что сексуальнее, — шепчет он, — то, что ты сейчас в моей футболке, или твоя способность использовать мое собственное чувство юмора против меня же.

Его пальцы проникают под пояс моих трусиков и спускают их вниз.

— Не шевелись, — спокойно командует Вик.

Я остаюсь неподвижной, ладони прижаты к стеклу, спина слегка выгнута, пока он меня позиционирует. На мгновение он отступает. Раздается звук застежки-молнии, шорох ткани — и вот Вик снова касается моей спины. Обнаженный.

Он проникает в меня медленно. Настолько медленно, что каждый сантиметр дарит свое особое ощущение. Я стону, еще больше выгибая спину, а бедра инстинктивно требуют усиления ритма, усиления трения.

Его рука крепко сжимает мое бедро.

— Не двигайся.

Он толкается глубже, до самого упора. Я чувствую легкое жжение — тянущее ощущение, пограничное с болью, — и захватываю дыхание.

— Это похоже на пытку, — с напряжением в голосе проговаривает он, — но это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живее, чем когда-либо.

— Пожалуйста, — едва выговариваю. — Двигайся.

Его рука сжимает мое бедро, а другая — надавливает в районе лопаток, заставляя меня максимально выгнуть спину. Наконец, он начинает двигаться.

Сначала медленно. Глубокие, тягучие толчки, при которых он почти полностью выходит, а затем погружается вновь. Каждый толчок сильнее прижимает мою грудь к стеклу, и этот контраст — холод на коже и его жар внутри меня — лишает меня сил в коленях.

А затем он ускорился и стал проникать все жестче.

Его дыхание участилось, срываясь на приглушенные мычания — низкие и сдержанные, — которые я никогда раньше не слышала от него. Я прекращаю прикусывать губу и просто погружаюсь в стоны, потому что запотевшее стекло и так всё отзеркаливает. Его лицо, напряжённое и прекрасное. И моё — раскованное.

Его рука проскальзывает ко мне спереди, пальцы находят именно то место, что нуждается в них больше всего. Давление нарастает в моём лоне, закручиваясь всё круче и круче, пока я не задыхаюсь, выкрикивая его имя.

— Вот так, — нашептывает Вик мне в затылок. — Не сдерживайся.

Я взрываюсь от ощущений вокруг него, все мое тело напрягается, и я стону во весь голос, срываясь на мольбу. А он продолжает доводить меня до исступления, не останавливаясь, пока я не начинаю трястись.

Затем он выходит — буквально за мгновение до того, как потерял бы контроль — и прижимается ко мне. Мы оба тяжело дышим.

Я слышу, как он хмыкает против моего плеча. Наклонившись, Вик бережно помогает мне выпрямиться. Затем он обнимает меня сзади, одна рука обхватывает мою грудь, другая — талию. Наши отражения смотрят на нас — раскрасневшиеся, исчерпавшие себя до дна, но все еще тесно прижатые друг к другу.

Его пальцы скользят по краю моей футболки, а затем приподнимают ее. Ткань собирается гормошкой на талии, потом поднимается выше, и прохладный воздух касается моей обнаженной кожи. Я не шевелюсь. Смотрю, как его отражение наклоняется ко мне, как его губы находят мою шею. Его поцелуй замедленный. Он наполняет меня легкостью. Кажется, что я летаю. А потом — по всему телу разливаются волны наслаждения.

На мгновение прикрываю глаза и, когда открываю их, ловлю его взгляд в отражении — полный страсти и желания.

— Через неделю, — слышу его хриплый голос. Его ладонь скользит ниже по моему животу. — Нас допустят в город. Мы наконец-то увидим Ведасград.

— Я хочу пойти с тобой, — отвечаю я с прерывающимся дыханием, когда его пальцы ласкают низ моего живота.

— Нет, Ди. — Он притягивает меня к себе еще плотнее. — Если мы и отправимся в этот город вместе, то точно не с патрулем СОФ.

Я поворачиваю голову в попытке увидеть его лицо вживую, а не в отражении. Вик лишь зажимает меня в своих объятиях, не позволяя этому случится.

— Почему? — тихо спрашиваю я.

— Мне рассказали патрульные, что они видят, когда несут службу там. То, что творится в городе по ночам дальше пятого круга — это не для слабонервных, Ди.

— Что может быть хуже бездумцев? — хмурюсь я. — Мы видели на острове всё. Что может быть страшнее?

— Барьер вокруг города существует не просто так. — Он понижает голос. — Есть нечто, что сводит городских с ума. И если вирус бездумия передавался через укус, с кровью, то про эту дрянь никто ничего не знает. Никто. Этим оно и опасно. Я тебя дальше третьего круга не отпущу, Ди. Дальше опасно.

Вик выпрямляется, и тут же его руки спускаются к моим коленям, чтобы поднять меня. Я только и успеваю обхватить его за шею, потому что мое тело слишком слабо, чтобы двигаться самостоятельно, и я очень признательна ему за эту помощь.

Когда он укладывает меня на постель, я не пытаюсь даже притвориться, что у меня еще остались силы, и просто падаю на подушку. Вик наклоняется к моему животу и целует его там, где случайно закатылась футболка, а затем поправляет ее. Я прищуриваю глаза и улыбаюсь. Становится тихо. Вик куда-то ушел, но я не успеваю запаниковать, как чувствую, что матрас рядом со мной слегка прогибается. Он вернулся. Как я вообще могла подумать, что он оставил меня?

Неожиданно что-то теплое касается моего лица. Я морщу нос и чувствую, как он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб. И снова что-то теплое касается моей щеки. Затем это что-то опускается на мою шею, и я осознаю, что это влажное полотенце, которым он меня обтирает.

Его движения очень бережные, и вскоре я расслабляюсь еще больше, наслаждаясь процессом.

Закончив, Вик затихает. Я чувствую, как он ложится рядом со мной, но не настолько близко, чтобы ощутить его тепло. Вздыхая, я поворачиваюсь на бок, чтобы дотянуться до него, но он опережает меня. Его руки обвивают мою талию, пальцы слегка надавливают на спину, подтягивая меня к груди.

— Я не доверяю никому, кроме тебя, Ди, — неожиданно шепчет он. — Если я сойду с ума ты — единственная, кто сможет вытащить меня обратно.

Я вздрагиваю — не от болезненного ощущения, а от серьезности его слов.

— Зачем ты так говоришь?

Его мрачный смешок доносится до меня через вибрацию его груди. Затем он касается губами моей макушки, а когда я поднимаю голову — уголка моих губ. Он не торопится, прижимаясь к моим губам мягко и жарко, словно у нас впереди еще одна ночь.

— Потому что это правда. И ты это знаешь.

Я ничего не могу ответить. Может, он прав. Он будет рисковать жизнью на рейдах СОФ, и только одному Богу известно, что происходит на таких операциях в черных кварталах города после пятого круга и как это сказывается на тех, кто патрулирует, и на тех, кого патрулируют. Но прямо сейчас для меня все, что останется, — это его крепкие руки. Его тихий голос. То окно и отражения двух людей, которые не знают, что принесет им завтрашний день, но они будут вместе, что бы ни случилось. Ведь они уже прошли через многое вместе.

Вик вновь целует меня.

И я больше не думаю ни о чем.

Дьявольский час

Я проснулась от внезапного, почти физического ощущения пустоты. Кожа всегда точнее улавливает одиночество.

Я повернулась на бок, протянув руку, но пальцы нащупали лишь пустоту. Подушка на его половине была смята, а в самом воздухе комнаты еще прослеживался тот едва уловимый покой, который воцаряется сразу после того, как кто-то тихо покидает помещение.

Некоторое время я просто лежала, уставившись в матовый потолок. Мысли текли вяло, но в них отчетливо сквозила горечь. Эта колоссальная башня с ее бесчисленными этажами и социальными уровнями была спроектирована с одной целью — незаметно, слой за слоем, разделять людей. Нас с Виком планомерно разводили по разным углам этой жесткой системы, и осознание этого факта не принесло мне ясности в мыслях. Наоборот. Я почувствовала себя просто беспомощной.

Экран телефона на прикроватной тумбочке оставался безжизненным. Ни единого уведомления, ни одного пропущенного вызова от него. Несколько дней назад Вик вскользь упомянул о каком-то утреннем инструктаже на неделе, но тревога заставила меня отправить короткое, состоящее всего из двух слов сообщение: «Ты где?».

Я прекрасно понимала, что ответа не последует в ближайшие часы. В дневное время суток им категорически запрещалось пользоваться личной связью, словно система стремилась полностью стереть их прежние привязанности.

Выпутавшись из одеяла, я прошла босиком в ванную комнату. Холодная вода взбодрила меня, но зеркало над раковиной безжалостно отразило мое состояние: сонный вид, и застывшее выражение ожидания на лице.

Я принялась заплетать волосы в тугую косу, но на половине пути бросила это занятие, позволив им тяжелыми прядями рассыпаться по плечам.

В гардеробной обнаружилось несколько комплектов одежды, которые Валентин столь любезно подобрал для моего нового гардероба. Ни единого намека на цвет или индивидуальность — сплошная монохромная гамма из глубокого черного и графитового серого. Он говорил, что такое здесь в моде.

Облачившись в плотные джинсы и свободный серый свитер, я привычным жестом закатала рукава до локтей. Но стоило мне переступить порог коридора, как под потолком беззвучно сработали датчики движения, заливая пространство светом. Толстый ковролин полностью поглощал звуки моих шагов, отчего я казалась самой себе призраком, плавно скользящим к лифтовым шахтам.

Транспортная капсула прибыла почти мгновенно. Короткое нажатие на сенсор двадцатого этажа — и легкое головокружение ознаменовало спуск. Ресторанная зона Ведасграда в этот час пребывала в своем привычном, застывшем великолепии. Безупречно белые скатерти, огромные панорамные окна во всю стену, за которыми простиралось туманное серое утро, рассеченное шпилями соседних высоток. Валентина я заметила сразу, еще до того, как он приветственно поднял руку. На нем был элегантный кремовый пиджак и тонкая водолазка в тон — он выглядел настолько безукоризненно, словно его фигуру только что извлекли из фабричной упаковки. Наши совместные воскресные завтраки в башне стали своего рода традицией, и сегодняшнее утро не стало исключением.

— Ты сегодня рано, Даряна, — произнес он, когда я опустилась в глубокое кресло напротив.

— А ты выглядишь так, будто у тебя есть доступ к секрету вечной свежести, чего не скажешь обо мне, — отозвалась я, устраиваясь поудобнее.

— Напротив. Выглядишь прекрасно. Но вот твое лицо говорит о том, что ночь выдалась излишне длинной.

Появившийся официант безмолвно опустил на стол две кожаные папки меню с золотым тиснением. Мой выбор ограничился классическим омлетом и порцией крепкого черного кофе; Валентин же предпочел легкий фруктовый салат и чашку зеленого чая.

Пока заказ готовился, я вновь повернулась к окну. Там, далеко внизу, сквозь плотную пелену смога проглядывали очертания нижних улиц. Редкие, крошечные фигурки прохожих казались механическими куклами, заведенными чьей-то невидимой рукой. Весь этот город оставлял ощущение гигантской, искусно выполненной, но совершенно мертвой декорации.

— Слышала последние новости? В технополисе Край творится нечто невообразимое, — негромко начал Валентин, помешивая чай изящной ложкой. — Массовый исход населения на материк приобретает характер катастрофы. Слухи твердят, что автоматизированные системы буквально объявили войну своим создателям. Настоящий технологический Армагеддон, если отбросить официальные сводки.

— А от моего отца есть какие-то известия? — тихо спросила я, заранее зная, каким будет его ответ.

Валентин остановился, его взгляд стал непривычно серьезным, а в глубине глаз промелькнуло искреннее сожаление.

— Поверь, Дарян, я нахожусь в точно таком же неведении, как и ты. Мой доступ к информации в данном случае ничуть не превышает твой собственный.

Я лишь молча кивнула. Это не означало, что я поверила его словам, просто продолжать этот диалог не имело смысла. Валентин в совершенстве владел искусством дипломатических полунамеков и обтекаемых формулировок, и я давно отвыкла ждать от него прямых, честных ответов. Даже если он и знал что-то, вполне возможно, что кто-то мог сказать ему не распространяться об этом.

В этот момент к нашему столику подошла Мия. Ее появление можно было заметить издалека: новая, радикально короткая стрижка, строгие линии черного костюма и практичные туфли на низком каблуке. В ее движениях появилась новая, собранная уверенность, полностью вытеснившая ту изнуряющую усталость, которая не покидала ее в первые недели пребывания в Ведасграде.

— Не помешаю? — поинтересовалась она, останавливаясь у края нашего стола.

Валентин галантным жестом указал на свободное место, и Мия опустилась на стул рядом со мной.

— Тебе невероятно идет этот образ, — искренне заметила я. Короткие волосы подчеркивали точеные, красивые линии ее скул, делая взгляд более открытым и проницательным. Вся ее фигура теперь излучала скрытую силу.

— Пришлось походить немного, чтобы привыкнуть к отсутствию прежней длины, — иронично улыбнулась Мия, морща нос.

Официант вернулся, расставляя тарелки. От моего омлета, украшенного свежей зеленью, поднимался ароматный пар, но аппетит пропал. Я лишь лениво перебирала вилкой по краю тарелки, пока Валентин увлеченно пересказывал подробности нового культурного проекта, где он теперь занимал должность доверенного ассистента. Мия слушала его краем уха, время от времени вставляя свои фирменные, наполненные сарказмом реплики.

Внезапная вибрация в кармане заставила меня вздрогнуть. Я поспешно извлекла аппарат и вчиталась в короткие строчки от Вика: «Я на сорок пятом. Нас заблокировали на ночной инструктаж. Выделили временный сектор для размещения на этаже. Буду завтра».

Я перечитала сообщение трижды, словно надеялась, что между ними чудесным образом проступит что-то еще — банальное «береги себя» или «скучаю». Но текст оставался неизменным.

— Новости с передовой? — поинтересовался Валентин, заметив, как изменилось выражение моего лица.

— Ничего особенного, — я поспешно убрала телефон обратно. — Вик сообщает, что их подразделение задерживают до завтрашнего дня.

Мия оперлась локтями о край стола, подавшись чуть вперед.

— Вы ведь почти перестали видеться, верно?

— Да. Из-за его распределения, — тихо отозвалась я.

Мия ненадолго задумалась, а затем твердо произнесла:

— Ди, у кого дедушка председатель СГБ, а? Тебе нужно поговорить с ним. Его влияние в этой башне большое, один его звонок может полностью изменить условия проф-распределения.

— И заодно выхлопотать для тебя личные апартаменты с видом на цветущие сады, не так ли, Мия? — с легкой иронией вставил Валентин.

— А почему бы и нет? — парировала она, даже не моргнув. — Мое нынешнее жилище выходит аккурат на центральную вентиляционную шахту. Каждое утро я просыпаюсь от такого оглушительного гула, будто под окнами разворачивается финал третьей мировой войны.

— Вы поразительно циничны, дорогая Мия.

— А вы, Валентин, являете собой эталон рафинированного лицемерия. Ваш безупречный костюм телесного оттенка, так тщательно сливающийся с кожей, призван замаскировать лишь вашу собственную безвкусицу.

— Считаете? Что ж, а ваша новая прическа лишний раз доказывает, что чувство меры — это редкий дар, обошедший вас стороной.

Я переводила взгляд с одного на другого, и на душе впервые за утро стало немного легче. На какое-то мгновение показалось, что мы находимся не в строгой цитадели тоталитарного контроля, где каждый уровень делит людей на касты, а в самом обычном городском кафе, где старые знакомые могут беззлобно подкалывать друг друга в беседе за чаем.

— Спасибо вам, — негромко произнесла я, прерывая их пикировку. — За то, что вы рядом. Вы мои единственные друзья здесь.

— Боюсь, от нашего присутствия слишком мало толку, — со вздохом заметил Валентин, поправляя манжеты. — Раз уж мы не способны избавить тебя от этой тревоги.

— О, не скромничайте, Валентин, — отмахнулась Мия. — Ваш изысканный гардероб со своей задачей справляется отлично.

— И все же, возвращаясь к вашей стрижке — начал было Валентин, но я поднялась со своего места, пресекая очередную волну спора.

— Мне пора. Пойду попробую разыграть свою главную карту. Навещу дедушку.

— Удачи, Ди, — напутствовала меня Мия.

Коротко кивнув им на прощание, я направилась к выходу из ресторанного зала.

Световые панели в коридоре вновь послушно отреагировали на мое приближение. Капсула лифта приняла меня в свое нутро и плавно увлекла наверх, к моей квартире, где на комоде дожидался белый прямоугольник временного пропуска. Тот самый, который вручил мне дедушка при нашей первой официальной встрече.

Мой родной дедушка Человек, чье имя внушало трепет половине башни, которого я совершенно не знала, но который сейчас оставался моей единственной опорой в этой системе. Хотя едва ли его вмешательство можно было назвать помощью.

Пластик пропуска казался ледяным и гладким, словно чешуя глубоководной рыбы. Зажав его в кулаке, я решительно шагнула обратно к лифтовым холлам.

Семьдесят пятый уровень. Сенсорная панель послушно вспыхнула под моим пальцем.

Кабина рванула ввысь с такой скоростью, что в ушах мгновенно заложило от резкого перепада давления. На голографическом табло сменялись цифры: тридцать пять, сорок два, пятьдесят один Из зеркальной поверхности дверей на меня смотрело собственное отражение — суровое, с плотно сжатыми губами и глазами, в которых застыло слишком много пережитого, чтобы теперь пасовать перед какими-то чиновниками.

Шестьдесят восемь. Семьдесят три. Семьдесят пять.

Двери разошлись в стороны со звуком тяжелого вздоха.

Центральный коридор этого уровня поражал своими масштабами. Здесь легко могли бы разминуться в ряд десятки машин. Пол был выложен редким темным камнем, идеально отполированная поверхность которого отражала каждый источник света. Стены украшали панели из мореного дерева. В промежутках между ними мерцали золотистые печати Совета государственной безопасности — стилизованное всевидящее око, заключенное в контур щита и обрамленное лавровыми ветвями.

Мимо меня деловито перемещались группы людей, облаченных в форму высшего аппарата власти: строгие темные костюмы, ослепительно белые сорочки и лица, полностью утратившие способность выражать хоть какое-то дружелюбие. Младшие помощники с планшетами последнего поколения, старшие советники с едва заметными гарнитурами связи, безликие функционеры, чьи имена никогда не попадут в официальные хроники. Никто из них не удостоил меня даже мимолетным взглядом. Для этой системы я оставалась лишь очередной безликой посетительницей, просительницей, которой что-то понадобилось от тех, кто занимал вершины этой пирамиды.

В самом конце галереи меня ожидала специальная транспортная платформа — круглый подиум, очерченный неоново-синими направляющими огнями.

Стоило мне ступить на него, как из боковой ниши бесшумно выкатилась небольшая автономная капсула с глубоко тонированными стеклами. Дверца взмыла вверх с мягким шипением.

Я устроилась на кожаном сиденье и нажала нужный номер сектора на панели. Экипаж тронулся без малейшей вибрации, увлекая меня в лабиринт переходов, которые становились все более узкими и уединенными.

Стерильные общественные зоны сменились закрытыми административными блоками, а затем — секретными секциями, где на дверях полностью отсутствовали какие-либо таблички, уступив место сложным биометрическим сканерам. Освещение постепенно сменило свой спектр с холодного белого на глубокий янтарный, а после и вовсе перешло в тревожные багровые тона, создавая полное ощущение того, что мы погружаемся в самую чащу работающего механизма.

Спустя ровно десять минут капсула замерла. Дверь открылась в небольшой замкнутый коридор. Настенные бра отбрасывали мягкие, неровные тени здесь, а в самом конце этого тупика возвышались монументальные двустворчатые двери из темного дерева с массивными латунными рукоятками. Рядом на стене располагалась лаконичная металлическая пластина: «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

Ни фамилии, ни званий, ни инициалов. Человек, занимающий это кресло, явно не нуждался в том, чтобы представляться миру.

Я приложила карту к сканирующему устройству. Раздался щелчок, сменившийся тихим жужжанием внутренних замков, и створка плавно подалась вперед.

Приемная оказалась неожиданно просторной, но из-за обилия рабочих станций и терминалов она оставляла ощущение некоторой тесноты. За столами ровными рядами сидели многочисленные секретари и аналитики. Их экраны непрерывно транслировали бесконечные потоки данных, а в воздухе стоял ритмичный перестук клавиш. Я насчитала около десятка сотрудников здесь, полностью погруженных в свои графики. Но ни один из них даже не поднял головы при моем появлении. И это было мне на руку. Лишнее внимание повлекло бы за собой официальные процедуры, доклады, утомительные условности вежливости, на которые у меня сейчас попросту не оставалось внутренних ресурсов. Мне хотелось застать дедушку до того, как он успеет нацепить свою привычную маску государственного деятеля. А это он делал после обеда.

Я осторожно двинулась вдоль стены, стараясь держаться в тени перегородок. Лишь один из помощников мельком скользнул по мне взглядом, но тут же потерял интерес, вернувшись к своим таблицам. Преодолев основную зону, я заметила в дальнем углу узкое ответвление — темную галерею, лишенную каких-либо опознавательных знаков, если не считать красноватого отсвета, пробивающегося из глубины.

Стоило мне сделать шаг туда, как рабочие звуки офиса мгновенно отсеклись, словно их выключили тумблером. Стены этого потайного прохода были обтянуты плотным малиновым бархатом, который полностью поглощал малейшие шорохи. Ноги буквально утопали в мягком ворсе ковра. Я продвигалась вперед с максимальной осторожностью, едва дыша. Багровый свет становился все ярче, указывая дорогу к источнику звука.

Первой до меня донеслась музыка. Это были глубокие аккорды пианино, звучащие в минорной тональности; каждый звук словно застывал в пространстве. Спустя мгновение к клавишным присоединился тягучий, надрывный плач виолончели, и эти две партии слились в единую, скорбную мелодию.

Как я поняла за эти шесть недель, мой дедушка питал слабость к подобным композициям — к музыке, которая оставляет после себя щемящее чувство невосполнимой утраты еще до того, как ты успеваешь осознать, что именно потерял.

Затем послышались голоса. Я замерла у самого поворота, практически слившись с бархатной обивкой стены. Коридор выводил в обширный кабинет, откуда струилось то самое теплое багровое свечение. Моему взору открылся лишь фрагмент массивного книжного стеллажа, часть паркета и угол тяжелого письменного стола. Но голоса внутри были слышны безупречно — три низких, размеренных мужских голоса, привыкших к тому, что каждое их слово имеет вес.

Первым заговорил мой дедушка. Я сразу узнала его голос.

— Мы столкнулись с критическим временным фактором. Данный паттерн отслеживался нашими аналитиками на протяжении последних месяцев, и его стабильность во всех девяти кругах города не вызывает сомнений. Наиболее отчетливо аномалия проявляется в непосредственной близости к внешнему барьеру. Ровно в 3:33 ночи влияние наших психо-поведенческих излучателей достигает своего пика. Именно в эту минуту предрасположенные субъекты приходят в движение.

Наступила короткая пауза. Затем раздался другой голос — более молодой, гладкий, с отчетливыми интонациями человека из высшего общества:

— Приходят в движение? Или их целенаправленно выдергивают из фазы сна?

— А есть ли принципиальная разница? — в тоне дедушки промелькнула насмешка. — Просыпаются ли они под воздействием внутренних триггеров или их пробуждает наш сигнал — конечный результат идентичен. Субъекты оказываются в состоянии полного паралича, сердцебиение зашкаливает, их накрывает волна первобытного, необъяснимого ужаса. Некоторые граждане в ходе опросов описывают это состояние так, словно чья-то ледяная рука сжимает их горло. Другие утверждают, будто температура в помещении резко падает, а по углам материализуются отчетливые тени.

— И подобное фиксируется каждую ночь за третьим кругом?

— Каждую ночь у определенного процента населения. У остальных — циклично, в зависимости от индивидуальной восприимчивости. Мы все еще продолжаем картировать эти переменные, — послышался характерный шелест бумаг, и я легко представила, как дедушка скользит пальцами по сенсорному экрану, сверяя графики. — Но общая картина очевидна. Время 3:33 ночи — это момент максимальной уязвимости психики граждан. Иммунные показатели падают, уровень кортизола достигает пиковых значений, и у лиц с пограничными состояниями психоз окончательно берет верх над разумом.

В разговор вступил третий участник — его голос был более глубоким, с характерной картавостью:

— Каковы ваши дальнейшие предложения, господин председатель?

Дедушка ответил далеко не сразу. До меня донесся едва слышный звон хрусталя и плеск жидкости. Мне доводилось слышать от его подчиненных о некоторых его незыблемых привычках: ровно десять миллилитров чистого абсента раз в день, без всякого сахара, разбавленные ледяной водой. «Исключительно для поддержания тонуса сосудов», — любил повторять он, хотя истинная причина наверняка крылась в другом.

— Знаете, господа, а ведь в древности существовало одно любопытное суеверие насчет этого часа, — наконец произнес дедушка. — Этот промежуток времени именовали «дьявольским часом». Время ведьм и черной магии. Считалось, что именно в 3:33 грань между мирами истончается до предела, позволяя мертвым вступать в контакт с живыми. Разумеется, с точки зрения науки это полнейшая чушь. Однако страх, который испытывают эти люди, абсолютно реален. А реальный страх, господа, — это ценнейший стратегический ресурс.

— И как именно вы планируете его использовать? — поинтересовался обладатель гладкого голоса.

— Любой ресурс можно направить в нужное нам русло. Его можно формировать и видоизменять,— дедушка сделал короткую паузу. — Представьте себе картину: вместо того чтобы пребывать в состоянии парализующего ужаса наедине со своими кошмарами, эти люди получают возможность наблюдать некий контент. Контент, который будет обращаться напрямую к их страху, признавать его существование, давать ему имя и осязаемую форму, а затем — плавно, почти гипнотически, сводить его на нет.

— Вы ведете речь о масштабной трансляции?

— Я веду речь о принципиально новой программе. Специальный ночной эфир, стартующий ровно в дьявольский час. Его задача — мгновенно перехватить внимание проснувшегося в панике человека, вытеснить из его сознания стук собственного сердца и предложить взамен иную реальность.

Картавый голос третьего собеседника отозвался с легким сомнением:

— Психологическая обработка под видом ночного развлечения?

— Если формулировать суть вещей столь грубо, то да, — тон дедушки оставался ровным. — Лично я предпочитаю термин «направленная эмоциональная коррекция». Мы не в состоянии полностью ликвидировать страх на данном этапе развития технологий, но мы вполне способны взять его под контроль. Мы дадим их ужасу сюжетную линию, интригу и последующее разрешение. И тем самым сформируем у населения нужный нам условный рефлекс.

В кабинете на несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Затем гладкий голос произнес с явным напряжением:

— Вы предлагаете реанимировать телепроект «Кадота»?

— Я предлагаю перевести его на следующую ступень эволюции. Старая «Кадота» долгое время удерживала абсолютное лидерство по просмотрам во всех кругах города, но после того досадного скандала, когда достоянием общественности стали неприглядные факты из прошлого одного из фаворитов, показатели стремительно покатились вниз. Массам не нужен сложный, противоречивый герой с кучей внутренних демонов. Им требуется абсолютная ясность и предсказуемость. Нам необходимо создать принципиально новый продукт, структура которого больше не будет завязана на конкретных личностях.

Прежде чем кто-то успел продолжить дискуссию, за моей спиной раздался едва слышный шорох. Щелчок двери и негромкий звон фарфоровых чашек.

Я резко обернулась, едва сдерживая панику.

В паре шагов от меня стояла немолодая женщина, удерживая в руках массивный серебряный поднос с дымящимся чайником. Ее простое серое платье и аккуратно собранные в пучок волосы выдавали в ней личную экономку. Выражение ее лица оставалось абсолютно непроницаемым, а в глазах не отразилось ни тени удивления от того, что она застала внучку председателя за подслушиванием.

— Чай готов, мисс Калиш, — произнесла она едва слышным шепотом. — Мне доложить о вашем прибытии господину председателю?

Кровь мгновенно прилила к моим щекам, обжигая кожу волной стыда.

— Не нужно, спасибо, — выдохнула я. — Я войду сама.

Женщина едва заметно наклонила голову и бесшумно растворилась в полумраке галереи.

Сделав глубокий вдох, я решительно переступила невидимую черту и шагнула в багровый свет кабинета.

Пространство оказалось куда более внушительным, чем виделось из-за угла, хотя обилие предметов мебели скрадывало объемы. Высокие книжные шкафы уходили под самый потолок, их полки ломились от старинных фолиантов, чьи кожаные корешки казались готовыми рассыпаться от малейшего прикосновения. В центре комнаты доминировал гигантский письменный стол, заваленный бумажными картами, мерцающими терминалами и какими-то старинными приборами. Единственным источником света служила настольная лампа под тяжелым абажуром из темно-малинового стекла. Глубокие тени клубились по углам, превращая стеллажи в подобие мрачного, застывшего леса.

За столом, в высоком кресле с обивкой из кожи, восседал мой дед.

Богдан Калиш не отличался внушительным телосложением, но его внутреннее присутствие полностью заполняло собой это пространство. Моложавое лицо, копна седых волос, аккуратно зачесанных назад. На нем были старомодные очки в тяжелой черепаховой оправе, однако линзы имели характерный бледно-сиреневый оттенок.

— Даряна, — произнес он, слегка приподняв брови. — Ты сегодня опережаешь все графики.

— Здравствуй, дедушка. Мне просто очень не хотелось повторить свою прошлую ошибку с опозданием.

Его губ коснулась мимолетная улыбка. Он перевел взгляд на двух мужчин, устроившихся в креслах напротив его стола.

— Тогда позволь познакомить тебя с моими коллегами.

Первый из них немедленно поднялся со своего места. Это был высокий, худой человек, чья фигура казалась излишне вытянутой. Иссиня-черные волосы были безупречно уложены лаком, а тонкая металлическая оправа его очков поймала блик малиновой лампы, на секунду превратив его глаза в два алых кружка. Строгая черная водолазка подчеркивала его аскетичный силуэт. Вставая, он точным, почти щегольским движением поправил воротник. Дедушка представил его как Альдрика Курагина.

— Это наш советник по вопросам культуры, — пояснил он. — Именно господин Курагин руководит всеми медийными проектами, призванными поддерживать должный уровень вовлеченности наших сограждан.

Курагин ограничился сдержанным поклоном.

— Искренне рад нашему знакомству, мисс Калиш, — произнес он. Я поняла, что тот гладкий голос принадлежал именно ему.

Затем со своего места неторопливо поднялся второй мужчина, выходя на свет. Этот был гораздо шире в кости, грузный, облаченный в запредельно дорогой классический костюм из той ткани, стоимость которой превышала годовой доход обитателя нижних уровней башни. Лицо его отличалось нездоровым багровым оттенком с сеткой лопнувших капилляров, а маленькие темные глаза глубоко затерялись в складках рыхлой кожи. Никакого намека на вежливость или улыбку. Его взгляд обрушился на меня со всей своей пугающей тяжестью, заставив меня почувствовать физическое давление в груди.

Как только наши взгляды встретились, по моей спине пробежался холод.

Передо мной стоял Эрих Петро.

Мне не нужно было вспоминать его имя — этот человек слишком прочно врезался в мою память. Наша последняя встреча состоялась в бушующем хаосе технополиса. Я своими глазами видела, как многотонные перекрытия центра адаптации обрушились вниз, погребая под слоем пыли и обломков всех, кто находился внутри. Я была абсолютно уверена, что Арто Фишер — режиссер Кадоты, и он — спонсор проекта, нашли там свою смерть.

Но сейчас Эрих Петро стоял прямо передо мной. Живой, невредимый и все такой же опасный.

— Господин Петро, — произнесла я, заставляя себя не отводить взгляд от его тяжелого лица. — Какая поразительная встреча. Мы ведь уже имели удовольствие общаться. В технополисе.

Эрих Петро грузно опустился обратно в кресло. Выражение его лица не дрогнуло, но я отчетливо заметила, как его пухлые пальцы с короткими ногтями сжали деревянный подлокотник кресла.

— Неужели? Память порой играет с нами в странные игры, мисс Калиш.

— Мы находились с вами в одном секторе центра адаптации в тот самый момент, когда прогремел первый взрыв, — я намеренно сделала паузу, следя за ним. — Здание складывалось как карточный домик. Это было кошмаром.

Петро тоже пристально изучал меня на протяжении нескольких секунд. Затем в его груди зародился низкий смешок.

— У вас феноменальная память для вашего возраста, мисс Калиш, — он небрежным жестом одернул полы дорогого пиджака. — Что же касается моего чудесного спасения Скажем так, фортуна оказалась на моей стороне. В момент обрушения я находился в непосредственной близости от бронированного пожарного выхода. Пара ушибов и обширные гематомы — сущие пустяки, с которыми современная медицина справляется за пару дней.

— Рада слышать. А как же остальные? Что стало с Арто Фишером?

— Фишер, к глубокому сожалению, не успел покинуть опасную зону. Кончина была мгновенной.

Я выждала короткую паузу, удерживая его взгляд.

— Примите мои искренние соболезнования.

Он едва заметно наклонил голову, и его маленькие глазки опасно сузились.

— Но ведь Вас интересует не столько мое самочувствие, сколько подробности того, что происходило в те минуты, не так ли?

Я предпочла промолчать. Дедушка переводил хмурый взгляд с меня на Петро. Я до сих пор не посвящала его в детали того взрыва, равно как и в подробности проявления своей аномалии или связях с подпольной антиправительственной организацией.

Не дождавшись ответа, Петро шумно выдохнул через нос — этот звук отдаленно напоминал усмешку.

— О, те финальные часы Края Поверьте моему опыту, большую часть того, что рассказывали выжившие, можно смело списывать на последствия тяжелейшего шока. Токсичные продукты горения, химикаты, попавшие в систему кондиционирования, паника — к моменту эвакуации добрая половина сотрудников пребывала в состоянии острого галлюцинаторного бреда. — Он поскреб массивный подбородок толстым пальцем. — Помнится, один из моих личных референтов с пеной у рта доказывал мне, будто видел в самом эпицентре взрыва девушку, которая одним лишь взглядом отдавала приказы элитным штурмовикам безопасности. И те подчинялись ей словно марионетки, полностью лишенные воли. Представляете? Абсолютная, несусветная дичь, рожденная затуманенным разумом.

Он коротко, пренебрежительно хохотнул.

— Да, действительно. Дичь какая-то, — эхом отозвалась я, удерживая безразличие на лице.

— Разумеется, — его глаза вновь встретились с моими, и на какую-то долю секунды в их глубине вспыхнуло отчетливое понимание. Он знал, кто я. Он помнил все. Но тут же эта вспышка угасла, сменившись привычной мутной безразличностью. — Человеческое сознание способно конструировать любые иллюзии, когда сталкивается со смертельной угрозой. Я бы не стал придавать этим бредням никакого значения.

— Разумеется, — согласилась я.

Дедушка демонстративно прочистил горло, прерывая наш разговор.

— Даряна, у нас с коллегами остались некоторые незавершенные вопросы. Будь добра, подожди меня в гостиной. Вон та дверь, в глубине. Я присоединюсь к тебе, как только мы закончим.

Он едва заметно повел подбородком в сторону узкой створки, наполовину скрытой массивным дубовым шкафом. Я молча кивнула, стараясь не смотреть на Петро, в чьих заплывших глазках все еще сияло торжествующее, сытое знание.

Дверь в гостиную отворилась с едва слышным вздохом и впустила меня в небольшое, наглухо отрезанное от других комнат пространство.

Это была темная гостиная со слишком низкими, обволакивающими креслами, тяжелым бархатным диваном и глубоким камином, в темном чреве которого застыла зола. Окна здесь были занавешены плотными шторами цвета вишни.

Стоило мне переступить порог, как замок за моей спиной мягко защелкнулся, оставляя меня в полумраке.

Какое-то время я просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Тревога уже поселилась в груди. Эрих точно что-то помнил. Помнил и собирался использовать это против меня?

Шаг за шагом, стараясь не шуметь, я приблизилась к деревянной панели двери и осторожно прижалась ухом к поверхности. Звукоизоляция в цитадели Совета была безупречной, когда речь шла о чужих, но тут старое дерево отлично пропускало голоса извне.

— ..недопустимо обсуждать подобные вещи в ее присутствии, — долетел до меня приглушенный голос деда.

— Она ведь ваша внучка, господин председатель, — отозвался Курагин, в его гладких интонациях проскользнула змеиная лесть. — Полагаю, кровные узы дают ей определенный кредит доверия. Нет?

— Моя внучка — это прежде всего сложность. Сложность, которую я намерен на данном этапе тщательно и единолично контролировать. Мы слишком мало знакомы, чтобы я позволял себе роскошь слепого доверия. В нашем положении осторожность — единственный залог дальнейшего доверия.

Наступила пауза. Затем раздался утробный рокот Эриха Петро:

— Возвращаясь к трансляции в 3:33. Вы абсолютно уверены, что этот временной маркер сработает без осечек?

— Я опираюсь на сухие цифры аналитики, Эрих. Именно в этот час человеческий страх, подстегнутый нашими излучателями, достигает своего абсолютного пика. То, что мы предложим им в этот момент, не имеет значения с точки зрения искусства. Это может быть зрелище, суррогат драмы, отвлекающий маневр, любая вымышленная история, за которую измученный разум ухватится как за спасительный круг. Главное — не дать им сорваться в неуправляемый штопор внутреннего психоза. Мы даем им картинку, на которую они будут смотреть, не моргая. Они перестанут думать. Перестанут задавать лишние вопросы. Они будут просто сидеть в своих темных жилищах и позволять нашей программе по капле заливать их сознание нужными нам установками. Так надо, господа. Никому от этого хуже не станет. Наоборот.

— А какова будет концепция самого контента? — подал голос Курагин.

Тон дедушки стал еще более отстраненным:

— Дьявольский час требует соответствующего наполнения, господа. Нам нужно то, что с первой секунды затягивает зрителя и держит до финальных титров. Гибкая структура, которую можно в любой момент перезапустить, переосмыслить и переработать под новые нужды.

— Вопрос лишь в том, какую именно форму обретет этот продукт, — задумчиво протянул Петро. — Интерактивное игровое шоу? Жесткая социальная драма? Или, может, документальная хроника зачисток во внешних кругах?

— Начните с самой природы этого ночного ужаса, — напутствовал их голос дедушки. — Выстройте всю медийную архитектуру вокруг ощущения неизбежности, чтобы сама трансляция казалась такой же неотвратимой, как подступающий к сердцу страх. Человек должен просыпаться в три тридцать три от собственного крика и обнаруживать, что экран его терминала уже светится в темноте. Что он уже показывает ему ровно то, что успокоит и перенаправит его внимание.

— А что насчет финансирования? — спросил Курагин.

— Этот вопрос уже закрыт. Средства обеспечены в полном объеме.

Я медленно отпрянула от двери, чувствуя, как холодеет лицо. Они строили что-то новое, гораздо более страшное, чем прежняя «Кадота». Это была изощренная, уже просчитанная ловушка, расставленная для миллионов людей в моменты их наивысшей уязвимости, когда они, обливаясь холодным потом, задыхались от паники в своих постелях от неизвестно чего. И эта бездушная машина контроля цинично именовала себя «развлечением».

Я подошла к окну и осторожно отодвинула тяжелую вишневую штору. Далеко внизу, под слоем столетнего смога, лежал Ведасград — чудовищный ступенчатый амфитеатр, где круги нищеты и роскоши были разделены глухими бетонными стенами, отгораживающими сытых от больных, а выживших — от тех, кого система уже списала в утиль. И хозяева этой башни искренне верили, что находятся в абсолютной безопасности на своих высотах.

Прошло еще около десяти минут, прежде чем за дверью послышались финальные аккорды их встречи: прощальный говор, шаркающие шаги, и мягкий, глухой щелчок двери. Наступила тишина.

Затем до меня донесся характерный скрип дедушкиного кожаного кресла, и размеренный, тяжелый стук туфель по паркету. Дверь в гостиную плавно отворилась, и дедушка застыл на пороге, его силуэт четко обрисовался на фоне багрового света настольной лампы.

— Даряна, выходи, — негромко позвал он. — Чай еще не успел остыть.

Я вернулась в кабинет. Кожаные кресла, в которых только что сидели Курагин и Петро, все еще были слегка отодвинуты от стола, и их глубокие подушки хранили смутные, остывающие контуры тел. Дедушка коротким жестом указал мне на одно из них, а сам неторопливо опустился на свое привычное место. Его длинные, усеянные пигментными пятнами пальцы уверенно взяли серебряный чайник, и тонкая струйка темной жидкости полилась в фарфоровые чашки, красиво расписанные синими цветами — древней, явно ручной работой, уцелевшей в каком-то частном архиве.

Он аккуратно пододвинул чашку ко мне по лакированной поверхности стола.

— У тебя ко мне какой-то разговор, — констатировал он, заранее уловив мой настрой.

Я обхватила ладонями тонкие края фарфора. Нагретая чашка приятно согрела кожу.

— Да. Я хочу вступить в Службу Очищения Фонда.

Дедушка никак не отреагировал и не выказал ни малейшего удивления. Он неторопливо поднес свою чашку к губам, слегка подул на темную зеркальную поверхность чая, сделал один медленный глоток и лишь после этого посмотрел на меня поверх тяжелой черепаховой оправы очков.

— Твои документы уже проходили через аналитический отдел распределения башни, Даряна. Ты не подходишь СОФ.

— Я знаю, — я заставила себя встретить его ледяной взгляд. — Но я хочу, чтобы ты лично отменил это решение.

Раздался мягкий звон — дедушка поставил чашку на блюдце.

— Отменил? Только потому, что твой дедушка занимает кресло председателя Совета безопасности, и ты решила, что это дает тебе право требовать выполнения любых капризов?

— Нет, — я сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Потому что я полностью соответствую их требованиям. Мои физические показатели в норме, тесты на выносливость пройдены идеально, а психологическая оценка

— Твоя психологическая оценка, — с нажимом перебил он, — содержит жирный маркер о необходимости долгосрочного наблюдения за тобой. И ты прекрасно об этом осведомлена.

— Такие маркеры поставили каждому, кто вернулся с острова. В наших реалиях это формальность, которая ровным счетом ничего не значит.

Дедушка глубоко откинулся на спину кресла, медленно соединив кончики пальцев под подбородком. Малиновый свет лампы поймал грань его очков, на секунду превратив его глаза в две абсолютно пустые, серебряные льдинки.

— Жители этого города слишком хорошо знают твое лицо, Даряна. На протяжении долгих месяцев ты не сходила с уличных экранов во всех девяти кругах. «Кадота» превратила тебя в узнаваемый символ, в медийную фигуру, независимо от твоего собственного желания. Если ты сейчас наденешь черную форму СОФ и выйдешь в составе патруля на улицы нижних уровней, тебя узнают в первую же смену. А это очень опасно. Я не могу этого допустить.

— А я не буду снимать шлем, — быстро ответила я.

Старик иронично приподнял одну седую бровь.

— Ты собираешься носить глухое забрало каждую секунду своего дежурства? Весь патруль, все время нахождения в казарме, во время изнурительных инструктажей?

— Если система этого потребует, я буду носить его не снимая.

Он помолчал, всматриваясь в меня с какой-то усталой жалостью, а затем медленно покачал головой.

— Ты слишком наивна и до конца не понимаешь, как устроена психология толпы. Шлем — это всего лишь кусок армированного пластика. Но люди внизу наблюдают за карателями куда внимательнее, чем тебе кажется. Они запоминают пластику движений, особенности осанки, даже форму рук и манеру держать оружие. Подразделения СОФ работают непосредственно во внешних кругах, где старые трансляции все еще крутятся в умах населения. Тебя вычислят. Это не вопрос вероятности, Даряна. Это исключительно вопрос времени. Представь, что будет, когда простой рабочий последнего круга узнает в своем карателе бывший символ надежды миллионов телезрителей? Абсурд.

Я промолчала, лишь сильнее вдавливая пальцы в горячий фарфор.

Дедушка долго всматривался в мое притихшее лицо, и в какой-то момент линия его губ едва заметно дрогнула. Он догадался.

— Ведь дело здесь далеко не в абстрактном желании послужить на благо Ведасграда, не так ли?

Я упорно молчала, разглядывая вишневые шторы на окнах, за которыми расстилалась ночь. Служить на благо этому мраку? Это суровый, темный город. И люди здесь такие же.

— В составе Службы Очищения Фонда находится кто-то конкретный, да? — дедушка откинулся на спинку кресла, заостряя взгляд. — Кто-то, ради кого ты готова добровольно шагнуть в самый эпицентр безумия.

Моя челюсть судорожно сжалась, выдавая меня с головой.

— Да, — я заставила себя признаться в этом. — Мы были вместе в лагере ИСА. И в технополисе тоже. Мы прошли через весь этот кошмар вдвоем. И я не собираюсь бросать этого человека в СОФ.

— Ладвик Горак, — дедушка чинно произнес его официальное имя с некоторой иронией в застывшем взгляде. — Тот самый юноша с весьма неоднозначной, отягощенной биографией.

— Да. Именно он.

— И ты стремишься в СОФ исключительно для того, чтобы занять место в строю рядом с ним?

Я молча кивнула.

Старик шумно выдохнул через нос. Это был долгий, изнурительный вздох человека, несущего на плечах неподъемную тяжесть прожитых лет и чужих смертей.

— Подожди секунду.

Он повернулся к массивному столу и быстрыми, отработанными движениями ввел несколько команд на сенсорной панели, вмонтированной прямо в мореную древесину столешницы. Перед его глазами мгновенно поплыли бесконечные белые строки зашифрованных данных — они мелькали слишком быстро, чтобы я успела выхватить хотя бы одно слово. Я молча наблюдала за его профилем, за тем, как кровавый свет лампы подчеркивает каждую морщину вокруг его глаз, и как его тонкие губы едва заметно шевелятся, анализируя скрытую от меня информацию.

Спустя минуту он погасил экран и снова повернулся ко мне лицом.

— Служба Очищения Фонда — далеко не единственный и далеко не самый разумный вариант для тебя.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает подозрение.

— И что ты предлагаешь взамен?

— Существует другое ведомство, выполняющее смежные задачи. Оно близко сотрудничает с СОФ, но при этом не лезет в самое пекло и их руки никогда не бывают грязными. В кругах их по-разному называют, некоторые граждане даже путают их с СОФ. Но они выполняют совсем иные функции. Это отдельное подразделение. Их называют богоборцами.

Мне не нужно было объяснять, кто это такие. Я уже успела изучить некоторые сводки. Богоборцы всегда шли на шаг впереди СОФ. Они появлялись в жилых секторах первыми — без тяжелой брони, без глухих шлемов, дубинок и парализующих электрошокеров. Их отличительным знаком были лишь строгие гражданские пальто и неброские повязки на рукавах, а их главным и самым страшным оружием оставалось слово. И финальное слово всегда было за ними.

— Это они проводят предварительную фильтрацию, — вспомнила я строчки из городских сводок. — Они ведут допросы и единолично решают, кого из гражданских можно оставить в городе, а кого следует безвозвратно изолировать от общества?

— Верно. Это те люди, которые прекрасно понимают, что далеко не каждое ментальное отклонение можно исправить банальным изгнанием из города, — назидательным тоном поправил дед. — СОФ ломает человеческие кости, Даряна. Богоборцы же работают намного тоньше. И эти структуры действуют в неразрывной связке, всегда. Богоборец осуществляет ментальный анализ и выносит вердикт, СОФ — приводит его в исполнение на физическом уровне.

— Ты считаешь, я подхожу для этой роли?

— Я считаю, что в этой роли тебя будет практически невозможно идентифицировать. Богоборцы не носят канонической униформы, они лишены внешних знаков отличия. Они обучены сливаться с толпой, наблюдать из тени и действовать в составе малых мобильных групп, которые практически всегда прикреплены к конкретным штурмовым отрядам Службы Очищения Фонда. — Дедушка сделал многозначительную паузу, внимательно отслеживая мою реакцию. — Ты ведь так хочешь находиться поблизости от своего молодого человека? Так вот, аналитик-богоборец, прикрепленный к его штурмовой группе, будет видеть его лицом к лицу ежедневно, на каждом выезде.

Мое сердце пропустило удар и забилось с утроенной силой, но я приложила все усилия, чтобы сохранить лицо бесстрастным.

— В чем конкретно будут заключаться мои обязанности?

— Учиться. Наблюдать. Информировать. Первые несколько месяцев ты проведешь под контролем опытного наставника. Будешь осваивать методики ведения допросов, учиться мгновенно распознавать малейшую ложь, вычислять поведенческие триггеры и гасить панику среди населения без применения открытого насилия. После прохождения этого курса тебя официально прикрепят к боевому звену СОФ в качестве штатного специалиста по кризисному поведению. — Он смерил меня анализирующим взглядом и смягчил тон: — Не волнуйся, тебя всему там научат. Ты и не такое можешь. Там на острове Ты своими глазами видела, что первобытный ужас делает с толпой, как именно он ломает одних и закаляет других. — в его голосе впервые проскользнула мрачная гордость. — Могу поспорить, ты уже на интуитивном уровне умеешь читать человеческий взгляд, понимаешь, когда субъект готов броситься наутек, когда он собирается драться до последнего, а когда — окончательно рассыпается изнутри. Этот практический опыт стоит гораздо больше, чем вся та сухая теория, которую среднестатистический богоборец зубрит на протяжении первого месяца обучения.

Я погрузилась в тяжелое раздумье. СОФ олицетворял собой чистую, грубую силу. Они ловили, обезоруживали и карали виновных. Богоборцы были сделаны из совершенно иной материи — внешне почти незаметные, но несущие в себе куда более острую суть. Они анализировали, делали выводы и доносили их вердикт до СОФ. И если этот путь действительно давал мне легальный шанс быть рядом с Виком и удерживать его от падения в бездну этой жестокой системы

Я встретила выжидающий взгляд дедушки и кивнула.

— Если эта служба позволит мне оставаться в непосредственной близости от моих друзей из СОФ, тогда я согласна.

Он медленно, удовлетворенно кивнул и снова потянулся к своей серебряной чашке. Сделал короткий глоток горького настоя и плавно опустил ее на стол.

— Хорошо. Я подготовлю все необходимые распоряжения. Направление будет у тебя в течение суток.

— Так быстро? — я недоверчиво прищурилась. — Один твой звонок — и всё?

— Вот так быстро. Не забывай, ты моя внучка, Даряна. И как бы сильно мне ни хотелось запереть тебя в комфортных условиях на высших этажах ради твоей же безопасности, я прекрасно понимаю, что ты все равно найдешь способ сбежать. Поэтому я выбираю меньшее из зол: я пытаюсь сохранить тебе жизнь. У богоборца в разы меньше шансов получить пулю в затылок в темном переулке или подхватить психический вирус, чем у рядового штурмовика СОФ.

От услышанного мне легче не стало. Наоборот, представив опасности, с которыми будет сталкиваться Вик на работе, мне захотелось самой запереть его на высших этажах и не выпускать никуда больше.

— Ты станешь богоборцем, Даряна. И через месяц уже сможешь выйти на свою первую смену в город. Я проконтролирую, чтобы тебя всегда прикрепляли к одному и тому же боевому звену. К нужному тебе.

В глубине души у меня шевельнулось безумное, давно забытое желание — засмеяться или, поддавшись детскому порыву, броситься этому суровому старику на шею. Но лагерь ИСА и остров слишком прочно выжгли из меня эту глупость. Я давно усвоила одно незыблемое правило: демонстрировать свои истинные эмоции перед теми, кто удерживает в руках власть, — это непозволительная, смертельно опасная слабость. Поэтому я лишь сдержанно наклонила голову.

— Спасибо.

Дедушка кивнул, возвращаясь к своим мониторам:

— Пей свой чай, пока он окончательно не остыл.

Я посмотрела на дымящуюся чашку, затем снова перевела взгляд на дедушку. Чай выглядел безупречно — темный, насыщенный, с легким маслянистым отливом на поверхности. Но запах, который от него исходил, был резким, терпким, с горьковатыми травяными нотами, которые щипали ноздри.

— Я, пожалуй, воздержусь, — осторожно произнесла я, отодвигая чашку на пару сантиметров. — Чай слишком горчит.

Дедушка чуть приподнял бровь, разглядывая меня поверх очков с легким интересом. Затем уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он поднял свою чашку, сделал короткий глоток, поморщился и без лишних церемоний вылил остатки темной жидкости в большое кашпо с раскидистым фикусом, стоявшее у окна.

— Наконец-то, — произнес он с облегчением, ставя пустую чашку обратно на блюдце. — Я ждал, когда ты это скажешь. Этот чай же невозможно пить.

Я моргнула, не веря своим ушам.

— Но ты же сам его хвалил

— Хвалю, потому что так надо, — он поправил очки. — Подавать гостям обычный чай в этом кабинете считается дурным тоном. Все ждут чего-то особенного, экзотического. Вот я и держу для них это пойло с горькими травами. Но ты не гость. Ты — моя внучка.

— А я думала, тебе нравится этот чай

Дедушка тихо рассмеялся.

— Боже упаси. Я терпеть не могу эту горечь. Но привычка, знаешь ли Она сильнее.

Он нажал кнопку вызова на столе, и через несколько секунд в дверях кабинета возникла экономка. Дедушка взглянул на нее с заговорщицким выражением.

— Клара, будьте так добры, принесите нам абсент. И два бокала. Будем отмечать новое назначение моей внучки.

Экономка молча кивнула и исчезла за дверью. Я проводила ее взглядом, затем перевела глаза на дедушку.

— Абсент? Разве ты не пьешь его только раз в неделю, по вечерам?

— Исключения, Даряна, бывают даже в моем возрасте. Особенно когда есть что праздновать. Ты сделала выбор, который достоин уважения. Богоборец — это не просто должность. Это призвание.

Клара вернулась почти мгновенно, неся на серебряном подносе две высокие прозрачные рюмки, кувшинчик с зеленоватой жидкостью и небольшую вазочку с ледяной водой. Она бесшумно расставила все на столе и так же бесшумно удалилась.

Дедушка разлил абсент по рюмкам, затем, действуя с аккуратностью, плеснул в каждую по несколько капель ледяной воды. Жидкость в рюмках помутнела, приобретя молочный оттенок.

— За твое будущее, — сказал он, поднимая свою рюмку.

— За светлое будущее, — добавила я, неуверенно делая глоток.

Вкус был странным — резким, горьковатым, с легким анисовым послевкусием, но приятно обжигал, разливаясь по горлу.

Мы сидели в тишине, каждый занятый своими мыслями. Я вертела в пальцах тяжелый хрустальный бокал, разглядывая игру света в зеленоватой жидкости. Дедушка молчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Дедушка, — наконец решилась заговорить я. — Я хочу спросить тебя кое-что. Давно хотела.

Он слегка приподнял голову, и я поняла — он знал, о чем я собираюсь спросить.

— Почему никто из родителей никогда не рассказывал мне о тебе? Почему я узнала о твоем существовании только здесь, в Ведасграде? Все эти годы я думала, что у меня нет дедушки.

Он долго молчал, глядя в окно, туда, где за шторой угадывались смутные очертания ночного города.

— Потому что выбор моей дочери, твоей матери Елены, никогда не нравился мне. Она познакомилась с твоим отцом, когда тот работал под моим крылом. Рахим был талантливым молодым ученым, одним из лучших биологов в моем отделе. Я ценил его ум, его одержимость наукой, его преданность делу. Но он не подходил для моей дочери. Его происхождение, его связи, его опасные идеи Я был против их брака.

Я опустила взгляд на свою рюмку. Абсент уже потерял прозрачность, став мутно-зеленым, как вода в заводях, что я видела когда-то в тропиках. Зеленоватая жидкость медленно вращалась в хрустале, оставляя на стенках тонкие маслянистые разводы.

Дедушка проследил за моим взглядом. Его пальцы сомкнулись на ножке рюмки, и он поднял её, но не сделал глотка — просто подержал, словно взвешивая что-то.

— Ты хочешь знать, почему я так упорно сопротивлялся их браку?

— Хочу.

— Моя дочь была слишком молода, чтобы понять, что он за человек, — продолжил дедушка, переводя взгляд на старую фотографию в серебряной рамке, стоявшую на краю стола. Снимок выцвел, почти стерся, но силуэты двух женщин — одна в длинном платье, другая с младенцем на руках — еще можно было различить. — Он был гениальным ученым и вел свою игру втайне от всех. Даже от меня.

Он замолчал, и его взгляд стал рассеянным, устремленным куда-то в прошлое.

— И что ты сделал? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается чувство несправедливости.

— Я попытался их разлучить. Предложил Елене выбор: остаться в Ведасграде, под моей защитой, или уйти с этим человеком в изгнание. Елена выбрала его. Она отказалась от всего — от своего дома, своего статуса, своей семьи — ради него. И когда его сослали в пустынные земли за пределами столицы, она пошла за ним. — дедушка прищурился, его взгляд стал острее. — Я пробовал вернуть ее. Много раз. Отправлял людей, посылал письма, предлагал любую помощь, любое прощение. Она не отвечала. Она не хотела иметь со мной ничего общего. И, видимо, решила, что и ты не должна знать о существовании дедушки, который пытался разрушить ее семью.

Я молчала, обдумывая услышанное. В груди теснились противоречивые чувства — гнев, обида, непонимание.

— Но время, — продолжил дедушка, — всегда расставляет все по своим местам. Твоя мать вернулась в Ведасград. Она живет здесь, в своем родном городе, рядом со мной. Она все-таки вернулась домой, в ту жизнь, от которой когда-то сбежала. Как и было задумано изначально.

— Она вернулась, потому что..

— Да, апокалипсис вернул её, — тихо сказал он. — Но важно лишь то, что вернулась она сама. Сама попросилась домой. Сама пришла ко мне.

Я хотела возразить, сказать что-то в защиту отца, в защиту той жизни, которую они выбрали.

— А где сейчас Рахим? — задумчиво произнес дедушка. — Его нет. Как я и сказал: время все расставляет на свои места.

Я смотрела на дедушку — на его аккуратно зачесанные седые волосы, на очки в строгой оправе, — и чувствовала, что не доверяю ему. Ни единому его слову. Ни той усталой улыбке, которую он показывал мне, когда говорил о моей матери. Ни тому сожалению, которое он пытался изобразить.

Он явно держал маму под присмотром. Теперь, когда она вернулась в Ведасград, он контролировал каждый ее шаг, каждый вздох. Он дал ей жилье, безопасность, защиту — но за это он требовал ее подчинения. Требовал того, чтобы она была здесь, под контролем, в его мире, где он мог следить за ней. Как когда-то следил за ней и моим отцом. Как теперь будет следить за мной..

Он был опасным человеком. Я понимала это. Он был из тех, кто любой ценой добивается своей цели, даже если для этого нужно разрушать судьбы собственных детей. Возможно, именно поэтому мама сбежала от него в пустыню, в Зету, к отцу. Она знала, что он не остановится.

А мой папа Тот человек, которого я видела в технополисе — с пустым взглядом и таблетками, стирающими его память, — уже не был им. Он был лишь наполовину жив, призрак человека, который когда-то учил меня ходить и читал мне книги при свете керосиновой лампы.

Но если таблетки смогли стереть его воспоминания, то, возможно, существовал и способ их вернуть? Какая-то технология, препарат, процедура — что-то, что могло бы восстановить то, что было украдено у него. Я слышала о таких вещах, читала отчеты, которые Иржи показывал мне. Наверное, есть ученые, которые изучают память, которые нашли способы возвращать людям утраченное? Надо разузнать об этом. И я уже знала кого спрошу об этом.

Мысль уже пустила корни в моей голове. Что, если папу еще можно вернуть? Что, если он не потерян навсегда? Что, если та его версия, которую я помнила, еще существует где-то глубоко внутри?

Поставив рюмку, я на секунду задержала пальцы на холодной грани, словно ища опору. А когда отпустила, то попала в оптический плен. Дедушка рассматривал меня в упор. Это был тот же самый взгляд — не изменившийся ни на микрон, — взгляд, которым он встретил меня на пороге этого кабинета шесть недель назад. Он препарировал меня глазами, как лаборант препарирует лягушку, с абсолютной верой в то, что живое существо — это всего лишь набор реакций на раздражители.

Маска из стекла

Мия отыскала меня примерно через час, после того как я покинула залитый багровым светом кабинет семьдесят пятого этажа и спустилась на лифте в наши жилые сектора на тридцатом. Она нашла меня прямо у дверей моих апартаментов — стояла, небрежно прислонившись плечом к холодной стене, и лениво листала какие-то внутренние отчеты на тонком экране планшета.

— А ты изменилась, Ди, — произнесла она, неторопливо поднимая голову и впиваясь в меня своими проницательными глазами.

— Интересно ты начинаешь разговор. И в какую же сторону я изменилась, интересно?

— В самую хорошую, дорогая. Такая уверенная, — Мия скользнула пальцем по экрану, гася терминал, и убрала его в глубокий карман своего черного пальто. — Значит ли это, что ваша семейная аудиенция завершилась успехом?

— Дедушка оформляет меня в ведомство Богоборцев.

Мия удивленно вскинула брови.

— К Богоборцам? Хм, Ди это ведь совсем не СОФ. Это другое крыло.

— Да, но это смежная структура, — пояснила я, чувствуя, как шаг за шагом привыкаю к этой мысли. — Меня официально прикрепят к одному из штурмовых отрядов Службы Очищения Фонда. Моей задачей будет ментальное сопровождение субъектов, оценка рисков и психологическая фильтрация гражданских лиц при зачистках.

— Что ж — Мия слегка склонила голову набок, внимательно сканируя мое лицо. — Если отбросить первую реакцию, это решение выглядит куда более дальновидным. У тебя будет в разы меньше шансов поймать шальную пулю от какого-нибудь обезумевшего сектанта в черных кварталах или, что гораздо хуже в тех стенах, подхватить местную заразу, которая плавит людям мозги.

— Дедушка высказался практически слово в слово.

На губах подруги промелькнула легкая, теплая усмешка — редкое, абсолютно искреннее проявление чувств, которое на мгновение сделало ее лицо более молодым, возвращая к образу той девчонки из лагеря, с которой мы делили крышу над головой еще до того, как весь наш мир окончательно разлетелся на куски.

— Да? В таком случае, этот тактический триумф определенно заслуживает того, чтобы быть отмеченным. Я знаю одно закрытое заведение здесь поблизости. Двадцать первый уровень. Бар под названием «Шарнир». Что скажешь, Ди?

— Честно говоря, у меня нет ни малейшего желания устраивать сейчас празднования.

— А я считаю, что ты просто обязана это сделать, — Мия решительно перехватила меня под руку, не оставляя пространства для маневра, и увлекла обратно к лифтовым холлам. — Брось упрямиться, Ди. Ты сегодня выбила у этой системы то, что хотела. Пойдем. Буквально по одному бокалу. Если атмосфера покажется тебе паршивой — сразу же уйдешь, я не стану тебя удерживать.

Я не нашла в себе сил сопротивляться и позволила ей увести себя в нутро транспортной капсулы.

***

Бар «Шарнир» искусно прятался в самом глухом аппендиксе двадцать первого этажа, скрываясь за безликой серой дверью, которая ничем не отличалась от сотен соседних технических выходов. На ней не было ни вывески, ни окон, лишь крошечная, потемневшая от времени медная пластина у косяка. Когда-то на ней была выгравирована надпись, но металл так сильно затерся от чужих прикосновений, что буквы давно превратились в сплошные нечитаемые царапины.

Внутри холла, ведущего в главный зал бара, нас встретил приглушенный полумрак — здесь царила ночная темнота. Создавалось ощущение, что заведение уже закрыто, но Мия продолжала идти вперед, увлекая меня за собой. Воздух здесь был пропитанным ароматами алкоголя, полированного дерева и сладковатым дымом трубочного табака.

Мы наконец-то вошли в главный зал. Первая барная стойка у панорамных окон представляла собой монументальную, бесконечную плиту из темного, отшлифованного до зеркального блеска камня, на полках за которой ровными рядами поблескивали сотни стеклянных бутылок, преломляя редкие лучи света в глубокие янтарные и золотистые блики.

В зале было немноголюдно — от силы человек десять, рассредоточенных по углам: кто-то тихо переговаривался за глубокими угловыми столиками, кто-то неподвижно замер у стен, сливаясь с тенями. Из скрытых динамиков струился тягучий джаз, в котором доминировали духовые инструменты и басовая партия, мягко обволакивая пространство.

Но стоило мне перевести взгляд на центральную барную стойку, как мои шаги непроизвольно замерли.

За камнем, уверенно управляя этим пространством, стоял Рэд.

Он выглядел совершенно иначе. Слово «изменился» было слишком блеклым, чтобы описать ту разительную, пугающую трансформацию, которая с ним произошла за эти полтора месяца. Тот хмурый, вечно настороженный и задавленный грузом прошлого файтер, которого я знала, исчез без следа. На его месте находился другой человек. На нем были широкие черные подтяжки, натянутые поверх ослепительно белой рубашки, рукава которой были небрежно закатаны до самых локтей, обнажая рельефные, перевитые жилами предплечья. Волосы соломенного оттенка стали заметно длиннее и были небрежно зачесаны назад, а в самой его осанке появилась несвойственная ему прежде, театральная легкость — расслабленный разворот плеч и дерзкая, блуждающая полуулыбка в уголках губ.

Рэда будто подменили.

В этот момент он плавным, отработанным до автоматизма движением разливал какой-то прозрачный ликер из высокой бутылки в хрустальный бокал. Прямо перед ним на высоком табурете сидела спиной к залу какая-то девушка, закинув голову назад так, что ее волосы светлой волной рассыпались по спине. Рэд уверенно придерживал ее за плечо одной рукой, а затем, приподняв бутылку повыше, пустил тонкую струю алкоголя прямо в ее приоткрытый рот.

Девушка довольно сглотнула жидкость, заходясь тихим смехом. Рэд опустил бутылку на камень, плавно наклонился вперед через стойку, перехватил ее пальцами за затылок и притянул к себе, впиваясь в ее губы глубоким, откровенным поцелуем.

Меня будто холодной волной оттолкнуло назад. Это был долгий, хищный и демонстративный поцелуй на публику, от которого мне следовало немедленно отвернуться, но я продолжала стоять на месте, не в силах отвести взгляд.

Внутри живота что-то болезненно заныло. Возможно, отголоски давно забытого прошлого. Давно забытых чувств, которых я уже не испытывала к этому человеку. Но сейчас почему-то мне было больно. И боль эта была странной. Абсурдной. Но явственной.

Этот же мужчина не имел ничего общего с тем Рэдом, которого помнила моя память. Тот, прежний, всегда оставался закрытым на все замки, стискивал свои чувства в кулак так крепко, что им не оставалось места для проявления. Даже когда мы были очень близки с ним. Рэд никогда не открывался мне полностью. И я уважала это. А этот мужчина, чьи руки сейчас блуждали по телу красивой блондинки, казался мне безрассудным, пугающе открытым и нарочито фальшивым — словно он разыгрывал тщательно отрепетированный спектакль для невидимой, но требовательной аудитории.

Блондинка наконец отстранилась от него, продолжая хихикать, и в эту самую секунду блуждающий взгляд Рэда скользнул по полумраку зала и намертво зафиксировал меня у входа.

На его лице не проступило ни малейшего удивления, ни капли смущения, ни той вины, которую я подсознательно рассчитывала там увидеть. Он лишь слегка прищурился, сделал одно медленное, нарочитое движение веком, подмигнув мне, и едва заметно кивнул в сторону пустующего барного стула, стоявшего по правую руку от той самой блондинки.

Мои ноги сразу налились тяжестью, отказываясь делать даже шаг вперед.

— Господи, как это теперь развидеть? — Мия дернула меня за руку, и ее шепот прозвучал на удивление зло. — Ди, давай развернемся и найдем другое заведение. Пошли отсюда, немедленно.

Я не отрывала глаз от его силуэта. Рэд уже успел отвернуться, потянувшись к верхним полкам за очередной бутылкой, и его широкая, обтянутая подтяжками спина полностью скрыла от нас его лицо. Светловолосая девушка рядом лениво поправляла растрепавшиеся пряди, улыбаясь какому-то сообщению в своем телефоне.

— Нет, — твердо ответила я, сама не зная зачем. — Мы остаемся здесь.

— Ди, ты чего..

— Мы останемся здесь, Мия. Мне надоело бегать по этажам.

Она издала тяжелый, обреченный вздох — из тех, какими обычно сопровождают фатальные ошибки близких людей, но спорить больше не стала. Я решительно направилась к каменной плите стойки, удерживая ровный, размеренный шаг, и опустилась на прохладное кожаное сиденье прямо рядом с блондинкой. Мия с недовольным видом заняла соседний табурет с противоположной стороны, демонстративно скрестив руки на груди.

Рэд развернулся к нам, удерживая в каждой руке по тяжелой бутыли тёмного стекла. Его взгляд скользнул по мне, не зацепившись; лишь едва заметно приподнялись брови, отмечая наше присутствие.

— Вот это сюрприз. А я думал, уйдёте, — произнёс он, и я отметила, что даже его голос стал другим: легче, податливей, в нём появились игривые интонации. — Резиденты высших этажей почтили нас своим визитом. Что прикажете налить, дамы?

Мия скривилась, дернув губой. Преображенный Рэд ей явно не нравился.

— Джин. Двойную порцию. И я надеюсь, мы обойдёмся обычной подачей? Или ты со всеми посетителями бара сосёшься здесь за чаевые?

Рэд и бровью не повёл. Легко, точно фокусник, он выставил перед ней стакан, плеснул джин, и прозрачная жидкость качнулась у самого края — ровно вдвое щедрее, чем полагалось. Завершающим жестом он развернул стакан к Мие, словно пододвигал пешку на доске.

— Только по обоюдному желанию, — прокомментировал он. В его тоне, бархатном и ровном, пряталась колкая усмешка, адресованная не столько её словам, сколько её попытке казаться язвительной.

Мия сдавленно хмыкнула.

— Если что, у меня его нет.

Рэд посмотрел на неё прямо — без вызова, без тепла, просто остановил взгляд и держал его. И странное дело: Мия, всегда неуязвимая, всегда острая, заерзала на стуле. Я уловила её незаметный откат корпуса назад — никто и никогда не заставлял её нервничать, а он заставил одной лишь паузой.

— Не переживай, — отозвался Рэд наконец и отвернулся к бутылкам. — У меня оно тоже отсутствует.

Я не успела даже взглянуть на Мию, как Рэд уже неспешно развернулся обратно — но на этот раз его взгляд упёрся в меня. И всё вокруг будто приостановило ход.

В глазах мужчины не было ни тени прошлого, ни отблеска тех общих рассветов, когда мы, вымазанные грязью, выползали из леса после очередной переделки. Но страшнее пустоты было другое: в них не оказалось прежней боли. Совсем. Словно кто-то вырезал её скальпелем, не оставив шрама, словно всё, что между нами было, обнулилось и отправилось в архив с пометкой «больше неактуально». Я смотрела в эти глаза — карие, цепкие, чужие, — и поняла, что прежнего Рэда уже не существует.

Я отвела взгляд. Просто опустила его вниз, на стойку.

— Мне сок, — произнесла я, глядя прямо перед собой.

— ..Сок? — он повторил это слово так, словно я озвучила нечто нелепое.

— Апельсиновый, если можно.

— Можно.

Рэд замер. Странно, неестественно замер — рука на полпути к бутылке, корпус слегка развёрнут, а взгляд всё ещё на мне.

И тут Мия — громко, специально — заговорила со мной:

— Ди, ты помнишь, во сколько завтра завтрак? Марта сказала, что перенесли на час раньше, я хочу сверить..

Она тараторила, щебетала, заслоняла меня словами, как живым щитом, и я послушно повернулась к ней, хватаясь за этот разговор. Рэд ещё секунду помедлил, словно нехотя, и наконец отвёл глаза — ушёл за стойку, к холодильнику.

В этот момент девушка, сидевшая рядом со мной, та самая блондинка, неторопливо повернула голову. Она посмотрела на меня долгим, любопытным взглядом и улыбнулась — крошечной улыбкой, будто мы были связаны одним общим секретом, о деталях которого знала только она одна.

Я намеренно отвернулась к Мии.

Вскоре Рэд вернулся с бокалом.

— Порция сока для утончённой дамы с красивыми глазами, — проговорил он. Он не поставил бокал на стойку. Протянул его мне. Мои пальцы осторожно сомкнулись на стекле, и в этот миг наши пальцы соприкоснулись — кожа к коже, случайно и неизбежно.

Рэд замер.

Я вскинула глаза. Его лицо находилось совсем близко, и на одно короткое, ускользающее мгновение сквозь его новую личность проступил прежний человек. Тот самый командир файтеров, который с ледяной эффективностью вытаскивал нас из переделок, который закрывал меня своим телом в чаще от бездумцев, и который однажды поцеловал меня посреди ночной реки, чтобы на следующее утро сделать вид, будто между нами никогда ничего не происходило.

Но уже в следующую секунду он снова нацепил свою циничную усмешку, легко убрал руку, и это мгновение разбилось вдребезги — как стеклянная рюмка о пол. И мне показалось, что я даже услышала звон.

Я сделала глоток. Жидкость оказалась приторно-сладкой, ледяной и густой, она мгновенно обложила язык сахарным вкусом.

— Что же, Рэд, — Мия начала потягивать свой джин, и в голосе её прорезалась та особая, светская ядовитость, которую она приберегала для самых избранных, — карьера бармена в закрытом клубе — это теперь твоё новое призвание?

Мужчина взял со стойки чистое полотенце и принялся методично протирать стакан, совершая медленные, круговые движения.

— Отличный карьерный рост. Как по мне, здесь просто прекрасно, — ответил он, акцентируя последнее слово, и на мгновение перевёл взгляд на блондинку; по его лицу скользнула короткая усмешка, предназначенная не нам, а ей одной. — Мне здесь очень хорошо.

— Странный выбор. И вкус не страннее, — едко выговорила Мия, разбивая фразу на две колкие очереди.

— Мда? — Рэд вскинул бровь. — Уверен, патрулировать город сумасшедших и пачкать руки кровью в чёрных секторах тебе кажется менее странным и более перспективным.

Он оглядел бокал на просвет, ловя гранями световой блик, и аккуратно поставил его в ряд к остальным — точно солдата в строй.

— Здесь меньше шансов поймать лбом случайную пулю от психа, — продолжил он, потянувшись за следующим стаканом с той же плавной, отработанной пластикой. — Да и контингент, если честно, куда приятнее.

Девушка со светлыми волосами снова усмехнулась — тихо, но так, что в этом смешке слышалось знание, укрытое от посторонних глаз, — а затем лениво-кошачьим движением соскользнула со своего табурета. Слегка перегнулась через стойку, и Рэд чуть нагнулся ей навстречу, позволяя запечатлеть на своей щеке короткий поцелуй. Так обыденно, словно этот ритуал они совершали сотни раз до нас, словно этот жест принадлежал к их общей, давно устоявшейся жизни.

Блондинка неторопливо направилась к выходу из бара, даже не удостоив нас на прощание мимолётным взглядом.

Я неотрывно смотрела на то самое место на его скуле. Просто не могла оторваться. Я будто отказывалась верить — в реальность того, что только что увидела.

А Рэд никак не отреагировал на её уход. Его руки продолжали всё так же размеренно и вдумчиво полировать стекло тряпкой.

— Девушка твоя? — угрюмо спросила Мия, осушая бокал до дна и громко ставя его на стойку. — Хорошенькая. Эна знает?

— Она не моя девушка, — ответил он ровно, не поднимая глаз.

— Кто? Эна или эта блондинка?

Рэд лениво размял шею, вполоборота взглянув на Мию.

— Ещё джина?

Мия язвительно фыркнула в свой бокал:

— За твой счёт.

Он хмыкнул и подлил ей ещё джина. Затем ловко, в одно движение, отрезал дольку лимона и протянул её на самом острие ножа Мие.

— Я не хочу порезать язык, — процедила она, отшатнувшись на сантиметр.

Не говоря ни слова, Рэд снял дольку с ножа пальцами, и аккуратно протянул ей, зажимая сочную мякоть между большим и указательным. Сок брызнул, тонкой струйкой скатился по его запястью.

Мия была ошарашена. На мгновение она превратилась в статую — соляной столб. Затем едва слышно выругалась, залпом допила стакан и подалась вперёд, беря дольку губами из его пальцев. Тут же сморщилась от кислого вкуса, мотнула головой, прожевала.

— Ты хоть руки мыл? — буркнула она, утирая губы большим пальцем.

— Специально к твоему приходу не мыл неделю.

Лицо Рэда при этом оставалось каменным.

Мия молча скорчила гримасу, качая головой, и демонстративно отвернулась. Он же, оставив её переваривать и джин, и лимон, и собственное раздражение, неспешно двинулся ко мне и молча кивнул на мой пустой бокал. Вопросительно, без слов.

Я качнула головой.

Он уже хотел отвернуться, уже почти развернул корпус к своим делам, когда я тихо произнесла:

— Я рада, что тебе стало легче, Рэд.

Его руки мгновенно замерли. Стакан застыл в ладонях, наполовину обёрнутый белой тканью, поймав отблеск подвесной лампы, и этот отблеск дрогнул — дрогнул, потому что дрогнули пальцы, что держали его.

— ..Легче? — он опустил бокал, повернувшись в профиль. — Ты правда думаешь, что мне стало легче?

Я предпочла оставить этот вопрос без ответа. Просто молчала, глядя в стойку, туда, где лежала моя искажённая тень.

Рэд развернулся и стал пристально вглядываться в черты моего лица — точно так же, как делал это в дикой чаще острова, когда пытался просчитать: лгу я ему в глаза, говорю чистую правду или просто судорожно цепляюсь за возможность избежать серьёзного разговора с ним. Его взгляд сканировал меня, слой за слоем, и я чувствовала себя раздетой — нет, страшнее, чем раздетой: прозрачной перед ним.

— А как насчёт тебя самой? — неожиданно спросил он. — Тебе теперь легче, Ди?

Я подняла стакан и залпом допила остатки сока.

— Нет, — ответила я, глядя на пустое дно. — Но это вовсе не означает, что я хочу, чтобы наша история сложилась как-то иначе.

Мия рядом со мной заерзала, и её табурет протестующе скрипнул. Она явно чувствовала неподъёмную тяжесть напряжения в разговоре. Рэд удерживал взгляд на моем лице какое-то время, и я видела, как за циничной маской, за бархатными интонациями, за ленивой усмешкой что-то мучительно искало выход.

Но так и не нашло. Захлопнулось.

Он коротко кивнул головой и молча отвернулся, переключая внимание на нового клиента, подошедшего к противоположному краю стойки.

— Пойдём отсюда, — сказала я, поднимаясь с места.

Мия не стала спорить и молча двинулась следом. Я шла не оглядываясь. Шла, чувствуя, как спина деревенеет под тяжестью возможного взгляда, и мне казалось — нет, я знала — что он смотрит. Проверять это не было никакого желания. Никаких сил. Но отражение в панорамном окне у поворота в холл — смазанное, залитое желтоватым светом — подтвердило мою догадку.

Он смотрел.

Проверка доверия

Лифт увлекал нас вниз в абсолютном, давящем беззвучии. Жилые коридоры встретили нас пустотой, их потолочные панели уже переключились в экономичный ночной режим, источая серый свет. Никого из работников уже не было, мы с Мией были одни в холле нашего этажа.

— Ди, ты действительно в порядке? — не выдержала она, останавливаясь у поворота.

— Нет. Совсем не в порядке.

— Хочешь выговориться?

Я на мгновение задумалась, и перед моими глазами снова возникли руки Рэда в татуировках, его потяжелевший взгляд и то, с какой отстранённой интонацией он произнёс «она не моя девушка».

— Он спит с ней.

— Да, я тоже так думаю. Немудрено.

Я нахмурилась, переводя взгляд на подругу.

— Ты поняла, о ком я?

— Ясен свет! О Рэде и той блондинке, так?

Я кивнула, вспоминая вчерашний вечер.

— Я вчера видела их вместе.

Мия резко замерла на месте.

— Серьёзно? Где?

— В спа-зоне. На шезлонге. Они..

— Господи, не продолжай, прошу! Пожалей мои уши и богатое воображение.

Я слегка улыбнулась смешным изречениям подруги.

— Странно, что Эна ему до сих пор нагоняя не дала, да? — задумчиво протянула Мия, пока мы шли через стеклянный переход над зелёным садом внизу. — Рэд, конечно, сильно изменился. Мы вообще собираемся это обсудить?

— Изменился. Но я не знаю, что тут обсуждать.

— Ну, например, каким образом это вообще с ним произошло? Ничего тебя не удивляет в этой истории? Вечно угрюмый и закрытый мужик теперь вдруг превратился в такого разговорчивого павлина. Не, нарцисса.

— Так в павлина или в нарцисса? — с усталой улыбкой осведомилась я.

— Ди, не издевайся! Я, если что, не биолог. Птички, цветочки — это не ко мне. В общем, ты поняла меня.

Я усмехнулась, но в этот момент мы поравнялись с огромным экраном, транслирующим заставки из разных секторов башни. Нарезки из СГБ — СОФ-отряд в действии: серый камуфляж, вспышки, сосредоточенные лица за забралами. Я нахмурилась и машинально выудила телефон. Пусто. Ни одного нового знака.

— Что случилось? — Мия мгновенно уловила перемену в моём лице.

Я рассказала ей — о том, как мы с Виком отдаляемся, и о вчерашнем звонке, когда его трубку взяла какая-то девушка.

Выслушав, Мия хмыкнула:

— Может, Вику во время тренировки на одно место там наступили — вот и голос такой был?

— Мия, я серьёзно. Мне не до шуток сейчас.

— Ладно, не буду. Прости. И как Вик умудрился это прокомментировать?

— Сказал, что понятия не имеет, кто это был. Утверждал, что оставил телефон в шкафчике и был на тренинге всё это время.

— И ты поверила в эту чепуху?

— Я верю ему.

— Верила — не рассказывала бы мне сейчас всё это. Не права я?

Я ничего не ответила и упрямо пошла дальше по коридору. Мия тут же пристроилась рядом, подстраиваясь под мой быстрый шаг.

— Хорошо. Права. И мне стыдно признать это. Но я больше вообще не понимаю, чему в этом месте можно ещё верить. Ему я всё равно буду верить до конца. Но то, как он вчера уклончиво говорил об этом Нет, я просто становлюсь параноиком! Чем больше думаю об этом, тем больше накручиваю себя всякими домыслами.

Мия скользнула по мне странным взглядом, в котором смешались сочувствие и мрачное уважение.

— Если этот Горак действительно позволил себе что-то подобное если он хотя бы на секунду впустил эту мысль в свою голову, я клянусь тебе, Ди, я лично перережу ему одно место.

Я остановилась, холодно удерживая её взгляд.

— Не говори так о нем. Вик бы никогда так не поступил. Я просто переживаю, что там может крыться что-то другое.

— Послушай, Ди. Твой дед ведь снабдил тебя личным временным пропуском высшего уровня, так? Тем самым пластиком, который открывает любые замки и позволяет беспрепятственно перемещаться между всеми секторами башни?

— Не всеми. Только до этажа СГБ.

— Круто. Он ещё у тебя, надеюсь?

— Да, у меня. А что?

— А то, моя хорошая! Слышала одну мудрость: доверяй, но всегда проверяй. Почему бы тебе прямо сейчас не использовать эту карту по назначению? — Мия резко остановилась, заставляя меня сделать то же самое. — Где там у него тренинг? Сорок пятый? Так поднимись туда сама. Увидь его лично. Прямо сейчас, без всяких предварительных звонков и предупреждений. Всё на свои места и встанет.

— Это же чистое безумие, Мия! Меня там никто не ждёт. Я бы на месте Вика была не рада, что меня вот так вот проверяют.

— Ой ли? Ди, это называется элементарной проверкой фактов, — она равнодушно передёрнула плечами. — Если он действительно чист перед тобой, ты убедишься в этом своими глазами и успокоишься. Ну а если нет — она намеренно не стала договаривать фразу, оставив финал повисшим в воздухе.

— Я не знаю..

— А что самого страшного может произойти? Ты просто узнаешь правду. Разве это не в сотню раз лучше, чем сидеть запертой в четырёх стенах, изводить себя догадками и медленно сходить с ума от неизвестности?

Я остановилась у порога собственной квартиры. Сенсорный замок на двери ровно мерцал в полумраке коридора, словно выжидающий змеиный глаз.

— Мне нужно подумать.

— Подумай, — Мия ободряюще сжала пальцами моё плечо, а затем развернулась и быстрыми шагами направилась в сторону своего крыла. — Расскажешь потом за завтраком, что надумала. Спокойной ночи, Ди!

— Спокойной ночи.

Я приложила ладонь к сенсору, дверь послушно скользнула в пазы, впуская меня внутрь апартаментов. В комнате царил всё тот же покой одиночества. Первым делом я выудила из кармана телефон, пальцем активировала экран и вчиталась в пустую строчку уведомлений. От Вика по-прежнему не было ни единого слова.

Я до крови закусила изнутри нижнюю губу, чувствуя, как внутри волной поднимается решимость сделать так, как посоветовала Мия.

Хватит.

Ванная встретила меня холодным светом сенсорных панелей и белизной кафеля. Я повернула вентиль, и сверху обрушилась вода — сперва ледяная, отрезвляющая, заставившая меня судорожно втянуть воздух сквозь зубы, затем теплая, обволакивающая. Я стояла, уперев ладони в стену, и думала, как лучше поступить. Вода текла по лицу, по плечам, по спине, забирая с собой косметику — тушь, тон, всё то, что ещё утром казалось бронёй, а теперь стекало в слив жалкими серыми разводами. Я закрыла глаза и позволила себе несколько минут полной тишины.

Выбралась из душевой кабины, замоталась в полотенце. Я долго смотрела на себя в зеркале. Смотрела так, словно ждала ответа от отражения.

И дождалась.

Босые ноги пронесли меня в гардеробную. Я сдёрнула с вешалки чёрные лосины — плотные, матовые, облегающие каждое движение. Затем серый топ, простой, без единой лишней детали. Сверху накинула черную куртку. Молния взвизгнула, застёгиваясь до самого горла. Я сунула ноги в кроссовки, зашнуровала туго, на двойной узел. Проверила карман — карта дедушки лежала там.

Я вышла из апартаментов прежде, чем успела передумать. Дверь за моей спиной закрылась с тихим, окончательным щелчком.

***

Магнитный замок лифта проглотил серебряную карту с едва слышным подобострастным кликом. Вся цифровая архитектура башни словно вытянулась в струнку передо мной, признавая абсолютную власть карты допуска председателя Совета безопасности, и послушно увлекла лифт вверх, к закрытым военизированным уровням. На сорок пятом этаже двери медленно разошлись. Здесь располагалось сердце Службы Очищения Фонда.

Я шла по бесконечным, облицованным матовой сталью коридорам, ожидая, что меня вот-вот остановит первый же автоматический кордон. Однако каждый раз, когда я подносила пластик к сканирующим панелям, они загорались покорным зеленым светом, разводя свои тяжелые створки. Мимо меня редкими группами проходили оперативники в полной боевой выкладке; из-за полупрозрачных витрин оружейных комнат поблескивали стволы штурмовых винтовок, а из вентиляционных шахт доносился мерный гул серверов. Весь этот уровень представлял собой монолитный, безупречно отлаженный военный механизм, в чреве которого человек казался лишь временной деталью.

Ориентируясь на раскатистый голос, разносившийся из глубины одного из переходов, я свернула в крыло первичного инструктажа новых агентов. Тяжелая дверь в дальнем конце коридора оказалась слегка приоткрыта — видимо, для лучшей циркуляции воздуха. Я скользнула в глубокую тень за массивной архитектурной колонной и замерла, получив отличный обзор через узкий проем.

Зал напоминал огромный, амфитеатральный лекторий, вырубленный прямо в бетонном основании башни. На ярусах в строгом порядке расположились около сорока рекрутов, облаченных в одинаковую темно-серую тренировочную форму. Несмотря на внушительную толпу, я сразу отыскала Вика в ту же секунду, словно мое зрение было настроено исключительно на его местонахождение. Он сидел на самом последнем, уединенном ряду, намеренно отстранившись от остальных кандидатов. Закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, Вик слегка откинул голову назад. На его лице застыло выражение глубокого скепсиса, с которым он ловил каждое слово стоявшего у трибуны наставника.

— Поздравляю, господа, — чеканил лектор, мужчина средних лет с орлиным профилем. — С этого момента ваши прежние идентификационные татуировки и криминальные коды полностью аннулируются! Система стирает ваше прошлое, как несуществующий эпизод из прошлой жизни.

В первом ряду поднял руку один из рекрутов, в чьем голосе проскользнула дерзость, когда он задал вопрос:

— То есть, все наши прошлые преступления и дефекты автоматически стираются, стоит нам только стать частью контролирующей системы?

Наставник одарил его коротким, вымораживающим взглядом и сухо ответил:

— Это единственная логика, которая пришла Вам на ум? Можете не отвечать. Вопросы здесь задаю только я.

Он прошелся вдоль огромного экрана, на котором вспыхнул официальный герб ведомства — идеальный круг, безжалостно перечеркнутый ДНК чертой.

— Запомните этот символ. Это знак отсечения дефекта. Наша главная заповедь проста и незыблема: «Чистота — это порядок». Раньше наше подразделение носило иные названия, но теперь мы — Служба Очищения Фонда. СОФ. Наша прямая обязанность — тотальная зачистка человеческого генофонда от любых проявлений ментальной и поведенческой гнили. Мы работаем исключительно в ночное время. Когда город погружается в ещё большую темноту, наши белые фуры выходят на патрулирование.

Я опустила взгляд на поясной ремень Вика и заметила прикрепленный к нему компактный дыхательный фильтр — точно такие же висели у каждого присутствующего в зале. Они брезговали этим городом настолько, что даже не желали соприкасаться с его отравленным воздухом напрямую. Вероятно, их только учили пользоваться такими вещами. Ведь первый выход в город запланирован у них только через неделю.

— Все граждане Ведасграда обязаны соблюдать три фундаментальных правила, — голос инструктора разносился под сводами зала. — И мы здесь для того, чтобы контролировать этот триумвират порядка. Первое — беспрекословное подчинение каждой строке Серого Кодекса, который вы вызубрите от корки до корки. Второе — обязательный двухчасовой просмотр вечерних телевизионных трансляций перед сном для каждого жителя без исключения. И третье абсолютный запрет на выход из жилых ячеек в ночное время.

— Но почему ночные улицы так жестко патрулируются? — снова подал голос тот же любопытный рекрут.

Инструктор резко остановился, и в его глазах вспыхнуло раздражение:

— В этот раз я отвечу. Но запомни на всю оставшуюся службу: оперативник СОФ не имеет права на вопросы. Твоя задача — исполнять приказы, а не искать первопричины. Понял меня?

Новобранец поспешно кивнул.

— Выход из дома ночью — это гарантированная смерть, — более спокойно продолжил лектор. — В темноте на улицы выползают неуправляемые психопаты с критическим уровнем ментальных расстройств. Те, кого вирус страха выжег до самого основания.

— Но кто вообще позволяет им разгуливать по городу? — не унимался парень.

— За этот вопрос, — тихо, но угрожающе произнес мужчина, — тебе могут отрубить голову прямо в зале Совета. И мне вместе с тобой. Настоятельно рекомендую включить голову и поумерить свое любопытство, если хочешь дожить до первого патруля. Все, что вам положено знать: субъекты, пораженные глубоким психозом, панически боятся света. Свет — единственное, что удерживает их от того, чтобы устроить кровавый хаос при дневном свете столицы. Ваша миссия — находить этих тварей под покровом ночи во внешних кругах и ликвировать. Любой ценой. Из-за мутаций они обладают колоссальной физической силой, именно поэтому в ряды СОФ отбирают только лучших бойцов.

— Они действительно настолько опасны? — прошептал кто-то из средних рядов.

— Представь себе человекоподобное существо, в чьем мозгу осталась всего одна единственная, пульсирующая мысль — убивать всё, что движется. Этого уровня опасности тебе достаточно?

Инструктор вернулся к экрану, переводя схему на режим работы координаторов:

— Во время комендантского часа за каждым сектором следят Наблюдатели через скрытые камеры в телевизионных панелях граждан. Наши ночные патрули перемещаются по улицам в специальных наушниках, защищенных от воздействия башен вещания. Если Наблюдатель фиксирует нарушение и передает в эфир Код — например, Код 101, означающий отказ от просмотра обязательной трансляции, или Код 202, сигнализирующий об антиправительственных разговорах, — дежурный экипаж СОФ немедленно выезжает по указанному адресу. Вы стучите в дверь. Если вам не открывают в течение минуты, вы выбиваете шлюз и приводите в исполнение ту директиву, которую продиктует голос в ваших наушниках. На этом вводный инструктаж окончен. Всем разойтись по тренировочным блокам!

Раздался резкий, оглушительный сигнал, и рекруты начали дружно подниматься со своих мест. Я поспешно отпрянула от двери и скользнула по коридору чуть дальше, прячась в глубокой нише между декоративными панелями, чтобы перехватить Вика на выходе.

Мимо меня неспешно потянулись будущие силовики. В этой веренице одинаковых лиц я внезапно наткнулась на тяжелый, оценивающий взгляд. Прямо на меня смотрела девушка с коротко стриженными чёрными волосами — каре, открывающее точеную шею и острые скулы. Резкие карие глаза впились в меня без тени дружелюбия. Она была стройной, даже жилистой, с той поджарой грацией, какую дают годы тренировок, и двигалась легко, пружинисто — но мой взгляд против воли зацепился за несоответствие. У неё была большая грудь — вызывающе большая для такого тренированного тела.

Я невольно отметила это с отстранённым любопытством: как такую вообще взяли в СОФ? С такой-то тяжестью спереди любой норматив превращается в пытку, а любой бег с полосой препятствий — в испытание гравитацией. Впрочем, мужская половина отряда наверняка пожирала её взглядом в тренировочном зале, забывая про штанги и любые нормативы.

Незнакомка поймала мой взгляд, и её ноздри едва заметно дрогнули, словно она учуяла во мне не просто чужачку, а потенциальную угрозу. Мы разминулись, не сказав ни слова.

— Нина, не отставай, нам еще снаряжение сдавать! — какой-то голос из толпы окликнул ту девушку.

Внутри все похолодело.

Нина? Неужели та самая Нина, что накануне ответила на мой звонок вместо Вика?

Я стояла, пригвождённая к месту, и прокручивала в голове её взгляд, который теперь вовсе не походил на случайный или безлично-любопытный. В её глазах точно промелькнуло узнавание. Но откуда? Я видела её впервые в жизни. Либо Вик показывал ей мои снимки — что просто невозможно, либо она сама перерыла его личные файлы и выудила лицо, которое следовало ненавидеть заочно.

Ревность и усталость сплелись воедино. Я попробовала сосредоточиться на других лицах, но мысли не отпустили.

Наконец створки дверей разошлись и появился Вик. Он шагал стремительно и широко, глядя строго перед собой — не вправо, не влево, — и даже отдалённо не походил на человека, который кого-либо высматривает. Всё в точности как он и утверждал: ему нет дела до чужих лиц. Ещё мгновение, и он проскочил бы мимо меня, даже не заметив.

Я оттолкнулась от стены и шагнула навстречу. Он вскинул взгляд и остановился так резко, словно налетел на невидимую преграду. На его лице отразился искренний ступор пополам с недоумением. Он не ожидал увидеть меня здесь, на закрытом этаже, без единого предупреждения.

Пауза продлилась не дольше двух сердечных толчков. Вик сощурился, быстро сократил расстояние между нами, жёстко перехватил меня за локоть и потащил за собой — молча, не давая ни вырваться, ни опомниться. В его пальцах, сжавших мою руку чуть выше сгиба, не было ни нежности, ни попытки дать мне оправдаться, одна лишь железная хватка человека, который привык решать проблемы быстро и без свидетелей.

Мы пронеслись по длинному переходу, миновали двойные двери и влетели в просторное помещение раздевалки. Ряды железных шкафчиков уходили в полумрак, а где-то в дальнем углу монотонно и размеренно капала вода из неплотно закрученного крана.

Вик резко развернулся ко мне. Его грудь тяжело вздымалась под серой тренировочной курткой, а в глазах полыхало недовольство.

— Что ты здесь делаешь?! — он обвел меня взглядом, каждое слово выходило из него медленно, с нажимом. — Как ты вообще сюда прорвалась? Это закрытый уровень, сюда гражданским ход заказан!

— Мой дедушка щедр на пропуска, — спокойно ответила я, стараясь, чтобы его тон не оцарапал меня. — Ты не дружишь с телефоном. Вот я и решила навестить тебя. Лично посмотреть на то место, где ты пропадаешь днями и ночами.

— Посмотреть? — Вик подался вперед, и его корпус, сделавшийся за последние недели еще более рельефным, отрезал меня от света. — Ди, ты хоть понимаешь, как ты рискуешь? Если бы тебя засек внутренний патруль до того, как ты предъявила карту, тебя бы бросили в изолятор без выяснения личности!

— Не засекли ведь. Всё хорошо. — я мрачно усмехнулась, обхватывая себя руками за локти. — Да и какая разница? Меня выпустили бы из этого изолятора раньше, чем ты спустился бы отсюда. Ты пропадаешь здесь уже целыми днями.

— Я пропадаю на подготовке, Ди! Нас тут наизнанку выворачивают! — перебил он, вскидывая руки. — Нас ломают, дрессируют, заставляют зубрить устав и тренироваться до мутной пелены перед глазами! Ты думаешь, я тут штаны просиживаю и от тебя прячусь? Я пытаюсь закрепиться в СОФ, чтобы у нас был хоть какой-то легальный статус в этой чертовой системе! Мне ясно дали понять в наши первые дни здесь, что выбора у меня особо нет. Либо я прохожу этот рубеж, либо меня вышвыривают нахрен из этой башни!

— Правда? — я сделала шаг вплотную к нему, заглядывая в самые зрачки, почерневшие от усталости и напряжения. — Я не знала Ты ничего не говорил мне об этих условиях.

Вик нахмурился, прикрывая глаза.

— Я никогда не стану грузить тебя своими проблемами. Ты не должна о них думать.

— Но я бы хотела знать о них, думать о них, Вик. После всего, через что мы прошли вместе, я думала — мы можем доверять друг другу всё.

— Ты всегда будешь теперь напоминать о том, что у нас за плечами?

— А тебе что-то не нравится? Хочешь забыть это?

— Ди, мы сейчас разговариваем на эмоциях. Если не остановимся, то разругаемся вдрызг.

— Так остановись первым. Сам убери свои эмоции. Так сложно?

— Господи! Всё. Я сейчас пойду в зал. А ты пойдешь домой. Тебе нужно проспаться. Пойдем, я тебя провожу.

Вик берет меня за локоть, но я вырываю руку, отступая на полшага назад.

— Проспаться мне надо, да? А сам сейчас в зал пар спускать?? Видела я, какие у тебя там рельефы перед глазами маячат! Пар лучше спускается от этого?

Вик моргнул, его брови сошлись над переносицей.

— Сейчас это о чем было?

— О том самом! Видела я твоих напарниц. Особенно одна меня чуть глазами не испепелила. Я-то думала, с чего бы. А потом услышала, как к ней обращаются. Нина, да? Ничего себе у тебя напарница. Повезло тебе. Поэтому днями и ночами тренируешься, да?

— Ты сейчас серьезно? — его голос опустился до опасного, ледяного спокойствия. — Ты примчалась сюда, рискуя собой, только потому, что твоя ревность нарисовала тебе какую-то картинку?

— Я пришла сюда, потому что волнуюсь за тебя! — выплеснула я, почти не слыша себя. — Ты отдаляешься, ты врастаешь в эту бездушную машину, которая перемалывает людей!

Вик выдохнул сквозь стиснутые зубы, сделал стремительный шаг вперед и, прежде чем я успела отшатнуться, сгреб мои запястья в свою ладонь. Он не причинил мне боли, но полностью лишил возможности двигаться, впечатав меня спиной в стену.

— Посмотри на меня, — проговорил он раздельно и властно, приблизив свое лицо вплотную. Я почувствовала его сбитое дыхание на своих губах. — Посмотри мне в глаза, Ди. Вот так. А теперь ответь. Ты действительно веришь, что я способен тебя предать?

Я сглотнула, упираясь ладонями в его грудную клетку. Мое упрямство разбивалось о его спокойную уверенность, и это злило еще больше, заставляя признать собственную глупость и эту постыдную уязвимость перед ним.

— Нет — тихо выдохнула я. — Прости. Я просто больше ничего не знаю. Вокруг слишком много изменений и лжи.

Вик молча всматривался в мое лицо, и его ярость по капле уходила, сменяясь какой-то глубокой, болезненной нежностью. Он медленно отпустил мои руки, но не спешил ещё отступать от меня.

— Сон отменяется. Нам обоим нужно выпустить этот пар, — произнес он вполголоса, бросив взгляд за плечо. — Здесь, за стеной, есть отличный спортивный зал. Сейчас время пересменки, там никого не будет ближайшие часы. Раз уж ты здесь, давай позанимаемся вместе. Вспомним, чему нас учили. Идет?

Я коротко кивнула. Мне это было физически необходимо — как глоток воздуха, чтобы не дать этому разговору окончательно смять меня.

***

Спортзал оказался огромным, залитым приглушённым, точно подводным, светом. Мы начали с молчаливого, синхронного разогрева. Двигались без слов, на автомате, методично разогревая мышцы, уходя в глубокие выпады, разминая кисти. Каждое движение, каждый наклон отзывались в теле привычной мышечной памятью — мы изучили физику друг друга до мельчайших нюансов ещё во время лагерных тренировок.

Вик бросил к моим ногам боксёрские перчатки. Я вопросительно подняла взгляд и сказала, что драться с ним не собираюсь. Он качнул головой и уже развернулся к дальним тренажёрам, когда я поспешно подхватила одну перчатку и, не целясь, запустила ему чуть ниже пояса. Вик замер. Медленно обернулся, и в уголках его губ проступила мрачная усмешка. Мы двинулись к матам.

— Готова? — он вышел в центр, принимая классическую оборонительную стойку. Защитных щитков на нём не было, только черная футболка и свободные брюки.

— Всегда готова, — отозвалась я, пружиня на носках.

Я атаковала первой — резко, агрессивно, без предварительных финтов. Мой правый прямой пошёл точно в челюсть. Вик ушёл корпусом влево, но я тут же перегруппировалась и хлестнула левой в область груди. Он принял удар на широкое предплечье, глухо выдохнув.

Я наступала, вкладывая в каждый выпад всю скопившуюся за дни одиночества обиду. Мои удары были быстрыми, жёсткими, летящими на поражение. Вик двигался иначе — плавно гасил мою инерцию, уходил с линии атаки и лишь обозначал контратаки, оберегая меня от своих кулаков.

— Ты уходишь от ударов! — выдохнула я, проведя стремительную серию в корпус. — Не жалей меня! Давай!

— Сильно обидишься, если скажу, что не жалею? — бросил он, перехватывая мой очередной выпад и резко разворачивая меня спиной к себе. — Ты дерёшься на эмоциях, постоянно открываешь левый фланг!

Я вырвалась из захвата, сделала обманный замах правой и с разворота попыталась достать его ногой в бедро. Он принял удар на жёсткий блок, даже не поморщившись.

— Мне было бы гораздо спокойнее, если бы мы проходили через это вместе! — выговорила я, сглатывая. — Чтобы я видела тебя каждый день, а не гадала, что с тобой тут происходит!

— Ты не понимаешь, о чём говоришь! — Вик попытался сократить дистанцию, связать мои руки в клинче.

— Именно поэтому, — я разорвала дистанцию и посмотрела на него в упор, тяжело переводя дыхание, — я сегодня поговорила с дедушкой. И он одобрил мою идею. Мы будем выходить на городские зачистки вместе. Я стану богоборцем.

Услышав это, Вик переменился в лице. Зрачки расширились, сосредоточенность слетела в один миг с лица. Он выбросил вперёд жёсткий встречный блок, совмещённый с толчком, — и я не успела просчитать эту возросшую силу. Сдавленно охнув, я тяжело рухнула на маты, едва успев сгруппироваться.

— Ди!! — его голос ударил мне в уши ещё в полёте.

Вик преодолел разделявшее нас расстояние мгновенно, упал передо мной на колени, судорожно подхватил за талию, прижимая к своей груди.

— Боже прости меня, я не хотел, я не рассчитал — слова сбивались, он испуганно заглядывал мне в глаза.

Я никогда прежде не видела его таким напуганным. Это заворожило и напугало меня. Но уже в следующую секунду его паника переплавилась в неконтролируемый гнев.

— Богоборцы?! Ты хоть соображаешь, какую смертоносную глупость ты совершила? Ты вообще понимаешь, что это за ведомство?!

— Я понимаю, что это мой единственный шанс быть рядом с тобой! — упрямо выговорила я, морщась от пульсирующей боли в плече, куда пришёлся его удар.

— Это стукачи, Ди! — Вик уже почти тряс меня за плечи. — Это тихие убийцы, которые выворачивают человеческие умы наизнанку, донося на них! Я пошёл в СОФ, чтобы держать тебя как можно дальше от всей этой гнили! Я костьми лягу, но не пущу тебя в этот проклятый город!

— Но ведь ты сам будешь рядом со мной! — я вцепилась пальцами в его плечи, притягивая к себе. — Дедушка сказал, что богоборцы работают в связке с оперативниками СОФ! Ты сможешь защитить меня, если что-то пойдёт не так!

— Тебе как будто пять лет. Ты не понимаешь, что это значит.

— Понимаю!

— Мы поговорим об этом позже, — жёстко отрезал он. — Разговор окончен. Идём в раздевалку.

Вик помог мне подняться, придерживая за спину, и увёл обратно в помещение душевого блока. Он молча повернул тяжёлый латунный кран на стене. Из массивных верхних леек хлынули горячие потоки, в несколько секунд затянувшие всё пространство густым паром.

Мы шагнули под струи прямо так, как были — в тренировочной одежде. Мокрая ткань мгновенно потяжелела, потемнела, насквозь облепила тела. Мы просто стояли друг напротив друга.

Горячее марево кружило голову, вымывая остатки здравого смысла. В какой-то момент движения потеряли всякую размеренность. Вик издал глухой, утробный стон, резко развернул меня к себе лицом и с силой прижал спиной к мокрой, скользкой плитке. Его губы, горячие и влажные от брызг, намертво впились в мои в голодном поцелуе.

Эмоций в нас бурлило слишком много. Не снимая отяжелевшей одежды, Вик крепко перехватил мои бёдра, приподнимая над полом. Мы цеплялись друг за друга сквозь водяную завесу. Тела с силой, ритмично и тяжело тёрлись друг о друга сквозь слои мокрой тренировочной ткани — отчаянный, изнуряющий акт обладания. Вода заливала глаза, дыхание перехватывало, а голова кружилась от близости и этого трения, доводящего до исступления.

Когда всё закончилось, Вик ещё очень долго стоял неподвижно, крепко прижимая меня к себе. Вода стекала по его плечам. Ему нужно было переодеваться и возвращаться к тренировкам, а мне — возвращаться в своё одиночество. Это было неизбежно. К сожалению.

Мы одевались молча. Звуки стали приглушенными, чужими: шорох ткани, лязг пряжки, приглушённый вздох. Я затянула пояс, расправила влажные ещё рукава, чувствуя, как стынет кожа под остывающей одеждой. Ощущение не было приятным, но другой одежды под рукой не было. Вик стоял ко мне вполоборота, не поднимая глаз, застёгивая брюки, одёргивая футболку — каждое движение было сосредоточенным, словно он запечатывал себя обратно в броню.

И тут эту тишину нарушил короткий электронный сигнал. На скамейке, среди скомканных полотенец, загорелся экран его телефона. Я невольно скользнула взглядом туда — и дыхание перехватило.

На заставке телефона, подсвеченная мягким контуром, была я. То самое фото, которое он сделал в лифте в первые наши дни здесь, когда нам только раздали гаджеты для связи. Мы тогда дурачились, я пыталась закрыться ладонью, смеялась, а он поймал этот миг.

И теперь я была у него на заставке.

Мне стало понятно, почему та Нина смотрела на меня так, будто знала меня.

Вик перехватил мой взгляд. Ни слова не говоря, он сгрёб телефон со скамейки и сунул в карман.

Я вздохнула и пошла сушиться феном.

Затем Вик проводил меня до лифта пустыми коридорами — скрывая от чужих глаз. У самых дверей я остановилась. Он уже тянулся к кнопке вызова.

— Ты злишься на меня? — спросила я тихо.

Он не ответил. Палец вдавил кнопку, подсветка загорелась мягким жёлтым. Механизм где-то в шахте ожил.

Я поймала его руку, не дав убрать её, и прижала ладонью к своей щеке.

— Я люблю тебя, — сказала я. — Прости меня.

Вик сделал паузу. Он не отнимал руки, но и не сделал шага навстречу. Его взгляд медленно прошёлся по моему лицу — лоб, глаза, губы, — словно он что-то искал или вспоминал. Потом он коротко кивнул.

Двери лифта разъехались. Я нехотя вошла. Как только створки сомкнулись за моей спиной, сверху, с той стороны, раздался внезапный удар — словно кулак врезался в металл.

Я зажмурила глаза. По щекам побежали слёзы, горячие и быстрые. И сквозь эту солёную пелену билась одна мысль: неужели всё, на чём теперь держатся наши отношения, — это только плотская страсть? Как мы до такого дошли? Мы же так долго строили наше доверие. Здесь лишь моя вина? Да. Вина лишь моя.

Я поднялась на свой жилой уровень в состоянии глубокого опустошения. Тело приятно ныло после спарринга, но ушибленное плечо саднило. Коридоры этажа были погружены в полудрёму ночного режима.

И как это место можно звать «домом»?

Проходя мимо центрального холла, я вдруг заметила знакомый силуэт в белом пальто — характерно высокий, скользнувший в сторону закрытой панорамной галереи.

Элмис? Тот самый парапсихолог?

Его появление здесь не укладывалось ни в какую логику. Его персональный жилой блок и лаборатории располагались на верхнем уровне башни, и его присутствие здесь, в столь поздний час, не поддавалось обычным объяснениям.

Ведомая тревожным предчувствием, я бесшумно двинулась следом, ступая по мягкому ковровому покрытию коридора в сторону галереи.

Элмис быстрым шагом пересёк холл с искусственным двенадцатиметровым водопадом, мерно и тяжело шумевшим в темноте, и вошёл в полупустой, уединённый ресторанчик для высшего административного персонала этажа.

Я скользнула за ним через автоматические створки и опустилась на мягкий диван в глубокой нише, отгороженной живыми папоротниками. Позиция была идеальной: я оставалась совершенно невидимой, но могла слышать и даже видеть его.

Элмис сидел за угловым столиком у окна. Напротив него, лениво покачивая бокал с тёмной жидкостью, восседала Ода Гербель — в строгом белом костюме, с идеальной укладкой, которая говорила о статусе даже при этом приглушённом свете.

— Твои последние аналитические отчёты по сыворотке ментального контроля вызывают слишком много раздражения и вопросов у членов Совета, Элмис, — донёсся до меня её надменный голос. — Весь процесс идёт недопустимо медленно. Мы теряем драгоценное время, Дьявольский час наступает каждую ночь, а у нас до сих пор нет стабильного, прогнозируемого результата по поведенческой фиксации подопытных.

— Я делаю всё, что в моих силах, — спокойно ответил Элмис, потирая переносицу. — Биохимия человеческого страха — это не та структура, которую можно настроить парой щелчков на сенсорном терминале. Если мы начнём форсировать события и увеличим дозировку излучателей, мы просто выжжем подопытным ключевые мозговые центры. Получим стадо пустых овощей вместо управляемого контингента. Уверен, это не то, что ты хочешь продемонстрировать Совету.

Ода сделала крошечный глоток, и на её иссохшем лице застыло безразличие.

— Конечно, нет. Но теперь твоя очередь действовать более радикально, мой дорогой, — тихо произнесла она.

— И чего же именно ты желаешь от меня на этот раз? — в интонации Элмиса проскользнул раздраженный подтекст.

— Среди общего потока новых резидентов, прибывших с последней волной, есть один конкретный субъект, который слишком сильно выделяется на общем фоне, — Ода наклонилась чуть ближе, понижая голос, но мое положение позволяло мне слышать все. — Я практически уверена, что это именно то, что нам нужно Наш последний элемент. Ты прекрасно знаешь, что необходимо сделать в подобном случае. Так что просто пойди и выполни свою работу. Без лишних сантиментов и жалости. Ты меня понял?

— Да, Ода. Я все сделаю.

Я застыла в недоумении. Этих двух явно связывали долгие годы общего, глубоко засекреченного и, судя по всему, грязного дела. А я ещё пряталась с ним от этой сварливой Гербель Но Элмису почему-то доверяет Иржи, а ему доверяю я. Кому из них вообще можно было верить в этих стенах? И не про меня ли — или, быть может, про Вика — они сейчас тут говорили? Какой ещё последний элемент? Что они тут замышляют?

В этот миг Элмис словно кожей почувствовал чужой взгляд. Он едва заметно повернул голову в сторону моей ширмы из зелёных растений, и его глаза за стёклами очков опасно блеснули в полумраке.

Хватило ли мне этого для тотального испуга? Вполне. Сердце пропустило удар и затихло.

Понимая, что ещё секунда — и он раскроет моё присутствие, я бесшумно поднялась с дивана и, пригибаясь за спинками кресел, поспешила покинуть ресторан.

Эна и Рэд

Они лежали на кровати в полумраке. Свет из приоткрытой двери ванной падал на его грудь. Эна сидела на нём верхом, опираясь ладонями о его пресс. Рэд не двигался, но его дыхание стало глубже, когда она провела пальцами по краю его ключицы.

— Ты так и будешь смотреть на меня, — сказал он, и в голосе проскользнула ленивая усмешка. — Или там что-то ещё по плану?

Эна улыбнулась, провела ладонями по его груди, задержалась на шраме. Тот, что шёл от ребра вниз. Грубый, неровный. Пальцы заскользили по коже, изучая.

— Чувствуешь, как я тебя касаюсь? — спросила она, подаваясь вперёд, так что её соски коснулись его живота.

Рэд выдохнул. Его рука легла ей на бедро, пальцы сжали кожу.

— Конечно. А ты?

— Что я?

— Что ты чувствуешь, когда делаешь это?

Она не ответила. Наклонилась и провела губами по его ключице, затем чуть ниже. Язык скользнул по коже, чуть влажно, оставляя полосу. Рэд шевельнул бёдрами, и она ощутила, как он напрягся под ней.

Она целовала его грудь, затем живот. Губы касались кожи над шрамом, потом ниже — туда, где мышцы пресса переходили в пах. Пальцы скользнули по внутренней стороне его бёдер, и Рэд перехватил её запястье.

— Не торопись.

— А я и не тороплюсь.

Эна опустила голову, и поцелуи стали медленнее. Она чувствовала его дыхание, как оно сбивается, когда она касается языком его кожи. Рука Рэда лежала на её затылке, не сжимая, просто держа.

Она двигалась неторопливо, смакуя каждое прикосновение. Знала, когда замедлиться, когда чуть надавить губами. Слышала, как его дыхание становится прерывистым, как по телу пробегает дрожь.

Когда он начал терять контроль, когда тело выгнулось навстречу, Эна почувствовала его близость. И в тот самый миг, на грани, из его груди вырвалось:

— Да… Ди.

Эна замерла. Её губы остановились, не успев завершить движение.

Она медленно выпрямилась. Отодвинулась от него, прикрываясь рукой, но он этого не видел — он лежал с закрытыми глазами, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Эна смотрела на его лицо. В нём не было сожаления.

Она торопливо натянула на себя одежду. Старалась не смотреть на него, потому что знала: если посмотрит, то увидит то же, что и всегда. Его глаза, его молчание — всё, что он никогда не говорил вслух.

Рэд не пытался её остановить. Просто лежал с закрытыми глазами. Не потому, что ему было стыдно. А потому, что ему было не жаль.

***

ДИ

***

— Иди сюда. Ты можешь посидеть рядом, пока я не закончу работу.

Кабинет Элмиса находился в самом конце двадцать пятого этажа, за дверью без таблички. Я зашла внутрь несколько минут назад, но до сих пор стояла у порога, не решаясь сделать шаг.

Он сидел за массивным столом, заваленным бумагами и планшетами. Свет от настольной лампы падал на его лицо, очки отражали свет. Белая водолазка, длинные светлые волосы, собранные в низкий хвост. Он что-то писал в толстом журнале, не поднимая головы.

Я сделала шаг, потом ещё один. Опустилась в кресло напротив него, но не прислонилась к спинке.

— …Я пришла раньше. Я тебе не помешаю?

Он поднял глаза на секунду, затем вернулся к записям.

— Помешаешь? Нет, не думаю. Отвлечёшь? Возможно.

— Не хотелось бы ни того, ни другого. Я понимаю, твоя работа очень важна для Ведасграда.

Я поправила край рукава, оглядываясь по сторонам. Полки с книгами, старые карты на стенах. В углу стояла небольшая клетка, в которой сидела белая крыса и что-то грызла.

— Для них? — Элмис всё ещё писал. — Да. Но я занимаюсь этим не только ради них. Я делаю это, потому что мне самому невероятно интересно докопаться до сути вируса.

Он отложил ручку и снял очки.

— Ты ведь хотела спросить о том мужчине, да? О том инженере, который слышал голоса.

— Да. Ты сказал, что государство забрало его детей. Почему? Ведь он же не был опасен.

— Был. И не был одновременно. В этом и проблема.

Элмис поднялся и подошёл к клетке с крысой. Опустил палец сквозь прутья. Животное ткнулось носом в его кожу, но он не убрал руку.

— Ты ведь знаешь, что такое страх? Настоящий, не тот, который показывают по телевизору или вколачивают в голову через новости.

Я молчала, ожидая продолжения.

— Настоящий страх не приходит от того, что ты видишь. Он приходит от того, что ты не видишь, но чувствуешь. Когда твой разум сам достраивает картину, потому что ему не хватает данных. Когда в темноте скрип половицы превращается в шаги, а шум воды — в голос, который зовёт тебя по имени.

Я нервно сглотнула, кивнув.

Он вернулся к столу и сел.

— Государство поступило правильно. Тот мужчина не сделал ничего плохого. Но он мог. И система просчитала вероятность раньше, чем он сам понял, что с ним происходит. В этом суть нашей работы. Мы не ждём, пока человек совершит преступление. Мы предотвращаем его до того, как он сам осознает, что может его совершить.

— Это звучит как оправдание убийства ещё не родившегося преступника.

— Не убийства. Контроля. В высокоразвитом обществе — он обязателен. Разница огромна.

Он снова взял ручку.

— Что ты думаешь о Ведасграде?

Я не ответила сразу. Мой взгляд упал на его руки. Длинные пальцы, в которых он держал ручку, едва касались бумаги. Его почерк был мелким, ровным.

— Он странный, — наконец сказала я.

— Странный?

— Он давит. Я не знаю, как объяснить. Но когда я выхожу в коридор, мне кажется, что стены двигаются, становятся ближе. А людей здесь слишком много, но они не живые.

— А ты? Ты чувствуешь себя живой?

— …Не всегда.

Он кивнул, и что-то в его выражении лица изменилось. Как будто он услышал именно то, что хотел.

Я наклонилась вперёд.

— Элмис, есть кое-что. Я хочу спросить тебя.

Он поднял голову.

— Слушаю.

— Иржи сказал, что ты можешь мне помочь. Разобраться. Но я не знаю, с чего начать. И я не знаю, кому могу доверять.

Он слушал, не перебивая. Его глаза оставались спокойными, это дало мне уверенность продолжать.

— Ты не можешь доверять никому.

Я встала и подошла к окну. За стеклом — серое небо Ведасграда, подсвеченное голубыми огнями.

— Я знаю. Но я должна кому-то верить.

Он долго молчал. Я слышала, как он снова начал писать. Потом он сказал:

— Ты можешь верить мне.

Я обернулась. Он смотрел на меня поверх очков.

— Я помогу тебе понять то, что ты носишь внутри. И если ты захочешь узнать правду о том, что происходит в этом городе, я расскажу тебе, что знаю. Но это будет стоить тебе нечто другое.

— Что?

— Твоей возможности оставаться в тени. Ты будешь знать то, что знаю я. И это сделает тебя мишенью. Так же, как и меня.

Я подошла ближе к столу и села напротив него.

— Я хочу знать. Скоро я стану богоборцем.

Он отложил ручку, и посмотрел на меня странным взглядом. Удивился?

— Ты слышала про Дьявольский час? 3:33 ночи.

— Слышала.

— Ты знаешь, что они не просто исследуют страх. Они создают его. Излучатели, встроенные в стены каждого дома за третьим кругом, посылают сигнал, который заставляет людей просыпаться в панике. Те, кто слабее, сходят с ума. Другие запираются в квартирах и смотрят в экран, пока их мозг перерабатывают.

Я молчала. Значит, это излучение — встроенное в жилища людей…

— Богоборцы, говоришь? — напомнил Элмис. — Ты будешь наблюдать, как тысячи людей сходят с ума, и ничего не делать, чтобы остановить их. Наоборот, будешь учить их закрываться на замок в доме, что сводит их с ума.

— У меня нет иного пути, чтобы быть рядом с близкими мне людьми. В башне жесткое распределение.

Он достал из ящика стола небольшой листок бумаги, что-то быстро написал и пододвинул ко мне, прикрывая ладонью. Затем убрал руку.

Я прочитала два слова: «Они слушают».

Я подняла на него взгляд. Заметила, как за стеклом кабинета что-то медленно проплыло в белом халате. Нас хотели подслушать!

Элмис кивнул, убирая бумажку.

— Предлагаю начать нашу терапию, мисс Калиш.

***

Я сидела на полу в своей новой комнате на сороковом этаже. Спиной к кровати, затылком к матрасу. Ноги вытянуты, руки сжаты в кулаки на коленях.

Они слушают.

Кто? Все. Каждый угол этой башни, каждая стена, каждый вентиляционный канал. Дедушка сам говорил: безопасность — это контроль. И они контролируют всё. Звук, движение, дыхание. Каждое слово, которое я скажу в этой комнате, может быть записано и использовано против меня. Или против кого-то, кого я люблю.

Я знала правду. Иржи и Элмис подтвердили её. Дьявольский час — это не вирус, не заражение, не внешняя угроза. Это они. Серые власти. Мой собственный дедушка.

В моей голове была ещё одна мысль: я могла бы попросить дедушку отставить Вика от СОФ. Но это было бы невозможно. Я знала. На первом же инструктаже им сказали — все в башне обязаны работать по распределению. Вика определили в силовую структуру. Обычным клерком его бы не сделали. И он бы сам, наверное, не захотел этого.

Я закрыла глаза.

Они слушают.

И если они услышат то, что я знаю про себя, моя жизнь будет под угрозой.

Мне нужно было решить, что делать дальше.

***

Экран телефона засветился. Сообщение от Вика: «Ты где?»

Я посмотрела на дверь, затем на браслет, затем снова на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Я знала, что если напишу ему, он придёт. И если он придёт, он увидит, где я теперь живу. Сегодня меня распредели на его этаж. Он поймёт, что я сделала шаг, который, возможно, был неправильным. Он снова начнёт злиться. Он скажет, что я не должна была этого делать.

Но я не могла молчать.

«На этаже 40, — написала я. — Мне показали новое жильё.»

Я отправила сообщение и убрала телефон в карман.

За моей спиной стояла Ода Гербель. Она ждала, пока я закончу.

— Идём, — сказала она, когда я подняла голову.

Я пошла за ней по коридору. Её шаги были жёсткими, быстрыми. Я едва успевала.

— Твои комнаты полностью в твоём распоряжении. Мы ценим работу, которую богоборцы выполняют для столицы, поэтому хотим, чтобы во время отдыха вам было комфортно. Каждая комната имеет систему распознавания голоса, что означает, что только назначенный владелец сможет открыть дверь.

Она остановилась у массивной двери с панелью сканера.

— А если что-то сломается? — спросила я.

Ода повернулась ко мне. Её лицо было суровым.

— Ничто не ломается. Если это можно починить. А починить здесь можно всё.

Она приложила палец к сенсору. Дверь послушно открылась.

Комната была большой. Свет от панорамного окна падал на светлый паркет. Ничего лишнего.

— Ты можешь расположиться, — сказала Ода, остановившись у двери. — Завтра в семь утра начнётся твой первый инструктаж. Твой куратор будет ждать тебя в зале на сорок втором этаже. Если опоздаешь, тебя исключат из программы. Это не твоя прежняя жизнь, Даряна. Здесь не дают вторых шансов.

Она развернулась и ушла, не попрощавшись.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Обратного пути не будет.

Телефон завибрировал. Вик: «Какой номер апартаментов?»

Я закусила губу и посмотрела на дверь. Я знала, что сейчас он придёт. И знала, что он устроит мне сцену. Пусть.

В коридоре послышались шаги. Я затаила дыхание.

Три быстрых удара в дверь.

Вик стоял на пороге. Плечи напряжены, челюсть сжата, глаза злые.

Я отошла в сторону, позволяя ему пройти.

— Ты серьёзно, Ди?

— У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть.

Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Я не отступила.

— Вик, это единственный способ…

— Не лги себе. И не лги мне.

— Почему ты так не хочешь, чтобы я работала рядом с тобой? — я повысила голос. — Да, там опасно. Но мы же всегда были в опасности до этого.

— Были. И у тебя была возможность оставаться вне этого. Какого ты…

— Вик!

— …Ты не понимаешь, куда ввязываешься, Ди.

Он сжал кулаки, опустил голову.

— Ты думаешь, я не понимаю? Я понимаю. Но я не хочу, чтобы ты разделяла со мной всю ту жесть, что будет.

— Позволь мне просто быть рядом.

Он шагнул ко мне, и я оказалась прижатой к стене, его тело вплотную, его руки на моей талии.

— Я позволю. Но если я потеряю тебя, я не выживу.

— Тогда… не теряй.

— Ты должна быть всегда осторожна.

— Я буду.

— Ты обещаешь?

— Да.

Он посмотрел на меня, затем кивнул и шагнул назад. Я видела, как он пытается взять себя в руки.

— Завтра у тебя инструктаж?

— Да. В семь утра.

— Я провожу.

— Хорошо.

— И если что-то пойдёт не так — ты звонишь мне. В любое время.

— Да.

В рядах богоборцев

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Зал на сорок втором этаже был выдержан в серых тонах — стены, пол, потолок, даже свет казался серым, хотя лампы горели белым. Окна отсутствовали, и единственным источником пространства были ряды стульев, расставленные полукругом перед невысокой платформой. На платформе стояла Ода Гербель. Она не двигалась, не переминалась с ноги на ногу, не поправляла идеально сидящий костюм. Просто стояла и смотрела на нас.

Нас было пятеро. Новобранцы. Я не знала их имён и не хотела знать. В этом месте имена не имели значения. Имели значение только функции, которые нам предстояло выполнять. Ода начала говорить ровно через минуту после того, как последний из нас опустился на стул. Ни приветствия, ни вступления, ни попытки создать хоть какую-то иллюзию человеческого контакта.

Она говорила о нашей работе богоборцев. О том, что мы не будем убивать, арестовывать или запугивать. Этим занимаются другие. Наша работа — говорить. Мы будем вести беседы с гражданами, задавать вопросы, слушать ответы. Но не для того, чтобы понять человека. Для того, чтобы вычислить его.

Она прошлась вдоль платформы. Белые волосы собраны в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Она выглядела как механизм, собранный из человеческих деталей.

Каждый житель Ведасграда, который попадает в поле зрения СОФ, проходит через первичный допрос. Его проводит богоборец. Мы сидим в комнате, задаём вопросы из утверждённого списка, слушаем ответы. Всё записывается, всё анализируется. Мы не ищем правду. Мы ищем аномалии. Отклонения. Трещины, через которые просачивается безумие.

Она остановилась напротив меня. Я не отвела взгляд. Её глаза были такими же серыми, как стены вокруг.

Вопросы не меняются. Порядок не меняется. Интонация не меняется. Мы — инструмент. Чем точнее мы работаем, тем меньше ошибок. А ошибки стоят жизней.

Я хотела спросить, чьих жизней. Но не спросила. Она протянула каждому из нас тонкий планшет. На экране — список вопросов. Двадцать три пункта. Без вариантов, без пояснений.

Выучите это к завтрашнему утру. Без запинок, без пауз, без импровизации. Если вы отклонитесь от текста, результат допроса аннулируется. Субъект направляется на повторную проверку. К более жёсткому специалисту.

Один из новобранцев спросил, к ней ли. Ода взглянула на него так, будто он только что спросил, можно ли выйти в туалет посреди казни. Если я подхожу к субъекту, это означает, что СОФ уже получил добро на зачистку. Мой допрос — последний шанс. Если я нахожу аномалию, субъект уходит. Если не нахожу — он остаётся в системе.

— И что с ним делают? — спросил тот же голос.

Его лечат.

Она сказала это так же, как сказала бы «его убирают». С той же интонацией. С тем же отсутствием эмоций.

Я смотрела на планшет. Вопросы были простыми. Имена, даты, семейное положение, работа, увлечения. Но под ними — скрытые маркеры. Точки, где обычные ответы могли стать подозрительными. Страх, изоляция, подавление. Мы не искали правду. Мы искали трещины.

Ода села напротив нас и сложила руки на коленях.

— Теперь вы. Я буду субъектом. Вы будете богоборцем. Начните, — она кивнула мне.

Я вздохнула. Посмотрела на список. Начала.

— Ваше имя?

— Вам оно известно.

— Ваша профессия?

— Вы знаете мою профессию.

— Семейное положение?

— Не имеет значения.

— Есть ли у вас дети?

— Нет.

— Чем вы занимаетесь в свободное время?

— Я работаю.

— Что вы чувствуете, когда выходите на улицу?

— Ничего.

Я остановилась. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, которая не касалась глаз.

— Вы упустили маркер, Даряна. Восемнадцатый вопрос. Есть ли у вас страхи? Вы пропустили его. Вы отвечали на вопросы механически, не отслеживая структуру. Если вы упускаете вопросы, вы не можете оценить ответы. Вы не увидите, где субъект колеблется. Где он лжёт. Где он уже перестал быть собой.

Я опустила планшет.

— Я спрошу ещё раз. Что вы чувствуете, когда выходите на улицу?

— Я чувствую, что за мной наблюдают. Постоянно.

Я смотрела на неё. Она смотрела на меня. Маркер?

— Паранойя. — прочитав мой вопрос по глазам, ответила Ода.

Она встала.

— Завтра вы выходите на патруль. Сектор шесть, третий круг. Без сопровождения СОФ. Только богоборцы. Субъекты, которые попали в поле зрения сканеров, будут ждать вас. Вы проведёте допросы. Вы вынесете вердикты. Если ошибётесь, я узнаю об этом через три минуты после вашего доклада. И вы уже не вернётесь в этот зал.

Она развернулась и вышла. Мы остались сидеть, глядя на пустую платформу.

***

Элмис ждал меня в библиотеке на двадцать пятом этаже. Тот же угол, те же книги, тот же запах бумаги. Он сидел за столом, перед ним стояли два стакана с водой. Я села напротив.

— Ода провела первый инструктаж, — сообщила я. — Двадцать три вопроса. Без отклонений.

— Это только начало. Со временем ты перестанешь видеть людей. Ты будешь видеть только маркеры. Как она.

— Я не хочу стать как она.

— Тогда тебе придётся научиться видеть и то, и другое. И не смешивать.

Он пододвинул ко мне стакан. Я взяла его, но не пила. Вода была холодной, и стакан запотел в моих руках.

— Элмис, что ты делаешь с теми, кто не проходит проверку?

— Я их не вижу. Я работаю с теми, кто уже находится на границе. Те, кто ещё не сломался, но уже начал трескаться. Моя работа — понять, можно ли их склеить обратно.

— А если нельзя?

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ни осуждения, ни сочувствия. Только холодная заинтересованность.

— Тогда я передаю их дальше. Ты знаешь, что это значит.

Я кивнула. Мы сидели в тишине несколько минут. Я смотрела на книги на полках, на их корешки. Затем он достал из ящика стола тонкий прибор — что-то вроде наручного сканера, но без экрана. Только два контакта на конце.

— Я хочу попробовать кое-что. Это не больно. Просто тест. Если позволишь.

Я посмотрела на прибор. Потом на него.

— Что ты хочешь проверить?

— Твою способность. То, что произошло в технополисе. Иржи сказал, что ты можешь не только скрываться от бездумцев. Ты можешь контролировать их. Я хочу понять, как это работает. И можно ли это повторить здесь, в Ведасграде.

— Я не знаю, как это делаю. Это просто случается. Когда я очень зла или когда мне страшно.

— Тогда мы должны создать условия, в которых это произойдёт. В контролируемой среде.

Он пододвинул ко мне прибор.

— Просто возьми его. И подумай о чём-то, что вызывает у тебя сильную эмоцию.

Я взяла прибор. Контакты были холодными. Я сжала их в ладони и закрыла глаза.

Я вспомнила технополис. Стены, падающие вокруг меня. Крик Анны Веретеницы. Тело Вика, безжизненное, в руках Иржи. Я вспомнила, как бездумцы подчинялись мне. Как они остановились по моей воле. Как их глаза стали пустыми, а затем — моими.

Я открыла глаза. Элмис смотрел на планшет, который лежал перед ним. Графики прыгали, линии изгибались в странные узоры.

— Невероятно, — прошептал он. — Ты создаёшь поле. Не ментальное. Не физическое. Что-то среднее. Ты не просто отключаешь сигнал. Ты перенаправляешь его. Ты заставляешь их видеть то, что ты хочешь.

— Я не понимаю.

— Ты не просто становишься невидимой. Ты заставляешь их смотреть в другую сторону. Ты переписываешь их восприятие. Это как если бы ты держала перед ними зеркало, а не штору.

Он отложил планшет.

— …Если это работает на бездумцев, это может работать и на людей. На сканеры. На излучатели.

Я положила прибор на стол.

— Ты хочешь сказать, что я могу контролировать Дьявольский час?

— Я хочу сказать, что ты можешь стать тем, кто остановит его. Если научишься.

Он посмотрел на меня с новым интересом. Живым, острым интересом учёного к тому, что не укладывается в его формулы.

— Но это потребует времени. И риска. Ты готова?

Я посмотрела на свои руки. Вспомнила слова Вика. Он обещал всегда поддерживать.

— Да. Я готова.

***

Сектор шесть, третий круг. Улицы здесь были шире, чем в нижних кругах, но всё ещё серыми. Дома стояли плотно друг к другу, их фасады покрывали слои старой краски и объявлений. Люди выглядели иначе — не такими измождёнными, как в девятом круге, но уже не теми, кто мог позволить себе улыбнуться.

Нас было четверо богоборцев. Без СОФ. Без тяжёлой брони. Только гражданские пальто и наши тонкие планшеты с вопросами. Мы шли по улице, и редкие прохожие отводили взгляды. Они знали, кто мы. Они знали, зачем мы здесь.

Мне дали адрес. Квартира на третьем этаже старого дома. Я поднялась по лестнице, ступая на скрипучие ступени. В коридоре чуть не споткнулась о разбросанные коробки. Нашла нужную дверь. Я постучала. Дверь открыла женщина лет сорока. Волосы нечёсаные, глаза красные. Она смотрела на меня так, будто уже знала, зачем я пришла.

— Здравствуйте. Я из Службы Очищения Фонда. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она не ответила. Просто отошла в сторону, впуская меня.

Квартира была маленькой. Одно окно, выходящее во двор. Грязные занавески. На столе — пустые тарелки. Я указала на стул.

— Садитесь.

Она села. Я села напротив.

— Ваше имя?

— Эльза.

— Сколько вам лет?

— Тридцать семь.

— Семейное положение?

— Вдова.

— Есть ли у вас дети?

— …Был.

Я почувствовала, как внутри что-то болезненно отозвалось.

— Что случилось?

— Мой сын был болен. Я пыталась лечить его сама. Но пришли СОФ и забрали его. Сказали, что это для его же блага. Больше я его не видела.

Я посмотрела на планшет. Вопросы, которые нужно было задать. Двадцать три пункта. Без отклонений. Велась запись, меня тоже прослушивали. Шанса на отклонение от протокола у меня не было.

— Чем вы занимаетесь в свободное время?

— Я ищу своего сына.

— Где?

— В архивах. В больницах. В списках тех, кого уже нет.

Я смотрела на неё. Бедная женщина не плакала. Просто сидела и смотрела на свои руки.

— Есть ли у вас страхи? — спросила я.

Она подняла голову. В её глазах не было ничего. Никаких эмоций. Это пугало.

— Я боюсь, что однажды я перестану его искать. И это будет означать, что я сдалась.

Я не знала, что сказать. В списке не было ответа на это. Я опустила планшет.

— Я не могу вам помочь.

— Я знаю.

— Но я не буду передавать вас дальше. Вы не опасны.

Она посмотрела на меня. Без удивления. Просто приняла это.

— Спасибо.

Я встала. У двери я обернулась.

— Как его звали?

— Кого?

— Ваш сын.

— …Серафим.

Я кивнула и вышла.

На улице я прислонилась к стене и закрыла глаза. Двадцать три вопроса. Без отклонений. Я нарушила их все.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Оды: «Твой рапорт. Три маркера. Несоблюдение протокола. Приди к объяснениям».

Я убрала телефон и пошла дальше.

В переулке я увидела мальчика. Лет десять, не больше. Он стоял у стены, прижимая к себе маленькую гитару. Когда он заметил меня, его пальцы замерли над струнами.

— Эй, ты здесь, чтобы убить меня? — неожиданно спросил он.

Я остановилась. Я смотрела на его лицо — испуганное, но не трусливое.

— Убить? Нет. Я здесь, чтобы поговорить.

— Поговорить? — он нахмурился. — Ты похожа на тех, кто приходит забирать людей.

— Я не из СОФ.

— А кто ты?

Я подошла ближе и опустилась перед ним на корточки.

— Я из богоборцев. Но я не забираю людей. Я просто задаю вопросы.

— А… я нарушил закон?

— Нет. Скажи, а почему ты здесь? Ночью? На улице?

Он переступил с ноги на ногу и опустил глаза.

— Я играю на гитаре. Каждый вечер. Она была моей мамы. Она научила меня. А теперь… я играю для неё.

— Где твоя мама?

— Я не знаю. Её забрали. Год назад. Её забрали СОФ. Она не была больна, но они сказали, что она больна. И она не вернулась.

Я смотрела на него. Его тоненькие пальцы сильно сжимали гриф гитары.

— Как тебя зовут?

— Катон.

— Сколько тебе лет, Катон?

— Десять.

— Ты же должен учиться, да? Ты ходишь в школу?

— Нет. Я не хочу.

— Почему?

Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы.

— Потому что там преподают ложь. Они говорят, что все, кого забирают СОФ, больны. Но я знаю, что это неправда. Моя мама не была больна. Она была просто уставшей. И они забрали её.

Я протянула руку и положила ладонь на его плечо.

— Ты смелый, Катон. Но тебе нельзя здесь находиться. Это опасно. Если тебя заметят…

— А ты заметила. И ты меня не забрала.

— Нет. Я тебя не заберу. Но тебе нужно уйти. Пожалуйста.

Мальчик долго смотрел на меня, затем кивнул. Он убрал гитару за спину и развернулся.

— Я не знаю твоего имени, — сказал он, обернувшись.

— Даряна.

— Спасибо, Даряна. Я сыграю для тебя когда-нибудь.

Он исчез в темноте. Я осталась стоять в переулке, чувствуя, что ещё немного и меня выкинут из богоборцев за подобные действия.

На обратном пути мы зашли в метро. Станция была почти пустой. Только редкие пассажиры, прижимающиеся к стенам. Мы сели на скамью. Я закрыла глаза, прислонившись головой к стене.

Раздались шаги. Тяжёлые, размеренные. Я не открывала глаза, пока не почувствовала, что кто-то сел напротив.

Вик сидел на скамье напротив меня. Его одежда была в тёмных пятнах. Кровь. Не его. Он смотрел на меня с вызовом, развалившись на сиденье. Ноги широко расставлены. Руки на спинке.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается лавина из эмоций. Гнев. Страх. Он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел. Поезд остановился. Я встала, не глядя на него. Он встал следом.

Мы вышли на платформу. Вик шёл за мной, не приближаясь, не отставая. Я остановилась у входа в служебный тоннель.

Ничего не говоря, он прошел мимо. Он всё ещё был зол на меня.

— Вик. Остановись.

Он остановился.

— Да?

— Ты весь в крови.

— Я в порядке.

— Я вижу.

— Вик. Что случилось?

— Ничего. Работа.

Он сделал шаг ко мне, затем остановился. Я видела, как он борется со своей обидой и желанием приблизиться ко мне.

— Я провожу тебя до выхода.

— Вик, я хотела кое-что обсудить.

— Потом. Не сейчас.

Он развернулся и пошёл, махнув мне рукой следовать за ним.

***

В столовой было пусто. Все уже поужинали. Я опоздала из-за разговора с Виком. Свет был приглушён, только несколько ламп горели над стойкой раздачи. Я налила себе чай. Чайник был почти пустым, вода остывшей. Я всё равно сделала глоток.

— Долго же ты. Как первый патруль прошел?

Я обернулась. Рэд стоял у входа. На нём были только брюки, рубашка отсутствовала. Я заметила, что на его груди — следы воды, влажные разводы. Он держал в руках бутылку молока.

— Рэд. Что ты здесь делаешь? Ещё и в таком виде.

Он пожал плечами и подошёл ближе.

— В баре молоко закончилось. А меня попросили сделать молочный коктейль.

— В три часа ночи?

— Клиенты не спят.

Он поставил бутылку на стол рядом со мной и опустился на соседний стул.

— Ты выглядишь так, будто тебя сильно утомили. Очень бледная какая-то.

— Спасибо, очень приятно.

— Я не для того, чтобы обидеть. Просто замечаю.

Он наклонился вперёд, его локти упёрлись в колени.

— Давай я сделаю тебе витаминный коктейль? Это не сложно.

— Зачем тебе это?

Он посмотрел на меня, пожав плечами.

— Потому что ты выглядишь так, будто тебе это нужно. И мне нравится проводить с тобой время. Нам было хорошо вместе раньше. Помнишь?

Я отвернулась.

— Рэд. У меня есть парень.

— Я знаю.

— И ты не должен…

— Я ничего не должен. Я просто предлагаю коктейль. И, может быть, компанию.

Я посмотрела на него. Он улыбался — не той широкой, циничной улыбкой, которую я видела в баре. А другой. Почти той, что я помнила. Мрачной, доброй. В его стиле.

— Ты стал совершенно другим, Рэд.

— Я знаю.

— Ты раньше никогда не разговаривал так.

Он поднял бутылку молока и поставил её передо мной.

— К чёрту клиентов. Обойдутся. Давай поболтаем? Я не буду приставать. Обещаю. Просто посидим.

— Хорошо. Давай. Я задаю вопрос. Почему ты так изменился?

Он замолчал. Его пальцы сжали горлышко бутылки.

— Иногда, когда теряешь всё, остаётся только два пути. Сломаться окончательно или перестать бояться сломаться снова. Я выбрал второе.

— Ты раньше был другим. Ты был закрытым. Ты никогда не говорил о себе.

— Потому что я боялся, что если откроюсь, то меня обязательно предадут. А теперь мне всё равно. Спасибо, кстати.

— За что?

— Избавила меня от страха. Поспособствовала, по крайней мере.

Он посмотрел на меня, и в его карих глазах я заметила ту самую тень, которую он пытался скрыть.

— Рэд.

— Я знаю. Не надо. Я не ищу жалости, Ди. Сморозил сам. Ты не виновата, что полюбила другого. Такое случается. Мы не первые, кто через это проходит. И не будем последними.

Я не знала, что ответить. Я посмотрела на бутылку молока, затем на его лицо.

— Витаминный коктейль, говоришь?

Его лицо посветлело.

Неожиданный напарник

Сороковой этаж. Я сидела на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу. Холод проходил сквозь череп, отдавался в висках. За окном не было неба, только серая пелена смога. Внизу, под ней, лежал Ведасград. И где-то там сейчас находился Вик. Его первая ночь в патруле СОФ. Первое погружение в город, который ему предстояло зачищать.

Я не знала, сколько прошло времени. Телефон лежал рядом, экран не загорался. Я брала его в руку, смотрела, клала обратно. Повторяла это снова и снова. Тишина в трубке и тишина в комнате.

Всякие картинки лезли в голову сами. Тёмные переулки, фигуры, движение. Я отгоняла их, но они возвращались. Я встала, прошлась от стены к стене, постояла у двери, вернулась. Босые ступни прилипали к пластику пола. В перекрытиях гудела вентиляция.

Потом я услышала шаги. Тяжёлые. Они приближались по коридору и затихли прямо перед моей дверью. Три удара, медленных, с паузой между каждым.

Я открыла сразу. Вик стоял на пороге, привалившись плечом к косяку. Его форма была в тёмных подтёках. Кровь чужая, но её было много.

— Вик, боже… Чья это кровь?

Он мрачно посмотрел на меня и ничего не сказал. Я отступила в сторону, он вошёл, сделал несколько шагов и замер посреди комнаты. Куртку не снял. Просто стоял и смотрел в пол.

Я быстро закрыла дверь.

— Что случилось? — спросила я, обходя его.

Он поднял голову. Его глаза… Они изменились. Я видела его разным. В ярости, в азарте, в отчаянии. Но сейчас в них стояло что-то другое. Он смотрел на меня и одновременно куда-то внутрь себя. Брезгливость. К тому, что он видел. К тому, что делал на патруле.

— Нас подставили, — процедил он. — СОФ. Это не очистка города.

Я ждала. Он провёл ладонью по лицу, размазывая грязь по щеке.

— Это зачистка. Им не важно кого зачищать. Они подсаживают специальных людей, Ди. Ловят тебя на сострадании к ним. Специально готовят, внедряют, дают легенду. И ловят тех, кто первый подаст руку помощи таким. Они зачищают сострадание из населения.

Я подошла к нему, встала напротив.

— Как ты это понял?

— Пацан. Лет семнадцать. Рассказал про голодную семью, про украденный хлеб. Смотрел в глаза, дрожал. Я почти купился. А потом заметил, как он двигается. Будто ждёт моей реакции. Его не голод гнал, ему заплатили. Или заставили. Он был частью проверки. Ждал, проявлю ли я сочувствие.

Я посмотрела на руки Вика. Они висели вдоль тела, пальцы были в бурых разводах. Он перехватил мой взгляд и сжал их в кулаки.

— Мы выбрались с острова и попали ровно в такую же клетку, Ди. Только здесь прутья незаметны. Враг носит ту же форму, что и мы. И действует по приказу.

— …Мы что-нибудь придумаем, — сказала я.

— Что? Мы не знаем, кто за этим стоит. Мы выполняем приказы и даже не видим, кто их отдаёт. Кто-то сверху. Сколько этажей в этой чёртовой башне? Сто? На самом верхнем явно та самая падла живет.

Он отошёл к окну, упёрся ладонями в подоконник. Я подошла сзади, положила ладонь ему на спину. Он не отдёрнулся, не отодвинулся.

— Мы же всегда выбирались, — тихо напомнила я. — Выберемся и сейчас. Что-нибудь придумаем. Уйдем.

Он повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу. Смягчился.

— Расскажи, что было в технополисе. После того как я отключился. Я очнулся уже в дирижабле. Ты сидела рядом. Больше ничего не помню.

Внутри у меня похолодело. Я отвела взгляд.

— Это не важно. Главное, мы ушли.

— Ди. Что произошло тогда?

Он спросил это тихо, но с нажимом. Я молчала. Вик сделал шаг ко мне, вглядываясь в моё лицо.

— Что ты скрываешь от меня?

— …Это было тяжело. Я не хочу это ворошить. Не хочу вспоминать сейчас.

Его пальцы коснулись моей скулы. Я дёрнулась, но он уже провёл подушечкой по коже, по краю ссадины.

— Откуда это?

— Я упала.

— Не верю. Откуда, Ди?

Он ждал. Я чувствовала, как его взгляд давит мне на переносицу. Врать дальше было бессмысленно.

— Это Нина.

Его рука замерла. Он смотрел на меня, переваривая.

— Что?

Я слегка отстранилась и зажмурилась. Сказать ему о том, что я подралась с его напарницей на пустом месте, оказалось сложнее.

— Нина ударила меня. Сегодня. На встрече.

— На какой ещё встрече?

— Нового Рассвета. Они собирались. Нина оказалась частью собрания.

Вик убрал руку, отошёл на полшага. Лицо отвердело.

— Ты пошла туда. Зачем? Обещала же завязать с ними.

— Прости. Но мне нужно было знать, что тут происходит.

— И что узнала?

— Например, то, что Нина с ними. Она одна из детей учёных, над которыми ставили эксперименты. Она такая же, как я. И если моя аномалия в том, что я могу остановить сердце и помереть десять раз на дню, то у Нины она куда круче. Она читает мысли, Вик. Не все, но кардинал сказал, что у неё это неплохо получается.

Он молча прикрыл глаза.

— И она напала на тебя. Просто так.

— Ну… Я немного спровоцировала её. Но ударила она.

— Почему?

Я набрала воздух в лёгкие. Было больно говорить об этом. Но не говорить — больнее.

— Она сказала, что прочитала твои мысли. Сказала, что ты думаешь о ней. Что она тебе нравится.

Вик издал короткий смешок, мотнув головой.

— Ты серьёзно? Ты ей поверила?

— Она читает мысли, Вик.

— И ты решила, что я мог с ней… — он не закончил и опять мотнул головой. — Ты правда думаешь, что я стал бы оценивать какую-либо другую девушку? Нафига мне это, Ди? Как меня может интересовать кто-либо другой?

Я молчала, сдавленно сглотнув. Он взял меня за плечи, сжал, заставляя поднять лицо.

— В моей голове с первой нашей встречи была только ты. Ты правда допускаешь, что там мог появиться кто-то ещё?

— Я просто видела, как она к тебе липнет.

— И что?

— Мне было неприятно на это смотреть. Я заревновала.

Он отпустил меня, развернулся и пошёл к двери.

— Куда ты?

— Мне надо побыть одному.

— Вик!

— Потом. Не сейчас.

— Ты опять уходишь от разговора??

Дверь закрылась. Я осталась стоять посреди комнаты, слушая, как стихают его шаги в коридоре.

***

Бар на двадцать первом работал почти вхолостую. Мия сидела у стойки и крутила в пальцах бокал с тёмным пойлом. Она не пила, просто рассматривала, как жидкость перекатывается по стенкам, оставляя мутные разводы.

Рэд вышел из подсобки, на ходу вытирая руки тряпкой. Увидел её, хмыкнул, бросил тряпку под стойку.

— У тебя лицо человека, который что-то потерял и ещё не понял, что именно.

— А у тебя лицо человека, который нашёл чужое и думает, что это его, — ответила она, не глядя на него.

Он опёрся локтями о стойку, подвинул к себе пепельницу, покрутил её.

— И что же я нашёл?

— Не знаю. Может, себя. Может, картинку, в которую удобно играть.

Он усмехнулся, сунул в рот зубочистку.

— Как там Ди и Вик? Не разбежались ещё?

Она подняла глаза, прищурилась.

— Тебе-то что?

— Интересно. Просто интересно.

— Угу… Не надейся, Рэд. Она от Вика не уйдёт.

— Если он сам не уйдёт, — сказал он и улыбнулся.

— С чего ты взял, что он уйдёт?

— А ты не видишь, что с ним творится в последнее время? После технополиса он сам не свой. Его то ли сломали, то ли перепрошили.

Мия молчала, покручивая бокал в подсветке бара.

— А ты, — хмыкнула она наконец, — ты же тоже изменился. Раньше ты был другим.

Он дёрнул плечом.

— Я был таким до острова. Просто забыл, как это. А теперь вспомнил.

— Честно, меня от тебя что-то отталкивает. У тебя как будто шило в одном месте.

— Поэтому ты каждый вечер в моем баре штаны просиживаешь?

Она хотела возразить, но Рэд не дал:

— Говорят, Ди подалась в богоборцы. Это правда?

Мия положила ладонь на стойку, замерла. Информация была не для него, но он уже её знал.

— Откуда ты знаешь?

— Догадался. Так да или нет?

Девушка молчала. Он смотрел на неё в упор, зубочистка шевелилась в уголке рта.

— Это очень опасно, — невозмутимо сказал он. — Ди понимает?

— Понимает.

— И ты её не остановила?

— Это её дело. Она взрослая девочка.

Рэд выпрямился, взял тряпку, перекинул через плечо.

— Ладно. Это правда её дело. Но если с ней что-то случится…

— Что?

— Ничего. Просто запомни наш разговор.

Он ушёл в подсобку. Мия взяла бокал, сделала глоток. Вкус был кислый. Её скривило.

***

ДИ

***

Я стояла перед тренировочным залом на сорок втором. Ладони вспотели, я вытерла их о бёдра. Дыхание было мелким, я заставляла себя вдыхать глубже. За этой дверью решалось, возьмут меня в богоборцы или нет. Последний отборочный этап.

Валентин ждал у входа. Он стоял, заложив руки за спину, свежий, выглаженный, без единой складки на рукавах. Посмотрел на меня с одобрением.

— Готова, мисс Калиш?

— Да.

— Хорошо. Тогда короткий вводный урок. Запомни: СОФ — это грязная работа. Они марают руки по локоть. А в отряде богоборцев ты будешь смотреть на всё сверху. Видеть систему, а не её детали.

— Я помню.

Он отступил в сторону, кивнул на дверь.

— Тогда удачи.

Я вошла. Ода Гербель стояла в центре зала, скрестив руки. Осмотрела меня с головы до ног и чуть поджала сухие губы. Вроде осталась довольна моими показанными ранее испытаниями. Хотя кто её знает.

— Даряна Калиш. Все ваши этапы позади. Остался один.

Ода сделала шаг вперёд и остановилась напротив меня, близко, так что я увидела сетку мелких морщин вокруг её ледяных глаз.

— Прежде чем ты получишь нашивку, ты должна дать последнюю клятву. Положи руку на сердце и слушай меня.

Я подняла ладонь и прижала к груди. Всё это было не всерьёз. Лишь формальность.

— Клянусь исполнять свой долг. Клянусь хранить тайны башни. Клянусь служить на благо Совета.

Я ждала. Ода удовлетворённо кивнула и указала на дверь в дальнем конце зала.

— Твой напарник уже там. Ждет тебя. Прошёл обучение заочно. Характеристики отличные. Тебе повезло.

Я подошла к двери, надавила на ручку. Внутри горела одна лампа, жёлтый круг света лежал на полу. В этом круге стоял человек. Он повернулся, и свет упал на его лицо.

— Привет, напарница.

Я приоткрыла рот, не понимая, что вообще происходит.

Рэд. Та же улыбка, что в баре. Ленивая, с вызовом.

Какого чёрта он здесь делает? Напарница?

Первый патруль

Рэд — мой напарник? Почему это он вдруг решил стать богоборцем? Не могу думать, что из-за меня, — ведь тогда это было бы очень эгоистично с моей стороны утверждать это. Мне ещё предстояло это выяснить.

Тренировочный зал находился на тридцать восьмом этаже, в левом крыле, где собирали новобранцев. Когда мы с Рэдом вошли, несколько человек уже разминались у шведской стенки, а инструктор стоял в центре, засунув большие пальцы за ремень, и ждал, пока мы подойдём. Мужчина лет сорока, седые волосы пострижены коротко, на предплечьях старые выцветшие татуировки.

— Новобранцы, — он обвёл нас взглядом, — сегодня ничего сложного. Разминка для оценки вашей физической формы. Посмотрим, кто на что способен, и на этом закончим.

Я переглянулась с Рэдом, он лишь едва дёрнул плечом.

— Начинаем с подтягиваний. Десять раз. Кто может больше — не стесняйтесь.

Я подошла к турнику, подпрыгнула, схватилась за перекладину. Ладони обхватили холодный металл, я подтянулась — раз, два, три — мышцы на спине включились привычно, без напряжения. К девятому повторению я поняла, что могла бы сделать ещё двадцать или тридцать, но инструктор уже махнул рукой.

— Хорошо, достаточно.

Я спрыгнула на маты, поправила рукава. Рэд занял моё место, подтянулся двадцать раз в быстром темпе, не сбивая дыхания, и спрыгнул, отряхивая ладони друг о друга.

— Двадцать, — отметил инструктор. — Отлично.

Я смотрела на турник и вспоминала лагерь ИСА. Там мы делали по пятьдесят подтягиваний на каждой утренней тренировке, по сто, когда Рэд был в плохом настроении. Здесь это выглядело так, будто мы пришли на урок физкультуры в школе.

— Отжимания, двадцать раз, — продолжал инструктор.

Я упала на руки, отжалась двадцать раз без паузы, локти вдоль корпуса, спина прямая. Тело даже не разогрелось как следует. Рэд сделал тридцать, потом встал, отряхнул колени и посмотрел на инструктора.

— Может, дадите что-то посерьёзнее? — спросил он ровно.

Инструктор нахмурился.

— Это базовая программа, вы должны адаптироваться к нагрузке.

— Мы адаптированы, — сказала я, поднимаясь с пола. — В лагере ИСА мы делали по сто отжиманий каждое утро, и это была только разминка.

Инструктор сморгнул, затем кивнул и сказал:

— Тогда скручивания. Пятьдесят.

Мы сделали пятьдесят скручиваний, потом ещё серию упражнений на пресс, потом выпады, потом планку. К концу тренировки я не вспотела, дыхание оставалось ровным. Рэд тоже выглядел так, будто только что вылез из постели — ни капли пота на лбу, ни сбитого вдоха.

Когда мы вышли в коридор и двери зала закрылись за спиной, я сказала:

— Это была их разминка? Они серьёзно?

— Похоже, для них это норма, — ответил Рэд, поправляя воротник. — Они не привыкли к тем, кто прошёл подготовку ИСА. Для обычных новобранцев такая нагрузка — потолок.

— Они бы не выжили в твоей секции.

— Ты же выжила.

— Я была у тебя на особых условиях. — зачем-то ляпнула я, прикусив язык. Хотела же не вспоминать наше прошлое.

Рэд усмехнулся уголком губ и ничего не ответил.

Я отправилась к себе, а он на обед. Мне хотелось отдохнуть.

Я вышла из лифта, и Валентин уже стоял в холле сорокового этажа, опираясь плечом на стену у двери моих апартаментов. На нём было тёмно-серое пальто, застёгнутое на все пуговицы, не кремовый костюм, который я привыкла видеть, и от этого он казался старше и жёстче, как человек, пришедший оформлять документы, а не обсуждать детали последних трендов в одежде. В руках он держал коробку из матового пластика, без надписей, без ручек, просто плоский прямоугольник, который он протянул мне, едва я подошла.

— Поздравляю с поступлением в ряды богоборцев. Твоя новая форма. Примерь, — он говорил, а я уже открывала крышку, проводя пальцами по шершавому краю. — Если где-то жмёт или висит, скажешь, заменят без проблем.

Внутри лежали вещи, сложенные плотно, без зазоров. Я вытащила пальто, потом брюки, потом водолазку, и всё это было одного глубокого тёмного оттенка, почти чёрного, но не совсем. На правом рукаве нашивка — стилизованный глаз в треугольнике, контур вышит серой нитью, которая чуть поблёскивала при свете ламп. Я провела по ней подушечкой пальца, нитки были гладкими и тугими.

— Брони нет, — заметила я, разглядывая ткань на просвет. — Почему?

— Богоборцы не таскают броню. Они не солдаты и не штурмовики, работают иначе, — Валентин сунул руки в карманы пальто, переступил с ноги на ногу. — Они — тени. Наблюдают, собирают данные, анализируют и выносят решения. СОФ — это те, кто ломает двери, кости, судьбы, они делают грязную работу по вашей наводке. Вы говорите им, кого брать и зачем, сами не пачкаете руки в прямом смысле.

Он сделал паузу, потёр переносицу двумя пальцами, потом добавил тише:

— Это лучше, чем СОФ, Дарян. Ты молодец. Там ты бы не выдержала долго. Не физически — физически ты справилась бы с чем угодно. Морально. Они каждый день видят такое количество дерьма, что оно просачивается в поры, оседает в голове, в каждом решении, которое им приходится принимать. А здесь у тебя есть шанс остаться собой.

— Сохранить себя, — я хмыкнула, — работая на людей, которые и придумали всю эту систему.

— Это сложно, я знаю. Но иногда, чтобы добраться до механизма и переделать его изнутри, приходится сначала надеть их форму и выучить их правила. Ты это понимаешь, наверное, лучше, чем кто-либо.

Я не ответила, просто засунула вещи обратно в коробку, прижала её к груди и направилась в ванную.

Ванная на этаже была просторной, но пустой, как операционная. Я поставила коробку на скамью, стянула через голову свою старую кофту, сняла штаны, оставшись в белье, и несколько секунд стояла босиком на холодном кафеле, разглядывая новую одежду. Начала с брюк — они сели точно по бёдрам, не давили на пояс, сидели хорошо. Потом натянула водолазку, она обхватила горло плотно, но без удушья. Пальто легло на плечи, выпрямило спину, полы достали до колен. Я застегнула три пуговицы и повернулась к зеркалу.

Форма сидела, будто меня обмерили во сне, каждую складку, каждый изгиб. Идеально. Я повернула голову влево, вправо, одёрнула рукава, провела ладонями по бёдрам.

Валентин ждал там же, прислонившись к стене. Он скользнул по мне взглядом с головы до ног, не быстро, но и не задерживаясь, и кивнул, будто ставил галочку в списке дел.

— Нормально. Теперь ты выглядишь как все мы.

— А чувствую себя так, будто украла этот костюм.

— Это норма, — он отлепился от стены, вытащил из внутреннего кармана планшет и протянул мне. — Все в первый раз ощущают себя самозванцами. Со временем привыкнешь, форма станет второй кожей.

Я взяла планшет, экран загорелся, показывая карту и список адресов.

— Сегодня будет ознакомительный патруль после обеда в третьем круге. Там несколько домов с зафиксированными аномалиями. Твоя задача — провести первичный опрос жильцов, ничего серьёзного, просто сбор информации. С тобой пойдёт напарник.

— Рэд?

— Да. Вот это сюрприз, да? Он уже ждёт внизу.

Мы спустились на лифте в главный холл первого этажа, и там, у стеклянных дверей, перекрывая выход, стоял Рэд. Его пальто было длиннее моего, до щиколоток, водолазка — тёмно-серая. Он заложил руки за спину, расставив ноги чуть шире плеч. Увидев меня, он улыбнулся. Я ещё не привыкла видеть его таким… не мрачным.

— Привет, напарница. Готова выйти наружу?

Я повернулась к Валентину, и он развёл руками, будто извиняясь за погоду.

— Удачного патруля.

— Спасибо, — я кивнула. — Надеюсь, выживем.

Рэд хмыкнул, но комментировать не стал, просто толкнул дверь плечом и жестом показал мне на вход в метрополитен.

— Сначала на метро одну станцию. Во втором круге нам выдадут личное авто.

Самоуправляемая машина оказалась старой, с продавленными сиденьями, обивка потрескалась по швам, но выглядела со стороны вполне сносно. Рэд сел напротив, откинулся на сиденье и смотрел на улицу. Я тоже повернулась к стеклу, наблюдая, как за окном проплывают здания. Второй круг был ещё приближенным к элите города. Но, конечно, не такой помпезный, как первый круг.

Через полчаса мы заехали в третий круг. Небо над городом было равномерно серым, без просветов. Люди на тротуарах жались к стенам домов, опускали головы, когда наша серая машина проезжала мимо, и я заметила, как одна женщина прижала к себе ребёнка и отвернулась к витрине, делая вид, что разглядывает пустую полку.

— Они нас узнают, — сказала я.

— На машине знак богоборцев, — ответил Рэд, не поворачивая головы. — Их страх оправдан.

Машина затормозила у высокого здания с облупившейся краской, подъезд был тёмным, дверь перекошена.

Рэд протянул мне планшет, сообщая информацию:

— Наш первый адрес. Квартира сорок семь. Женщина, тридцать пять лет, двое детей. Соседи написали жалобу о странном поведении.

Я пролистала файл, кивнула и повернулась к Рэду.

— Пойдём посмотрим?

Мы вошли в подъезд. Лестница была тёмной, ступени выщерблены, на стенах висели старые граффити. Мы поднялись на четвёртый этаж, остановились у двери с номером сорок семь, краска на цифрах облупилась, остались только контуры. Я стукнула костяшками два раза. Тишина. Подождала, постучала ещё. За дверью послышались шаги, потом лязгнула цепочка, и в щели показалось женское лицо — худое, с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами.

— Кто?

— Богоборцы, — сказала я. — Нужно задать вам несколько вопросов. Откройте.

Дверь закрылась, цепочка звякнула, и через пару секунд дверь открылась полностью. Женщина стояла на пороге, кутаясь в вязаный кардиган с вытянутыми рукавами. За её спиной, из глубины квартиры, доносились детские голоса — один постарше, один совсем тонкий. Она отступила, пропуская нас.

Квартира была маленькая, почти пустая. На столе тарелка с кусками хлеба, на полу матрас, на котором сидели двое детей — мальчик и девочка, оба босые, в одинаковых серых футболках. Они смотрели на нас, замерев, и я заметила, как девочка вцепилась пальцами свою игрушку.

— Соседи сообщили, что вы не смотрите телевизор по вечерам, — начала я, открывая файл на планшете. — Почему?

— Он это… Сломался он, — испуганно произнесла женщина. — Я не могу его включить.

— Вы подавали заявку в ремонтную службу?

— Да, подавала. Они ответили, что это не срочно. Сказали, придут, когда освободятся. Прошло уже две недели.

Я перевела взгляд на планшет. Инструкция была прямой и жесткой: если житель не включает телевизор больше трех дней — это грубое нарушение, информация сразу передаётся в СОФ для дальнейших выяснений. Я прочитала эту строчку дважды, потом посмотрела на детей, на их босые ноги, на хлеб на столе.

— Мы передадим вашу заявку в ремонтную службу повторно, — сказала я и выключила экран. — Они заменят вам телевизор сегодня же. Но вы должны понимать, что просмотр обязателен. Если вы не будете его смотреть, к вам могут прийти уже другие люди.

— Я понимаю, — она опустила голову, потянула край кардигана, натягивая его на пальцы. — Я всё понимаю. Спасибо, девушка.

Мы вышли в коридор, и дверь за нами закрылась с тихим щелчком. На лестнице Рэд взял меня за локоть, развернул к себе и сказал негромко:

— Ты не отправила данные в СОФ.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сломанный телевизор — это не преступление, — я высвободила руку и пошла вниз по ступеням.

— По закону — преступление, — он догнал меня, пошёл рядом.

— Знаю. Но я не обязана исполнять каждую строчку, если она бессмысленна. Я не хочу, чтобы у этой женщины были проблемы. Там дети, Рэд.

Он помолчал, пока мы спускались на первый этаж, потом сказал:

— Хорошо. Только будь осторожна. Если кто-то проверит твои отчёты и увидит расхождение, тебя могут отставить. Или кое-что похуже.

— Я понимаю.

После патруля я вернулась в башню. Усталость уже начала наваливаться, тянула плечи вниз, делала веки тяжёлыми, но идти в свою комнату не хотелось. Вместо этого я свернула в коридор, поднялась по лестнице на двадцать пятый этаж и толкнула дверь в библиотеку.

Внутри было тихо, горели тусклые лампы вдоль стеллажей. Я пошла вдоль рядов, проводя рукой по корешкам книг, когда заметила движение в дальнем углу. Не прямое — отражённое. В панорамном окне, которое выходило на серое небо Ведасграда, мелькнуло светлое пятно, и я остановилась, вглядываясь в стекло.

Это была девочка. Лет двенадцати, может, чуть меньше. Светлые волосы, почти белые, падали на плечи прямыми прядями, и она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, глядя вниз, на город, который почти не просматривался сквозь смог.

Я замерла. В башне я детей не видела ни разу — ни на своём этаже, ни в коридорах, ни в столовых, нигде. Они жили где-то в другом слое этого круга, в другом здании, о котором я ничего не знала. И теперь эта девочка стояла передо мной в отражении, и я не знала, можно ли к ней подходить, можно ли с ней заговорить.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Девочка не двигалась. Я подошла почти вплотную, и теперь в отражении стекла я видела её лицо — красивое, с большими глазами, слишком серьёзное для её возраста.

— Привет, — сказала я тихо. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Я просто хочу узнать, кто ты.

Она не ответила. Её губы продолжали двигаться, но я не слышала ни звука.

— Что ты там видишь? — спросила я.

Она повернула голову в отражении. Медленно, как будто преодолевая сопротивление воды. В отражении наши взгляды встретились. Её глаза были светлыми, и внутри них не было ни страха, ни любопытства — только ровная, спокойная усталость, как у человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего. Она приоткрыла рот, будто хотела заговорить, и в этот момент я моргнула. Всего на долю секунды.

А когда открыла глаза, девочки уже не было.

Я резко обернулась. За спиной — ничего. Стеллажи, пустые кресла, тусклый свет ламп, пылинки в воздухе. Я прошла между рядами, заглядывая в каждый проход, приседая, проверяя пространство под столами. Никого.

— Нет, — сказала я вслух. — Она была здесь, я не выдумала.

В тишине библиотеки мой голос прозвучал громко.

— Кого-то ищешь?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Ода Гербель — в своём обычном белом костюме, руки сцеплены перед собой, голова чуть наклонена. Она смотрела на меня с ледяным выражением, без удивления, без интереса.

— Здесь была девочка, — сказала я, стараясь собраться. — У окна. Светленькая, лет двенадцати. Я видела её минуту назад.

Ода прошла мимо меня, не глядя, остановилась у того самого окна и посмотрела вниз, на серую пелену.

— В башне нет детей, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты устала за патруль, это понятно. Первый день всегда выматывает.

— Я не устала настолько, чтобы видеть галлюцинации, — я подошла ближе. — Девочка стояла здесь, я видела её лицо, её глаза. Она смотрела на меня.

Ода повернулась, и теперь её лицо было совсем близко. Ни одна мышца не дрогнула.

— Даряна, комендантский час начался пятнадцать минут назад. Тебе пора вернуться в свою комнату.

— Я не хочу возвращаться.

— Это не обсуждается, — она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Мы не можем требовать от жителей соблюдения правил, если сами их нарушаем. Иди на свой этаж. Сейчас.

Я смотрела на неё с раздражением, и понимала, что спорить бесполезно — она не скажет больше ни слова, даже если я простою здесь всю ночь.

— Хорошо, — я отступила на шаг. — Я ухожу.

Я дошла до двери и уже взялась за ручку, но остановилась.

— Девочка была здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — И она была настоящей.

Я вышла, плотно закрыла дверь и услышала, как в библиотеке снова стало тихо.

В своей комнате я села на кровать, не раздеваясь, и не могла перестать прокручивать в голове то, что видела. Девочка с белыми волосами, её испуганные глаза, её беззвучный шёпот. Кто она? Почему исчезла, как только я моргнула? И куда вообще могут исчезать дети в здании, из которого не выходят просто так?

Я подошла к окну, прижалась лбом к стеклу, глядя на город внизу. Там, в серой мгле, жили люди, которые никогда не видели солнца, и где-то среди них была девочка, которую я не могла выкинуть из головы. Или она была не среди них. Или её вообще не было.

Гореслав. Пробуждение

СОН ГОРЕСЛАВА

Ему приснилось, что мир замёрз. Не тот привычный мир — серый, пропитанный влагой, с вечным паром из вентиляционных шахт, — а совершенно другой, белый и беззвучный. В этом сне любой звук сразу тонул в снегу, дома стояли под слоем льда, а люди на улицах превратились в неподвижные фигуры. Лица у них были перекошены в крике, но стояла полная тишина, потому что воздух тоже смёрзся в сплошную массу. Гореслав шёл между этими статуями, его ноги проваливались в сугробы, изо рта вырывался пар, но холода он не ощущал.

Он миновал женщину с ребёнком на руках, ребёнок смотрел прямо на него пустыми, остекленевшими глазами, и Гореслав попытался отвернуться, но не смог. В женщине ему почудилось что-то знакомое, он даже на секунду принял её за свою мать, хотя она была слишком молодой, но сходство в лице всё равно держало его на месте и пугало сильнее любого льда. Женщина произнесла его имя, и голос донёсся глухо, издалека, словно сквозь толщу снега, а потом добавила, что он тоже замёрзнет, если останется. Гореслав хотел ответить, но тело отяжелело и перестало слушаться, а снизу, от ступней, вверх пополз лёд, поднимаясь к груди и горлу, и тогда женщина велела ему просыпаться.

Он проснулся. В его комнате было прохладно, но не морозно. Свет от фонаря за окном пробивался через грязное стекло и выхватывал из темноты старый стол, стул с отломанной ножкой, стопки книг на полу. Гореслав лежал на матрасе под одеялом и чувствовал, как успокаивается его сердце. Он сел, потёр лицо ладонью и ощутил на коже испарину — после этого сна он всегда просыпался мокрым от пота. Этот сон повторялся уже несколько месяцев.

Он сказал себе, что это просто сон и мир на самом деле не замёрз, но тут же одёрнул себя, потому что знал, что это неправда. Внешний мир за барьером действительно лежал мёртвым, он видел документы, которые удалось выкрасть из архивов, — заражённые земли, радиоактивные пустоши, брошенные города, где ничего не росло и никто не жил, только ветер гонял пепел на снегу.

Гореслав запретил себе думать об этом, поднялся и подошёл к окну. Внизу, в серой дымке, угадывались очертания зданий девятого круга — самого нищего, грязного и забытого района, где селились те, кого не хотели видеть в других местах и кто не мог заплатить за чистоту соседнего круга. Он смотрел на улицу, и ему всё ещё казалось, что там, среди домов, продолжают стоять замерзшие фигуры людей из сна — белые, недвижные, с пустыми глазами.

От этого наваждения его отвлёк звук, протяжный и жалобный, он шёл откуда-то снизу, с лестничной клетки.

Сначала Гореслав не понял, что это, но сообразил через несколько минут — мяуканье. Кошка? Здесь?

Он вышел в коридор и стал спускаться по тёмной лестнице, где только одна лампочка мигала на втором этаже. На первом этаже он остановился перед дверью, которая была приоткрыта, и оттуда потянуло сыростью и жилой пустотой.

Он надавил плечом на косяк, дверь подалась, и он вошёл в тёмную комнату, освещённую только светом с улицы. Пыльная мебель стояла на своих местах, но из квартиры будто исчезло всё, что могло напомнить о людях, — ни одежды, ни посуды, ни фотографий. В углу у стены сидел маленький серый котёнок и смотрел на Гореслава круглыми зелёными глазами, продолжая мяукать тонко и жалобно.

Гореслав опустился на корточки и протянул руку, котёнок не убежал, только вжался в пол, а потом осторожно подошёл и ткнулся мокрым носом в его пальцы. Гореслав прищурился от понимания того, что скорее всего случилось с хозяевами животного.

Он знал, как это обычно происходило: ночью, когда люди спали, в дверь начинали колотить, кричали, вытаскивали жильцов на улицу, иногда забирали всех жильцов, иногда только одного, а квартира потом стояла пустая, и никто не возвращался.

Он взял котёнка на руки, тот почти ничего не весил, дрожал и пытался уместиться в ладони. Гореслав решил отнести его к себе, пообещал дать молока и поднялся обратно в свою комнату.

Дома он включил тусклую лампочку над столом, налил в блюдце молока из пакета, стоявшего на подоконнике, и поставил на пол. Котёнок подошёл, обнюхал блюдце и начал пить. Гореслав сел на стул и стал думать, как назвать зверька, а котёнок тем временем тихо урчал, не отрываясь от молока. Он выбрал имя Зима, потому что котёнок был серый, как снег, и потому что самого Гореслава всё время не покидал страх перед настоящей зимой, которую никто не переживёт. С этой мыслью он погладил котёнка по голове.

Телевизор в углу продолжал работать, Гореслав забыл его выключить, когда ложился. На экране шли официальные новости — гладкие, выверенные, дикторша с белой улыбкой рассказывала про рекордные урожаи синтетического белка. Гореслав подошёл, чтобы нажать кнопку, но рука замерла, потому что картинка сменилась и в кадре появилась ведущая, которую он помнил по прошлым передачам, — Александра Рима. Она сидела в студии, сложив руки на столе, и говорила о проекте «Кадота», о том, что участники шоу после долгого пути наконец прибыли в Ведасград, и теперь многих из них ждёт новая жизнь в башне.

На экране замелькали лица, Гореслав узнал Рэда, Эну, Вика, но задержался взглядом на той, кого раньше видел только на плакатах и в старых записях популярного телешоу.

Даряна.

Девушка стояла на фоне панорамного окна в тёмном пальто и смотрела куда-то мимо камеры, лицо у неё было спокойное, а в глазах сквозила усталость. Гореслав опустился на пол перед экраном, упёрся ладонями в колени и не мог отвести взгляд от её лица, повторяя себе под нос, что она здесь, в Ведасграде.

Александра Рима продолжила обсуждать отношения между участниками, заговорила о том, что Рэд всегда воспринимал Даряну как маленькую, как ребёнка, которого нужно оберегать и прятать от правды, не считался с её мнением и не слушал по-настоящему, делая её объектом заботы, а не партнёром. На вопрос ведущей про Вика приглашенная звезда ответила, что у тех двоих общение построено иначе, на равных, что они слышат друг друга и между ними настоящий партнёрский диалог, а с Рэдом Даряна на экране словно меркнет, становится беспомощной, и она это чувствует.

Гореслав сидел и прокручивал в голове её слова, вспоминая, как сам раньше пытался разглядеть характер Даряны на тех записях с острова, и теперь видел немного дальше.

Потом на экране опять показали Даряну в каком-то переулке, она разговаривала с мальчиком, державшим гитару, и говорила ему, что он смелый, но здесь находиться опасно. Мальчик кивнул, улыбнулся и убежал, а она осталась стоять одна и глядела ему вслед. Гореслав смотрел на неё, и ему казалось, что он понимает её одиночество, что она тоже ищет то, чего не может найти.

Телевизор зашипел, на экране появилась заставка, и Гореслав наконец поднялся, подошёл к зеркалу на стене. Он увидел перед собой спутанные грязные волосы, тёмные мешки под глазами, старый серый свитер, который висел на нём мешком, и всё это вместе выглядело так, будто он не спал несколько месяцев, что было близко к правде.

Гореслав стянул свитер, оставшись в тонкой майке, окинул взглядом своё худое тело и шрамы на руках, память о недавней стычке с богоборцами, потом попытался пригладить волосы ладонью, но они всё равно торчали в разные стороны, как у птицы, попавшей под дождь.

Он твердо решил, что теперь должен выглядеть лучше, открыл шкаф и достал единственную приличную рубашку, купленную год назад на барахолке, — белую, почти новую. Надел её, застегнул пуговицы, снова посмотрел в зеркало. Отражение стало опрятнее, но волосы всё равно падали на лоб и не желали укладываться, сколько он бы ни зачёсывал их назад.

Плюнув на это занятие, он взял пальто, накинул поверх рубашки, обернулся к телевизору, где всё ещё мелькали кадры «Кадоты». Котёнок отвлёкся от блюдца, посмотрел на него, мяукнул и вернулся к молоку.

Гореслав вышел из квартиры, оставив дверь приоткрытой, чтобы котенок гулял свободно. Впервые за много лет направляясь на публичное мероприятие, он толком не знал, что там найдёт, но знал, что должен её увидеть.

Спустился по лестнице, пересёк двор, засыпанный мусором, и через арку вышел к началу девятого круга, самого бедного и тёмного района. Он на минуту задержался, глядя в серое небо, сказал себе, что надо обязательно успеть, и шагнул в вечерний туман, в котором почти сразу растворился его долговязый силуэт.

Мероприятие в башне

ДИ

Я вышла из ванной, кожа ещё хранила влагу после душа, и увидела Вика у окна — он стоял, опершись ладонью о стекло, и разглядывал огни города внизу. Я знала, что он не любуется панорамой, а думает о том, что случилось за последние дни и что ждёт нас через час на приёме, который организовали спонсоры «Кадоты» на днях.

Я подошла сзади, обхватила его руками и запустила ладони под его рубашку, медленно провела по животу, и он выдохнул, чуть откинув голову назад, но не сделал попытки отстраниться.

— Мы опоздаем, — сказал он, и его голос прозвучал лениво, хотя пальцы уже накрыли мои и прижали их к своему телу.

— Пусть ждут, — ответила я и потянула его развернуться ко мне лицом. Я провела кончиками пальцев по его щеке, спустилась к губам, он перехватил мою руку и поцеловал ладонь, потом запястье, и я почувствовала, как его дыхание стало глубже и чаще.

— Ди, — выговорил он, не отпуская моей руки. — Мы ведь собирались выйти через пятнадцать минут. Там будет пресса, Совет, все эти люди…

— Ты сам сказал, что мы уже никуда не торопимся, — перебила я и шагнула ближе, так что наши бёдра соприкоснулись. — Или ты хочешь пойти туда прямо сейчас, пока у меня всё ещё мокрые волосы?

Он усмехнулся и мотнул головой, его ладони легли мне на талию и потянули вверх край майки.

— Я хочу тебя. Сейчас. Остальное подождёт.

Я накрыла его губы своими и одновременно подтолкнула к кровати, он подхватил меня под ягодицы, я обвила его ногами, и мы рухнули на матрас. Он навис надо мной, его колено раздвинуло мои бёдра, рука скользнула по животу вниз, и я уже чувствовала, как намокает ткань между ног. Он стянул с меня трусы, не разрывая поцелуя, и я услышала, как его ремень звякнул, когда он расстегнул брюки. Я помогла ему, потянув их вниз вместе с бельём, и он вошёл в меня сразу, глубоко. К такому я ещё не привыкла. Я застонала ему в рот, а он замер на секунду, давая привыкнуть к ощущениям, и начал двигаться размеренно, медленно, при каждом толчке наклоняясь и целуя мою шею, ключицу, грудь.

Мои ноги сжались вокруг его поясницы, я подавалась навстречу, ловила ритм, внутри всё стягивалось в тугой горячий ком. Он ускорился, его дыхание стало прерывистым, я запустила пальцы в его волосы и притянула к себе для поцелуя, и в этот момент почувствовала, как меня накрывает, — я выгнулась, вскрикнула, и он следом сделал ещё несколько резких движений и замер, уткнувшись лицом мне в плечо, тяжело дыша. Мы лежали так несколько минут, его вес приятно давил на меня, и я гладила его по спине, чувствуя, как успокаивается сердцебиение у нас обоих.

— Может не пойдем, — предложил он, не поднимая головы.

— Боюсь, не получится.

— Мы спрячемся.

— Ещё минуту полежим, — ответила я, и мы остались лежать, пока он не поцеловал меня в лоб и не встал. Я надела платье, тёмно-синее, с открытой спиной, повернулась к зеркалу, поправляя лямки. Вик подошёл сзади и застегнул молнию.

— Ты такая красивая у меня, — прошептал он, глядя на моё отражение.

— Спасибо, ты тоже неплохо смотришься в этом, — я кивнула на его костюм, и он усмехнулся, одёрнув пиджак. Мы вышли.

Холл встретил нас гулом голосов и звяканьем бокалов. Я оглядела зал — мужчины в одинаковых тёмных костюмах, женщины в дорогих платьях, официанты с подносами закусок и шампанского, группы людей, которые улыбались друг другу, но глазами прощупывали, кто здесь главный. Вик взял меня за руку, и мы вошли в эту толпу. Почти сразу я почувствовала взгляды на нас — одни оценивающие, другие откровенно любопытные. Кто-то за моей спиной прошептал моё имя.

— Даряна! — раздался громкий голос, и к нам быстрым шагом подошёл Эрих Петро. Он выглядел так, будто уже выпил пару бокалов — лицо красноватое, глаза блестят, но держался прямо. — Какая неожиданная радость. Я надеялся вас здесь перехватить на разговор.

— Добрый вечер, господин Петро, — кивнула я, сжимая руку Вика. — Вы уже знакомы с Виком?

Петро коротко кивнул моему спутнику, но взгляд его остался на мне.

— Наслышан, разумеется. Вы оба главные герои сегодняшнего вечера. Тащили на себе всю нашу телеэпопею все три сезона. Скажите, Даряна, как вам вся эта шумиха? Не утомляет?

— Уже привыкла, — ответила я, опасаясь, что он захочет отвести меня куда-то поуединенней. — Но иногда кажется, что люди обсуждают именно нас.

— Я могу сказать, что так и есть. Это потому, что они видят только картинку, — Петро покрутил бокал в пальцах. — Им нужна история. А ваша история — это настоящий материал для легенд. Вы прошли через остров, через «Кадоту», и вот вы здесь, в башне, на финальном приёме. Как вам кажется, что будет дальше?

К нам бесшумно подплыл куратор Вика, отводя его в сторону. Вик зацепил мой взгляд, молча спрашивая, всё ли в порядке. Я кивнула ему, разрешая отойти от меня.

— Я не строю планов, — ответила я, провожая спину Вика взглядом. — Стараюсь жить сегодняшним днём.

— Мудро. — Петро поднял бокал. — За сегодняшний день, в таком случае.

В этот момент кто-то быстро прошёл сбоку, задел его плечо, и вино из бокала выплеснулось ему прямо на рубашку, расплываясь тёмным пятном по белой ткани. Петро чертыхнулся сквозь зубы и отступил на шаг. Виновник, человек в сером капюшоне и длинном пальто, низко надвинутом на лицо, бросил короткое «Простите» и скрылся в толпе, но прежде чем исчезнуть, его рука скользнула по моей ладони, и я ощутила, как в неё лёг сложенный лист бумаги.

— Неловко вышло, — пробормотал Петро, судорожно вытирая рубашку салфеткой. — Придётся искать теперь, где привести себя в порядок. Ещё увидимся, Даряна. Наслаждайтесь вечером.

Он ушёл, а я отступила к стене. Оглядела публику вокруг, нервно закусила щёку. Что ещё за игры? Что может быть в листке? Я медленно развернула его.

Это был портрет — мой портрет, нарисованный карандашом, очень точно, каждая тень, каждая прядь волос. Внизу была подпись «Даряна».

Я подняла голову и обвела зал быстрым взглядом, но серого капюшона нигде не было видно.

Кто это был?

Спрятав рисунок в сумочку-клатч, я поспешила раствориться в толпе. Надо было найти Вика, но куратор его куда-то увёл, а телефона под рукой не было — оставила в комнате.

Я нашла Элмиса у дальней колонны. Он стоял в тени, держа в руке бокал с водой, и наблюдал за танцующими парами. Я подошла и встала рядом, прислонившись спиной к колонне.

— Вы не танцуете? — спросила я.

— Раньше танцевал, — ответил он, не отрываясь от наблюдения. — Но здесь я скорее по обязанности. А вы? Почему оставили своего спутника?

— Вика забрал его куратор. Я решила пока передохнуть. Вы, кстати, смотрели финальную серию «Кадоты»?

— Смотрел. — Элмис отпил воды. — Интересно сделанная любовная линия, хотя и не для меня.

— Почему не для вас? — я повернулась к нему с легкой иронией во взгляде.

— Они были врагами, потом стали возлюбленными, но прошло много времени, и всё это время каждый из них считал, что он настолько ужасен или настолько виноват перед другим, что искренняя любовь невозможна. Это очень жизненно и потому грустно. Я такое уже много раз видел.

— Вы говорите обо мне с Виком или вообще?

— Вообще, — учёный пожал плечами. — Но если вам кажется, что это похоже на вашу ситуацию, я не стану спорить.

Я помолчала, потом решилась.

— Элмис, я всё хотела спросить. Что такое Совет на самом деле? Ода Гербель состоит в нём? Вы упоминали, что она старше многих в башне, и что Совет состоит из таких, как она.

Элмис долго смотрел в свой бокал, потом заговорил, точно взвешивая слова.

— Совет — это не просто группа стариков, которые сидят где-то наверху и принимают решения, если вы об этом. Это закрытая структура, её члены почти не показываются на публике. Они используют отдельные лифты, переходы, даже свою линию метро. Мы, учёные, называем её «Золотым Подземельем». Там, на сотом этаже, они следят за порядком, распределяют ресурсы, решают, кому жить в каком круге. Ода действительно одна из них, но она… как бы сказать, не совсем типичный представитель Совета.

— Интересно. Обычно от вас и слова не добьешься. Почему вы мне это рассказываете сейчас? — спросила я. — В прошлый раз вы сказали, что не можете раскрывать такую информацию.

— Я поощряю настойчивость. Я вижу, что вам это действительно интересно, — Элмис посмотрел на меня. — И потому что я думаю, вам нужно понимать, с кем вы имеете дело. Вы теперь часть этой системы, но вы же не хотите быть просто пешкой. Я прав?

— …Возможно, — призналась я. — Расскажите, что значит «Золотое Подземелье»? Что там?

— Там всё блестит, — он невесело усмехнулся. — Мрамор, позолота, чистота. Полная противоположность тому, что снаружи, особенно на нижних кругах. Идеальный мир, в который нет доступа обычным людям. Члены Совета считают, что заслужили это право своим возрастом и заслугами.

— А Ода? Часто там бывает?

— Бывает, но она чаще спускается вниз, в отличие от остальных. Она почему-то любит контактировать с жителями. Может, поэтому я ей доверяю больше, чем остальным.

— Доверяете?

— Я очень давно её знаю, чтобы не доверять.

Я кивнула, переваривая услышанное. Элмис допил воду и поставил бокал на поднос проходящего официанта.

— Если вам понадобится помощь, — добавил он тихо, — или информация, которую не стоит искать через официальные каналы, можете обращаться ко мне. Только осторожно. За мной тоже следят.

— Я рада, что мне хоть кто-то что-то рассказывает здесь. Но почему вы решили помогать мне?

Элмис задумался, надвигая круглые очки на нос.

— Пока сам не понял. Как пойму — дам вам знать.

— Хорошо, — сказала я, и он отошёл, растворившись среди гостей.

Когда мероприятие закончилось, я вернулась к себе. В комнате было тихо и пусто, и эта тишина давила на уши после гула толпы. Прежде чем переодеться, я достала рисунок из клатча и, присев на корточки, задвинула его в щель за тумбочкой у стены — туда, где никто не станет искать, даже если вздумает рыться в вещах. Только после этого позволила себе выдохнуть. Мысли снова и снова возвращались к незнакомцу в сером капюшоне. Он ведь не случайно толкнул Петро — специально, чтобы отвлечь его и вложить мне в руку записку. Значит, кто-то знал, что я приду, знал, где я буду находиться, и рассчитывал на мою реакцию. От этого становилось не по себе.

Я переоделась в графитовую форму богоборца и вышла на ночной патруль со своей группой. Мы двинулись по третьему кругу, и я слышала, как из приоткрытых окон доносятся обрывки разговоров, смех, плач ребёнка, ругань. Один из богоборцев, молодой парень с коротким ёжиком, мрачно заметил:

— Вечно они ссорятся. Никакого порядка.

— Они здесь живут, — ответила я. — Это нормально.

— Нормально — это когда спокойно, — не согласился он, злобно сверкнув на меня глазами.

Мы завернули за угол и наткнулись на компанию девушек. Им было лет по шестнадцать-семнадцать, они стояли у стены, курили и громко обсуждали что-то, активно жестикулируя. Одна из них, с ярко-розовыми прядями в волосах, говорила:

— Ты вообще поняла, что там случилось? Он её любил, а она взяла и умерла, и он не смог без неё. Это же так глубоко!

Я остановилась и подошла к ним, потому что тот парень с ёжиком решил подойти тоже.

— Что именно глубоко? — спросил он.

Девушки обернулись, увидели нашу форму с нашивкой в виде глаза и немного замялись, но розоволосая, видимо, была смелее остальных и ответила:

— Сериал, последняя серия. Там парень и девушка влюбились, но он сидел на чем-то и отталкивал её, а она не выдержала и выпила целую упаковку таблеток. Умерла. А он потом вернулся, понял, что натворил, и вскрылся прямо у неё на могиле. Смерть их связала. Это так романтично.

— И вы считаете это романтикой? — уточнила я, поражаясь такому кощунству.

— Конечно! — встряла другая девушка, худенькая, с тёмными кругами под глазами. — Он сделал это с собой ради неё. Это же значит, что она была для него всем. Дороже жизни. Я бы хотела, чтобы меня кто-то так сильно любил.

— А нахрена тебе, чтобы кто-то себя убивал ради тебя? — спросил мой напарник. — Что ты с этого получишь, если тебя уже не будет? Не думала об этом?

Девушка задумалась, а розоволосая её перебила:

— Ну, можно ведь сделать это вместе. Или устроить так, чтобы он думал, что ты умерла, а сам бы страдал. Это же красиво — такая сильная любовь, что без боли и смерти не бывает.

— Это не любовь, — подала голос я, стиснув зубы. — Это болезнь. Вам внушили, что страдание равно чувствам, но это не так. Любовь — это желание видеть человека живым, а не мёртвым рядом с собой. Смерть не решает ничего — она просто обрывает всё, оставляя после себя только боль и пустоту. И если вы думаете, что кто-то будет страдать после вашего ухода, то вы ошибаетесь — страдать будете только вы, потому что уже ничего не почувствуете.

— Вы не понимаете, — протянула розоволосая, закатив глаза. — Вы просто старая. У вас, наверное, никогда такой любви и не было.

Я опешила. Напарник рядом противно хрюкнул от смешка.

— У меня была разная любовь, — ответила я спокойно. — И я знаю, о чём говорю. Вы сейчас ищете боль, потому что вам кажется, что только через неё можно почувствовать себя живыми. Но можно и по-другому. Без смертей.

— Это скучно, — фыркнула третья, которая до этого молча курила.

— Скучно — это когда ты мёртв, — сказала я. — А пока ты дышишь, можно найти что-то получше, чем резаные вены. Вы романтизируете смерть, потому что не видели её настоящей. А я видела. И знаете что? Она не красивая. Она грязная, вонючая и окончательная. После неё ничего нет. Только пустота. И те, кто остался, проклинают тебя за то, что ты был эгоистом.

Девушки переглянулись, но больше спорить не стали. Я махнула патрулю, и мы пошли дальше. За спиной они продолжили обсуждать сериал, но уже тише, и мне показалось, что в их голосах появилась нотка сомнения.

Патруль привёл меня в трущобы последнего круга. Здесь пахло сырой землёй, плесенью и дымом от костров, которые жгли в бочках. Я отдалилась от напарника и шла по узкой улице, когда услышала звук гитары — простой перебор, немного фальшивый, но старательный. Я свернула на звук и увидела Катона, уже знакомого мне мальчишку: он сидел на перевёрнутом ящике и перебирал струны своей маленькой гитары.

Вспомнилось, как я его встретила. Четвёртый день моего патруля, конец смены, третий круг — самый край, где улицы сужаются до щелей между домами, а фонари горят через один. Рэд ушёл сдавать отчёт, и я осталась одна, доходить до угла. У одной из стен, в закутке между мусорными баками, копошился мальчишка — лет двенадцати, худой, в куртке на три размера больше. Он пытался починить сломанную гитару: струны провисли, колок болтался. Я присела рядом, спросила, чья это. Он насторожился, сжался, ожидая окрика или пинка. Я достала из кармана шоколадный батончик — единственное, что было с собой, — и протянула ему. Он взял, но не сразу. Сказал, что гитару нашёл на свалке, что умеет играть сам, немного. Я попросила сыграть. Он сыграл что-то простое, глядя на меня, а не на струны. Так мы и познакомились.

— Катон, — окликнула я. — Ты почему здесь ночью? Тебе разве не пора быть дома?

Он поднял голову и широко улыбнулся.

— Даряна! Я сейчас пойду к Флавии. Репетирую песенку для неё. Ей стало лучше, правда. Ей приносят лекарства, и она уже может сидеть и разговаривать.

— Кто приносит лекарства? — я насторожилась. — Кто-то продает вам лекарства?

— Нет, добрый волшебник в красной шапке не продает лекарства. Он не берет плату. Он приходит к нам раз в несколько дней, даёт таблетки и говорит, что Флавия скоро поправится. Он не похож на врача, но он очень помогает нам.

— В красной шапке? Покажи мне, где ты его видел, — попросила я.

Катон кивнул и повёл меня закоулками, пока мы не вышли к старому ангару. Он указал вперёд.

— Да вот же он! Вон стоит у стены.

Я разглядела в сумраке высокую фигуру в красной ушанке. Человек стоял у стены, и вокруг него тянулись руки. Десятки рук из темноты, жадные, худые, умоляющие. Он раздавал что-то из большого мешка, быстро, почти не глядя, и люди принимали это с торопливой, недоверчивой благодарностью.

Я двинулась к нему.

Он заметил меня раньше, чем я успела сделать третий шаг. Резко развернулся, и полы его пальто взметнулись, как крылья. Он быстро исчез в полумраке переулка.

Я рванула следом, на бегу выхватывая электрошокер с пояса. Он петлял между домами, нырял в проходы, перепрыгивал кучи мусора, и я слышала, как под его подошвами хрустит битое стекло. Но я не отставала. Дыхание рвалось из груди, ботинки скользили по мокрой земле, но расстояние между нами сокращалось в мою пользу.

Я вскинула руку и выстрелила в воздух. «Сирин» — компактный излучатель инфразвука, новинка для городских зачисток. Не убивает, не калечит, но валит с ног: ударная волна выбивает вестибулярный аппарат, и мир теряет опору.

Про беруши я забыла. Мне их выдали ещё на первом патруле, но я, самонадеянная дурочка, решила, что справлюсь и так.

Волна ушла в воздух и вернулась рикошетом от стен. Меня повело, я вцепилась в кирпич, но ладонь соскользнула. В ушах звон, перед глазами плыло. Теперь умнее буду.

Разряд настиг его в прыжке. Незнакомец споткнулся, повалился вперёд и упал лицом вниз, раскинув руки. Замер. Ни стона, ни судороги, ни движения. Только тяжёлое, безвольное тело на заснеженной земле.

Я подошла, присела и приподняла край его красной шапки. Молодой парень, тёмно-серые волосы, острые скулы, бледная кожа. На руках какие-то странные татуировки. Я тронула его за плечо и сказала:

— Вставай, я знаю, что ты жив.

Но он не двигался.

Я подошла ближе, держа его на прицеле, и надавила носком ботинка на плечо. Он не отреагировал. Я надавила сильнее, уже наклонившись, чтобы перевернуть его и заглянуть в лицо, и в этот самый миг он вскочил — пружинисто, всем телом, будто и не было никакого разряда. Меня отбросило на шаг, воздух вокруг вспыхнул руганью, и он снова бросился бежать.

Я помчалась за ним. Он нырнул в тёмный проём старой фабрики, и я вбежала следом, не разбирая дороги. Внутри всё пропиталось машинным маслом, под ногами хрустела труха. Я успела сделать шага три, прежде чем пол ушёл из-под меня.

Доски подгнили насквозь. Они не треснули, не обломились по краю — просто расступились подо мной, как мокрая бумага, и я полетела вниз, в чёрный провал между этажами. Удар о бетон выбил из лёгких весь воздух. В глазах полыхнуло белым, потом потемнело, и на несколько минут я выпала из мира.

Когда я открыла глаза, над головой качалась одинокая лампа на проводе, а в её жёлтом свете стоял он. Высокая фигура, красная ушанка, лицо в тени. Он смотрел на меня сверху вниз, потом медленно, без угрозы, протянул руку.

— Давай руку, — сказал он спокойно.

Я помедлила, разглядывая его лицо.

— Ты только что убегал от меня, а теперь помогаешь. Что происходит?

— Я не хочу, чтобы ты здесь скончалась, — ответил он просто. — Ты ранена?

Я оперлась на его ладонь, он рывком поднял меня наверх. На ноге у меня была ссадина, кровь пропитала штанину. Я осмотрела рану и спросила:

— Почему ты не напал на меня? Я же пыталась тебя задержать.

— Я наблюдаю за тобой уже давно, — неожиданно признался незнакомец. — Ты носишь их форму, но не делаешь того, что делают они. Ты не хватаешь людей просто так, не избиваешь, не запугиваешь. Ты отпускаешь тех, кто не виноват. Для серых все виноваты по факту рождения, а ты отличаешь.

— Зачем ты следил за мной? — я нахмурилась. — Кто ты такой?

— Я просто много где бываю, многое вижу. Ты другая. Твои глаза голубые, савиторийские, как у меня. Я сразу это заметил. Мы должны держаться вместе, все, кто из Великих Рас. Я решил тебе помочь.

— Великие Расы? — переспросила я. — Ты говоришь о Четырёх Землях?

— Да. Ты ведь оттуда родом, верно? Я тоже. Нас мало здесь, но мы ещё есть. Серых, конечно, всё больше.

— Ты член какого-то движения? — я кивнула на его клеймо на запястьях. — Что означают эти знаки на твоих руках?

— Это старинные обереги нашего народа. Они защищают носителя.

Он говорил без пафоса, обыденно, и я понимала, что он действительно верит в то, что говорит.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Гореслав. Но имя не так важно. Важно, что я могу помочь тебе.

— Почему ты решил, что мне нужна помощь?

Он посмотрел на мою ногу.

— У тебя идёт кровь, и если её не обработать вовремя, рана может загноиться. Здесь рядом есть место, где можно промыть рану и наложить повязку. Я могу проводить.

— С чего вдруг я должна тебе доверять? Ты раздаёшь какие-то таблетки детям, носишься по трущобам в странной шапке, у тебя татуировки каких-то оккультных практик. Ты не выглядишь как безопасный вариант. Прости.

— Я ещё не убил тебя и не дал упасть и разбиться, — он усмехнулся. — Для начала это неплохой знак. Нет? К тому же, если бы я хотел тебя сдать или подставить, я бы не рисовал твой портрет и не подсовывал его тебе в зале.

— Боже. Это был ты, — я вспомнила серый капюшон. — Значит, ты был на приёме. Как ты вообще туда попал?

— У меня свои способы. Важно другое: я хотел, чтобы ты знала, что ты не одна. Что есть те, кто видит в тебе не врага, а союзника.

Он снова протянул мне руку.

— Пойдём. Рана не ждёт долго.

Я посмотрела на его ладонь, на спокойное лицо, на старый шрам у него над бровью, который я заметила только теперь, и вложила свою руку в его.

— Ладно. Веди. Но если что, я вооружена, и мои люди знают, где я.

— Договорились, — слабо улыбнулся он и помог мне идти, придерживая за локоть.

В темных переулках

Мы шли по переулкам последнего круга. Воздух здесь был тяжёлый, стены покрывала въедливая плесень, а под ногами хлюпала грязь вперемешку с мусором. Гореслав двигался уверенно, зная, похоже, каждый поворот и каждую трещину в зданиях, а я держалась на шаг позади, готовая в любой момент выхватить оружие. Я всё пыталась разглядеть его, но получалось откровенно плохо: нелепая красная ушанка надежно скрывала его лицо, а длинное серое пальто делало фигуру бесформенной.

— Ты сказал, что давно за мной следил, — нарушила я тишину. — Зачем?

Он ответил не сразу, его голос прозвучал отстраненно:

— Я знаю всех богоборцев в лицо. Знаю их повадки, их алгоритмы действий, их тактики. Все они — как открытый исходный код. Но ты была другой. В тебе была... ошибка системы. Вот мне и стало интересно.

Внезапно Гореслав замер и резко поднял руку с раскрытой ладонью. Я мгновенно остановилась, инстинктивно вжимаясь в стену. Где-то над нами, в густом мареве смога, послышалось мерзкое жужжание патрульного дрона. Звук нарастал, вибрируя в воздухе. Гореслав стоял абсолютно неподвижно, слившись с темнотой. Вскоре стрекотание начало отдаляться и окончательно стихло.

Парень плавно опустил руку и махнул мне двигаться дальше.

— Глаза Совета, — тихо произнёс он, не оборачиваясь. — У них стандартный маршрут патрулирования, но они всегда слепнут в зонах с высокой концентрацией метана от старых заводов.

— Поэтому ты повел меня этим путем? — настороженно спросила я.

— Я всегда хожу там, где система не видит.

Чудак остановился у низкой двери, почти вросшей в стену с мхом старого обшарпанного здания. Никакой вывески, только ржавая табличка с едва читаемым аптекарским значком. Он выудил из кармана тонкий металлический штырь, похожий на длинную хирургическую иглу, и вставил в замок. Внутри у меня всё напряглось.

— Ты что, взламываешь заброшенную аптеку? — процедила я.

— Похоже на то, — бросил он, даже не повернув головы, и продолжил ковыряться в механизме.

— И откуда у тебя такие навыки?

Гореслав хмыкнул.

— Это долгая история. Но если я расскажу тебе правду, мне придется тебя убить.

Моя рука тут же легла на рукоять пистолета. Он услышал шорох ткани, заметил это движение и тихо рассмеялся.

— Расслабься. Неужели богоборцы совсем не любят шутки?

— Нет, не любят, — сухо отрезала я.

— Мои извинения, — он помедлил спиной ко мне, будто не решаясь взяться за ручку двери. Затем чуть повернул голову в профиль. Из-под ушанки блеснул холодный глаз. — К тому же, красивых девушек вообще преступление трогать. Я бы никогда...

Он замялся на полуслове, и, не договорив, скользнул внутрь аптеки. Я недоуменно смотрела ему вслед. Этот парень только что назвал меня красивой и прямым текстом признался, что не убил бы меня из-за этого? Точно чудак.

Я последовала за ним в темноту. Внутри пахло застарелой пылью, сушеными травами и резкими медикаментами. Гореслав щелкнул выключателем, и на стене зажегся небольшой тусклый фонарь. Я увидела ряды полок, плотно уставленных коробками, какими-то стеклянными бутылками и контейнерами. Это была крошечная аптека, но здесь точно имелось абсолютно всё необходимое: стерильные бинты, антисептики, хирургические инструменты и настоящие лекарства.

— Добро пожаловать в единственное место в этом секторе, где лечат, а не калечат, — произнес Гореслав, указывая на старый деревянный стул в углу. — Садитесь, пожалуйста.

Я опустилась на стул, и в этот момент боль в раненой ноге стала острее, пульсируя до самой поясницы.

— Разрешишь осмотреть рану? — спросил он, подходя ближе.

— Я бы хотела сама, — твердо ответила я, не желая подпускать его слишком близко к себе.

Гореслав лишь коротко кивнул. Без лишних споров он выставил на стол нужные медикаменты, затем стянул с себя свое бесформенное серое пальто, освобождая пространство, и накрыл им край стола.

Я в ступоре наблюдала за ним. Оказавшись без верхней одежды, он предстал передо мной совершенно иным. Он был вовсе не таким щуплым, каким казался в этих балахонах. На нём была белая, слегка потертая блузка, плотно обтягивающая торс. Плечи оказались достаточно широкими, но узкая талия делала его фигуру вытянутой и долговязой. Руки были длинными, с тонкими, изящными запястьями, густо покрытыми сложной вязью татуировок. На длинных пальцах поблескивали металлические кольца. Это выглядело... любопытно. И странно.

Я поймала себя на мысли, что откровенно пялюсь. Гореслав перехватил мой взгляд, но ничуть не смутился. Наоборот, он медленно расправил плечи, будто специально приглашая меня смотреть дальше и изучать его. Я почувствовала, как к щекам приливает кровь, и поспешно отвела глаза.

— Чай? — невозмутимо предложил он, кивнув на маленький чайник и связки трав у стены.

— Нет, спасибо, — я сжала губы. Доверять ему я не собиралась. Еще подсыплет снотворное или какой-нибудь транквилизатор.

— Как знаешь. Тогда сделаю только себе.

Он отошел вглубь комнаты. Я осторожно перебралась со стула на стол. Пыталась сосредоточиться на деле, понять, что здесь к чему. Пока я вчитывалась в этикетки на баночках, нога начала невыносимо ныть. В помещении было промозгло, мои руки предательски дрожали от сквозняка. Я попыталась закатать плотную штанину, но боль в спине стрельнула так сильно, что я сквозь зубы зашипела. Ударилась при падении, наверное.

Гореслав материализовался рядом абсолютно бесшумно. Его расписная ладонь легла поверх моей руки, останавливая.

— Подержи мою кружку, — попросил он тихим, не терпящим возражений тоном, и, не дожидаясь ответа, всучил мне горячую чашку с травяным отваром.

Пока я растерянно грела окоченевшие пальцы о теплую керамику, он быстро и четко отобрал нужные флаконы по степени их необходимости, отрезал куски бинта, аккуратно разложил всё передо мной и вопросительно кивнул. Я посмотрела на него, на его спокойную позу, и сама не поверила в то, что сейчас скажу.

— Поможешь мне?... Мои пальцы совсем не слушаются.

На нем всё еще была эта дурацкая красная ушанка, скрывающая верхнюю часть лица, но мне показалось, что уголки его губ едва заметно дрогнули в полуулыбке. Он опустился передо мной на корточки, максимально осторожно закатал мою штанину и осмотрел порез.

— Неглубокая, — вынес он вердикт, — но грязи много. Наверняка уже пошла инфекция. Жизни не угрожает, но если не вычистить сейчас, начнется некроз.

— Оптимистично.

— Как есть.

Он взял стерильные салфетки, обильно смочил их антисептиком. Его движения были уверенными, быстрыми и поразительно профессиональными. Он вычищал края раны тщательно, и ровно с той силой, которая требовалась, чтобы убрать грязь, затем наложил заживляющую мазь и начал фиксировать бинт тугими, ровными перекрестными витками.

— Ты врач? — не выдержала я, наблюдая за мельканием его татуированных рук.

— Нет, — спокойно отозвался Гореслав, закрепляя конец бинта. — Просто много лет помогаю людям. Пришлось научиться.

— А что ты тогда вручил Като? Для Флавии. У нее ведь тяжелая пневмония.

— Я дал ему экстракт цетрарии, высококонцентрированную вытяжку из уснеи и настойку коры муравьиного дерева. Это фитотерапия высшего порядка. Она выжжет легочную инфекцию за три дня, а не просто замаскирует симптомы, как те пустышки, что продают в городских аптеках ради прибыли.

— А как ты вообще выходишь на людей? — я нахмурилась, искренне не понимая. — Это же самоубийство — торговать подпольно в открытую.

— Я не торгую, — он поднял на меня взгляд. — Я не беру плату с жителей этих кругов.

— Подожди. А как тогда ты занимаешься этим безвозмездно? Медикаменты же стоят огромных денег.

— Я поставляю лекарства не только последним кругам у барьера. В первых трех кругах у самой башни полно элиты. Людей, чьи системные препараты перестали работать, но которые готовы платить колоссальные суммы за настоящие лекарства и абсолютную анонимность поставок. За их счет и живут те, кому повезло меньше.

Я сидела в шоке. Подпольный аптекарь, торгующий с элитой, чтобы лечить отбросы общества. Удивительно.

Пока Гореслав заканчивал с моей повязкой, его пальцы случайно коснулись моей кожи — удивительно осторожное касание. Я принялась его разглядывать. Лет двадцать пять, не больше. Русые волосы выбивались из-под шапки, голубые, пронзительные глаза. Внешность казалась простой, но в его чертах было что-то, что магнитом притягивало внимание. Может, этот парадоксальный взгляд, одновременно смертельно усталый и невероятно живой. Наверное.

— Сколько тебе лет? — сорвалось с моих губ.

Он поднял глаза, и на его губах появилась лёгкая, искренняя улыбка.

— Попробуешь угадать?

— Двадцать пять?

Он тихо рассмеялся. Я вдруг заметила, что у него очень обаятельные ямочки на щеках, которые делали его лицо совсем мальчишеским.

— Двадцать два?

— А так? — он стянул свою нелепую ушанку и бросил её на стол.

Я нахмурилась. Под шапкой скрывалась густая копна темно-русых волос, но серых, пепельно-белых прядей в ней было едва ли не больше, чем обычных. Это была настоящая седина.

— Можно я не буду гадать? — тихо попросила я после неловкой паузы. — Можешь не говорить, если не хочешь.

Гореслав взъерошил свои густые волосы, стянул с тонкого запястья черную резинку и привычным движением собрал их в небрежный пучок. Это выглядело до странности мило. Несколько светлых прядей выбились и легли на его острые скулы.

— Мне тридцать один, кажется... было несколько лет назад. Могу ошибаться. Я не праздновал дни рождения с пяти лет.

Я невольно замедлилась от его ответа. У меня была сотня вопросов к нему. О его детстве, о седине, о том, что сломало его. Но сейчас точно было не время лезть в чужую душу.

— Ясно, — только и выдавила я.

Он тоже замолчал, убирая остатки бинтов со стола, потом посмотрел на меня в упор, его глаза заметно потемнели.

— Скажи, Даряна, ты ведь не веришь тому, что в башне вам рассказывают про барьер и зараженных за ним?

— ...Ты о чем? — я мгновенно насторожилась.

— Например, про то, что патрули СОФ специально высылают, чтобы ловить зараженных, которые попадают в город. Что Совет всех защищает. Что всё это, — он обвел рукой воздух, — создано исключительно ради безопасности города и населения?

Я выдержала его тяжелый, сканирующий взгляд. Он не давил, не пытался доминировать в разговоре, он просто поделился своими мыслями и ждал честного ответа. И я решила, что врать сейчас действительно будет глупо.

— Нет, не верю. Слишком много явных несостыковок. Усиление патрулей в полнолуние, искусственно закрытые зоны. Если бы они реально хотели защитить население, они бы не прятали информацию и не зачищали архивы.

— Зачем тогда пошла в богоборцы? — его голос стал тише. — Это же прямая работа на систему. Или у тебя тактика держать врага ближе, чем друга?

— Что-то типа того. А тебе зачем знать мою тактику? Может, ты сам работаешь на систему и сейчас меня так проверяешь?

— Нет, Дарян, — он покачал головой. — Враг у нас с тобой общий. А вот друга у меня нет.

— А у меня есть, — зачем-то выпалила я, резко осознав, куда клонит этот ненормальный.

Гореслав медленно кивнул и спросил почти шепотом:

— То есть, новые друзья тебе не нужны?

— Зависит от обстоятельств.

— А сейчас обстоятельства благоприятные?

— Не знаю. Пока не поняла.

Он снова кивнул, на этот раз избегая моего взгляда, будто давая мне пространство.

— Ты ведёшь двойную игру. Это опасно, но другого пути у таких, как мы, просто нет. Может, тебе и не нужен друг, но союзник тебе точно пригодится. Я могу помочь. Расскажу, как на самом деле работает этот город. Никто не знает последние круги у барьера так, как я. Я могу пройти по ним с завязанными глазами. Знаю то, чего нет ни в каких официальных инструкциях и картах Совета. Где безопасные проходы, маршруты патрулей. И про вышки у каждого круга расскажу подробнее, если захочешь.

Я сильно нахмурилась, чувствуя подвох. В этом жестоком мире никто не предлагает помощь просто так.

— И что ты хочешь взамен?

— Ничего, что было бы тебе в ущерб, — его тон был абсолютно ровным. — Просто если ты действительно хочешь что-то изменить и обойти систему, тебе понадобятся единомышленники. Я предлагаю встретиться через три дня в забегаловке «Луна» на пятом круге. Я там часто бываю. Приходи вечером, поговорим. Если нет — я больше не стану за тобой следить. Разойдемся с миром.

Я смотрела на него, взвешивая каждое слово. Он не давил, не угрожал, просто предлагал дверь, которую я могла открыть или оставить запертой. И в его словах был смысл. Но доверять ему я всё ещё не могла.

— Хорошо, — наконец сказала я. — Через три дня. Посмотрим.

Я попыталась спрыгнуть со стола, но нога отозвалась острой вспышкой. Гореслав мгновенно оказался рядом. Его длинные руки уверенно, но без лишней фамильярности легли мне на талию, помогая аккуратно спуститься на пол. От него повеяло морозной свежестью и горькими травами.

Мы вышли из аптеки обратно в сырую промозглость переулка. Гореслав захлопнул дверь, а затем — к моему полному изумлению — достал из кармана пальто связку ключей и привычным движением дважды провернул ключ в замке. Никакой отмычки.

Я приоткрыла рот, в замешательстве глядя на этот спектакль.

— Так это... твоя аптека?

Он лишь довольно ухмыльнулся, пряча ключи обратно в глубокий карман, и его ямочки снова мелькнули в полумраке.

Путь до первой станции метро занял около двадцати минут. Гореслав шел рядом, немного замедлив свой обычный шаг, чтобы я успевала, и иногда его рука едва ощутимо поддерживала меня за локоть на скользких участках. Пошел мелкий снег. В этом районе третьего круга уличные фонари мерцали болезненным темно-зеленоватым светом, окрашивая падающие хлопья в токсичные оттенки.

У самого спуска в подземку он остановился. Слегка поклонился, как старомодный джентльмен, мягко улыбнулся, пожелал мне удачи и, развернувшись, просто растворился в зеленоватой снежной темноте, словно его здесь никогда и не было.

Я осталась стоять у ступеней метро. Нога всё еще болела, но нужно было идти домой, к Вику. Мышцы сводило от холода, но я не могла позволить себе остановиться — мне надо было вернуться в башню как можно скорее. Скажу, что потерялась.

Когда я подошла к самому турникету, мне вдруг показалось, что что-то здесь не так. Я резко остановилась и прислушалась, положив ладонь на кобуру. Снег под ногами скрипнул. Из тени мраморной колонны бесшумно вышла высокая фигура в черной маске, сжимающая в руке длинное, матово поблескивающее лезвие.

Господи.

Я инстинктивно отшатнулась назад, и мой пистолет оказался в руке быстрее, чем я успела осознать это движение. Металлический щелчок снятого предохранителя гулко разнесся в тишине холла метрополитена. Фигура в маске сделала выпад, но вдруг… замерла. Это не было тактическим маневром или попыткой оценить дистанцию — нападавший просто замер. Какое-то неестественное, судорожное колебание прошло по его телу. Пальцы в черных перчатках разжались, и длинное лезвие со звонким лязгом рухнуло на промерзший бетон.

Что это значит?

Я не стала искать ответа и ждать, пока он передумает. Адреналин ударил в кровь, напрочь заглушая пульсирующую боль в ноге. Развернувшись, я бросилась бежать. Влетела под своды станции метрополитена, перепрыгивая через ступени эскалатора, который давно не работал. Свет здесь мигал, выхватывая куски обшарпанных стен. На платформе как раз стоял поезд. Я запрыгнула в первый попавшийся вагон ровно в тот момент, когда пневматика зашипела, и двери с глухим стуком сомкнулись прямо за моей спиной. Состав дернулся и начал набирать скорость, унося меня во тьму туннеля.

Я в безопасности.

Я рухнула на жесткую скамью, тяжело, со свистом втягивая легкими спертый воздух вагона. Руки все еще сжимали оружие. Перед глазами стояла эта странная, жуткая сцена. Кто это был? Обычный уличный грабитель с третьего круга, наркоман, жаждущий дозы, или наемник системы? Но почему он напал именно здесь, где обычно никого нет в этот час? И главное — почему он колебался? Этот момент слабости, когда нож выпал из его рук, не давал мне покоя. В его позе не было страха перед моим пистолетом, в ней было что-то другое. Словно в его голове произошел сбой программы, короткое замыкание. Ответа не было, только мерный стук колес.

Постепенно дыхание выровнялось, и мысли неизбежно переключились на того, кто остался там, наверху. На моего нового, до абсурда странного знакомого. Гореслав. Человек в дурацкой красной ушанке, который взламывает замки, как профессиональный медвежатник, но при этом с нежностью перевязывает раны. Аптекарь, который почему-то решил, что я стою его внимания.

Я почему-то вспомнила его седые пряди, выбивающиеся из небрежного пучка, татуировки, покрывающие длинные пальцы, и этот внимательный, всепонимающий взгляд. «Я не убью тебя, потому что красивых девушек трогать преступление». Чудак. Но этот чудак знал то, чего не знала я. Он знал маршруты патрулей, знал, как обойти дронов. И он ничего не попросил взамен. Система приучила нас, что за все нужно платить: кредитами, лояльностью, кровью. А этот чудак просто предложил союз. Может, мне действительно стоит прийти в ту забегаловку на пятом круге через три дня? Я потёрла виски. Слишком много событий для одной ночи.

Спустя час я уже стояла в центральном холле башни. Контраст между гниющими переулками третьего круга и этой стерильной, ослепляющей чистотой всегда бил по нервам. Здесь было слишком светло, слишком искусственно.

Прямо по центру холла висел огромный голографический щит. С него на меня смотрело идеально симметричное, до тошноты счастливое лицо молодой женщины. Яркие, сочные цвета, ни одной морщинки, ни тени усталости. Текст, переливающийся неоном, гласил:

«ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ БАЛАНС! Твоя жизнь слишком сера? Купи радость! Всего одна таблетка "Эйфория-плюс" — и весь день в ярких красках!»

Я смотрела на эту пластиковую улыбку, и внутри поднималась волна отвращения. Вот она — забота Совета. Они продавали эмоции. Превратили человеческие чувства, самое сокровенное, что у нас осталось, в дешевый потребительский товар, который можно просто купить в аптеке и проглотить, запив водой. Грустно? Съешь таблетку. Страшно? Съешь таблетку. Сомневаешься в правильности системы? Удвой дозу.

В голове эхом прозвучали недавние слова Гореслава о вышках у каждого круга, о контроле, о том, как система манипулирует разумом масс, заставляя верить в иллюзию безопасности. Я поняла, насколько он был прав. Мы жили в мире, где даже наши чувства нам больше не принадлежали. Нас лишили права на естественную боль, на настоящий гнев, на искреннюю радость — всё заменили химией и страхом перед «зараженными».

Надо было что-то делать. Просто быть богоборцем, просто бегать по переулкам с оружием — этого уже недостаточно. Нужна система против системы.

Я отвернулась от слепящего щита и зашагала к лифтам, ведущим в жилые блоки. Боль в ноге притупилась, чудак хорошо обработал рану. Я шла в свою комнату и уже точно знала, что именно скажу Иржи и кардиналу на завтрашнем собрании Нового Рассвета.

Раскол и возмездие

Перевязка, которую наложил Гореслав, держалась отлично, стягивая края раны плотно и безболезненно. Но мне всё равно нужно было отметиться в медпункте. Во-первых, на всякий случай, чтобы исключить заражение. Во-вторых, мне требовалось официальное алиби: я упала, повредила ногу, поэтому опоздала с патруля и вернулась в башню так поздно.

Я медленно шла по стерильно-белому коридору медицинского крыла, стараясь не слишком явно хромать, когда услышала голоса за одной из приоткрытых дверей. Я безошибочно узнала этот низкий, бархатный тембр. Он принадлежал Рэду.

— Буду рад, если вы проясните этот момент, доктор, — в голосе Рэда скользила ленивая, мурлыкающая интонация, совершенно не свойственная тому суровому командиру файтеров, которого я знала раньше.

— Конечно. Человеческое сердце в настоящее время считается самым мощным генератором электрических и магнитных полей в организме, — увлеченно вещал пожилой врач. — Это критически важно, потому что нас всегда учили, будто все главные процессы происходят исключительно в мозге. Хотя мозг и обладает своим полем, оно относительно слабое. Сердце примерно в сто тысяч раз сильнее электрически и в пять тысяч раз сильнее магнитно. Современная квантовая физика говорит нам, что если мы сможем направленно изменить магнитное или электрическое поле атома, мы в буквальном смысле изменим этот атом, элементы в нашем теле и, как следствие, саму реальность вокруг. Человеческое сердце создано для того, чтобы делать и то, и другое. Вы только представьте себе эти возможности!

Я замерла у стены, невольно прислушиваясь. Рэд ответил с откровенно издевательской усмешкой:

— Это всё, безусловно, очень увлекательно, док. Но меня, как практика, интересует лишь один прикладной вопрос. Сколько раз в день это сердце может выдержать пиковые нагрузки?

— Смотря какой нагрузки, — растерялся врач. — Спорт? Я слышал, вы недавно перевелись к богоборцам. У них жесткие проверки по здоровью. Если вы их прошли, то ваш миокард в полном порядке, можете не волноваться...

— Я о других нагрузках, — перебил его Рэд, и я прямо представила, как он сейчас вальяжно откидывается на спинку стула.

— Каких же ещё?

— Секс. Предпочитаю исключительно этот вид спорта другим. Желательно, марафонский.

Я невольно закатила глаза, сдвинулась с места, и тяжелое металлическое крепление на моем тактическом поясе с лязгом задело косяк приоткрытой двери.

Рэд мгновенно обернулся. Заметив меня, он ничуть не смутился. Напротив, на его лице расцвела широкая, обаятельная ухмылка. Он чуть склонил голову набок, откровенно и жадно скользя взглядом по моей фигуре. Раньше он никогда бы себе такого не позволил.

— Ди, — протянул он с довольной хрипотцой. — Подслушиваешь взрослых за закрытыми дверями? Нехорошо.

— Я просто проходила мимо, — ответила я максимально холодным тоном, глядя ему прямо в глаза. — Не знала, что твои медицинские консультации носят такой... откровенный характер.

Он тихо рассмеялся, обнажая ровные зубы, совершенно не задетый моей колкостью. Врач тем временем смущённо кашлянул, прерывая повисшее напряжение.

— Мисс Калиш, у вас какой-то вопрос?

Я перевела взгляд на доктора и коротко кивнула на свою ногу.

— Упала во время патрулирования в третьем круге. Напоролась на арматуру. Надо обработать рану и зафиксировать травму для отчета.

— Кабинет шестнадцать, по коридору направо.

Я кивнула в знак благодарности и пошла дальше, физически чувствуя взгляд Рэда, прожигающий мою спину.

Не успела я сделать и десяти шагов, как позади послышались быстрые шаги. Рэд поравнялся со мной, легко подстраиваясь под мой ритм.

— Позволь проводить тебя до шестнадцатого, — он галантно повел рукой, но в глазах плясали смешинки. — Не могу же я бросить раненого бойца. Сильно зацепило?

Он опустил взгляд на мои форменные штаны.

— Жить буду. Просто царапина.

— Уверена? — Рэд внезапно шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. Его ладонь легла мне на плечо.

Я дернула плечом, сбрасывая его руку, и остановилась, развернувшись к нему вплотную.

— Не трогай меня, — процедила я. — Зачем ты это делаешь, Рэд? Зачем эти дешевые заигрывания? И главное — зачем ты вообще пошёл в богоборцы? Ты же сам говорил, что с тебя хватит войны. В твоих планах была только спокойная работа в баре на верхних уровнях. Лить выпивку и клеить местных дурочек — это как раз в твоем новом стиле. Зачем тебе сдался этот отряд?

Игривая ухмылка медленно сползла с его лица. В его потемневших глазах мелькнул тот самый старый Рэд — жесткий, проницательный командир, который видел меня насквозь. Он наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке, и произнес пугающе серьезно:

— А ты не догадываешься, Ди?

Я запнулась, не зная, что ответить на это.

Я уже открыла рот, чтобы осадить его, но внезапно тишину медицинского крыла разорвал дикий стон.

Двери в конце коридора с грохотом распахнулись. Мы с Рэдом инстинктивно вжались в стену, освобождая проход. Мимо нас, гремя колесиками, пронеслась медицинская каталка, которую толкали трое санитаров. На ней, корчась в агонии, лежал борец СОФ. Его черная форма была превращена в лохмотья, пропитана свежей, блестящей в искусственном свете кровью. На миг парень запрокинул голову, издал булькающий хрип и потерял сознание, обмякнув на ремнях.

Санитары скрылись за дверями операционной, оставив после себя тяжелый шлейф.

— Господи... — выдохнула я, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Что с ним? Нарвался на толпу зараженных?

— Ты не слышала сводки? — мрачно спросил Рэд, глядя на закрытые двери операционной. — Это не зараженные. Какая-то новая группировка орудует прямо в городе. Ловят одиночек из СОФ на нижних кругах. Избивают, пытают, а потом... выжигают на груди свой символ. Раскаленным клеймом.

— Какие звери, — меня передернуло от отвращения. — Зачем? И что за символ?

Рэд повернул ко мне голову, его глаза были холодными и цепкими.

— Вот именно, что звери. И символ у них соответствующий. Голова оленя с рогами.

Я моргнула. Раз. Другой. Слова Рэда что-то задели в моей памяти.

Олень с рогами.

Мой мозг мгновенно вытащил из памяти образы, от которых я так старательно пыталась отмахнуться. Я где-то уже видела это.

Зоран. Он снился мне еще тогда, на острове, и в том сюрреалистичном кошмаре у него на голове были оленьи рога. А потом — этот недавний сон, где Зоран говорил со мной так живо, так реально... и на его шее была металлическая цепочка. С подвеской в виде оленя.

Боже.

У меня пересохло во рту. Это точно не могло быть просто совпадением. В этом мире, во всем есть свой больной символизм.

Но как? Разум отказывался принимать эту связь. В это я уже просто не верю. Я даже не знаю, где Зоран сейчас находится.

И... жив ли он вообще.

ЗОРАН

Три часа назад

Он стоял в тени старого полуразрушенного здания, сливаясь с темнотой. Холодный ветер забирался под плотную куртку, надо было одеваться теплее. Но тридцать пять лет, из которых большая часть прошла в борьбе за выживание, вытравили из него способность жаловаться на любой дискомфорт. Глубокий, ровный шрам, пересекающий его бровь, чуть тянул от мороза, а правая нога — вечное напоминание о том, как легко система ломает кости, — тупо ныла. Она всегда ныла.

Зоран только что закончил краткое собрание с ночными бродягами. Его люди уже растворились в лабиринтах нижних кругов. Бродяги не были просто бандой, они были зубами сопротивления. Группировка, собранная им из жителей деревни протестантов, каждую ночь покидала безопасные лесные укрытия и выходила в бетонные джунгли города. Их цель была простой и жестокой: ослеплять Совет.

Они методично уничтожали механических дронов, вырезали контроллеров и, если выпадал шанс, безжалостно убирали патрульных СОФ — особенно тех, кто осмеливался забирать людей из их домов.

Но сегодня Зоран, как и всегда, работал в одиночку. Ему претила идея передвигаться в парах, как это делали остальные. Одиночество делало его невидимым, а тишина позволяла слышать город. В другом секторе сегодня работал Родион — его приемный сын. Мальчишка, ставший для него единственным светом в этом темном мире после того, как несколько лет назад система отняла у него единственного родного сына. Михая застрелили бойцы СОФ прямо в спину, за сопротивление и попытку побега.

Над головой раздалось тихое, мерзкое жужжание. Патрульный дрон-ищейка сканировал переулок своими красными сенсорами. Зоран даже не изменился в лице. Он плавно, без единого лишнего движения поднял руку с зажатым в ней пистолетом с глушителем.

Хлопок.

Даже не выстрел, а сухой щелчок. Дрон искранул, его оптика потухла, и кусок металла рухнул в мусорный бак. Никого вокруг. Чистая работа.

Зоран собирался сменить позицию, когда периферийным зрением уловил движение. На пустой улице, в свете зеленоватых фонарей, показалась одинокая фигура в форме богоборцев.

Один? Здесь?

Зоран прищурился, его разум мгновенно оценил обстановку. Фигура двигалась странно — слегка припадая на одну ногу. Ранен.

Легкая добыча.

Зоран медленно скользнул следом, держась в слепых зонах. Он еще не решил, убьет ли этого богоборца или просто оглушит, чтобы забрать оружие и коды доступа. Богоборец явно направлялся к спуску в метро.

Зоран натянул на лицо черную маску, оставляя открытыми только глаза.

Он бесшумно спустился за жертвой по ступеням. Богоборец остановился у турникетов. Зоран в два длинных, быстрых шага преодолел разделяющее их расстояние. В его руке блеснуло длинное лезвие. Он замахнулся, готовый нанести точный, парализующий удар, и в этот момент фигура резко обернулась.

Капюшон спал.

Время остановилось.

Воздух выбило из легких Зорана, словно его наотмашь ударили чем-то. Пальцы, привыкшие убивать не дрогнув, внезапно разжались сами собой. Нож со звонким металлическим лязгом рухнул на пол.

Это было её лицо.

Дара.

Его Дара.

Перед ним стояла девушка, которую он считал мертвой. Его лучшая подруга детства, его первая, невыносимо болезненная юношеская любовь, ради которой он готов был когда-то выжечь этот город дотла, лишь бы увидеть её снова. Прошло десять лет. Может, больше. Но она нисколько не изменилась. Те же черты, тот же упрямый взгляд. Только теперь на ней была форма тех, кого Зоран ненавидел больше всего на свете.

Дара не видела его лица за маской. Узнала бы она его без неё? С этим уродливым шрамом, с глазами, в которых давно не осталось ничего человечного?

Она не стала ждать. Замешкавшись лишь на долю секунды, Дара развернулась и бросилась бежать вниз по ступеням, растворяясь в мраке станции.

Зоран инстинктивно рванул за ней, подхватывая с пола оружие, но изувеченная нога предательски подогнулась. Хромота, которую он научился контролировать, в момент шока дала сбой. Он тяжело, со всего размаху рухнул плечом на стену.

— Дара! — попытался крикнуть он, но из горла вырвался только сдавленный рык.

Он поднялся, тяжело дыша, но станция уже была пуста.

Загудел отъезжающий поезд. Её больше не было.

Зоран стоял, прислонившись к стене, и не мог поверить. Не может быть, чтобы это была она. Кто-то похожий? Клон системы? Нет. Он бы узнал её из тысячи, даже если бы ослеп. Это была она.

Внутри него тлело что-то темное, неконтролируемое. Бешенство, помноженное на шок. Он сжал кулаки и с размаху ударил в бетон.

Раз. Другой. Третий.

Он бил по стене, пока костяшки не содрались в кровь, пока боль в руках не пробилась сквозь туман в голове.

Она жива! Все это время она была жива!

Перед глазами вспыхнуло воспоминание, яркое, как ожог. Ее напуганное, но решительное лицо в тот день, когда её увозили из их родной, выжженной солнцем деревни Зеты. Она тайком заняла его место. Пошла на изгнание, чтобы спасти его. Он жил с чувством вины каждый проклятый день. Но что с ней стало потом? Как она выжила? И почему, черт возьми, здесь? Как она попала в ряды богоборцев?

Внезапно на его груди завибрировал коммуникационный бейдж. Зоран, тяжело дыша, с ненавистью посмотрел на мигающий диод и раздраженно нажал кнопку сброса, отключая питание. Сейчас он не мог ни с кем говорить. Ему нужно было время.

Зоран кое-как добрался до заброшенного ангара на окраине, служившего бродягам временной базой. Едва он переступил порог, как понял — что-то здесь не так.

Его люди не сидели расслабленно, пересчитывая трофеи, они толпились в центре напряженной группой.

Навстречу ему тут же бросился Гер, его правая рука и самый надежный боец. Лицо Гера было серым.

— Какого черта, Зор?! — рявкнул Гер, забыв о субординации. — Где ты был?

Зоран сдвинул брови, холодный разум мгновенно вернулся, подавляя эмоции.

— Что случилось? Говори четко.

— Мы пытались пробиться к тебе последние двадцать минут! Твой бейдж был вне зоны!

— Я отключил его, — процедил Зоран, стирая окровавленной рукой снег с лица. — Была причина. Докладывай.

Гер сглотнул.

— Облава в шестом секторе. СОФ устроили засаду. Мы успели уйти, но...

— Но что?

— Они забрали Родиона.

Тишина.

Зоран не поверил. Он медленно подошел к Геру, его глаза превратились в две ледяные бездны.

— Как. Это. Случилось.

— Они использовали новые сканеры, — тихо ответил Гер, не опуская взгляда. — Нас зажали в клещи. Род остался прикрывать отход. Если бы ты ответил на вызов, мы бы успели скоординировать удар тебе навстречу, но...

Зоран отшатнулся. Кулаки сжались так, что кровь снова закапала на грязный пол. Его приемный сын. Мальчишка, которого он обещал защищать. Сейчас был в плену у СОФ. В пыточных камерах Совета.

И все потому, что он отключил связь. Потому что отвлекся на призрака из прошлого. На Дару.

Это было точкой. Слишком много боли, чтобы выдержать её и не сломаться пополам.

Не сказав больше ни слова, Зоран развернулся и пошел в свой кабинет — небольшую подсобку в углу ангара. Он вошел, с грохотом захлопнул за собой дверь и провернул тяжелый засов.

А затем, упав на колени, закричал. Протяжно, с надрывом, разрывая голосовые связки.

Он вскочил на ноги, выхватил запасной нож из ножен на бедре и с размаху вогнал его в обшивку стены. Лезвие со скрежетом пробило металл. Он представлял, что это горло того ублюдка из СОФ, который сейчас держит Родиона.

Если бы не Дара... Если бы он не потерял рассудок на этой проклятой станции, он смог бы предотвратить облаву. Он бы вытащил сына.

Сука!

Минут десять спустя дверь подсобки открылась. Зоран вышел к своим людям. Он был другим. Собрал себя. Группа сразу расступилась перед ним.

— Мы сделаем облаву, — процедил он, и от его тона по спинам многих пробежал холодок. — На ту самую группу СОФ, которая выйдет в наш район в следующую смену. Мы вырежем их охранение, возьмем их в заложники и потребуем вернуть Родиона. Живым.

Один из молодых бойцов неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Но, шеф... Это прямое нападение. Это слишком рискованно, они стянут сюда дронов и тяжелую технику...

Зоран медленно повернул голову. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он молча сверлил парня взглядом, пока тот не опустил глаза в пол.

— Я не оставлю своего сына умирать.

Он отошёл в сторону, тяжело опираясь на больную ногу, и достал карту секторов. Гер подошел следом, останавливаясь рядом.

— Допустим, мы их возьмем. Что сделаем с группой СОФ, когда поймаем? — спросил Гер деловито. — Отпускать их потом будет рискованно, они сдадут наши координаты. Но и Родиона надо заполучить в целости, иначе Совет просто спишет своих. Какой план?

Зоран обернулся. Его губы изогнулись в неестественной усмешке.

— Никто никого не отпустит. Заберем их в нашу деревню. Будем держать в глубоких ямах. И если они не вернут то, что забрали у нас... Если хоть один волос упадет с головы Родиона... — Зоран сделал паузу, чеканя каждое слово. — Мы будем убивать их по одному. И отправлять их по частям, прямо на порог их гребаной Башни. Пока они не захлебнутся собственной кровью.

ГОРЕСЛАВ

Зима тихо урчала, свернувшись белым клубком на моих коленях. Я сидел в кресле, укутавшись в вязаный свитер, и бездумно гладил шерсть своей кошки. Внешне я был абсолютно спокоен, пульс держался в пределах нормы, но мысли в голове пульсировали, как оголенные провода. Я ждал. Ожидание всегда было для меня пыткой.

Когда зашифрованный коммуникатор на столе издал короткий треск, я сбросил Зиму на пол и схватил трубку.

— Да.

— Окно открыто. Владелец уехал на объект, — раздался в динамике искаженный голос знакомого лаборанта. — У тебя от силы три часа. И чтобы ни следа, Гор. Иначе нас обоих пустят на биоматериал.

— Я всегда стираю свои логи. Буду через десять минут.

Я бросил коммуникатор, накинул пальто, подхватил заранее собранный рюкзак и выскользнул в промозглые сумерки.

Лаборатория находилась в подвальном уровне старого медицинского комплекса. Я прошел через служебный вход, обойдя камеры по слепым зонам. Я запер за собой тяжелую герметичную дверь, провернув замок на два оборота. Никто не должен войти. Никто не должен знать. Сегодня либо подтвердится моя главная гипотеза, ради которой я жил последние месяцы, либо всё рухнет.

Я подошел к металлическому столу, включил точечный свет и осторожно, как величайшую святыню, достал из рюкзака герметичный зип-пакет.

Внутри пакета лежали окровавленные ватные диски и бинт. Её кровь.

Я смотрел на бурые пятна, и в груди болезненно заныло. Я всё просчитал. Всю эту встречу. Я изучил её маршруты, вычислил погрешности патрулей. Я знал, что она окажется в том квадрате, знал, что её взор зацепится за меня. Она должна была пойти за мной. Это была идеальная ловушка. Но я не рассчитал физику ветхих конструкций. Когда под ней провалился пол, мой собственный сердечный ритм чуть не остановился.

Я помню этот секундный паралич. Я едва сам не шагнул в этот провал вслед за ней, готовый переломать себе ноги, лишь бы вытащить её. К счастью, её падение оказалось недолгим. Но она поранилась. Рана была неглубокой, но вид её крови, стекающей по коже, едва не пробил брешь в моей заученной роли. Это было ошибкой. Но эта ошибка подарила мне то, что я не смог бы добыть иначе. Её биоматериал. Дар свыше, идеальная переменная.

Я запустил центрифугу и загрузил образцы в масс-спектрометр и генетический анализатор. Машина тихо загудела. На экране высветилось: «Расчетное время: 02:00:00».

Два часа. Я отошел от стола, стянул ушанку и принялся разминать затекшую шею. Хруст позвонков эхом отдался в тишине лаборатории. Я закрыл глаза, и на темной сетчатке мгновенно отпечаталось её лицо. Тот самый взгляд, когда она сидела на моем столе. Упрямый, недоверчивый. Я вспомнил, как мои пальцы касались её кожи. Как она напряглась, когда я снял пальто. Я видел, как она изучала мое тело, и это внимание прошило меня разрядом тока.

Образы становились ярче. Её губы, изгиб шеи, напряженные бедра под тканью формы. Воспоминание о том билборде, который когда-то остановил меня от шага в бездну, смешалось с реальностью сегодняшнего дня. Дыхание сбилось. Моя рука непроизвольно скользнула вниз, накрывая паховую зону. Ткань брюк стала тесной, внутри вспыхнул тяжелый жар. Я хотел её. Одержимо, до животного инстинкта.

Стоп.

Я резко одернул руку и с силой сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Эмоции — это слабость. Похоть — это потеря контроля. Я не животное.

Я развернулся, подошел к узкому окну под потолком и рывком открыл его, впуская внутрь отрезвляющий сквозняк. Прислонился лбом к стеклу, заставляя пульс замедлиться.

Усталость последних бессонных суток взяла свое. Я опустился на дерматиновый диван в углу и сам не заметил, как провалился в сон.

Меня выдернул из небытия пронзительный писк приборов.

Я подлетел к анализатору, протирая глаза. Экран светился неоновыми графиками и колонками генетических маркеров. Я впился взглядом в строчки кода её ДНК.

Аллели, резус-факторы, мутации нуклеотидов. Я читал дальше, и мои глаза медленно расширялись. Дыхание замерло в гортани. Я схватился за переносицу пальцами, чувствуя, что вот-вот сорвусь. Глаза внезапно стали влажными. Из-за выступивших слез цветные линзы на роговице сдвинулись, начав невыносимо жечь, царапая чувствительную оболочку.

Я отшатнулся от экрана и медленно, будто меня со всего размаху ударили по затылку чем-то, пошел в ванную комнату при лаборатории.

Что ж. Моя гипотеза подтвердилась. То, что я только что узнал, одномоментно сделало меня самым счастливым человеком во всем Ведасграде.

В ванной я включил воду. Оперся руками о раковину и посмотрел в зеркало на свое лицо. Осторожно подцепил края цветных линз — небесно-голубых, имитирующих радужку савиторийцев из рода Свагов. Я снял их одну за другой и спрятал в маленький футляр, который всегда носил в кармане. Наклонился и обильно промыл глаза водой, смывая жжение.

Выпрямившись, я снова посмотрел на свое настоящее отражение.

Без голубого камуфляжа мои глаза обрели свой истинный, природный цвет. Серые. Но не просто серые — с глубоким, холодным серебряным отливом, сияющим в свете ламп.

Цвет глаз четвертой расы. Самой древней, самой могущественной расы на четырех материках, которую Серые, захватившие власть, методично уничтожали, стирали из истории и подвергали кровавым гонениям.

Раса Дариев.

Чистая дарийская кровь. Серые правители всегда мечтали получить её. Раньше любой выявленный представитель дарийцев немедленно шел под скальпель для зверских опытов с ДНК. Серые всегда хотели забрать нашу силу, нашу генетическую память.

Я знал это не из пыльных архивов. Я видел это. Мои родители... они погибли, пряча меня в подвале нашего дома, когда на наш поселок совершили рейд серые инквизиторы. Я до сих пор помню запах гари и крик матери. В тот день я видел их в последний раз. Они оба были гениальными врачами, именно они успели привить мне, совсем еще ребенку, любовь к пониманию человеческого тела.

С того дня я прятался. Долго, упорно, сливаясь с грязью и тенями. Я забыл, как звучит мой голос — я научился говорить только к семи годам. И то лишь потому, что до этого мне просто не с кем было разговаривать.

Потом меня нашел он. Я замерзал в переулке, когда мимо проходил мужчина средних лет. Хирург. Он забрал грязного, немого мальчишку к себе. И так как я не помнил даже собственного имени и ничего не умел, он нарек меня Гореславом.

Он обучал меня. Использовал мое болезненное любопытство к медицине. То, что происходило в тех стенах, я до сих пор вижу в ночных кошмарах. То, чему подвергал меня мой опекун, те задачи, которые он заставлял меня выполнять... Я мыл полы от крови его теневых пациентов, ассистировал при незаконных ампутациях, спал по три часа в сутки, почти не ел. Но я не мог ненавидеть жестокого старика всем сердцем. Ведь он спас меня дважды. Первый раз — от мороза. Второй раз — когда понял, кто я такой. Увидев мою серебряную радужку, запрещенную на всех континентах, он не сдал меня инквизиторам Совета. Вместо этого он через подпольные каналы накупил мне цветных линз на годы вперед.

"Носи и не снимай, щенок, иначе с нас обоих сдерут кожу", — сказал он тогда.

Он дал мне выжить. Он вбил в мою голову колоссальный багаж знаний. Благодаря его садистским урокам я знал гематологию лучше любого профессора в Башне. Я с закрытыми глазами мог сказать, чем отличается кровь рассена от харийца, савитора от дарийца.

И именно поэтому, взглянув пятнадцать минут назад на результаты спектрального анализа крови Ди, я сразу увидел там то, что так отчаянно, до дрожи в пальцах мечтал увидеть.

Идеальное совпадение генетических маркеров. Её и моих.

Я смотрел в зеркало на свои серебряные глаза, и мои губы сами растянулись в широкой, немного безумной улыбке.

Из всех миллионов людей в этом гниющем мире именно она, та, что спасла меня от шага в бездну своим изображением на билборде, оказалась... такой же?

Она прячет свой истинный цвет глаз, так же как и я. Она не просто человек, к которому меня тянет. Мы с ней одной крови. Мы — выжившие Дарийцы. Две последние переменные в уравнении, которые наконец-то сошлись. И теперь я ни за что её не отпущу.

Разоблачение и встреча в Заре

ДИ

Спуск на заброшенный подземный уровень башни каждый раз отзывался во мне странным трепетом. Здесь, вдали от неонового блеска верхних этажей и патрулей СОФ, дышалось совсем иначе. Сырой воздух пах старым бетоном и свободой — пусть и загнаной глубоко под землю.

Я миновала полуразрушенный технологический коллектор, привычно обходя хрустящие под ногами обломки арматуры, и подошла к массивной герметичной двери штаба Нового Рассвета. Короткий условный стук. Металл со скрежетом подался в сторону.

В просторном бункере, освещенном желтыми лампами, уже собрались все наши. У дизельного генератора тихо переговаривались Иржи и Кардинал, неподалеку на ящике с боеприпасами сидела Мия, скрестив ноги и задумчиво вертя в руках гильзу. В центре комнаты стоял Рэд. В своей неизменной темной куртке, вальяжно прислонившись спиной к несущей колонне, он крутил между пальцами какой-то крошечный, поблескивающий предмет.

Едва я шагнила за порог, Рэд поднял голову. Его глаза мгновенно вспыхнули знакомым огоньком. Раньше суровый, молчаливый командир теперь буквально излучал опасное, чарующее обаяние. Я насторожилась.

— А вот и наша храбрая птичка, — с мягкой хрипотцой произнес он, скользя по мне дотошным взглядом от головы до ног. На секунду его глаза задержались на моей забинтованной ноге, и бровь чуть взлетела. — Ты заставила нас понервничать, Ди. Мы уже думали, тебя перехватили на чекпоинте.

— Меня так просто не перехватишь, Рэд, — сухо ответила я, переводя взгляд на Иржи и Кардинала. — Что происходит? Я получила сообщение. Почему такая срочность? Обычно же за несколько дней решаем насчет собрания.

Кардинал — высокий, подтянутый мужчина с проницательными глазами — сделал шаг вперед, положив ладони на стол, заваленный чертежами.

— Проходи, Даряна. Мы ждали только тебя. То, что сегодня выяснил Рэд, меняет вообще всё. Абсолютно всё, что мы знали о системе контроля внутри башни.

Я мгновенно нахмурилась. Рэд отклеился от колонны и подошел к столу, подбросив на ладони тот самый крошечный предмет, что держал.

— Скажем так, я нашел ответ на вопрос, почему в этом проклятом месте все ведут себя как послушные овечки, — Рэд усмехнулся. — Вчера ко мне в бар на шестидесятом уровне спустился один пернатый фрукт с верхних этажей. Из инженеров службы заселения. Парень явно перенервничал из-за проверок, пришел залить стресс. Ну а я... скажем так, немного помог ему расслабиться. Четыре стопки жесткого бурбона, правильные вопросы — и наш информированный друг поплыл. Поплыл так, что вывалил мне всю подноготную их «социальной интеграции».

— И что он рассказал? — я сделала шаг ближе.

— Все обитатели башни до восьмидесятого этажа носят в себе сувенир, — Рэд поднес руку к своему затылку. — Им подсаживают его во время обязательной процедуры первичного медосмотра при заселении. Под видом введения питательного витаминного коктейля или сканирования сетчатки. Человек на пару минут теряет сознание, а когда притягивается в чувство — нейросеть башни уже стирает сам факт манипуляции. Ты думаешь, что просто прошла стандартный чек-ап, а на деле тебе вживляют это.

— Благодаря Рэду и его... специфическим талантам допроса, — вмешался Иржи, опираясь на столик, — мы наконец смогли понять, с чем именно имеем дело и для чего эти штуки предназначены.

— Как? — у меня перехватило дыхание. Я смотрела то на Рэда, то на Иржи, не веря тому, что слышу. — Как вы это выяснили?

Рэд чуть наклонил голову, и его взгляд на мгновение потерял всю свою заигрывающую легкость.

— Я просто начал наблюдать за всеми. Сопоставлять факты. Изучать поведение людей, которых я знал до башни. И тебя в том числе.

Мое сердце пропустило удар.

— Меня?

— Тебя, Мию, Вика, — Рэд сделал шаг ко мне, понизив голос. — Подумай сама. Я помню нас на острове. Я помню, кем вы были. И мне показалось диким, абсурдным то, как легко вы вписались в рамки системы после прибытия сюда. Мия и Вик ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не пошли бы добровольно работать на СОФ — в эту карательную машину! А ты, Ди? Ты решила стать богоборцем. Под предлогом того, чтобы видеться с Виком, да? Но я ведь знаю тебя реальную. Прошлая Ди, та, что сражалась со мной бок о бок, никогда бы не допустила, чтобы её близкий человек снова надел форму и взял в руки оружие для защиты Совета. Ты бы скорее пробила с боем стену и утащила его в глушь, чем играла по их правилам. Но здесь вы все вдруг стали принимать решения... логичные для системы. Навязанные.

Я стояла как громом пораженная. Его слова больно бьют по мозгам, потому что... он был прав. Каждый день внутри меня боролись два чувства: дикое сопротивление и непонятная, апатичная покорность, когда дело касалось службы. Я действительно поддалась! Я считала, что у меня нет выбора, что идти в богоборцы — это разумный компромисс...

— Рэд абсолютно прав, — подал голос Кардинал. Он взял со стола стеклянную чашку Петри. — Это не просто трекер. Говоря научным языком, это органический нейромодулятор импульсного типа. Он внедряется в нижний отдел продолговатого мозга и мягко коррелирует нейронные связи. Чип не превращает человека в зомби — это было бы слишком заметно. Он действует тоньше: он смещает вектор принятия решений. В ключевые моменты, когда встает выбор — подчиниться системе или восстать, чип генерирует дофаминовый отклик на лояльность и чувство тревоги на бунт. Наши решения в башне... на самом деле не совсем наши. Чип блокирует критическое мышление на уровне мозга. Но... — Кардинал постучал пальцем по груди, — он не может заглушить сердце. Когда твои глубокие ценности идут вразрез с тем, что заставляет делать чип, возникает сильнейший психосоматический конфликт. Ноющая боль в груди, панические атаки, ощущение, что ты предаешь самого себя.

— И именно поэтому, — Иржи поднял руки, показывая свежие пластыри у себя на шее, — мы с Кардиналом немедленно провели процедуру экстракции.

Рэд повернулся затылком. Чуть ниже линии роста волос, над самым позвоночником, у него белел аккуратный прямоугольный пластырь.

— Иржи виртуозно работает скальпелем, — с легкой ухмылкой бросил Рэд и разжал кулак.

На его широкой ладони лежал микроскопический, размером с рисовое зернышко, серебристый цилиндр с полупрозрачными усиками-электродами. Меня обдало ледяным потом. Эта дрянь сидит прямо у меня в голове? Прямо сейчас?

Дыхание спирало, земля уходила из-под ног. Я поневоле прижала руку к затылку, чувствуя, как там, под кожей, будто наяву запульсировало инородное тело.

Мия быстро поднялась со своего ящика, подошла ко мне и мягко положила руку мне на плечо.

— Ди... Всё в порядке, — её голос звучал тепло и уверенно. — Нам тоже было страшно, когда мы узнали. Но это всего лишь железяка. Иржи вытащил её у меня два часа назад. Это занимает минут пять, правда. Зато потом... ты не представляешь, какое это чувство. Будто пелена с глаз спадает.

— Мы предлагаем тебе снять его прямо сейчас, Даряна, — тихо сказал Иржи, подготавливая на столике зажим и анестетик.

Я замешкалась. Внутри всё сжалось от страха. Лезть скальпелем в основание черепа, рядом со спинным мозгом... А если что-то пойдет не так? Если я останусь калекой?

Заметив мое замешательство, Рэд сделал шаг вперед.

— Иржи, дай нам минуту, — не допускающим возражений тоном сказал он.

Он мягко взял меня за локоть и отвел в сторону, за массивный стеллаж с ящиками, подальше от чужих глаз.

— Рэд, я не знаю... — прошептала я, стиснув пальцы. — Это слишком жутко. Мысль о том, что у меня в голове хирургический инструмент...

— Посмотри на меня, Ди, — в его голосе прозвучала завораживающая сила. Рэд взял мои ладони в свои. Его руки были горячими, пальцы чуть сжали мои кисти. Он наклонился ближе, его карие глаза смотрели на меня с нежностью. — Послушай меня. Я знаю, как это звучит. Знаю, что это страшно. Но ты — самый сильный боец из всех, кого я встречал. Ты не можешь позволить какому-то механическому мусору решать за тебя, кого любить, за кого сражаться и во что верить.

— А если Иржи не справится? Если заденет какой-нибудь нерв?

— Иржи — лучший хирург из тех, кто остался в живых, — Рэд чуть улыбнулся, его большой палец ласково провел по тыльной стороне моей ладони. Это было… приятно. — К тому же... я лично стоял у него над душой, когда он оперировал Мию. И буду стоять, пока он работает с тобой. Лучше жить в своей собственной, пусть даже чертовски больной и сложной реальности, Ди, чем быть марионеткой на ниточках у Совета. Доверься мне. Помнишь, как раньше? Доверься.

Я смотрела в его невероятно выразительные глаза, и страх постепенно начал отступать. Его слова сильно подействовали на меня. Он был прав. Я не хочу больше быть марионеткой.

— Хорошо, — кивнула я. — Давай сделаем это.

Рэд улыбнулся — открыто, обаятельно, так, что на секунду перед глазами мелькнул тот образ мужчины у реки, в которого я была влюблена в далеком прошлом.

Иржи отвел меня в небольшую смежную комнату, оборудованную под процедурный кабинет. Рэд, как и обещал, вошел следом и встал у изголовья кушетки, не сводя с меня внимательного взгляда. Я улеглась на живот, уткнувшись лицом в свернутое полотенце.

— Легкий укол анестетика, Даряна, — предупредил Иржи. — Будет чуть щипать.

Я почувствовала тонкую иглу у основания черепа, затем наступило приятное онемение. Прозвучал тихий щелчок скальпеля. Иржи действовал быстро, его руки работали очень аккуратно. Рэд всё это время молча держал меня за руку, и его тёплое присутствие неожиданно сильным щитом закрывало меня от паники.

— Готово, — спустя ровно четыре минуты выдохнул Иржи. В чашку Петри со звоном упал второй серебристый микрочип. — Сейчас наложу два аккуратных шва и обработаю специальной мазью. Через пару часов тканевый регенерат полностью затянет след, даже шрама не останется.

Когда я села на кушетке, в голове на миг закружилось. Но затем... это было странное, ни с чем не сравнимое ощущение. Словно из ушей вынули плотные ватные заттычки, а с мыслей сняли невидимый пресс. Воздух показался более чистым.

Я тут же вытащила из кармана портативный передатчик. Нужно было срочно вытаскивать сюда Вика. Позвонить напрямую мы не могли — каналы прослушивались. Я набрала зашифрованный код и отправила ему наше заранее обусловленное кодовое слово:

«Скоро будет красивый рассвет. Спускайся».

Прошло минут двадцать. Дверь штаба снова открылась, и на пороге появился Вик. Он выглядел усталым, тактическая куртка СОФ была расстегнута. Едва увидев меня, он заметно расслабился.

Я не удержалась — сделала шаг навстречу и порывисто обняла его, уткнувшись носом в его плечо. Вик тут же сомкнул руки на моей талии, прижимая к себе. Боковым зрением я увидела, как Рэд, стоявший у стены, отвернулся.

— Ди, что произошло? — тихо спросил Вик, отстраняя меня и тревожно всматриваясь в мое лицо. — Твое сообщение... Что-то случилось?

Я взяла его за руку и подвела к остальным.

— Вик, послушай меня внимательно. То, что мы сейчас узнали... это меняет всё.

Я быстро пересказала ему историю Рэда об инженере, про чипы в затылке, о том, как Совет через них манипулирует нашим сознанием и заставляет нас служить им. По мере моего рассказа лицо Вика становилось всё более мрачным.

— Чипы? — переспросил он, опуская глаза. — Они залезли нам в головы? Этим ублюдкам мало было загнать нас в эту консервную банку, они еще и решают за нас?!

— Вик, — я мягко коснулась его шеи. — Мне его уже сняли. Смотри.

Я повернулась и показала ему аккуратный пластырь на затылке. Вик мгновенно изменился в лице. Напряжение сменилось испугом. Он осторожно прикоснулся к краю пластыря, осматривая мою ранку.

— Боже, Ди... Ты как? Голова не болит? Не кружится? Зачем ты согласилась на операцию в таких условиях?! Это же смертельно опасно!

— Всё хорошо, правда, — попыталась успокоить его я. — Иржи сделал всё идеально. И тебе тоже нужно его снять. Прямо сейчас.

Вик сжал зубы и посмотрел на Иржи:

— Поможешь?

Иржи подошел к Вику, достал сканер глубокого зондирования и приложил его к его шее. На маленьком экране побежали зеленые графики. Хирург вчитывался в показания пару минут, и с каждым мгновением его лицо становилось все более озабоченным. Он вздохнул, выключил прибор и с сочувствием посмотрел на Вика, а затем перевел тяжелый взгляд на меня.

— Я не могу снять твой чип, Вик, — тихо произнес Иржи.

— Что? — Вик нахмурился. — В смысле не можешь? Режь и вытаскивай!

— Это невозможно, — качнул головой Иржи. — При попытке извлечения ты останешься парализованным. Или умрешь. В твоем затылочном отделе зафиксировано массивное разрастание соединительной и нервной ткани. Чип врос в оболочку спинного мозга. Из-за недавнего... агрессивного внешнего вмешательства.

Вик замер, перекосив лицо от непонимания:

— Какого ещё вмешательства? Вы о чем говорите? У меня не было никаких операций на мозге.

Иржи молча перевел взгляд на меня, не решаясь продолжить.

Рэд, стоявший чуть в стороне и наблюдавший за этой сценой, вдруг решил вмешаться:

— Он что... реально забыл, что произошло с ним в технополисе?

Я резко развернулась к нему.

— Рэд! — процедила я сквозь зубы.

Вик перевел дикий, растерянный взгляд с Рэда на меня.

— Ди... Что произошло со мной в технополисе? О чем он говорит?

Мое сердце сжалось. Я мысленно застонала от ужаса.

Технополис. Проклятое место. Вик не помнил. Он ничего не помнил из того ада, потому что жестокие опыты и пытки ДНК, которым его подвергли в лабораториях запретной зоны, напрочь выжгли этот пласт его памяти. А попал он туда по собственной неосторожности и отчаянию — когда искал в закрытых базах данных хоть какие-то зацепки о своем прошлом. Он находился в глубочайшей депрессии из-за информации, которую его мозг защитно прятал от него с самого детства.

Он годы жил с полной уверенностью, что в детстве его отчим надругался над его младшей сестрой. И только в технополисе мы узнали страшную, чудовищную правду: никакой младшей сестры у Вика никогда не было. Его мозг создал этот фантом, чтобы сбежать от реальности. На самом деле... надругались в детстве над ним самим.

Это была жесточайшая трагедия его жизни. И когда пытки в технополисе стирали ему память о лаборатории, они попутно заблокировали и эту страшную правду. Сейчас Вик жил в относительной ментальной стабильности, не помня своего прошлого ада. И я до смерти, до дрожи в коленях боялась, что если он вспомнит всё это прямо сейчас — его психика просто распадется на куски.

Я схватила Вика за обе руки, сжимая их так сильно, как только могла, и посмотрела ему прямо в глаза:

— Вик, послушай меня. Пожалуйста. Я... я обещаю тебе, я все расскажу. Но не сейчас. Позже. Когда мы будем одни. Пожалуйста, поверь мне.

Вик выдернул руки. Его лицо исказилось от гнева и обиды.

— Позже?! Ди, вы говорите своими загадками! Что вы от меня скрываете?!

Рэд сделал шаг вперед, заложив руки в карманы, и произнес со своей новой, провокационной харизмой:

— Если Ди сложно сказать тебе правду... я могу рассказать. Если она разрешит, конечно.

— Нет, Рэд! — я рявкнула так, что эхо раскатилось по бункеру. — Это не твое дело. Я хочу, чтобы Вик узнал это от меня.

— Узнал что? — взревел Вик, шагнул к Рэду вплотную и грубо толкнув его грудью в грудь. — А ты какого черта вмешиваешься вообще?! Ди – моя девушка. А ты кто? Никто! Пошел вон из нашего разговора!

Рэд даже не качнулся. Он лишь снисходительно ухмыльнулся, посмотрев на Вика:

— Я тот, кто видит, как ты слеп. Ди тащит тебя на себе, защищает твою хрупкую психику, пока ты бегаешь в форме СОФ и строишь из себя героя.

— Ах ты урод... — Вик замахнулся кулаком, но Рэд мгновенно перехватил его запястье стальным захватом бывшего файтера.

— Хватит! Оба! — между ними мгновенно вклинился Иржи, силой разводя их в стороны. — Вы с ума сошли?! Мы в подземном бункере сопротивления!

Вик тяжело дышал, сжигая Рэда ненавидящим взглядом, а затем повернулся к Иржи и Кардиналу:

— Хорошо. Черт с ним. Что мне делать с чипом? Если его нельзя вырезать, значит, я так и останусь крысой на поводке у Совета?

Кардинал и Иржи переглянулись.

— Нам нужно время, Вик, — ответил Кардинал. — Мы изучим структуру тканевого разрастания. Попытаемся найти химический или ультразвуковой способ нейтрализовать чип без хирургического вмешательства. Но на это уйдут дни, возможно, недели.

Вик потемнел еще сильнее.

— Отлично, — процедил он сквозь зубы. — Просто замечательно.

— Вик... — я попыталась подойти к нему, осторожно положив ладонь на его рукав. — Пожалуйста, не отчаивайся. Главное, что теперь мы знаем об этом. Мы знаем, что чип пытается контролировать наши решения. Теперь, когда ты осведомлен, ты сможешь сопротивляться его импульсам! Мы справимся.

Вик резко сбросил мою руку и посмотреть на меня с горькой усмешкой:

— Тебе легко говорить, Ди. Тебе-то его уже вырезали. Ты теперь «чистая» и свободная. А я остался бракованным уродом с бомбой в голове.

Не давая мне ответить ни слова, он развернулся и быстрым шагом направился к выходу из бункера. Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё рушится. Он отдалялся от меня. С каждым днем, с каждым новым секретом между нами вырастала стена.

Рэд неспешно прошел мимо меня по направлению к стеллажам. Он остановился на секунду и бросил тихую, ледяную фразу, глядя перед собой:

— Он не заслуживает такой поддержки, Ди. Ты тратишь себя на того, кто тянет тебя на дно.

Я ничего ему не ответила. Просто сжала кулаки, проглатывая подступающие слезы.

Ко мне тихо подошел Иржи. Он мягко сжал мое плечо и произнес с отцовским теплом:

— Не принимай слова Вика близко к сердцу, Даряна. Ему сейчас очень больно и страшно. Но ты делаешь всё правильно. Поверь мне. Мы найдем способ спасти его. Главное — не сдавайся.

Я глубоко вздохнула, вытирая ладонью выступающую слезу, и твердо посмотрела на крестного:

— Я никогда не сдамся, Иржи. Ты же меня знаешь.

***

Официальным предлогом для моего отсутствия стала поездка к матери. Система ещё проглатывала подобные семейные визиты, если они не выбивались из графика. Но вместо того чтобы ехать в жилые блоки среднего уровня, я спустилась намного глубже — в седьмой круг Ведасграда.

Этот район находился где-то посередине городской иерархии. Здесь не было откровенной нищеты и зловонных трущоб нижних ярусов, где выживали, но и роскошью тут никогда не пахло. Серые пятиэтажные дома из пористого бетона, тусклые лампы на ржавых столбах. Жители седьмого круга были привычны к тяжелому труду и умели не задавать лишних вопросов.

Забегаловку с поэтичным названием «Заря» я искала минут двадцать, сверяясь с навигацией. Это оказалось приземистое, старое здание со слоем облупившейся темной краски на фасаде и мутными, засиженными копотью окнами. Внутри я чуть не закашлялась от едкого запаха табака.

Интерьер был тоскливо-прост: десяток массивных дубовых столов, низкий потолок с провисающими балками и пара желтых светильников под потолком, кидавших длинные тени. На одной из центральных балок прямо над головой виднелась надпись, сделанная размашистыми мазками белой краски.

Я подняла голову, пытаясь разгадать выводящие из себя символы. Чтение давалось мне с трудом уже несколько месяцев. Буквы перед глазами расплывались, превращаясь в бессмысленный орнамент. Моя аномалия забирала свое: остановка сердца, которой я не занималась уже давно, каким-то роковым образом развивала мое полушарие мозга, отвечающее за распознавание текста. Я интуитивно чувствовала, что надпись на потолке важна, но мозг просто отказывался складывать знаки в слова.

Я вздохнула и села за крайний столик в углу, выбрав место спиной к стене, чтобы контролировать вход.

Спустя минуту ко мне подошел хозяин бара. Это был грузный, широкий в плечах мужик лет пятидесяти с густой седеющей бородой.

Не говоря ни слова, он положил на стул рядом со мной сложенный вчетверо кусочек бумаги.

Я развернула его. На бумаге были выведены строчки размашистого почерка. Я замерла, тщетно пытаясь заставить свой разум расшифровать хоть слово. Знаки плыли.

— Помочь? — голос бармена прозвучал низко над ухом.

Я подняла на него спокойный, но настороженный взгляд, аккуратно протягивая записку обратно:

— Буду благодарна. Глаза устали после смены.

Он хмыкнул, взял бумагу, мельком глянул на текст и произнес:

— «Поднимайся. Квартира пять».

Он сложил бумажку обратно и кинул её на стол. Смерил меня внимательным, чуть насшливым взглядом:

— Тебе, получается, к Гору?

— Ты знаешь его? — я чуть подалась вперед.

Бармен громко расхохотался, отчего его густая борода затряслась.

— Кто ж его здесь не знает! Меня Итай зовут. А Гор... да на него тут половина седьмого круга молится. Если б не его лекарства, мой младший еще три месяца назад лег бы в цинковый гроб от легочной гнили. Лекарства города, из верхних аптек, только выкачивают из нас последние медяки да ускоряют конец, чтоб место освободить. А Гореслав достает то, что реально лечит. Бесплатно многим отдает, представь себе! Странный он, конечно, в своем мире живет, но человек с золотым сердцем.

Я искренне удивилась. Подпольный торговец, общающийся загадками, в моих представлениях слабо вязался с образом бескорыстного благодетеля.

— Поднимайся, — Итай кивнул подбородком в сторону темного угла, где угадывалась деревянная лестница. — Пятая дверь по коридору.

Я поднялась по лестнице, ощущая, как прогибаются под ногами древние ступени. Коридор второго этажа был узким, света здесь почти не было. Дверь с цифрой «5» оказалась слегка приоткрыта. Я осторожно толкнула её ладонью и шагнила внутрь, держа руку поближе к кобуре с электрошокером.

Комната была просторной, но заваленной до потолка самым разношерстным барахлом: стопки старых бумажных книг, переплетенные пучки проводов, медные колбы, медицинские мониторы и коробки с ампулами. Но при этом здесь было удивительно уютно и тепло.

— Я уже устал ждать тебя! — раздался знакомый голос за моей спиной.

Я мгновенно развернулась на каблуках. У дверного косяка, прислонившись плечом, стоял Гореслав. На его губах играла легкая, отстраненная улыбка.

Выглядел он... мягко говоря, необычно. На нем была белоснежная, явно качественная рубашка с закатаными до локтей рукавами и широкие темные брюхи на кожаных подтяжках. Правое предплечье и кисть покрывала странная татуировка — переплетение черточек, точек и непонятных геометрических знаков. Его густые волосы с заметными серебристыми седыми прядями были взъерошены и сбиты в хаотичное гнездо, будто он не знал, что такое расческа. Из-под этой пышной шевелюры на меня смотрели его ярко-голубые глаза.

— Извини, — я расслабила плечи, но дистанцию держала. — Я пришла как только смогла.

— Без проблем! Я пошутил, — он легко взмахнул рукой.

— Я думала, «Заря» закрывается, поэтому старалась успеть.

— Как будто Итай не впустил бы такую милую девушку даже после закрытия! — Гореслав хмыкнул, опираясь спиной о косяк. — Ты должна была видеть его удивлённое лицо, когда ты вошла в этот бордель, который он напыщенно называет трактиром.

Я нахмурилась:

— Подожди... Ты всё видел внизу?

— Можно сказать и так, — он хитро прищурился. — Подсматривал за тобой от самого начала седьмого круга. Ты могла бы спросить, почему я не ждал тебя здесь, в своей квартире... — он заметил мой недоверчивый взгляд и пояснил: — Да, я иногда живу здесь. Так вот, я не ждал в помещении, а следил за тобой с крыш, потому что со своей стороны должен был убедиться, что за тобой нет хвоста. Твои друзья из СОФ умеют ходить тихо.

Он прошел вглубь комнаты, подошел к потертому кожаному креслу и без церемоний плюхнулся в него, закинув ноги в тяжелых ботинках прямо на заваленный журналами столик.

Я бегло осмотрела столик. Среди кучи электронных плат стояла маленькая стеклянная баночка с конфетами в белых этикетках. На них было написано: «Кофеин. 99%».

Гореслав перехватил мой взгляд. Он легко выудил из баночки две капсулы и протянул их мне на широкой ладони:

— Чистый состав. Без добавок Совета. Всегда ношу с собой, чтобы сохранять нейронную концентрацию. Хочешь?

— Спасибо, откажусь.

— Как знаешь, — он бросил капсулы в рот и проглотил, не запивая. — Когда насмотрелся на тебя в трактире, пришел обратно сюда. Мне пришлось терпеливо сидеть в тени, потягивая отличное тулианское пиво, пока я ждал твоего появления. Кстати, ты пробовала его?

— Нет...

— Ты просто обязана попробовать! — Гореслав неожиданно вскочил с кресла с грацией кошки, мгновенно испарившись в углу за занавеской, где у него обустроилась мини-кухня. Через секунду он вернулся с бутылкой из темного стекла, наполненной темно-янтарной жидкостью. — Держи. Поверь мне на слово. Не пожалеешь.

Я неуверенно взяла прохладную бутылку из его рук. Парень с искренним любопытством наблюдал, как я сдергиваю пробку и делаю небольшой глоток. Жидкость оказалась горьковатой, но с богатым, мягким послевкусием.

Я скупо кивнула, разглядывая выцветшую этикетку: «Великое Тулианское Светлое».

— Его варят в подвалах столичной фабрики Тулина, — проговорил Гореслав, снова возвращаясь в кресло, — но кому какое дело, правда? Это подделка. Настоящее тулианское никто уже не продает. Никто даже не знает, есть ли еще такой город огнеглазой расы на карте. Мы наглухо отрезаны от внешнего мира внутри этой консервной банки с барьером.

В комнате повисла тишина. Я сделала еще один глоток, собираясь с мыслями. Гореслав казался мне абсолютным чудаком, у него в голове явно переплетались гениальность и безумие. Но он обладал информацией, и он притягивал своим странным умом.

— Можно спросить? — разрушила молчание я. — Зачем было писать записку и просить Итая отдать её мне, если ты мог просто спуститься и сказать мне всё сам?

Гореслав чуть подался вперед, его голубые глаза блеснули от азарта:

— Конечно, я мог. Но как бы я иначе подтвердил свою теорию, что ты не умеешь читать?

Я поперхнулась пивом. Резкий кашель обожег горло.

— Что?... С чего ты это взял?

Гореслав медленно поднял открытые ладони на уровень груди, его лицо оставалось совершенно спокойным, а на губах играла та же полуулыбка.

— Эй, успокойся. Я никому не скажу, обещаю. Хорошо? Если коротко, — заговорил он, переплетая пальцы, — я подозревал, что с тобой что-то не так, с самого начала. В хорошем смысле. Ты приближенная кого-то из верхушки башни, я прав? Дочка ученого. Я прочитал о твоем отце в старых архивах и газетах. И зачем столице приставлять двух дополнительных шакалов из специального отдела, чтобы отслеживать тебя? Ты не знала, но по твоим следам постоянно ходят другие, скрытые наблюдатели. Поэтому я и предложил встретиться в «Заре». Сюда топтуны Совета никогда не суются — из-за контингента Итая.

— А про чтение? — процедила я. — Как узнал?

— Мне стало совсем любопытно, и я начал наблюдать за тобой издалека, — продолжал он свой монолог. — Три месяца я изучал твои ночные патрули. Раньше ты легко скользила взглядом по уличным указателям, вывескам, рапортам. А в последние месяцы... ты избегаешь текста. Ты просишь напарников зачитать ориентуру, ты запинаешься на простых названиях улиц.

Пока он говорил, у меня невыносимо зачесался затылок — прямо в том месте, где сегодня утром Иржи вырезал чип контроля. Я непроизвольно подняла руку и принялась чесать шею под волосами. Зуд становился только сильнее.

Гореслав заметил мое движение. Он неспешно поднялся с кресла, подошел ко мне со спины и встал за подголовником, продолжая говорить своим бархатным, гипнотизирующим голосом:

— Ты вообще довольно необычна, Ди. Такая нечеловеческая выносливость... Я видел по городским камерам, как полтора месяца назад на тебя напал какой-то урод с улицы Ларина. Он арматурным прутом сильно повредил твою левую руку. Это было тяжело видеть, честно... Но ты профессиональный боец. И вот через два дня я вижу тебя и твою «поврежденную» руку на патруле, будто ты никогда ничего себе не повреждала. Как ты это объяснишь?

Я не поворачивала головы, чувствуя его присутствие за спиной:

— Я просто восстанавливаюсь быстрее других. Вот и всё. К чему ты клонишь?

— К чему? — он наклонился чуть ниже, его голос опустился до шепота у самого моего уха. — К тому, что всё это превратило мои подозрения в доказанные факты. Вот почему… Невероятная выносливость, феноменальное заживление тканей, я полагаю... Улучшенное зрение, обоняние, слух.

Я повернула голову, чтобы встретить его взгляд. Гореслав стоял совсем близко, глядя на меня со своей кривой, смущающей улыбкой. Его седые пряди спадали на лоб, закрывая половину лица.

— Не спрашивай меня, откуда я всё это знаю, пожалуйста, — тихо проговорил он. — Это займет у нас слишком много времени — вспоминать каждый день из трех месяцев твоих ночных патрулей и всё то, что только подтверждало мои догадки.

— И какие твои догадки?

— Их много. Но мой главный вывод... Ты не та, за кого они тебя принимают. Ты не просто выжившая заключенная с острова.

— И ты думаешь, что догадываешься, кто я?

Гореслав положил обе ладони на спинку моего кресла, слегка сжав пальцы:

— Не могу сказать наверняка. Но что я могу... Это дать тебе день, чтобы обдумать всё, что я тебе проговорил. Просто знай. Я такой же, как ты, Даряна. У нас схожие интересы и ощущения. И если ты решишь, что можешь доверять мне... ты расскажешь мне больше о себе. Или нет. Полностью твой выбор.

Я сощурилась, смерив его недоверчивым взглядом. Что такого он хочет обо мне узнать?

— Почему я должна тебе доверять? Назови мне хотя бы одну причину.

— Причину?... — он задумчиво посмотрел в потолок, будто ища там ответ, а затем снова перевел взгляд на меня. — Просто подумай о том хорошем, что мы могли бы сделать для города и выживших людей. Ты уже знаешь, чем я занимаюсь, я не буду скрывать свои дела от тебя. Но такие, как я, отчаянно нуждаются в таких, как ты — сильных, храбрых, приближенных к башне. И мы с тобой очень похожи, как я тебе уже сказал. Я уже доверяю тебе — как это ни странно — просто по этим причинам. Так что подумай над моим предложением до завтра. Встретимся здесь же, в то же время. Обещаю, уже без глупых записок.

Не успела я ответить, как Гореслав неожиданно наклонился к моей шее. Я дернулась, но он действуя удивительно мягко, лишь аккуратно отодвинул прядь моих густых волос с затылка.

Его пальцы не касались кожи, но он внимательно осмотрел то место, где находился чип. Шрама там не было — утром я сама проверяла в зеркале. Как и обещал Иржи, специальный регенерирующий состав затянул ранку без малейшего следа.

Гореслав тихо хмыкнул. Он шагнул к стеллажу, взял с полки маленькую темную баночку из глины и повернулся ко мне, протягивая её.

— Вот, возьми.

— Что это? — я настороженно приняла баночку.

— Растительный бальзам с вытяжкой из серебрянки, — спокойно ответил он. — Я искренне рад, что ты теперь без своего нейромодулятора. Без этого механического мусора Совета в голове. Помажь затылок — зуд и раздражение тканей пройдут через пару минут.

— Как... — прошептала я, сжимая глиняную баночку. — Откуда ты вообще знаешь про это? И откуда ты знаешь, что у меня его больше нет?

Парень лишь снисходительно улыбнулся, складывая руки на груди:

— Я ведь сказал тебе: я храню базы данных этого города. Когда я написал алгоритм сканирования частот, я быстро понял, что каждый житель башни излучает определенный микроимпульс на своей частоте. А сегодня, когда ты пришла в седьмой круг, твоя обычная частота пропала. Ты перестала фонить в системе. Сложить один и один для меня не составило труда. — Он подошел к столу и снова поднял бутылку пива: — Еще по одной?

Я поднялась с кресла, убирая бальзам в карман куртки. Мозг кипел от количества вопросов, но оставаться здесь дольше было опасно.

— Нет. Я пойду домой, — твердо сказала я, направляясь к выходу. На пороге я обернулась и бросила на него строгий взгляд: — И не смей следить за мной сегодня, Гор. Я серьезно.

Гореслав бархатисто рассмеялся, опираясь бедром о стол и провожая меня своим странным, слишком пристальным взглядом:

— Я не слежу за тобой, Ди. Я просто смотрю в ту сторону, где горит единственный свет во всем этом сгнившем муравейнике. До завтра.

Ночь предложения

Станция метро башни была почти пустая. Те немногие пассажиры, что дожидались поезда, вжимались в облицованные темной плиткой стены и прятали лица в воротники, стоило только нашим двум группам спуститься на платформу.

Впервые СОФ и нас, богоборцев, отправили в совместный патруль. Официальная формулировка про «усиление контроля в третьем круге» никого из нас не удивила — я сразу поняла, что это очередная проверка Совета. Попытка посмотреть, как мы сработаемся, нащупать наши слабые места и проверить, насколько мы вообще способны друг другу доверять.

Я заняла место рядом со своей группой, стараясь отключиться от процесса, но почти физически ощутила на себе чей-то взгляд, выделявшийся из всех остальных своей тяжестью.

Рэд стоял у бетонной колонны на той стороне платформы, где собрались бойцы СОФ. В своей черной форменной куртке, он просто смотрел на меня.

И почему он стоял там, среди них?

Я заставила себя отвернуться и тут же наткнулась на другой взгляд. Нина стояла у самого края платформы, прямо возле Вика, и изучала меня с провокационным вызовом. Она знала обо мне достаточно, и я понимала, что она в курсе моих отношений с её напарником.

Не выдержав этой немой дуэли, я сделала пару шагов к Вику, встала вплотную и взяла его за руку. Его ладонь была привычно горячей и шероховатой. Вик мгновенно переплел наши пальцы, чуть сжал их, а затем поднес мою ладонь к губам и коснулся костяшек, не отрывая угрюмого взгляда от рельсов. Нина проследила за этим движением, и на ее губах проступила слабая, ядовитая усмешка.

Командир патруля спросил, все ли готовы. Мы молча кивнули. Поезд со скрежетом подкатил к платформе, и мы вошли в полупустой вагон.

На станции третьего круга атмосфера сразу поменялась. Не самый плохой район, но от безысходности и здесь некуда было скрыться.

Мы двинулись по улицам цепочкой. Я спиной чувствовала, как из мутных темных окон за каждым нашим шагом следят десятки глаз — местные прекрасно понимали, кто мы такие и зачем пришли.

Я немного замедлилась у кирпичной стены, незаметно увлекая Вика за собой в тень. Потянула его за отвороты форменной куртки и прижалась щекой к его груди, слушая, как размеренно бьется его сердце. Никаких слов здесь не нужно было. Вик тут же обхватил меня обеими руками, провел ладонями по спине — от лопаток до самой поясницы. Его пальцы слегка вдавились в ткань пальто, разминая мои напряженные мышцы.

Его губы скользнули по моему виску, затем ниже — по скуле, и задержались у самого уха.

— Я всегда буду рядом, Ди. Что бы здесь ни произошло, — шепнул он, проводя ладонью по моему плечу.

Я только кивнула. Вик чуть отодвинулся. Его левая рука скользнула по моему боку вниз и незаметно нырнула в карман моего пальто, оставив там небольшой прямоугольник — запасной зашифрованный мобильник.

— Звони сразу, если что-то пойдет не так, — тихо добавил он, встречаясь со мной взглядом. — Я буду ждать.

Я сжала его ладонь, провела ногтями по внутренней стороне запястья и развернулась, возвращаясь к своей группе.

Первый адрес находился в старом, обшарпанном доме на самом краю района. Мы поднялись на третий этаж по лестнице с выщербленными ступенями, и я постучала в ободранную дверь.

Нам открыла женщина лет пятидесяти с проседью у корней и скорбными складками у рта. Ее пальцы сразу мертвой хваткой вцепились в дверной косяк. Я назвала наш патруль и спокойно объяснила, что нам нужно задать пару вопросов по плановой проверке.

— Я ничего не нарушала, — почти скороговоркой выпалила женщина.

Мы прошли в узкую прихожую, пахнущую старыми вещами. Я задала стандартный вопрос про телевизор — про обязательные ежедневные два часа трансляции государственных новостей. Сейчас мне это казалось абсурдным и деспотичным. Отсутствие чипа в голове открыло мне глаза на многие вещи.

Женщина закивала, не глядя мне в глаза, и начала бессвязно рассказывать про свои любимые программы. Но ее пальцы то нервно скручивали край рукава, то поправляли воротник кофты.

Я смотрела на ее руки и точно знала: она лжет. Она не включает трансляции. Но прямых доказательств у меня, к счастью, не было, а устраивать обыск ради инструкции Совета я точно не собиралась.

— Хорошо, — спокойно сказала я. — Мы проверим сетевые логи. Если всё чисто, к вам не будет вопросов.

Женщина мгновенно выдохнула, и стоило мне сделать шаг за порог, как за моей спиной громко щёлкнул замок.

На лестничной площадке появился Рэд, видимо, закончив свой обход. Он перехватил меня за руку чуть выше локтя и развернул к себе.

— Она врала, Ди.

— Я и сама знаю, — ответила я и высвободила руку из его хватки.

Он не стал удержать меня силой, но приблизился на полшага.

— Почему ты не надавила? — спросил он, чуть наклонив голову и въедаясь в меня своими карими глазами. — Один жесткий допрос — и она бы призналась.

— Я не хочу ломать человеку жизнь только за то, что она не желает слушать государственную пропаганду перед сном.

Рэд посмотрел мне прямо в глаза, качнув головой.

— Ты очень рискуешь. Без чипа мы стали видеть и сожалеть, да. Но ты не можешь показывать это другим, Ди. Это когда-нибудь заметит Совет, — тихо заметил он и отошел к перилам.

Я молча двинулась вниз по ступеням, ощущая его присутствие за спиной.

Рэд был прав. Так подставляться нельзя. Но и губить людей я точно не стану.

Следующий адрес располагался в доме напротив. Там жил мужчина, которого соседи не видели уже несколько недель и который последнее время странно шумел по ночам.

Внутри квартиры стояла кромешная темнота. Плотные занавески не пропускали уличный свет, и только из щели под кухонной дверью пробивалась тонкая желтая полоска.

Хозяин сидел в углу комнаты прямо на полу, обхватив колени руками, и непрерывно раскачивался из стороны в сторону. От этого монотонного движения тоскливо поскрипывали половицы.

— Добрый вечер. Мы из патруля, — я сделала шаг вперед, мягко опустив ладонь на рукоять шокера.

Мужчина даже не поднял головы.

— Мы должны убедиться, что вы в порядке, — добавила я и опустилась на корточки в паре метров от него.

Он вдруг заговорил. Голос то взлетал до лихорадочного шепота, то падал до хриплого клекота:

— Я не хочу выходить... Там слишком много людей. Они говорят вещи... Они шепчут то, чего я не хочу слышать...

— Вы слышите голоса? — осторожно уточнила я.

В тот же миг мужчина вскинул голову. Его глаза были безумными, налитыми кровью. С неожиданной прытью он метнулся ко мне — схватил за плечи, встряхнул с такой силой, что я больно ударилась затылком о кирпичный выступ стены, и вжал меня в бетон. Перед глазами на секунду поплыли черные круги. Чужие пальцы мертвой хваткой впились в мои ключицы, а он закричал что-то бессвязное, брызгая слюной.

— Ди! — выкрикнул Рэд, вылетая из соседней квартиры.

Он рванул вперед быстрее мысли. Одним мощным, точным рывком Рэд оторвал безумца от меня, буквально сметая его с ног, опрокинул на пол и придавил коленом лопатки, заломив руку за спину. Мужчина продолжал биться, кричать и отчаянно молотить свободной рукой по доскам.

Я перевела дыхание, нажимая кнопку экстренного вызова на браслете. Через три минуты в квартиру ворвались бойцы СОФ в черной форме.

Вик был среди первых. Он буквально смел с дороги оперативника и подскочил ко мне. Его ладони прошлись по моей шее, плечам, талии, он задирал рукава пальто, ощупывал предплечья, вглядываясь в мое лицо.

— Он ударил тебя?! Ди, ты цела?! Отвечай!

— Всё нормально, — горло саднило, я перевела дыхание. — Рэд успел помочь.

Вик бросил быстрый взгляд туда, где Рэд все еще удерживал на полу бьющегося в истерике жильца. На скулах Вика желваками заходили ходуном, в глазах вспыхнула ярость, но он не сказал ни слова. Лишь жестко кивнул и отступил в сторону, пропуская медиков с седативными препаратами.

Рэд поднялся с пола, отряхнул колени, и я заметила, как у него едва заметно подрагивают пальцы от выброса адреналина.

— Ты точно в порядке, Ди? — спросил он, встречаясь со мной взглядом.

— Да. Спасибо, Гор... Рэд, — поправилась я. Рэд странно покосился на меня. Господи, я едва не назвала имя другого. Тот чудак крепко засел у меня в голове.

Рэд молча развернулся и вышел из квартиры, не дожидаясь продолжения. Его быстрые шаги вскоре стихли на лестнице.

Когда патрульная смена официально завершилась, Вик уже ждал меня на улице. В тени старого навеса его фигура казалась одинокой и немного зловещей. Он не стал ничего объяснять — просто молча подошел, взял меня за руку и повел вглубь заброшенных переулков.

— Куда мы идем? — спросила я, еле успевая за его широким шагом.

— Скоро узнаешь, — буркнул он, не отпуская моих пальцев.

Я думала, он ведет меня в очередное тайное убежище «Нового Рассвета» или в какой-нибудь заброшенный бункер. Но мы остановились перед приличным, добротным зданием. Его фасад украшала строгая кирпичная арка с увесистой деревянной дверью.

— Как ты нашел это место? — спросила я, пока мы поднимались по чистой лестнице. Его рука ни на секунду не выпускала мою.

Вик качнул головой, прикладывая большой палец к электронному замку на дверной панели. Механизм тихо щелкнул. Я открыла рот, чтобы задать еще вопрос, но Вик приложил указательный палец к губам:

— Заходи. Проведу короткую экскурсию, — пророкотал он, снова переплетая свои пальцы с моими.

Разряд тока прошил меня от этого простого касания. Мое тело отозвалось мгновенной трелью — так легко, так уверенно он это делал. Будто делал это тысячу раз до этого, будто имел полное право делать это еще тысячу раз в будущем.

Мое перехваченное горло сейчас казалось предателем, я побоялась, что голос дрогнет, поэтому просто позволила ему вести себя дальше — мимо небольшого холла в гостиную.

Затопивший комнату лунный свет лился через панорамные окна от пола до потолка, превращая всё вокруг в серебристое, мерцающее марево. В центре расположился огромный белый диван с подушками, перед ним — низкий журнальный столик с незажженной ароматической свечой.

Вик щелкнул выключателем, и на потолке зажглась одиночная лампа, пролив мягкий, теплый свет. Он не отпускал меня, и я последовала за ним на кухню.

Светлые тона, современная техника, окно с видом на тихий внутренний дворик. Большой кухонный остров по центру с вмонтированной плитой и удобными высокими стульями.

— Тебе нравится здесь? — тихо спросил Вик, останавливаясь у стойки.

— Да... — я огляделась, искренне пораженная. — Здесь мило.

— Знаешь... это место могло бы стать нашим.

Я мгновенно насторожилась.

— Что?

Вик провел пятерней по своим темно-рыжим волосам, взъерошив их:

— Если мы официально распишемся, мы получим право выбрать любое жилье во втором или третьем круге. Раз уж мы оба теперь работаем на башню. Мы можем забрать эту квартиру. Я узнавал в реестре — она пустует уже несколько лет.

Я высвободила свою руку и сделала шаг назад, останавливаясь.

Вик выгнул бровь. Я тщетно пыталась скрыть тревогу и боль в глазах от него.

Чип. Это говорил не настоящий Вик. Это проклятый нейромодулятор в его затылке мягко подталкивал его строить долгосрочные планы внутри системы башни. Настоящий Вик — тот, которого я знала, — никогда бы не захотел вить гнездо в этом гниющем муравейнике. Настоящий Вик уже разработал бы десяток планов нашего побега на свободу! Но я не могла сказать ему это прямо сейчас. Стоит мне заикнуться о чипе — он снова погрузится в параноидальные мысли, замкнется и отдалится от меня.

— Что, Ди? — спросил он, сузив глаза. — Я сказал что-то не то? Тебе не нравится это место или... ты не хочешь за меня замуж?

Черт. Он решил, что я сомневаюсь в нем.

— Замуж? — выдохнула я. — Вик, ты говоришь об этом так... обыденно.

— Ладно, — его голос стал тише. — А как мне сказать не обыденно, что я хочу, чтобы ты была со мной навсегда?

— Я и так с тобой.

— Да ни черта это не понятно окружающим мужикам! — неожиданно взревел он, делая шаг ко мне.

— Каким еще мужикам?

— Мудакам! — отрезал он, и его лицо исказилось от темной ярости. — Иржи вечно крутится возле тебя!

— Он мой крестный, Вик! — возмутилась я.

— Ладно! А Валентин?! Он вечно тебя лапает!

— Он мой стилист! Он просто делает свою работу!

— Да пофиг! — Вик рванул воротник куртки. — Я вижу лучше, чем ты, Ди! И, блядь... как я мог забыть, что Рэд теперь решил снова подкатить свои яйца к твоим ногам?!

— Вик! — я строго посмотрела на него. — Прекрати говорить со мной в таком агрессивном тоне! Ты ради этого меня сюда позвал? Чтобы поругаться и побрызгать желчью от ревности?

Вик неожиданно осекся. Он опустил голову, тяжело дыша. Сделал шаг ко мне, бережно взял мою ладонь и опустился на нее губами, прижимаясь к костяшкам.

— Ты права... — прошептал он. — Извини. Я не хотел этого. Я просто так сильно ревную тебя иногда... Это сносит мне крышу — от того, как сильно я хочу защитить тебя от других.

— Почему? — тихо спросила я, чувствуя, как оттаивает сердце. — Если бы ты мне доверял, ты бы так не думал.

— Я доверяю тебе больше, чем самому себе, — Вик вскинул на меня полные муки зеленые глаза. — Дело вообще не в этом.

— А в чем тогда?

— В том, что мне страшно... — его голос упал до шепота. — Страшно, что однажды я сделаю что-то ужасное или скажу тебе какую-нибудь дичь, после чего ты поймешь... что я не заслуживаю твоей любви. Потому что я сам постоянно так думаю. Я постоянно думал и думаю, почему ты выбрала именно меня. Когда у тебя была возможность выбрать кого-то другого. Я говорю правильные вещи не всегда, веду себя как агрессивный урод, иногда забываю подумать, как мои слова задевают тебя... Я...

Я быстро подняла руку и накрыла его губы своей ладонью, заглушая эти ядовитые слова.

— Вик. Не смей так говорить, — твердо произнесла я, всматриваясь в его родное, искаженное болью лицо. — Я знаю, кто ты на самом деле. И твои слова никогда не заставят меня любить тебя меньше. Любить тебя заставляют твои поступки. Я влюбилась в тебя, потому что ты своими делами — первый — показал мне, как сильно ты меня любишь. Нашим отношениям не обязательно быть идеальными. Любви не нужна безупречность без шрамов. Иногда ты отдаляешься, иногда я. Мы можем спорить, мы можем наговорить друг другу злых слов в пылу ссоры. Но я люблю тебя. И никогда не перестану любить. И ни один мужчина на свете никогда не сравнится с тобой. Ты уже слишком глубоко под моей кожей. Никто и ничто не станет для меня таким же особенным, как ты.

Я смотрела в его глаза и видела, как они медленно застилаются влагой. Вик сглотнул, заставив себя моргнуть, и я плавно убрала ладонь от его губ.

— Я всегда буду помнить твои слова, — прошептал он.

Его взгляд с трепетной нежностью изучал каждую черточку моего лица, пока за окном мерцал холодный свет башни.

Он потянул меня вверх по лестнице, в спальню.

Комната была оформлена в темных тонах. Ни единого окна — здесь невозможно было понять, день сейчас или ночь. Многослойные текстурные ткани на стенах, плотные шторы, глубокие оттенки постельного белья. Огромная кровать с высоким изголовьем. Винтажное зеркало в полный рост рядом с гардеробом. И мягкий янтарный свет, связывающий всё это воедино.

Я бы хотела жить здесь. Комната была невероятно красивой, дарила ощущение уюта и безопасности. Мне хотелось бы возвращаться сюда каждый день, вообще никогда не уходить. Но не в этом городе. И не под властью Совета.

Лицо Вика ужесточилось, будто он прочитал мои мысли. Он потянул за наши сцепленные пальцы и рывком прижал меня к себе. Его хватка была неразрывной — он развернул меня спиной к своей груди, обвил свободной ладонью мою шею и поддел мой подбородок большим пальцем.

— Помнится, ты любила пожестче, — прошептал он прямо мне в ухо. — Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь. И вспоминала ее каждый раз, когда будешь рядом с другими мужчинами.

Мое сердце заколотилось как бешеное, когда я встретилась взглядом... со своим собственным отражением. В винтажном зеркале напротив.

Я вижу себя. Я вижу его, стоящего позади меня, его губы слегка прижимаются к моему виску, зажигая искру в глубине моего сердца. А пьянящий, возбуждающий запах его кожи только усиливает эту искру.

— Сначала я сниму с тебя всю эту лишнюю одежду, — вздыхает он мне на ухо, и его дыхание тепло обволакивает меня. — Потом я буду смотреть на тебя, целовать и ласкать тебя сколько захочу, и заставлю тебя кончить несколько раз, прежде чем возьму тебя.

Несколько раз? Он сказал «несколько раз»?

— Я знаю, что ты уже возбуждена, но этого недостаточно. — хрипло продолжает он, отвечая на мой невысказанный вопрос. — Я буду заниматься с тобой любовью, как будто ты уже моя жена. Потому что это правда. Ты уже моя женщина.

Мне стыдно, что его невероятно высокомерные слова заставляют мои колени слабеть, а пульс бешено учащаться.

Я встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

— Я не помню твоего предложения руки и сердца. Когда именно это было? Я постараюсь вспомнить.

Наступает крошечная секунда тишины. Его глаза прищуриваются.

В следующую секунду его ладонь наносит крепкий шлепок по моей пятой точке.

Я широко раскрываю глаза и в шоке смотрю на него.

— Вик!

— Ты будешь ей? — хладнокровно спрашивает он, совершенно не вписываясь в контраст с его горячим порывом.

Моё сердце бьётся так, будто хочет установить новый рекорд. Как этот мужчина может одновременно выводить меня из себя и быть таким возбуждающим?

— Стану кем? Твоей девочкой для битья?

Ещё один шлепок — точно в то же место — и раздражённый вопрос:

— Ещё раз — это вопрос, на который отвечают «да» или «нет». Ты станешь моей женой?

— Стану, — негодующе бормочу я.

– Спасибо, – тихо шепчет он.

Затем он берется за узкие бретельки моей майки и поочередно спускает их с моих плеч. Майка сползает до локтей, а потом ниже, обнажая черный лифчик.

Медленно он расстегивает его, сдвигает в сторону, стягивает с моих рук и отбрасывает в сторону.

Мои груди обнажены, – погруженная в это осознание, я чувствую, как сердце замирает в груди.

Вик шумно вздыхает, его грудь тяжело поднимается и опускается прижавшись к моей спине, а губы слегка приоткрыты.

—Знаешь, — шепчет он, не отрывая взгляда от моего обнаженного тела, пока его глаза стеклянеют.

—Каждую ночь, когда мы не засыпаем в одной постели, и я не могу быстро уснуть, я думаю о тебе, твоем теле, и это помогает. Ты даже не представляешь, насколько.

У меня пересыхает в горле.

Его ладони скользят вверх, обхватывая меня сзади, большие пальцы медленно и методично рисуют круги.

— Я так сильно зависим от тебя, Ди. Я знаю, что чип в моей голове заставляет меня по-другому смотреть на многие вещи. Я только что осознал, что сказал тебе, что хочу остаться жить в этом доме. Какой бред. Все-таки у меня бывают моменты ясности. Но когда я думаю о тебе… Никакой чип никогда не заставит меня думать по-другому. — добавляет он.

Я продолжаю думать о его словах, когда его руки скользят к молнии на моих брюках.

Задержав дыхание, я жду, пока он расстегнет их. И он делает это, сдвигая брюки вниз по моим ногам.

Пока он меня не прикасается, а просто смотрит — его глаза затемнены и полны благоговения, дыхание учащенное и поверхностное, и я чувствую его возбуждение под брюками у себя за спиной.

При виде нас в зеркале у меня кружится голова.

Я практически голая, а он все еще полностью одет.

Его руки опускаются ниже, большие пальцы цепляются за резинку моих трусиков. Он спускает их сантиметр за сантиметром в раздражающе неторопливом темпе, пока они не спускаются ниже бедер, и он позволяет им опуститься до моих лодыжек.

Я смотрю на своё отражение, в груди всё стучит.

— Почему ты такая, Ди? — шепчет он, звуча почти… сердито?

Я замираю, внутренности сжимаются. Он разочарован тем, как я выгляжу? Я не испытываю неуверенности, но я видела девушек, которые его окружают. Например, Нину. У неё грудь побольше и…

—Как можно стать еще более сексуальной, чем в прошлый раз? — добавляет Вик, уже с большей долей гнева, сжимая мою грудь до приятной боли и прижимаясь к моей спине. — И что мне теперь делать? Не выходить из этой спальни, пока стояк не отвалится от изнеможения?

О Боже.

— Где тебя научили так говорить? Раньше ты не был таким красноречивым, — с трудом выдыхаю я, пока мое тело извивается в его объятиях.

— Меня никто не учил. Мне достаточно одного взгляда на тебя, и в голове возникают самые грязные мысли, — сообщает он, одной рукой скользя между моих бедер сзади, а затем резко приказывает: — Раздвинь ноги.

— Попроси по-хорошему, — я язвительно бросаю ему.

Он прекращает движение, застывая позади меня. Затем поворачивает мою голову, чтобы грубо впиться в мои губы в коротком, жестком поцелуе. Отпустив меня, он резко бросает: — Больше не буду просить по-хорошему. Я хочу тебя.

В следующую секунду он силой раздвигает мои влажные губы двумя пальцами, безошибочно находит самое чувственное место и давит на него.

Волна наслаждения застигает меня неподготовленной, без пощады. Из меня вырывается стон, и я смотрю на себя в зеркало затуманенным взглядом: мои ноги и бедра дрожат, спина выгибается.

Вик не дает мне времени прийти в себя.

Он поднимает меня на руки, несет к кровати и бросает на неё, словно ему надоело тянуть время.

Затем он опускается на колени между моими бедрами, которые невольно раздвинулись, и погружает туда лицо.

— Подожди! — вскрикиваю я, вздрагивая от первого прикосновения его языка. Его горячее дыхание заставляет меня покрываться мурашками.

Он не ждёт.

Я даже не уверена, слышит ли он меня.

Нежные поглаживания перемещаются вверх, прежде чем его язык проникает внутрь. Пальцы раскрывают меня ещё шире. Его язык скользит по моей и без того возбужденной коже, зубы слегка кусают, а затем его горячие губы безжалостно припадают ко мне, пока я не начинаю задыхаться.

Стоны вырываются из меня, когда мышцы живота сжимаются. Мои пальцы ныряют в его густую шевелюру, а другая рука судорожно сжимает простыню, пока напряжение нарастает в моем лоне.

— Вик… О боже!

Наслаждение переполняет меня сильно и быстро — моя голова откидывается назад, глаза крепко зажмуриваются.

Я едва успеваю прийти в себя, как Вик забирается на меня, его блестящие губы прижимаются к моим грудям.

Его язык кружит вокруг одной из них, зубы слегка покусывают ее, а затем сжимают достаточно крепко, чтобы заставить меня содрогнуться. Затем он меняет положение и переключается на другую грудь.

Это было слишком — остро, сладко и ошеломляюще. И я снова приближаюсь к кульминации, моё дыхание громкое и прерывистое, тело сотрясается судорогами, глаза намокают от ярких ощущений, пронизывающих каждую частицу моего тела.

Я не уверена, как долго это продолжалось.

Но когда я открываю глаза, я вижу, что он склонился надо мной, ладони на матрасе по обе стороны от моих плеч, а его взгляд — глубокий, пламенный и жаждущий.

Он выглядит… одичавшим.

После того как Вик заставил меня испытать три разрядки за считанные минуты…

Мое сердце подскакивает, замирает, снова подскакивает. Чего ещё я о нём не знаю?

— Как… — с трудом вырывается у меня, и я пытаюсь отдышаться.

— Как ты себя чувствуешь, моя красивая жена? — шепчет он, облизывая нижнюю губу.

Я сглатываю, горло сдавливает эмоции, грудь сжимается и наполняется. От того, как он на меня смотрит. Как будто я — воплотившийся сон, и он хочет крепко удержать меня.

— Я уже твоя жена?

— С этой ночи — да.

— И как это произошло?

Он берет мою руку, подносит мое запястье к своим губам, не отрывая взгляда от моих глаз.

— Когда ты сказала мне «да». Я бы не надел это кольцо на твой палец против твоей воли.

Что? Я гляжу на свою руку, прижатую к его губам.

На моем безымянном пальце — красивое маленькое серебряное кольцо с несколькими маленькими блестящими белыми камнями в оправе.

Я слегка приоткрываю рот от удивления. Как это произошло? Я даже не заметила, как он надел его мне на палец.

— Оно такое красивое… Вик. Где ты его раздобыл?

Не отрывая от меня взгляда, он отстраняется, приподнимаясь, и его руки скользят к краю своей кофты.

— Купил в первом круге.

Он по-прежнему полностью одет. Его пальцы, кажется, немного подрагивают.

И я вдруг понимаю, что сейчас происходит. Это ночь признания. Он всё тщательно подготовил. И всю работу делает сам. Старается, чтобы мне было хорошо. Разве это не моя задача сейчас?

— Подожди. — Я приподнимаюсь, сердце у меня почти выпрыгивает из груди, когда его руки замирают.

Впервые с тех пор, как мы сюда пришли, я вижу, как что-то крошится в его зелёных глазах.

Что-то незащищенное и уязвимое вырывается наружу, его кадык судорожно поднимается и опускается.

Мои пальцы нежно обхватывают его запястья. – Позволь мне? – шепчу я.

– Ди, тебе не нужно просить меня так вежливо, – тихо отвечает он, опуская руки. – Делай со мной, что хочешь. Что угодно.

Глядя на него, я испытываю странное чувство внутренней уверенности и светлой радости.

Он мой муж… Вик — мой муж. А я — его жена. Я бы никогда не подумала, что так всё сложится. Конечно, я бы хотела более подобающую, традиционную свадьбу. Но в этих обстоятельствах то, что он устроил для меня посреди всего этого хаоса, — просто бесценно.

И я… чувствую себя счастливой. Я хочу, чтобы и он испытал то, что испытываю я.

Оберегать его и заботиться о нём стало для меня самой естественной вещью, и если именно так он хочет, чтобы я это делала теперь, то именно это я и дам ему.

***

В ту же ночь я вновь направилась с визитом в закусочную «Заря». В основном зале было множество народу и громко шумели, в воздухе витал запах пригоревшего жира с примесью самогона. Гореслав уже поджидал меня у подножия деревянной лестницы. На этот раз он не стал устраивать игры с записками: как только наши взгляды встретились, он молча кивнул и повёл меня на второй этаж, в свое жилище.

Мы прошли по узкому, слабо освещенному коридору. Он отпер крепкий замок и впустил меня внутрь.

Пространство было завалено картонными коробками с лекарствами, химическими колбами и стопками рукописных листов. На подоконнике приглушенно светилась старая лампа с абажуром. И прямо посреди этого беспорядка, на потертом диване из кожзама уютно свернулась кошка — небольшой серый комочек.

Когда за мной закрылась дверь, кошка неохотно приоткрыла один золотисто-желтый глаз, медленно и пристально окинула меня взглядом с головы до ног, а затем снова зажмурилась, тихо мурлыча.

— Это Зима, — сообщил Гореслав, поворачивая ключ в замке. Он по-прежнему был одет в те же мешковатые брюки с подтяжками и белую рубашку, но на этот раз рукава были закатаны ещё выше, обнажая наколки на предплечьях. — Она очень восприимчива. Кусаться не будет, но может сделать исключение, если решит, что ты представляешь угрозу для меня. Но ты же не желаешь мне зла, правда, Дарьяна?

— Нет, — ответила я, оставаясь стоять у двери с скрещенными на груди руками и не спеша ослабляя хватку на рукоятке электрошокера под курткой. — Я пришла поговорить.

— Замечательно. Конструктивный подход, — он подошел к дивану и изящно уселся на самом краю рядом с кошкой. — У тебя восхитительная осанка, Даряна. Для человека с опытом в медицине то, как симметрично у тебя сложен скелет и насколько хорошо развиты мышцы, — просто эстетическое наслаждение. Твоим плечам не помешало бы чаще расслабляться, но даже в этой боевой позе ты выглядишь… просто восхитительно.

Я сдержанно подняла бровь, проигнорировав этот странный, по-научному звучащий комплимент. Он произнес это совершенно деловым тоном, без тени смущения или флирта.

— Ты хотела знать, почему я так заинтересован в тебе, — продолжил Гореслав, ласково поглаживая Зиму своими длинными, татуированными пальцами. — Буду откровенен. По самой своей природе я не могу доверять тем, кто служит карательной системе Совета. Это идет вразрез с моими принципами. Но ты… ты находишься внутри этой системы, при этом не являясь её частью. Ты не веришь их обману. Ты помогаешь людям, нарушая прямые приказы, и рискуешь собственной жизнью ради других. Я это вижу. Твои глаза слишком живые для винтика Совета.

— Ты уже говорил это в прошлый раз, — заметила я, сделав два шага вперёд, но сохраняя дистанцию между нами. Ты по-прежнему не объяснил, откуда у тебя такая убежденность. Ты сказал, что наблюдал за мной три месяца. Но три месяца слежения за патрулями не дают такого понимания. Как ты понял, на что я способна?

Гореслав слегка наклонил голову, и седая прядь выскользнула из его растрепанных волос, упав на острую линию скулы.

— Ты права, — без колебаний согласился он. — Три месяца наблюдений — это всего лишь сбор данных и подтверждение выдвинутой гипотезы. На самом деле я уже очень давно искал именно тебя. У нас с тобой схожие частоты биоэлектрической активности. Когда из архивов до меня дошли слухи, что в городе появился ещё один выживший, я начал по крупицам собирать информацию.

Я нахмурилась:

— Выживший? Ты говоришь об острове изгоев? О лагере? Ты тоже был там?

— Нет, Даряна, — его голос понизился, приобретя пугающе серьезный оттенок. — Я говорю о гораздо более раннем периоде. Я имею в виду то, что произошло, когда ты была совсем малышкой. Ты выжила после нейрохирургической операции, которую провел твой отец.

Мне показалось, будто из комнаты выкачали весь воздух. На моей коже выступил холодный пот. Сердце сделало оглушительный рывок.

Мой отец. Операция в детстве. Секретные протоколы, о которых в башне не знал абсолютно никто, кроме Кардинала и меня. То, что было похоронено под грифом «совершенно секретно» в самых глубоких цифровых хранилищах технополиса!

— Как… — прошептала я, впиваясь ногтями в ладони. — Откуда ты об этом знаешь? Кто ты такой?!!

— Не волнуйся, у тебя сейчас частота сердечных сокращений зашкаливает, а это негативно сказывается на микроциркуляции в мозге, — спокойно, без тени иронии проговорил Гореслав. На его губах играла та же полуулыбка, но глаза смотрели на меня с гипнотической прямотой. — Садись. Это долгий разговор, а я не люблю, когда мои слушатели падают в обморок от гипоксии.

Я не села, но заставила себя сделать глубокий вдох и выдох.

— Рассказывай, — процедила я. — И без твоих загадок.

— Хорошо. Буду говорить языком фактов, раз тебе так привычнее, — Гореслав переплел пальцы. — Твой отец, ученый высшей категории, пытался создать прототип человека, устойчивого к воздействию психотронных излучений и биологических вирусов Совета. Он использовал расширенный спектр генной модификации и провел на тебе сложнейшую резекцию тканей головного мозга. Официально в отчетах лаборатории было сказано, что подопытный ребенок скончался от остановки сердца прямо на операционном столе. Тебя списали. Вычеркнули из реестра живых. Но твой организм запустил компенсаторный механизм. Сердце остановилось, но клетки мозга не погибли. Ты выжила. Таких детей было много. Но до сегодняшнего дня выжили только девять.

— Ошибаешься. Выжило восемь.

— Это по данным твоего крестного.

Что? Откуда он знает Иржи?

Он подался вперед, опираясь локтями о колени и не сводя с меня глаз:

— Ты — Homo Nullus. «Нулевой человек». Человек с заблокированным системным откликом, с феноменальной регенерацией и измененной биоэлектрической структурой. И я... — он указал длинным пальцем себе в грудь, — тоже. Я девятый выживший из тридцати двух детей, которых система списала как биомусор после подобных экспериментов в лабораториях Ведасграда. Мы должны были умереть еще в детстве. Но мы с тобой живы. Мы нашли друг друга.

Я молчала, переваривая услышанное. Слова Гореслава шокировали меня напрочь.

Гореслав выдержал аккуратную паузу, давая мне прийти в себя, а затем продолжил, поглаживая кошку:

— Теперь ты понимаешь, с чем мы имеем дело. То, о чем ты догадывалась, наблюдая за башней — лишь вершина айсберга. Вышки, которые стоят на границах каждого круга — это не защитные глушители от «зараженных». Это психотронные излучатели низкой частоты. Они погружают мозг обычных людей в состояние легкой депрессивной апатии и внушаемости. Именно поэтому население так слепо верит в угрозу извне и боготворит Совет. А ночные патрули СОФ... Думаешь, они ловят беглецов из внешнего мира? Нет, Ди. Они загоняют обратно тех граждан, у кого под действием стресса на мгновение пробивается иммунитет и кто пытается вырваться из зоны влияния вышек. Система держится исключительно на страхе. Запуганным и химически подавленным человеком управлять в сотни раз проще, чем тем, кто начинает задавать логические вопросы. Мы с тобой не подвергаемся этому влиянию. У нас, можно сказать, иммунитет. Поэтому, даже с нейромодулятором в голове у тебя были долгие просветы ясности. Они помогли мне отследить тебя.

— …Хорошо. И что дальше будет?

— Дальше? Я предлагаю тебе официальный союз. Мы будем обмениваться информацией. Мы будем прикрывать спины друг друга. Ты находишься глубоко внутри системы, у тебя есть доступ к закрытым протоколам и оперативным сводкам. У меня есть знания о городе, о сетях, об их цифровых слепых зонах и о том, как обходить их ловушки. Если мы объединим наши ресурсы, у нас появится реальный шанс сломать эту систему.

— Ты хоть понимаешь, чем ты рискуешь, предлагая подобное действующему богоборцу? — уточнила я, чуть сузив глаза. — Одно мое слово в отделе безопасности — и тебя сотрут в порошок.

Гореслав тихо, бархатисто рассмеялся:

— Ты не просто богоборец. Ты ведешь опасную двойную игру. И я безмерно уважаю твои аналитические способности. Риск — это всего лишь математическая вероятность, а я привык работать с высшими порядками вероятностей. Ну так что? Ты согласна стать моим союзником?

Он поднимался с дивана и протянул мне свою исписанную татуировками ладонь. Зима в этот момент сладко потянулась, перевернулась на спину и подставила пушистое брюшко для ласки.

Я смотрела на парня перед собой, на его спокойную уверенность, на его невероятный, холодный и одновременно страстный ум. В его словах была логика. Девятый выживший... Его родители тоже ученые? Вероятно, да.

Я сделала шаг вперед и протянула свою руку.

Но едва наши пальцы соприкоснулись, взгляд Гореслава случайно упал на мою правую кисть.

На моем безымянном пальце поблескивало изящное серебряное кольцо. То самое кольцо, которое час назад надел мне Вик.

Гореслав замер. Его рука на мгновение одеревенела в моей ладони.

Я отчетливо увидела, как его лицо изменилось: привычная отстраненная улыбка мгновенно испарилась, скулы заострились, а в глазах вспыхнуло и тут же погасло какое-то осознание.

Я зафиксировала этот жест. Он заметил кольцо. И его это почему-то задело. О чем он думал? Я совершенно не знала.

Гореслав быстро взял себя в руки, сжал мою ладонь чуть сильнее, и его губы вновь изогнулись в усмешке.

— Да, — сказала я, не сводя с него глаз и не отнимая руки. — Я согласна на союз. Но предупреждаю сразу: если ты меня подставишь или попытаешься сыграть за моей спиной — я тебя найду. И поверь, мои навыки бойца тебе не понравятся.

— Договорились, — тихо проговорил он, медленно разжимая пальцы и отступая на шаг. — В таком случае через два дня я покажу тебе кое-что важное. Будь готова к патрулю в пятом круге.

Я вышла из «Зари», когда город окончательно погрузился в непроглядную ночную тьму.

Воздух седьмого круга был морозным и едким. От моего дыхания в темноту поднимались густые клубы пара. Мозг с жадностью переваривал всё, что рассказал мне этот странный парень: Homo Nullus, психотронные вышки... Картина мира складывалась в единую, страшную мозаику.

И я нашла девятого выжившего. Точнее, он меня. Интересно, какая у него аномалия?... Надо будет спросить.

Я быстро шагала по направлению к станции метро, привычно фиксируя боковым зрением детали улицы: редкие светящиеся окна верхних этажей, обшарпанные мусорные баки, испуганных редких прохожих, торопливо прижимающихся к стенам.

У главного перекрестка на стене полуразрушенного здания висел огромный, слепящий неоновый щит. С глянцевого изображения на город смотрело идеально отретушированное, обнаженное женское тело с безупречными пропорциями. Надпись снизу аршинными буквами вещала:

«ТЕЛО МЕЧТЫ — ПОД КЛЮЧ. БЫСТРО И НАВСЕГДА! Полная био-пластика за 24 часа. Забудь о несовершенствах, данных природой. Стань совершенством сам!»

Я задержала на нем взгляд, чувствуя волну тошноты. Сколько людей в этом проклятом городе поверили в эту иллюзию? Сколько отдало последние деньги за синтетическую «красоту», чтобы стать очередными одинаковыми куклами в руках Совета?

Я отвернулась от рекламного щита и уже сделала шаг в темноту узкого переулка, ведущего к метро, как вдруг...

Сильный, удушающий захват сзади обвил мою шею!

Жесткая ладонь в кожаной перчатке мертвой хваткой зажала мой рот, заглушая вырвавшийся крик. Я мгновенно включила рефлексы бойца — выгнулась, готовая нанести удар локтем в поддых нападавшему и выхватить шокер, но человек за моей спиной зафиксировал меня с нечеловеческой силой.

— Тихо. Не дергайся, — прошептал над самым ухом незнакомый, мужской голос.

Прежде чем я успела осознать происходящее, из-за угла переулка, вынырнув из тени, бесшумно выскочили две темные фигуры в длинных неприметных плащах. В их руках были стволы с глушителями. Нападавшие навели оружие прямо на нас!

Но тот, кто держал меня сзади, сработал быстрее.

Раздались два щелчка: твип-твип.

В свободной руке незнакомца вспыхнул крошечный пистолет с интегрированным глушителем. Обе фигуры в плащах замерли на месте, словно подкошенные, а в следующее мгновение одновременно рухнули лицом в снег. Из пробитых голов тонкой струйкой потекла темная кровь.

Не успела я и глазом моргнуть, как захват на моей шее ослаб. Незнакомец сильным толчком отправил меня вперед, а сам мгновенно растворился в непроглядной тьме переулка, будто его там и не было. Только тихо хрустнул снег за углом.

Я тяжело дышала, мгновенно выхватывая из кобуры оружие и вставая в боевую стойку.

— Стой! — рявкнула я в темноту.

Ответа не было. Лишь эхо моего собственного голоса отскочило от кирпичных стен.

Я осторожно подступила к двум неподвижным телам, лежащим в грязи. Опустилась на корточки и аккуратно перевернула одного из убитых на спину.

Стянула с его лица маску. Под ней оказалось непримечательное, жесткое лицо мужчины лет сорока. Я расстегнула его плащ и быстро обшарила внутренние карманы.

Мои пальцы наткнулись на металлический жетон. Я вытащила его на свет.

На жетоне красовался герб верхних этажей и гравировка: «Служба Специальной Безопасности Башни. Отдел Внешнего Наблюдения».

У меня пересохло во рту. За мной все это время следили.

Это была не уличная шваль и не грабители седьмого круга. За мной велась профессиональная, скрытая слежка. Агенты специальной охраны верхушки башни отслеживали каждый мой шаг от самой «Зари». Успели ли они передать информацию в башню? Боюсь, что узнаю я это только спустя какое-то время.

Я подняла голову, всматриваясь в тьму переулка, куда только что исчез мой неизвестный спаситель. Кто-то ликвидировал ищеек Совета прямо у меня на глазах. Чтобы защитить меня? Не знаю. Но этот «кто-то» явно не хотел быть найденным.

Я спрятала жетон в карман, подняла воротник и быстро шагнула по направлению к светящимся буквам станции метро, понимая: петля вокруг меня затягивается с каждым часом.

Психология притяжения

ГОРЕСЛАВ

Вода закипела с тихим, утробным шипением, и я залил измельчённые листья бадана и сушеную облепиху. Комната наполнилась терпким ароматом. Я поджёг палочку сандала, наблюдая, как сизый дым поднимается к потолку тонкими спиралями. В этой геометрии была гармония. Во всём должна быть гармония. Но внутри меня сейчас её не наблюдалось.

Зима потёрлась о мою ногу, я нагнулся погладить её. Мысли постоянно возвращались к ней. К Ди. К её глазам, к тому, как она напряглась, услышав мои слова о её прошлом, к её недоверию, которое я никак не мог разрушить.

Я не находил себе места со вчерашнего дня. Разум требовал действия, планов, новой информации. Я сбросил тапочки и босиком, стараясь шагать бесшумно, спустился по деревянной лестнице вниз, в столовый зал.

В баре стоял гвалт. Несколько посетителей свернули шеи, заметив мой вид — просторные льняные штаны и отсутствие обуви, — но быстро отвернулись. Здесь многие уже знали, что мне лучше не задавать лишних вопросов. Я все равно не отвечу.

Я подошёл к стойке. Итай протирал пивные кружки, его лицо было сосредоточенным на работе.

— Итай, — негромко позвал я.

Он поднял глаза, и его густая борода дёрнулась.

— Опять босиком? Ты же знаешь, у меня пол не стерильный.

— Бактерии тренируют иммунитет. Скажи мне кое-что. В твоей долгой практике наблюдения за посетителями... кольцо на правом безымянном пальце у женщины всегда является маркером того, что она обручена?

Итай хмыкнул, откладывая полотенце.

— Ну, в девяти случаях из десяти — да. Если это не просто побрякушка, конечно. А что? Та красивая девчонка, что к тебе захаживала с колечком была?

Я промолчал, обдумывая полученную информацию. Девяносто процентов. Слишком высокий процент, чтобы его игнорировать. Какой неприятный исход. Можно ли на него повлиять, если очень постараться?

— Эй, ты чего это? Не расстраивайся раньше времени, Гор, — Итай потянулся под стойку и вытащил потрепанную книжицу в бумажной обложке. — Вот, один клиент забыл на прошлой неделе. Может, тебе пригодится. Та девчонка... ну, которая дважды уже приходила. Она хороша собой, конечно. И явно не из пугливых, раз с тобой связалась. К таким особый подход нужен.

Он положил книгу на стойку. На обложке крупным, вульгарным шрифтом значилось: «Психология притяжения. Как завоевать ту самую».

Я рассеянно посмотрел на книгу, потом на Итая. Комментировать абсурдность ситуации было ниже моего достоинства. Я просто схватил книгу и, развернувшись, быстрым шагом направился обратно к лестнице.

Оказавшись в своей квартире, я бросил книгу на стол и включил лампу. Это была глупость. Мусор для тех, кто не способен самостоятельно понять простейшие процессы биохимии и социальных связей. Но... я открыл первую страницу. Просто глянуть одним глазом на содержимое.

Через полчаса я уже был полностью поглощён чтением. Инструкция была подробной, откровенной и до смешного реалистичной. Она описывала, как завоевать внимание, как выстраивать зрительный контакт, как правильно использовать тактильность. Я никогда о таком сам не думал.

Зима запрыгнула на стол и попыталась улечься прямо на раскрытые страницы, но я мягко отодвинул её. Я читал и визуализировал прочитанное на Ди.

Подарки. Дарить ей подарки. Я и так планировал обеспечить её необходимыми препаратами, но книга советовала начинать с малого, с чего-то личного. Комплименты тоже. Я вспомнил нашу прошлую встречу. Я уже говорил ей искренние вещи. О её выносливости, о костных структурах. Но, судя по её реакции, это не возымело того эффекта, который описывался в книге.

Мой взгляд упал на красную ушанку, брошенную на кресло.

А может, дело в ней? Эта шапка. Она, безусловно, не вписывалась в стандартные паттерны привлекательности, которые транслировала Система. Возможно, она создаёт визуальный диссонанс, отталкивая её на подсознательном уровне?

Вероятность этого была. Надо сменить головной убор на что-то другое.

Я посмотрел на свои руки. Они были жилистыми, сильными — не такими худыми, как в годы жизни на улице, — но, возможно, её архетип идеального партнёра подразумевает большую мышечную массу?

Вопросы в голове множились. Теоретической базы было недостаточно. Требовалось личное исследование.

Я снова спустился в бар. На этот раз я обулся.

У стойки стояла девушка. Я видел её здесь раньше. Она часто смотрела в мою сторону, её мимика и расширенные зрачки явно свидетельствовали о симпатии.

Я подошёл и заказал стакан чистой воды. Девушка тут же повернулась ко мне, её губы растянулись в улыбке.

— Привет, Гор, — протянула она, чуть наклоняясь вперёд, демонстрируя вырез кофты. — Нечасто увидишь тебя здесь. Ты работаешь?

Я оценил её позу. Открытая.

— Привет, — я кивнул, отдаляясь в другой конец стойки. — Итай, — я жестом подозвал бармена.

Тот подошёл, протирая стакан.

— Чего? Уже всё прочитал, за добавкой пришел?

— Она давно сюда ходит? — тихо спросил я его, указывая взглядом на девушку на другом конце.

— А, эта. Полгода уже. Сохнет по тебе, дуреха.

Я повернулся к девушке.

— Позволь мне угостить тебя. Итай, налей нам... то, что дама предпочитает.

Девушка расцвела. Мы сели за небольшой столик в углу.

— Скажи мне, — начал я, когда Итай принёс нам коктейли. — Что именно тебя побудило заговорить со мной?

Она моргнула, её улыбка мгновенно сошла на нет, но она быстро нашлась:

— Ну... ты симпатичный. И... загадочный.

— Загадочный? — я прищурился. — Неопределённость привлекает?

— Да. И... мне нравится твоя шапка. Красная. Она прикольная.

Я погрузился в мысли. Значит, шапка не является универсальным отталкивающим фактором. Интересно.

— Если мы абстрагируемся от моей персоны, — продолжил я. — Что, по-твоему, является ключевым в процессе ухаживания? Что мужчина должен делать, говорить? Какие действия с его стороны наиболее эффективны?

Девушка, видимо, решила, что это такая форма флирта. Она наклонилась ещё ближе, её рука легла на мое предплечье.

— Ну... важно, чтобы он слушал. Делал комплименты. О внешности девушки. О том, какая красивая. Подарки — это тоже хорошо. Но главное — это чувствовать себя особенной.

Я обдумывал её слова, соотнося их с прочитанным. Всё сходилось.

Она придвинулась вплотную, её лицо оказалось в опасной близости от моего. Я просчитал траекторию её губ — она намеревалась инициировать физический контакт.

Я мгновенно, но плавно отстранился, вложив ей в руку её бокал.

— Благодарю. Твои данные были весьма полезны для моего исследования.

Я встал.

— Итай, — я бросил на стойку несколько монет. — Запиши её выпивку на мой счёт. И... — я понизил голос, — не разглашай номер моей комнаты. Никакой личной информации.

Я быстро пошёл к лестнице, не оглядываясь. Итай покачал головой, пряча монеты, а девушка так и осталась сидеть с бокалом, непонимающе глядя мне вслед.

Мне предстояло многое переосмыслить. Ди была сложным элементом. И чтобы её завоевать, мне придётся выйти далеко за рамки своих привычных действий.

ДИ

Жёлтая комната отдыха на нашем уровне считалась единственной безопасной зоной, где нам позволяли сбросить напряжение. Стены здесь были выкрашены в теплые оттенки, свет не резал глаза, а вентиляция тихо распыляла экстракт лаванды. Я сидела в самом дальнем углу, подтянув колени к груди, и смотрела в открытую электронную книгу. Читать так и не получалось. Но мне надо было делать вид.

Мысли постоянно возвращались к Вику, к утренней стычке с Рэдом и, главное, к Гореславу. Его слова продолжали крутиться в голове, выстраивая пугающе картину. Homo Nullus. Девятый выживший. У нас с этим странным парнем в ушанке оказалось слишком много общего. И я до сих пор не могла поверить в это.

Я перелистнула страницу просто для вида, когда боковым зрением уловила движение. Подняла голову.

Рэд стоял прямо передо мной. На нём была всё та же черная форма СОФ, но держался он иначе — напряженно. Куда делась обычная самоуверенность?

— Ты сегодня свободна? — спросил он, не здороваясь.

— Я читаю.

— Я вижу. Но, может быть, ты найдёшь время на разговор?

— Нет, прости. Я не хочу говорить. Я устала.

Он не ушёл. Сделал шаг вперед и опустился на диван напротив. Дистанция между нами сократилась до минимума. Мне это не понравилось. Что он задумал?

— Ты злишься на меня. Что я сделал не так? Я просто пытался предупредить тебя, Ди.

— Я не злюсь, — я отвела глаза от экрана и посмотрела на него. — Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Мы можем поговорить потом. На патруле, например. Мы работаем вместе, этого достаточно.

Рэд подался вперед, упираясь локтями в колени.

— Недостаточно. Мы прошли через слишком многое, чтобы сейчас ты просто отмахивалась от меня, как от чужого. Ты помнишь, как мы прикрывали друг друга на реке? Мы понимали друг друга без слов.

— Это было давно. Прошлое не вернуть, Рэд. Того времени больше нет, и нас тех тоже нет.

Я не успела среагировать. Он протянул руку и крепко обхватил меня за щиколотку, притягивая мою ногу ближе к себе. Пальцы сжались жестко, не отпуская. Гладкое сиденье оказалось очень податливым и я оказалась вплотную к нему, мои ноги на его коленях.

— Я не могу так, — процедил он. — Я думаю о тебе постоянно. Каждую чертову минуту. Ты в моей голове, когда я просыпаюсь, когда выхожу на патруль, когда я просто дышу. Я смотрю на тебя и схожу с ума от того, что ты больше не смотришь на меня как тогда.

— Рэд, отпусти меня.

— Отпущу. Когда ответишь на вопрос. Почему ты так уверена, что у нас ничего не выйдет? Дай нам один шанс.

Я выключила читалку и медленно встала, заставив его разжать пальцы.

— Потому что я люблю другого человека. И я никогда его не предам.

Рэд тоже поднялся. Он прищурился в горьком оскале.

— Ты забыла сказать, как меня? Никогда его не предашь, как меня?

Я не стану говорить, что растерялась. Он имел право на эти слова. И мне было жаль, что всё сложилось именно так.

Но даже если бы тогда рядом не было Рэда — я бы всё равно выбрала Вика. В любом из возможных вариантов прошлого. В любой версии жизни.

Я не стала отвечать. Развернулась и пошла к выходу. Но Рэд окликнул меня, и мои ноги сами остановились.

— Ты любишь человека, который физически не способен любить тебя в ответ, Ди! Который сломан на базовом уровне. Он никогда не даст тебе нормальной жизни. Это нездоровые отношения, это гребаная патология! Зачем ты обрекаешь себя на эту боль? Ты правда настолько себя не ценишь?

— …Ты ничего о нём не знаешь.

— Я знаю его дольше, чем ты! — голос Рэда сорвался, он сделал еще шаг ко мне. — Я вижу, как он сходит с ума. Я знаю, что он становится всё более нестабильным. Он не контролирует себя, Ди. И дело даже не в его нейро-чипе. Дело в том, что однажды он причинит тебе боль, потому что не сможет остановить своего внутреннего демона. Он хищник, а ты просто решила поиграть в спасительницу.

— Ты понятия не имеешь, через что он прошёл, — отрезала я. — Ты не знаешь, что он пережил и с чем борется каждый день.

— Зато я знаю, что он убивал людей, — бросил Рэд. — Я знаю, что он делал это без колебаний. И я знаю, что ты пытаешься его вытащить. Но ты не спасешь человека, который сам не хочет спасаться. Ты забыла вашу первую встречу? Он чуть не отправил тебя на тот свет.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой это, — сдерживая гнев, произнесла я. — Оставь меня в покое. Пожалуйста.

Рэд шумно выдохнул. Он снова попытался сократить дистанцию, протянув руки, чтобы схватить меня за плечи.

Я не стала отступать. Я просто подняла левую руку на уровень его глаз. Серебряное кольцо с россыпью мелких камней отчетливо искрило в свете желтой комнаты.

Рэд замер. Руки остановились в воздухе, так и не коснувшись меня. Он смотрел на мой безымянный палец — и я видела, как с его лица медленно сходит краска. Мне стало не по себе от этой перемены.

— Это... то, о чём я думаю? — голос прозвучал надломленно.

— Да, — я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. — Убери свои руки. Мой муж — очень ревнивый человек.

У Рэда ходили желваки, и по тому, как он сжал кулаки, я поняла: он держится из последних сил. Кивнул — и отступил на шаг.

Я развернулась и направилась к выходу из комнаты отдыха. Не успела я сделать и пяти шагов, как позади раздался удар — кулак Рэда впечатался в пластиковую панель стены. Я лишь качнула головой и ускорила шаг, выходя в ярко освещенный коридор.

На пересечении блоков меня перехватил дежурный координатор. Он был в полной выкладке, нервно прокручивая данные на тактическом планшете.

— Мисс Калиш, — он кивнул мне, останавливаясь. — Подождите, пожалуйста. Сегодня ваш отряд богоборцев перенаправлен. Вы идете в последний круг.

Я нахмурилась. Впервые нас посылают на самое дно. Зачем?

— Девятый круг? Речь же шла о зачистке пятого.

— Планы изменились час назад. Там очень неспокойно. Инструктаж через час, будьте осторожны. Снаряжение выдадут другое, наденете костюмы с двойной кинетической защитой.

Координатор пошел дальше, а я осталась стоять посреди коридора. Изменение сектора, усиленная броня.. В этом что-то таилось. Башня что-то затевала, и это «что-то» мне совершенно не нравилось.

Я направилась в столовую. Нужно было хоть чем-то забить желудок перед рейдом — за сегодня я выпила только чай. Новости, которые я только что услышала, на голодный желудок давили особенно сильно.

В обеденном зале было немного людей. Я взяла поднос с едой и сразу заметила своих. Мия и Валентин сидели за крайним столом и, как обычно, тихо бранились.

— Я тебе говорю, Вал, если ты ещё раз полезешь комментировать мой выбор одежды своими кривыми вкусами, я тебе язычок укорочу, — шипела Мия, агрессивно размешивая ложкой десерт.

— Твоя юбка была на два размера меньше, дорогая моя, — спокойно парировал Валентин, закидывая в рот кусочек яблока. — Скажи спасибо, что я спас тебя от позора. Она уже трещала по швам. О, Ди! Скажи своей подруге, что короткая стрижка — это не для неё.

— Короткая стрижка — это как раз для неё, — отозвалась я с улыбкой. — А вот твой вкус, Вал, застрял где-то в другом веке.

— Моя подружка, — подмигнула Мия, отправляя ложку в рот. — Понял, Валентин? У меня хотя бы есть вкус. А ты до сих пор покупаешь рубашки в отделе для стариков.

— Это классика, — с достоинством ответил Валентин. — Просто ты не разбираешься в моде.

Мия закатила глаза и повернулась ко мне:

— Ди, скажи ему, что я права. Он — старпер.

Я села рядом, отодвинув поднос.

— Я только что узнала, что мою группу перекинули. Идем в девятый круг. В тяжелой броне.

Валентин перестал жевать. Мия отложила ложку и наклонилась через стол, мгновенно растеряв всю свою дурашливость.

— Последний? — шепотом переспросила она, быстро оглядываясь по сторонам. — Значит, слухи подтвердились.

— Какие слухи? — я понизила голос.

— Ну.. Я краем уха слышала в оружейной, — Мия придвинулась еще ближе. — Вчера ночью в пятом круге нашли два трупа. Агенты специальной безопасности с верхних этажей. Убиты чисто, профессионально. Никаких следов.

Мои щеки похолодели. Те самые «ищейки», которые следили за мной от «Зари». Те самые, которых снял неизвестный стрелок с глушителем.

— И при чем здесь последний круг? — спросил Валентин.

— На верхушке паника, — ответила Мия. — Аналитики Совета решили, что это какое-то сопротивление начало зачищать элитных силовиков. Они уверены, что координация идет с самого дна, из последнего круга. Поэтому сегодня туда бросают нас с богоборцами. Грядет масштабная зачистка. Берут всех, кто покажется подозрительным.

Я смотрела на зеркальную поверхность стола, обдумывая события. Совет ошибся. Они искали сопротивление там, где его не было в этом конкретном случае. Кто-то убрал хвост, прикрывая меня, а в итоге башня решила утопить в крови целый круг. И я буду частью этого карательного рейда.

Оставив друзей, я ушла к себе. Переоделась в легкую базовую одежду, оставив тактический костюм в шкафчике, и решила подняться в жилой блок офицеров. К Вику.

В его апартаментах было темно и тихо. Я аккуратно прикрыла за собой дверь и прошла в спальню. Вик спал, раскинувшись на широкой кровати поверх сбитых простыней. Он только недавно вернулся с тяжелого дневного патруля. Его волосы еще были влажными после душа, на скуле виднелась свежая царапина после бритья, а грудь мерно вздымалась. В расслабленном состоянии он казался таким спокойным, совершенно не похожим на того, кем его считали остальные.

Я опустилась на край матраса, стараясь не разбудить его. Просто смотрела на него несколько минут, разглядывая каждую черту. Потом наклонилась и легко поцеловала его в теплую щеку.

Его глаза еще не открылись, но рука мгновенно взметнулась вверх, обхватила меня за талию и рывком притянула вниз, прямо на него.

Я тихо охнула, оказавшись прижатой к его груди. Вик приоткрыл один глаз. В них еще плавал сон, но хватка на моей талии была сильной.

— Ты куда-то собралась? — с хрипотцой спросил он.

— Через час у меня патруль, — я провела пальцами по его влажным волосам, убирая прядь со лба. — В последнем кругу.

Он нахмурился, сон мгновенно слетел с его лица. Он прижал меня к себе еще крепче, зарываясь лицом в мой воротник.

— Останься. Скажи, что заболела.

— Я не могу, Вик. Это приказ координаторов, бросают весь отряд. Я не буду делать ничего глупого, обещаю. Просто патрулирование круга.

Он тяжело вздохнул, его пальцы медленно поглаживали мою спину.

— Возвращайся целой, Ди. Ко мне. Пожалуйста.

— Вернусь. А когда вернусь, нам нужно будет серьезно поговорить.

Он чуть отстранился, заглядывая мне в глаза.

— О чем?

— Обо всем, — я улыбнулась уголками губ. — Отдыхай пока.

Про себя я уже приняла решение. Я расскажу ему о Гореславе. О том, что узнала. Я обещала Гору молчать, но Вик — мой муж. Мой единственный близкий человек в этом обезумевшем месте. Я не смогу вести двойную игру и прятать от него такую информацию. Если мы вместе, значит, до конца.

Мы пролежали так еще минут двадцать. Я слушала, как выравнивается его пульс, как дыхание снова становится глубоким. Когда его хватка на моей спине ослабла, я осторожно высвободилась из его рук.

Встала, поправила сбившуюся одежду и аккуратно укрыла его одеялом до самых плеч. Я постояла у двери какое-то время, глядя на его спящий силуэт.

— Я скоро вернусь, — прошептала я в темноту комнаты. — Обещаю.

Ночные бродяги

ЗОРАН

Зоран опирался обеими руками на шаткий деревянный стол в заброшенном ангаре. Свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака потертую карту Ведасграда. Он не двигался. Только желваки ходили под кожей на острых скулах. Мужчины вокруг него говорили по очереди, докладывая обстановку. Зоран слушал.

— Двое из наших легли сегодня ночью, — сказал Клим, проведя ладонью по обожженной щеке. — Кто-то выследил их в седьмом круге. Сработали чисто.

Зоран поднял голову. Шрам над его левой бровью — старый, рваный след от приклада — дернулся.

— Найдите, кто это сделал. И вырежьте.

— Сделаем, командир.

В сыром помещении находилось около двадцати человек. Ночные бродяги. Те, кто собирал оружие по кускам и спал вполглаза. Они смотрели на командира с немым уважением, замешанным на страхе. Зоран знал цену этому взгляду и умело им пользовался.

— Мы ускоряемся, — сказал он, обводя группу взглядом. — Серые вбивают свою ложь через экраны каждый гребаный час. Они жрут наши земли, выкачивают ресурсы, а людей загоняют в бетонные стойла. Вы видите это сами.

— В старых книгах писали, — подал голос Амун, переминаясь с ноги на ногу. — Хватает лишь одного поколения, чтобы любую дичь сделать нормой. Если мы промолчим, наши дети будут расти в этой мясорубке и бетоне и думать, что так и надо.

— Мы и есть это поколение перемен, — отрезал Зоран. — И мы их остановим.

— Как? — выплюнул молодой парень из угла. Он нервно дергал ремень автомата. — Их легионы. Башни, дроны, полный контроль.

— В лоб мы не пойдем. Будем бить по суставам. Ломать систему изнутри, резать логистику, вытаскивать людей. Пока эта махина не сожрет сама себя. Сегодня ночью у богоборцев усиленная смена в девятом кругу. Мы выходим на наблюдение. Смотрим их маршруты, оцениваем реакцию. Нам нужно знать, насколько они опасны, когда мы начнем брать СОФ в заложники через неделю.

— Говорит человек, который годами сидел в своей деревне, — раздался насмешливый голос из темноты. Мужчина с кривым носом сплюнул на земляной пол. — А теперь приперся в столицу и учит нас воевать. Ты пришел сюда ради своего сына, Зоран. Родиону не помочь.

Зоран медленно выпрямился. Перенес вес на правую ногу — левая привычно заныла тупой болью. Он подошел к говорившему вплотную.

— Я ждал, потому что строил сеть. Искал ресурсы. А теперь закрой рот. Мне здесь нужны бойцы, а не нытики. Не нравится — дверь за спиной.

Мужчина отвел взгляд. Зоран развернулся к столу.

— Мы здесь не одни. Я хочу представить вам человека, без которого половина нашего снаряжения была бы куском металлолома.

Из самого темного угла поднялся высокий седой мужчина.

— Это Рахим Калиш, — произнес Зоран, и по ангару прокатился гул удивления. — Настоящий. Тот клоун, которого крутят по экранам в Технополисе — качественная генная подделка. Рахим ушел с материка до того, как они запустили свою телеэпопею. Его взяли на границе материка, готовили к казни. Мы вытащили его год назад.

Рахим вышел на свет. Зоран коротко пожал ему руку.

— Рахим разработал для нас парализующие заряды, С добавил Зоран. — С ними мы начнем брать патрули СОФ живьем. А теперь.. — он обвел всех взглядом. — Расходимся. Готовьтесь к выходу в девятый круг.

Люди молча потянулись к выходу, растворяясь в ночи. В ангаре остались только двое. Зоран достал из кармана мятую пачку, прикурил сигарету.

— Ты знал, что Даряна жива? — спросил он тихо, глядя на тлеющий конец сигареты. — И что она здесь, в Ведасграде?

Рахим долго молчал. Оперся руками о стол.

— Знал.

Зоран сжал зубы. Дым обжег легкие.

— …Почему молчал?

— Потому что наша работа требует холодной головы, Зор. Если бы ты сорвался искать ее, мы бы потеряли все. Откуда ты узнал о ней?

— Я видел ее, — Зоран выпустил дым в сторону. — В форме богоборцев. Она была у меня на мушке. Я почти спустил курок.

Лицо Рахима посерело. Он шагнул вперед, забыв об осторожности.

— С ней…

— Я не выстрелил, — оборвал Зоран. — Палец почему-то свело. Не смог.

Рахим тяжело выдохнул и прикрыл глаза.

— Спасибо.

— С того дня я пустил за ней слежку. Она ходит в «Зарю». А мы оба прекрасно знаем, кто держит эту нору. Шапочник.

Упоминание Гореслава отдалось горечью во рту. Пять лет назад этот ублюдок в красной ушанке остановил Зорана на общей вылазке. Заставил пощадить девку из СОФ. Задвинул лекцию о милосердии. А через час эта сука застрелила Михая, сына Зорана, прямо на его глазах.

— Гореслав поставляет нам медикаменты, — напомнил Рахим.

— Мне насрать на его бинты, — Зоран шагнул к ученому, его глаза потемнели. — Если я встречу этого проповедника, я всажу ему пулю в горло. Чтобы больше его поганый язык не повернулся о милосердии трепать. А если Дара с ним спелась…

Рахим мрачно усмехнулся.

— Ты не тронешь ее, Зор. Я тебя знаю.

— Ты знал мальчишку, который бегал за ней в деревне. Время прошло, Рахим. Из-за чертова острова нас теперь разделяет десять лет разных жизней. Я другой.

— Мне жаль твоего сына, Зор, — после паузы произнес Рахим.

— …Прошло пять лет. А я до сих пор вижу его кровь на снегу. — прошептал он.

Зоран отвернулся, перенес вес на левую ногу и тут же поморщился, слегка припадая на нее. Перелом, который он получил десять лет назад, спасая Дару от гончих, сросся криво.

— Сядь, — приказал Рахим, подходя ближе. — Дай посмотрю ногу.

— Обойдусь.

— Сядь, я сказал.

Зоран неохотно опустился на ящик. Рахим закатал его штанину, пальцами прощупал изуродованную кость.

— Воспаление. Что колешь?

Зоран назвал препарат. Рахим нахмурился:

— Это синтетика высшей очистки. Такую в город гоняет только Гореслав.

— Я беру у перекупщиков. В три раза дороже, — огрызнулся Зоран. — Я ничего не возьму из рук этого Шапочника.

***

Девятый круг вонял ржавчиной и жженой проводкой на каждом шагу. Неоновые вывески мигали, выхватывая из темноты узкие переулки. Зоран двигался бесшумно. Черная тактическая маска полностью скрывала его лицо и волосы, оставляя только узкую прорезь для черных глаз.

Его люди рассредоточились по сектору, фиксируя передвижения усиленного патруля богоборцев. Но Зоран вел только одну цель.

Даряна шла в замыкании группы богоборцев. Собранная, плавная в движениях. Зоран отслеживал каждый поворот ее головы. Дождался момента, когда отряд разделился на перекрестке, и Дара шагнула в темный переулок для проверки периметра.

Зоран скользнул за ней. Его шаги поглощал влажный после выпавшего снега асфальт. Она остановилась. Не оборачиваясь, произнесла:

— Я знаю, что это ты снял хвост с меня в седьмом круге. Спасибо.

Зоран замер в пяти шагах от нее. Рука машинально легла на бедро, рядом с кобурой.

— Я не буду спрашивать, кто ты и зачем это делаешь, — Дара говорила спокойно, ее голос тихим эхом отражался от кирпичных стен. — Но я чувствую, что мы делаем одно дело.

Она медленно повернулась. Взгляд скользнул по его маске. В груди Зорана что-то сжалось. Жесткое, давно забытое чувство. Он никогда не терял контроль, но сейчас пальцы сами потянулись к краю маски.

Дара плавно вскинула руку.

— Не надо. Это опасно. Если судьба сведет еще раз, тогда и посмотрим друг на друга. Хотя я сомневаюсь, что мы встретимся снова.

Она опустила руку на рукоять своего импульсного пистолета. Зоран мгновенно напрягся, подался вперед, готовый выбить оружие. Дара заметила это и мрачно ухмыльнулась. От этой циничной, взрослой усмешки по спине Зорана пробежал озноб. Она больше не была той милой девочкой из деревни, которая снилась ему.

— Расслабься, — выдохнула она. — Ты не так меня понял. Мы не встретимся, потому что я ухожу из богоборцев. Больше никаких патрулей.

Зоран вопросительно наклонил голову. Дара достала пистолет из кобуры.

— Сегодня ночью я его потеряю. Спецсборка башни. Думаю, кому-то оно будет нужнее.

Она медленно присела и положила тяжелое оружие на бетон. Выпрямилась, коротко кивнула и сделала шаг, собираясь уйти.

Сверху раздался металлический скрежет — сорвался кусок подбитого дрона. Инстинкты командира ночных бродяг сработали быстрее разума. Зоран рванул вперед, схватил Дару за плечи и жестко впечатал спиной в кирпичную стену, уводя в самую глубокую тень под балконом.

Она коротко ахнула, ее пальцы впились в его локти. Они замерли так. Расстояние между лицами — пара сантиметров. Горячее дыхание Зорана вырывалось сквозь ткань маски паром, оседая влагой на ее приоткрытых губах.

Он смотрел на ее рот. На напряженную жилку на шее. Мозг затопило адреналином, который внезапно смешался с неожиданной похотью. Девять лет он не чувствовал ничего подобного. С того самого дня Апокалипсиса. Все эти годы внутри была только ледяная пустота и жажда мести. А сейчас его накрыло с головой.

Грязные мысли пронеслись в сознании. Задрать эту чертову форму. Прижать ее к мокрому кирпичу так, чтобы она не могла пошевелиться. Взять жестко, без разговоров, почувствовать, как она стонет под ним, стирая из ее памяти все эти десять лет разлуки. Заставить ее принадлежать только ему. Не снимать маску. Сделать так, чтобы с первым касанием, с первым толчком, она поняла, что это ОН.

Руки Зорана сжались на ее плечах сильнее. Он подался вперед. Его правое колено раздвинуло ее ноги, силой вклиниваясь между бедрами, упираясь в ткань брюк на самом стыке. Он хотел прижаться еще плотнее, вдавить ее в стену всем видом.

Он двинул коленом выше. Дара не стала кричать или вырываться. Она сработала как настоящий боец. Короткий, сильный удар ее колена снизу вверх пришелся точно в его изуродованное левое бедро.

Боль вспыхнула ослепительной белой вспышкой перед его глазами, прострелив до самого позвоночника. Зоран зарычал сквозь стиснутые зубы и отшатнулся, выпуская ее из рук. Нога подкосилась.

Он бросил на Дару последний, потемневший взгляд, развернулся и, сильно хромая, растворился в черной пасти переулка.

Он знал, что они еще встретятся.

Кровавый апельсин

В кабинете Оды Гербель на восьмидесятом этаже горел единственный настольный светильник. Лиловый свет выхватывал из полумрака корешки фолиантов на высоких стеллажах. Элмис стоял у массивного стола, заложив руки за спину. Он молча наблюдал, как Ода неторопливо счищает кожуру с кроваво-красного апельсина, аккуратно поддевая её длинным ногтем. Её белый кот, замерев на подлокотнике кресла, следил за процессом с таким же отстранённым интересом, что и сама хозяйка.

— Город нестабилен, — произнесла Ода, не поднимая глаз от фрукта. — На нижних уровнях сформировалась подпольная структура. Они начали методично истреблять наших бойцов.

— Всё поправимо, — мягко ответил Элмис. — Любая социальная аномалия поддаётся корректировке, если вовремя изменить частоту воздействия на массы.

Ода подняла на него холодный взгляд.

— Меня сейчас больше интересует твоя пациентка. Даряна Калиш.

Элмис плавно перевёл взгляд на свои тонкие длинные пальцы, сохраняя идеальную осанку.

— Мы проходим плановую терапию. Показатели её нейроактивности находятся в пределах нормы.

— Вот как? — Ода отложила очищенную дольку. — Вчера она подала официальное прошение Богдану Калишу. Хочет покинуть отряд богоборцев. Ссылается на состояние здоровья. Девочка, которая сама рвалась в богоборцы, внезапно просит перевода. Как это объяснить, Элмис?

Он выдержал вежливую паузу, обдумывая ответ, но Ода продолжила:

— С ней происходит нечто совершенно нелогичное. В башне у каждого есть своя роль. Никто не отказывается от неё добровольно. На следующем сеансе с ней проведи более глубокое сканирование. А затем доложи результаты лично перед собранием Совета. Мы должны знать причину. Когда назначен ваш следующий сеанс?

— Через час, — учтиво отозвался Элмис.

Ода загадочно усмехнулась. Она встала, подошла к своему столу и выдвинула верхний ящик. Достала узкий металлический футляр и протянула ему.

Элмис открыл крышку. На темном бархате лежала ампула с прозрачной жидкостью. Он поднял взгляд на женщину.

— Помнишь, что мы делаем в подобных случаях? — Ода чуть склонила голову.

— Разумеется, — Элмис изящным движением убрал футляр во внутренний карман халата.

Ода шагнула к нему вплотную и медленно провела ладонями по его щекам. Элмис послушно прикрыл глаза.

— С закрытыми глазами, — тихо произнес он, — всё ощущается в точности так, как в те времена.

Ода приблизила губы к его уху.

— Тогда тебе придется никогда их не открывать.

Элмис мягко перехватил её запястья и легко поцеловал её морщинистые пальцы.

— Соблазн крайне велик. Но меня ждет работа.

Ода усмехнулась, провожая его взглядом, пока он плавно направлялся к выходу.

Спускаясь в свой кабинет через стеклянный переход, Элмис остановился. Внизу, в ботаническом саду среди искусственных папоротников, стояла Даряна. Он привычным жестом поправил круглые очки на переносице, вглядываясь в её силуэт.

Внутри шевельнулась знакомая меланхолия. Молодость. Такая хрупкая, мимолетная константа в сложном уравнении вечности. Она полна огня, она искренне верит, что способна сломать законы этого мира, не понимая, что безжалостная башня перемалывает любых героев. Элмис слишком часто наблюдал, как этот огонь загорается и гаснет в глазах людей. Любовь, борьба, надежда — всё это лишь короткая вспышка перед неизбежным финалом.

И всё же, в этой наивной обреченности крылась невероятная, чистая красота, ради которой стоило продолжать наблюдение.

ДИ

Я пришла в кабинет Элмиса ровно в назначенное время. Обычно наши сеансы начинались сразу, но сегодня всё пошло не по графику.

Элмис закрыл дверь, достал из кармана небольшой сканер и молча обошел периметр кабинета. Убедившись в отсутствии прослушки, он всё равно не произнес ни слова. Лишь посмотрел на меня своими проницательными темно-голубыми глазами, приложил палец к губам и жестом пригласил выйти.

Я ничего не понимала, но пошла за ним.

Мы вышли в стеклянный переход, ведущий к искусственному водопаду. Шум падающей воды здесь стоял оглушительный. Элмис остановился у самых стеклянных перил.

Я облокотилась на барьер, глядя вниз, на бурлящий поток.

— Какая здесь глубина? — спросила я, стараясь перекричать шум.

— Почти как в настоящем озере, — неторопливо, не повышая голоса, ответил Элмис. Его баритон странным образом пробивался сквозь грохот воды. — Но дело даже не в глубине. Здесь работают мощные подводные течения. Они засасывают и отфильтровывают воду с невероятной силой. Поэтому такой шум.

Он встал рядом.

— Здесь нас не услышат. Загляните в мой правый карман, Даряна.

Я скосила взгляд и осторожно отодвинула край его белого халата. В нос ударил тонкий, приятный аромат его парфюма. Во внутреннем кармане лежал какой-то металлический футляр.

Элмис поправил свои очки и запахнул халат.

— Я должен был ввести вам этот препарат во время сегодняшней терапии, — спокойно произнес он.

— …Что там?

— Сильнодействующее снотворное. Вы бы уснули, а я получил бы возможность детально просканировать ваш затылок. Даряна, вы попали под серьёзное подозрение верхушки. Ваше внезапное заявление об уходе из отряда богоборцев расценили как крайне нетипичное поведение.

Я выругалась про себя, но внешне осталась спокойной.

— Я предварительно посоветовалась с Иржи, он одобрил легенду. Дедушке я сказала, что хочу работать умом, а не силой. Физические нагрузки и стресс плохо влияют на моё состояние.

Элмис задумчиво посмотрел на воду.

— Весьма правдоподобно. Я подтвержу эту версию в своем докладе перед Советом.

— Советом? Ты будешь выступать перед верхушкой?

— Они сами спустятся на девяностый этаж, — он кивнул. — Я обязан отчитаться. Вы первая в истории башни, кто добровольно отказывается от статуса среднего этажа. Мне придется как-то объяснить им этот феномен и заверить, что ваш нейрочип функционирует штатно.

— Спасибо, Элмис.

Он посмотрел на меня с легкой, несвойственной ему тревогой.

— Я прикрою вас. Ради Нового Рассвета. Но учтите: если кто-то другой из специалистов решит провести независимый осмотр...

— Буду решать проблему по месту.

Элмис покачал головой.

— Будьте предельно осторожны. СГБ уже приставила к вам наблюдателей.

Он легким кивком указал в конец коридора. Я бросила взгляд через плечо. У лифтов стоял мужчина в неприметном сером костюме. Ищейка.

— Пройдемте на скамью, — предложил Элмис.

Мы сели. Он достал планшет и принялся вводить фиктивные данные о моем сеансе. Я коснулась его рукава, останавливая.

— Элмис, я видела странные колонки в девятом круге. Черные. Цилиндрические. Огромные. Они издавали низкий гул даже на огромном расстоянии. Что это за устройства? Ты случайно не знаешь?

Мужчина замер. Снял очки и медленно протер их краем белоснежного халата.

— Случайно знаю. Я даже знаком с их создателем.

Я удивленно подняла брови.

— …Только не говори, что это ты?

— Нет, — он надел очки обратно. — Это проект отца Оды Гербель. В свое время я имел честь быть его ассистентом.

— Подожди, — я нахмурилась, сопоставляя факты. — Оде на вид лет семьдесят. Как ты мог быть ассистентом её отца?

— …Это очень долгая история. Возможно, когда за нами не будут столь пристально наблюдать, — он бросил короткий взгляд на агента СГБ в отдалении, — я обязательно расскажу вам её. Но если вкратце... Ода бы очень обрадовалась такой оценке её внешности. Ей восемьдесят шесть. А я... старше её. Но не в биологическом плане.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

— Что? Но тебе на вид не больше тридцати!

Элмис позволил себе мимолетную, загадочную полуулыбку и перевел тему.

— Насчет черных колонок. Вы описываете БВУ. Башни Волнового Управления. Их монтируют в последних кругах, иногда в тюремных блоках или определенных секторах города. Они генерируют низкочастотные волны, воздействующие напрямую на лимбическую систему.

— И что они делают? Простым языком.

— Подавляют эмпатию. Усиливают базовую агрессию. Нарушают фазы сна и, при длительном воздействии, постепенно разрушают способность к критическому мышлению. Это абсолютное оружие контроля. Люди, долго находящиеся в зоне их покрытия, становятся либо крайне внушаемыми, либо неконтролируемо агрессивными — в зависимости от калибрации частот.

— Они… чтобы управлять, да?

— Да. Управляемое население не способно на организованный бунт. Если жители нижних кругов постоянно находятся на грани срыва, их легко объявить «особо опасными» и ликвидировать без лишних формальностей. Если же они впадают в апатию — получаются идеальные, покорные работники. В любом случае Совет остается в выигрыше.

— И это законно?

Элмис невесело усмехнулся и слегка откинулся на спинку скамьи.

— В Ведасграде законно абсолютно всё, что одобряет Совет. Вы должны это понимать. По официальным документам эти установки проходят как «системы промышленного климат-контроля» или «акустические отпугиватели птиц». Но вы сами видели их в действии. И видели, что они делают с людьми.

Мой мозг быстро переваривал информацию. Девятый круг. Оружие, бьющее по психике. Какой ужас…

Элмис наклонился чуть ближе, его лицо стало предельно серьезным.

— Я хочу предупредить вас. Дело касается Ладвика. Иржи рассказал мне, что нейрочип извлечь ему не удалось. Они пока работают над этим. Но, Даряна. Ни в коем случае не допускайте, чтобы Ладвик находился в радиусе действия БВУ.

Я невольно подалась вперед, сжимая край скамьи.

— Это критически опасно для него, — строго произнес Элмис. — Он уже находится на грани, его психика и без того тяжело травмирована после технополиса. Добавьте этот мощный внешний стимул, и он превратится в слепое оружие. Совет либо использует его для бойни, либо выставит неконтролируемой угрозой и изолирует навсегда. Отряды СОФ иногда заходят в зону действия вышек. Вы должны предупредить его. Сделайте это сегодня же. Он сегодня на смене?

— …Нет. Сегодня его отряд на отдыхе.

— Хорошо. У вас есть время.

Я крепко запомнила его слова.

— От этого излучения можно как-то защититься? — прошептала я.

— Единственный надежный метод — не входить в зону покрытия БВУ, — Элмис покачал головой. — Можно попробовать использовать портативные шумоподавляющие устройства, они глушат низкие частоты. Но они весьма громоздкие и неудобные.

Он быстро набросал название модели на клочке бумаги и передал мне. Я сунула листок в карман и искренне поблагодарила его.

Вернувшись на свой этаж, я сразу пошла в апартаменты Вика. Там оказалось пусто. Было время ужина. Я спустилась в столовую сектора, но среди серых форм его широких плеч тоже не было. На выходе меня перехватила Мия.

— Ди! Ты чего носишься?

— Мне срочно нужно найти Вика.

— Пошли в тренировочный посмотрим, его смена обычно там железо тягает.

Мы быстрым шагом направились в спортивный зал. Внутри гудело эхо ударов и лязг тренажеров. Часть команды Вика отрабатывала спарринг в центре мата, но его самого не было.

Зато я заметила Нину. Она растягивалась у стенки. Я попыталась развернуться, чтобы избежать встречи, но она уже поймала мой взгляд и целенаправленно направилась в нашу сторону. Чёрт.

— Уведи меня отсюда, — шепнула я Мии.

Поздно. Нина остановилась прямо перед нами, нагло оглядывая меня с ног до головы.

— Вика ищешь? — протянула она с издевательской ухмылкой.

Я молча вздохнула, глядя ей в переносицу.

— А его здесь нет, — злорадно сообщила Нина.

— И где он? — вмешалась Мия, мгновенно считывая её агрессию.

Нина пожала плечами, картинно поправляя спортивный топ.

— Как так получается, что я о его местонахождении и планах знаю больше, чем его собственная девушка?

Я сжала кулаки. Мия поджала губы и бросила на меня обеспокоенный взгляд.

— Не девушка, — произнесла я абсолютно спокойным тоном.

Брови Нины поползли вверх. Мия тоже недоуменно повернула ко мне голову.

Я медленно подняла правую руку и продемонстрировала серебряное обручальное кольцо.

— Жена.

Я с садистским удовольствием наблюдала, как наглая самоуверенность мгновенно стирается с лица Нины. Её губы приоткрылись в немом шоке, глаза забегали, не находя слов.

Я развернулась и кивнула Мии на выход. Мы вышли в пустой коридор.

— …Жена, значит? — с придыханием переспросила Мия.

Я кивнула, выискивая глазами дежурного по этажу.

— Офигеть, — Мия покачала головой, на её лице расплылась широкая улыбка. — Кто бы мог подумать. Даряна Калиш теперь… Даряна Горак. Вау.

Я тихо хмыкнула.

Навстречу нам шел куратор оперативных групп. Я преградила ему путь.

— Скажите, где сейчас находится группа Альфа-Семь?

Куратор сверился с тактическим планшетом.

— Половину группы час назад перебросили в девятый круг. Вчера богоборцы разметили там множество объектов для проверки, и сегодня СОФ проводит полную зачистку сектора.

Тело резко онемело. Я попыталась сделать вдох, но грудная клетка будто перестала мне подчиняться и застыла на месте.

Вик сейчас в девятом круге. Там, где работают вышки БВУ. Он еще никогда раньше не спускался на самое дно с отрядом, и никто не знает, как эти частоты прямо сейчас ломают его психику.

Я резко повернулась к Мии.

— Прикроешь меня? Если кто спросит — скажешь, что я срочно поехала в город к маме.

— Чего? — Мия округлила глаза. — А ты сама куда собралась?

— В девятый круг, — бросила я на ходу, срываясь на бег в сторону лифтов.

Голос зверя

ВИК

Ублюдское место. Девятый круг.

Я шел вдоль бетонной стены, и под черепом, прямо в мозговых извилинах, медленно что-то ворочалось. Живое. Чип? Хрен там. Железяка не давит так, будто изнутри распирает опухоль. Это было мое. Собственное.

На запястье завибрировал тактический планшет. Новая точка. Мы зачищали сектора этого круга от дезертиров и беглых зеков. Группа рассыпалась по квадрату, работали поодиночке. Так быстрее и меньше шансов, что кто-то из своих поймает пулю в спину.

В висках пульсировало. Я остановился, достал флягу. Вытряхнул на ладонь две таблетки, которые всучил мне Иржи, и закинул их в рот. Запил теплой, отдающей пластиком водой.

Мусор. Не работают эти пустышки. Дали, чтобы я свою психосоматику развлекал, пока они там что-то решают насчет чипа.

Стиснул зубы. Закрыл глаза.

Надо сместить фокус. Подумать о хорошем.

Ди.

Я заставил себя вспомнить, как она спит, уткнувшись носом мне в ключицу. Запах её кожи. Ощущение её пальцев на моей шее. Только это держало кукушку на месте. Я цеплялся за неё, как за ветку над пропастью.

Инстинкт сработал на долю секунды раньше, чем мозг обработал угрозу.

Я резко ушел в сторону, бросая тело к земле. В то место на стене, где только что была моя голова, ударила пуля, выбив фонтан кирпичной крошки.

Тень метнулась в проем заброшенного завода.

Я рванул следом.

Кровь вскипела мгновенно. Это не была обычная злость от того, что в тебя стреляли. Это был черный гнев. Я гнал ублюдка по ржавым металлическим лестницам, через пустые, провонявшие мазутом цеха. Он петлял, спотыкался. А я нагонял. И чем быстрее я бежал, тем сильнее эта дрянь внутри меня разворачивалась в полный рост.

Раз. Два. Три.

Я нагнал его у тупиковой стены.

Перед глазами поплыло.

Я моргнул. Свет из разбитого окна резал глаза, пришлось зажмурить глаза.

Когда открыл их, не понял, как оказался там, где оказался.

Я стоял, тяжело втягивая пыльный воздух. В правой руке — табельный ствол. В левой — кусок армированного бетона. Тяжелый. С его краев что-то капало. Красное.

Я опустил взгляд.

Дезертир лежал у моих ног. Точнее, то, что осталось от его головы.

Я тупо смотрел на окровавленный камень в своей руке.

Можно сколько угодно списывать всё на чертов чип. Оправдываться контролем башни, внешним воздействием. Но это трёп. Самообман для слабаков. Руку поднимал я. Бил я. Эта бездна всегда сидела во мне — с самого лагеря, с острова. Она просто ждала повода проявить себя.

И самое паршивое, глядя на это месиво под ногами, я понял одно: мне это понравилось. Я улыбался, когда размазжил ему череп. Зверь внутри сожрал меня, а я даже не подавился.

Сзади раздался какой-то звук. Сдавленный вдох.

Я медленно повернул затекшую шею. С пальцев сорвалось несколько капель, запачкав обувь.

Я вытер лоб тыльной стороной запястья, оставляя на коже широкий кровавый след. Всмотрелся в темноту цеха.

Из тени шагнула Ди.

Блядь.

Только не она.

ДИ

~ час назад ~

Я нашла их по внутреннему радару богоборцев. Доступ мне еще не перекрыли, и планшет исправно выдавал координаты.

Заброшенная фабрика в девятом круге. Бетонный забор, ржавая колючка, мутный желтый свет фонарей. Типичная зона для отбросов, которых система решила запереть поплотнее. Я приложила браслет к сканеру. Замок лязгнул, створка с натужным скрипом поползла в сторону. Форма богоборца всё ещё работала как универсальный ключ, но я прекрасно понимала: если меня здесь поймают без приказа, да еще после рапорта об увольнении — меня из сектора не выпустят.

Внутри стояла гробовая тишина. Одинаковые серые коробки зданий жались друг к другу, окна заколочены или занавешены тряпьем. Я сверилась с картой. Сигнал от датчика Вика шел от старого цеха с массивной железной дверью.

Я обошла здание со двора. Ржавая пожарная лестница. Металл пачкал ладони и скрипел под подошвами, пока я лезла наверх. На крыше ледяной ветер чуть не сбил с ног, но я пошатнулась не от холода.

Они стояли прямо в бетоне. Огромные, черные цилиндры. Вышки БВУ. Низкочастотный гул не слышался ушами — он бил по низам, отдавая вибрацией прямо в ноги.

Твою мать.

Вик же прямо под ними! И хуже всего то, что он наверняка считает эту накатывающую агрессию своей собственной. Своим личным мраком. Я метнулась к лестнице на спуск, перескакивая через ступени.

Я выскочила из-за угла и резко затормозила.

Вик стоял у кирпичной стены. У его ног валялся человек в крови.

Лицо Вика — сплошная, слепая ярость. Щека перепачкана чужой кровью. Взгляд пустой, стеклянный.

— Вик, — я сделала шаг вперед. — Это не ты. На тебя влияют.

Он дернулся. Мужик на бетоне вдруг захрипел и попытался отползти в сторону. Вик мгновенно вскинул ствол, целясь ему в голову.

— Нет! Стой!!

Он замер, но дуло не опустил.

— Он стрелял по моим, — тихо сказал Вик. — Ранил двоих. А теперь мне его пожалеть?

— Он уже наказан тобой, Вик. Опусти пистолет. Ты не палач.

Вик дернул плечом. Ствол качнулся.

— Может, и палач. Сколько можно с ними возиться?

— Ты сам говорил, что нельзя становиться такими, как они. Ты говорил, что надо сохранить себя. Это самое главное.

Желваки на его скулах дернулись. Взгляд стал осмысленнее, но рука всё ещё не опускалась.

— Забери у меня ствол, Ди, — процедил он сквозь зубы. — Я не остановлюсь. Забери. Сама.

Я подошла к нему вплотную. Взялась за его запястье. Мышцы каменные. Пришлось буквально разжимать его пальцы по одному. Пистолет звякнул об пол, я отпихнула его ногой. Обломок кирпича он выронил сам.

— Всё, — я не отпускала его руку. — Ты справился. Послушай меня внимательно, Вик. На крыше стоят вышки БВУ. Они бьют по мозгам, разгоняют агрессию. Это они тебя накрутили. Элмис предупреждал меня, что тебе нельзя к ним подходить. Я не успела тебе сказать об этом. Уходим.

Вик закрыл глаза. Выругался.

— Сука… А я поверил. Поверил, что это всё я. Хотелось просто ломать кости.

Мужик на бетоне зашевелился. Я обернулась, велела лежать. Куда там. Он дернулся, вцепился мне в лодыжку и рванул на себя. Я пошатнулась, теряя равновесие.

В следующую секунду Вик сорвался с места.

Он сгреб мужика за горло, оторвал от земли одной рукой, как пустой мешок, и поволок к краю крыши. Я даже слово сказать не успела. Короткий хрип — и глухой шлепок внизу.

Я подлетела к парапету. Вик тоже смотрел вниз. Лицо абсолютно мертвое.

— Ты зачем это сделал?! — выдохнула я. — Зачем, Вик!

— Он тебя тронул. — Вик даже не обернулся.

— Это гребаные колонки! Ты же понимаешь, что это не ты хотел его убить!

Он медленно повернул ко мне голову. Криво усмехнулся.

— Удобно как. Можно теперь всё списывать на них. Дело не в вышках, Ди.

— Хватит! Это излучение, оно лезет тебе в голову!

— То, кем я был, никуда не делось. — Он смотрел сквозь меня. — Я всегда был таким. Ты просто поставила это на паузу. А теперь всё возвращается.

Я схватила его за куртку, встряхнула.

— Слышишь гул? Это частоты. Уходим, пока ты нас обоих не порешил.

Он выдохнул. Плечи чуть опустились.

— Да… Уходим. Сейчас доложу своим.

Достал рацию. Буднично сообщил о ликвидации. А у меня холодело в животе от наблюдения за ним. Колонки колонками, но он скинул человека с крыши даже не моргнув.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух чуть охладил мою внутреннюю истерику. Я на ходу начала прикидывать маршрут:

— Так. Подожди. Сейчас сверюсь с навигатором. Свернем за тем блоком, до границы восьмого круга минут двадцать пешком...

Резкий рывок.

Моя голова запрокинулась назад. Вик вцепился мне в волосы на затылке и жестко дернул на себя. Спина впечаталась в его грудь. Я дернулась, пытаясь оторвать его пальцы от своей головы.

— Какого черта?! Вик, пусти! Мне больно!

Он ослабил хватку, но руку не убрал. Ткнулся носом мне в макушку.

— …Прости. Захотелось.

— Захотелось?? — я всё-таки вывернулась, отлетела от него назад и потерла шею. — Борись с этой дрянью! Пожалуйста, Вик! Соберись.

Он молча протер лицо грязной ладонью.

— Ди, я клянусь, я не помню, как подошел к тебе. Будто очнулся только что. Внутри всё горит. Злость, желание — всё в одну кучу. Хочется то ли ударить кого-то, то ли... Черт. Я теряю контроль. Мне надо было до тебя дотронуться. Грубо. Валим отсюда подальше, мне хреново.

Мы бежали почти без остановок. Через полчаса влетели на КПП восьмого круга. Бетонные рамы пискнули, считав наши пропуска, и створки разъехались. Только по пути к метро я немного сбавила шаг.

— Что именно ты там чувствовал? — спросила я. — Только злость?

— Злость. И стену, — он говорил спешно, сканируя улицу. — Смотрю на людей — вижу врагов. Ты тоже на секунду показалась мне чужой, когда пушку забирала. Чуть не отшвырнул. Хорошо, что ты говорила. Голос пробился через шум.

— Эти колонки глушат эмпатию, — я растерла плечи. — Разгоняют агрессию. Идеально для сектора с отбросами. Из людей делают либо овощей, либо цепных псов.

Вик криво ухмыльнулся, наконец посмотрев на меня.

— Ты слишком умная для богоборца. Башня теряет ценные кадры. Пошли в метро.

На платформе он продолжал дергаться: резкие повороты головы, пальцы постоянно в движении, взгляд мечется по углам. У самого края он резко замер и повернулся ко мне.

— Отдай ствол, Ди.

Я сделала шаг назад, пальцы сами легли на кобуру.

— Нет. Позже.

— Отдай, — повторил он, и разговорная ирония из его тона испарилась.

— Нет. Ты всё еще не в себе. Ствол пока будет у меня. Приедем в башню, тебя отпустит — заберешь. Не хочу, чтобы ты делов сейчас натворил. Я тебе верю, Вик.

— А я себе — нет.

Он шагнул вплотную. Боже, опять?

Пошел гул, из тоннеля вынырнул поезд. Двери зашипели и разъехались. Я шагнула внутрь, думая, что он идет следом, но Вик остался на платформе.

— Ты идешь? — я обернулась в дверях.

Вместо ответа он рванулся ко мне, сгреб ладонью мою шею и въелся в губы жестким, соленым от крови поцелуем. А в следующее мгновение просто толкнул меня в плечо. Я потеряла равновесие, завалилась назад и шлепнулась на пластиковое сиденье.

Двери мгновенно схлопнулись. Поезд дернулся.

Я вскочила, подлетела к стеклу. Вик смотрел на меня стеклянным взглядом и пятился назад. В его правой руке отсвечивал вороненый металл.

Я ухватилась за кобуру —там было пусто. Вытащил. Пока целовал и оттолкнул, спокойно вытащил мой пистолет.

Вагон набрал ход, темнота тоннеля сожрала его силуэт. Хотелось выбить это чертово стекло и побежать по шпалам назад. Но я понимала: там, на платформе, его уже нет. И искать его сейчас бесполезно.

Это был не он. Это была та дрянь у него в голове. И я его из-под земли достану. Настоящего.

Возвращение и откровения

Я перевернулась на кровати в третий раз, простыня скомкалась под боком. Уснуть после того, что случилось на платформе в метро, не получалось. Я смотрела в темный потолок и гоняла по кругу одну и ту же мысль: где сейчас Вик, куда его понесло с моим пистолетом в кармане?

То, как он технично забрал у меня оружие во время поцелуя и впихнул меня в вагон, до сих пор бесило. Его плавило от этих вышек в девятом круге, мозг кипел, и бог знает, что он сейчас творит.

В дверь негромко поскреблись. Три коротких щелчка — Мия.

Я поднялась, накинула куртку прямо на майку и щелкнула замком. Она скользнула в комнату, шурша форменной тканью оператора, и сразу уселась на край стола.

— Ты чего не спишь? — Мия прищурилась. — Вид паршивый, Ди. Что стряслось?

Смысла вилять не было.

— Я была на заброшке в девятом. Нашла Вика.

Мия почти подпрыгнула на месте.

— Ты с ума сошла? Тебя и так пасут. Иржи мне всё рассказал — Ода под тебя роет из-за этого твоего рапорта об уходе, ты на мушке у СГБ. Какой ещё девятый круг ночью, Даряна?

— Я разговаривала с Элмисом. Он рассказал о вышках излучателях в последних кругах. Они доводят жителей до грани страха и агрессии. Мне надо было предупредить Вика, что они опасны для него. Но я не успела… Его накрыло так, что он дезертиру башку разнес камнем, а потом с крыши скинул. У метро отобрал мой пистолет и ушел обратно в темноту. Я хочу пойти его искать. Если он в таком состоянии нарвется на патруль, его просто обнулят, Мий.

— Никуда ты не пойдешь, — подруга перехватила мое запястье, когда я потянулась к берцам. — Ночная вылазка сейчас — это всё, финиш! Тебя закроют в комнатах СГБ, репутации и так нет. Утром, Ди. Всё решим утром. Иржи подключит своих людей из Нового Рассвета, они отыщут Вика. Мы перехватим его.

Я посмотрела на её пальцы на своем рукаве, потом ей в лицо.

— Ты в последнее время слишком часто общаешься с Валентином и Иржи. Прямо в курсе всех раскладов. Подружилась?

Мия быстро убрала руку и отвела глаза.

— Я просто не хочу, чтобы тебя шлепнули за углом. Ложись спать, Ди. Завтра Иржи всё разрулит, я сама с ним переговорю. Всё, я ушла. И не ревнуй меня к другим знакомым, ладно? Шучу-шучу. Спокойной ночи!

Дверь за ней тихо защелкнулась.

Идти на рожон прямо сейчас действительно было глупо — на первом же КПП повяжут без удостоверения богоборца.

Я зашла в ванную, скинула вещи и встала под душ. Горячая вода немного отпустила зажатые мышцы, но мысли не остудила. Кожа горела, когда я наконец выключила кран, наскоро вытерлась и натянула свободные домашние штаны.

Вышла в комнату в полумраке, свет зажигать не стала. Сделала два шага к кровати и остановилась. Сердце испуганно подскочило.

В кресле у окна кто-то сидел.

Огромный темный силуэт, руки в карманах куртки, плечи опущены. Он сидел настолько неподвижно и тихо, что от этого безмолвия по спине побежали иголки.

— …Вик? — позвала я.

Ни звука, ни вздоха.

Я подошла ближе, наклонилась к нему.

— Вик, не пугай меня. Ты как сюда пролез?

Он не ответил. Я протянула руку, прижала пальцы к его шее, выискивая артерию. Кожа была холодной, но под подушечками пальцев едва заметно толкался пульс.

— Эй, очнись, — я коротко провела по его щеке. Ладонь наткнулась на что-то липкое и подсохшее.

Я развернулась к столу и врубила маленькую настольную лампу. Жёлтый свет залил кресло.

Меня передернуло. Он был практически весь в крови. Куртка, ворот майки, серые тактические брюки — всё в темных грязных пятнах. Лицо серое, под глазами чернота.

Вик медленно, будто через силу, поднял веки и уставился на меня мутным взглядом. Кое-как сфокусировался.

Медленно вытащил руки из карманов. Я посмотрела на его ладони — костяшки были разбиты. Кожа содрана, из глубоких трещин сочилась свежая сукровица.

Заметив мой взгляд, он попытался убрать руки за спину и откинулся обратно на спинку кресла.

— Что случилось? — я сделала шаг вперед, не отрывая глаз от его пальцев. — Где тебя носило?

— Нормально всё. Работа, — хрипнул он.

— Это не работа, Вик. Зачем ты стены кулаками ровнял?

Он промолчал, щека болезненно дернулась. Он сидел, уставившись в пол, и тяжело дышал. Я подошла, встала над ним, чтобы заставить смотреть на себя.

— Чтобы помнить, — выдавил он наконец, не поднимая головы. — Чтобы, блядь, не забывать, что этими руками я не должен к тебе прикасаться, пока в моей голове эта дрянь.

— Что за чушь, Вик? — я присела перед ним на корточки, пытаясь поймать его взгляд. — Это просто руки. Обычные твои руки. И я хочу, чтобы ты меня трогал.

— Ты не понимаешь, Ди, — он вскинул голову. В глазах у него была паническая чернота. — Когда меня переклинивает, я себя не контролирую. Сегодня я тебя за волосы рванул, завтра вообще… Чёрт! Я разбил кулаки, чтобы они болели. Чтобы каждый раз, когда мне захочется к тебе потянуться, эта боль напоминала, что мне нельзя.

Я смотрела на его отчаяние. Он же реально в это верил. Калечил себя, чтобы спасти меня от самого себя, и всё равно пришел сюда, сидел в темноте и ждал меня.

— Сядь нормально, — я потянула его за край куртки в сторону кровати. — Пожалуйста, сядь на матрас.

Он послушно пересел на край кровати, сгорбился, уперев локти в коленки. Я опустилась перед ним на колени, осторожно взяла его за запястья, стараясь не задевать разорванную кожу. Он вздрогнул, но руки не убрал. Я поднесла его разбитые пальцы к лицу, едва коснулась губами содранных костяшек.

— Прости, — хрипнул он, и его плечи заметно повело вниз. — Прости за всё это. За то, что творю.

— За что именно? — я отняла его ладони от своих губ, но из рук не выпустила. — За то, что ты пытаешься меня защитить? За то, что боишься стать животным, каким тебя эта башня делает? Я такие извинения не принимаю, Вик. Ты мне ничего плохого не сделал.

— Я сделал тебе больно у завода.

— Ты сделал это, потому что тебе мозг выжигали аппаратурой. Ты сам сказал, что очнулся только потом. И ты сразу отпустил, когда я попросила.

Вик покачал головой, уставившись в пол между своими ботинками.

— Этого мало, Ди. Я должен знать, что больше не сорвусь. А я не знаю. Поэтому буду бить руки, пока они, сука, не запомнят.

— Нет, — я отпустила его запястья, обхватила его лицо ладонями и силой заставила поднять голову. — Больше ты себя трогать не будешь. Если начнет крыть — придешь ко мне и скажешь нормальными словами. Я сама решу, когда тебе можно меня касаться, а когда нет. Понял меня?

Он долго смотрел на меня, а потом просто ткнулся лбом мне в шею, тяжело выдохнув. Всё его тело разом обмякло, навалившись на меня всем весом.

— Где ты был после метро? — я медленно гладила его по затылку. — Куда ушел со стволом?

— Бродил вокруг сектора. Думал. В башке этот шум стоял, голос требовал кого-нибудь вскрыть. Я представлял, как поднимаюсь наверх башни, нахожу тех мразей, которые эти чипы и вышки придумали, и рву их голыми руками. Помогло. Отвлекся от мыслей о тебе.

— То есть придумывать убийства наверху — это лучше, чем прийти ко мне?

— Лучше я буду крутить в голове мясорубку, чем случайно сделаю это с тобой, — он отстранился и жестко посмотрел мне в глаза. — Ты — единственное, что у меня вообще есть, Ди. Если я тебя поломаю, мне больше незачем будет держать себя в руках. Я лучше сдохню от этой боли в кулаках, но к тебе не подойду, пока не буду уверен.

— Пошли, — я поднялась и потянула его за собой за рукав. — Надо промыть этот кошмар, пока заражение не началось. Потом спать ляжешь.

Он поднялся без споров, поплелся за мной в ванную.

Под лампой его руки выглядели еще хуже — месиво из грязи, цементной пыли и крови. Я пустила теплую воду, подставила ладонь под струю. Вик стоял за спиной, пусто глядя в зеркало над раковиной. Взгляд у него был абсолютно отсутствующий.

— Давай сюда, — я потянула его за предплечья.

Он протянул руки. Я подставила его ладони под воду, струя сразу стала грязно-розовой. Вик даже глазом не повел, когда мыльная пена попала в открытые раны.

— Больно? — спросила я, аккуратно смывая грязь чистой тряпкой.

— Нет.

Я миллиметр за миллиметром вычищала остатки бетона из его кожи. Он не дергался, только дышал глубже, утыкаясь мне лицом куда-то в плечо.

— Ты правда не думаешь, что я могу причинить тебе вред? — тихо спросил он, касаясь губами моей шеи.

— Нет, — ответила я, не отрываясь от работы. — Не думаю.

— Зря. Я уже накосячил выше крыши. Я всегда буду портить всё, к чему прикасаюсь. Я слабый, Ди. У меня тормоза отказывают, я себя не контролирую.

Я бросила мыльную тряпку на бортик раковины. Развернулась к нему, обхватила его лицо мокрыми руками и заставила поднять голову.

— Посмотри на меня. Живо. Глаза открой и смотри.

Он поднял веки. Тяжёлый, затравленный взгляд, под зрачками сплошная чернота.

— Ты не делаешь мне больно, Вик. Мне плохо только тогда, когда ты начинаешь изображать из себя мученика и шарахаешься в сторону. Когда решаешь за двоих, что я должна тебя бояться. Ты мне выбора не оставляешь, а я хочу выбирать сама. И я выбираю тебя. Со всеми твоими заскоками, разбитыми кулаками и голосами в башке. Понятно?

— Ты любишь монстра, — его губы дёрнулись, он мотнул головой, пытаясь вырваться из моих ладоней.

— Я люблю тебя. Не то, что ты творил на зачистках. И не то, кем тебя пытались сделать на острове. Тебя.

Я прошлась большими пальцами по его скулам, стирая грязные потёки воды вперемешку со следами крови. Развернулась к полке, достала бутылёк с антисептиком, мазь и чистые бинты.

— Садись на табурет, — скомандовала я.

Вик послушно опустился, уставившись в стену. Я обильно залила его ободранные костяшки прозрачным раствором. Он даже мышцей на лице не повёл, только шумно выдохнул сквозь зубы, когда жидкость запенилась на ранках. Я нанесла мазь на марлевые салетки и начала накладывать повязку, фиксируя суставы, чтобы остановить сукровицу.

Закончив, я взяла мокрое полотенце и принялась оттирать бурые пятна с его шеи и ключиц. Он сидел неподвижно, позволяя делать с собой всё что угодно.

Вик перехватил мои запястья своими забинтованными руками, переплел пальцы, наплевав на боль, и прижал мои ладони к своим губам.

— Помоги мне, — выдавил он. — Пожалуйста. Давай просто забудем всё. Хоть на час.

Я кивнула. Не выпуская его рук, шагнула к ванне и крутанула оба крана до упора. Горячая вода хлынула сильным потоком, по кафелю сразу пополз пар. Пока раковина наполнялась, я встала у него за спиной и принялась за пуговицы его пропитанной грязью рубашки. Медленно, одну за другой, расстёгивала пуговицы.

Я провела ладонями по его голой груди — кожа была прохладной, несмотря на душный пар, и вся покрыта старыми, хорошо знакомыми мне на ощупь шрамами.

— Иди, — я кивнула на воду. — Ложись.

Вик перешагнул через бортик и опустился в ванну. Я услышала, как он шумно выдохнул, когда горячая вода поглотила его тело. Я быстро скинула свои штаны и майку, бросила их на табурет и забралась в воду напротив него. Ванна была узкой, мои колени сразу упёрлись в его бёдра, а вода поднялась почти до самых краёв.

— Иди сюда, — Вик потянулся вперёд, обхватил меня за талию и пересадил к себе, устроив между своих ног спиной к своей груди.

Он обнял меня со спины, устроил подбородок у меня на макушке, и мы замерли так. Было слышно только, как капает кран и как выравнивается его дыхание у меня над ухом. Его забинтованные ладони лежали на бортиках. Грудная клетка за моей спиной поднималась и опускалась в одном ритме с моей.

— Я не хочу тебя потерять, Ди, — негромко сказал он мне в волосы.

— Не потеряешь.

— Не хочу, чтобы ты видела меня таким… сломанным.

— Это временно, Вик. Это пройдёт, а я буду рядом, пока ты выкарабкиваешься.

Он ничего не ответил. Просто развернул меня в воде лицом к себе. Его ладони, обмотанные белой марлей, легли мне на плечи. Он потянул меня на себя, заставляя сесть к нему на колени верхом. Вода с шумом плеснула через край кафеля, заливая пол. Из-за тесноты я оказалась прижата к нему вплотную, чувствовала каждое движение его тела, жёсткий, горячий пах, упёршийся мне между ног, и рваный ритм его дыхания.

Вик потянулся вперёд и поцеловал меня. Его губы сначала были жёсткими, но быстро смягчились, когда я ответила. Мои ладони скользнули по его мокрым плечам, обхватили шею, пальцы запутались в волосах на затылке. Я плотнее притерлась к нему, ловя ртом его выдохи. Он сорвался мгновенно — осторожность слетела, уступая место чистой жажде. Он въелся в мои губы уже по-настоящему, грубо, сминая их и толкаясь языком глубже, забирая весь воздух.

Его забинтованные руки рванули вверх, проехались по моим бокам, и зафиксировали мои ягодицы, с силой прижимая меня к себе. Под водой это встречное движение вышло хлёстким. Я почувствовала, как по телу прошла сильная судорога, из горла вырвался стон, который он тут же заглушил новым поцелуем.

Вик дёрнул бёдрами вверх, проминаясь сквозь толщу воды прямо в меня, дразня и заставляя выгибаться в его руках. Живот свело горячим спазмом.

Мои ладони спустились по его шее ниже, я прошлась ногтями по его плечам. Вик спустился поцелуями к моей шее, прикусил кожу возле ключицы — на грани боли, так, что я дёрнулась, сильнее сжимая его своими бёдрами. Его пальцы скользнули вперёд, сжимая мою грудь под водой. Напор был на грани фола, но мне именно это сейчас и было нужно — чувствовать его вес, его животную, нерастраченную силу, которая наконец-то переключилась с убийств на любовь.

— Ди, — прохрипел он, отрываясь от моей шеи. Его глаза блестели в темноте, зрачки расширились полностью. Он тяжело дышал, толкаясь пахом в моё бедро. — Я сейчас не выдержу. Руки… бинты эти сучьи мешают. Хочу содрать. Или лучше… остановиться.

— Не смей, — я перехватила его за запястья под водой, силой удерживая его ладони на своей талии. — Касайся меня.

— Могу сделать больно.

— Не сделаешь. Я знаю. Если пережмёшь — я скажу, и ты притормозишь. Доверься мне уже, хватит дёргаться.

Вик шумно выдохнул, сдаваясь. Его пальцы в мокрой марле остались на моей коже. Он начал медленно, с нажимом водить ладонями по моей талии и бёдрам, вжимая меня к своему изнывающему от напряжения паху. Каждый его толчок под водой отзывался острой, тянущей дрожью внизу живота. Контраст между его напряжённым телом и этой вынужденной, сдерживаемой осторожностью сводил с ума.

Вода в ванне постепенно остывала, но мы не заботились, чтобы открыть кран. Наконец он замер, уткнувшись лицом мне в изгиб шеи. Его тело всё ещё подрагивало от напряжения, но он заставил себя остановиться.

— …Ди. Просто посиди так. Больше ничего не надо.

Я устроилась поудобнее, перебирая его влажные волосы.

— Слушай, я поговорю с дедушкой, — тихо сказала я, прижимаясь щекой к его виску. — Сделаю так, чтобы тебя убрали из СОФ. Скажу ему, что ты не вывозишь такие нагрузки по здоровью, пусть переведут в архив или на внутренний периметр. Чтобы ты в город больше не ходил.

Вик коротко хмыкнул, не поднимая головы.

— Не прокатит. Они не идиоты, Ди. Последнее обследование показало, что я могу пахать за троих. Верхушка не поверит в резкий сбой.

— Мне плевать, поверят они или нет, — я разозлилась, сильнее сжав пальцами его плечо. — Я всё равно добьюсь, чтобы тебя освободили от рейдов в нижние круги.

— Не надо, — он поднял голову и серьёзно посмотрел на меня. — Мы только привлечём к себе лишнее внимание всей комендатуры. Особенно после твоего рапорта об увольнении. Если сейчас ещё и я начну соскакивать, нас обоих быстро упакуют в изолятор для проверки чипов. Не дёргайся. Остаётся только ждать, пока Иржи придумает, как вырезать эту хрень из моей головы. А пока я сам найду способ держать себя в руках. Справлюсь.

Я обняла его крепче, закрывая глаза. Спорить сил не было. Мы сидели в тишине, пока пар над водой полностью не растаял, а сама вода не стала совсем прохладной.

Мы выбрались, когда начали мёрзнуть. Я помогла ему обтереться большим полотенцем, он уже не протестовал и не пытался прятать руки. Потом я увела его в комнату, уложила на простыни и забралась под одеяло рядом. Вик сразу перевалился на бок, уткнулся лицом мне в плечо и подгреб меня под себя, крепко обняв поперёк живота. На этот раз руки не убирал, его забинтованная ладонь легла мне на бедро, прижимая к себе.

— Можно мне остаться на ночь? — спросил он, хотя глупее вопроса было не придумать.

— Спи давай.

Я лежала в темноте, перебирая его пряди на макушке, смотрела в окно и думала, сколько ещё таких ночей у нас впереди, прежде чем он перестанет считать себя просто цепным псом системы.

Вик был единственным, перед кем я готова была дать слабину. Гордая, привыкшая всё решать сама, я впервые в жизни чувствовала себя уязвимой — и это было странное ощущение. Как будто ты летишь на машине без тормозов под откос на огромной скорости и при этом радуешься, зная, что финал близко.

Он был моей слабостью. Тем единственным, от чего я никогда не откажусь. Мне хотелось забрать его себе, вырвать у этой проклятой башни из лап, у всей этой системы и запереться где-нибудь подальше от их радаров.

И я не сдамся. Я за него зубами грызть буду.

Потому что знаю — случись такое со мной, он бы точно не отступил.

Достигнув дна

ВИК

Мне снилось, что я держу её за горло.

Пальцы въелись в кожу под челюстью, я давил со всей силы, а она даже не дёргалась. Просто смотрела на меня, пока глаза не подёрнулись мутной плёнкой. И я во сне ухмылялся. Мне, сука, было хорошо.

Я подорвался с матраса так, что в глазах потемнело. Свалился на пол, ободрав забинтованные кулаки, и пополз назад. Майка липла к лопаткам, по лбу тёк пот. Спина впечаталась в стену.

В комнате стояли сумерки. Рядом, на скомканной простыне, лежала Ди.

Я замер, не дыша. Смотрел на неё, как на призрака. Живая?

Пополз обратно к ней на коленях, стараясь не шуметь. Наклонился над самым лицом. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась. Я протянул руку, аккуратно, одними подушечками пальцев прижался к её шее. Под кожей чётко толкалась кровь.

Раз. Два. Три.

Живая. Целая.

Ноги сразу обмякли, я сполз спиной на пол. Сидел, уставившись в угол, пока дыхание не выровнялось.

Кошмар был настолько осязаемым, что ладони до сих пор зудели от фантомного ощущения её шеи под пальцами. Меня колотило.

С края кровати свесилась её тонкая рука. На безымянном пальце было обручальное кольцо — простой серебряный ободок. Я осторожно перехватил её запястье, стараясь не разбудить, и прижался губами к её ладони.

Какая же херня у меня в башке творится.

Ди будет просить, чтобы меня списали из штурмовых отрядов СОФ. Думает, если меня запрут в архиве или оставят охранять внутренний периметр, всё наладится. Наивная. Она не понимает, как устроена эта башня. Богдан Калиш — не просто её дедушка, он куратор СГБ. Если его внучка, которая только что подала рапорт об увольнении, начнёт убирать из рейдов своего мужика, верхушка мгновенно сложит два и два. Нас сдадут в изолятор на калибровку чипов до того, как она успеет договориться. Я не могу так всех подставить. Иржи, Кардинала, Новый Рассвет — всех, кто пытается нам помочь.

Но хуже всего было другое. Даже если её план сработает. Даже если меня оставят здесь, на средних этажах, за безопасными стенами, где нет чёртовых вышек БВУ.

Это ничего не изменит.

Излучатели в девятом круге просто сняли с меня тормоза, оголили то, что я пытался закопать глубже. Но этот урод внутри — он мой. Он снится мне каждую ночь. В этих снах нет никаких колонок и инфразвука, там есть только я. Тот самый монстр до встречи с Ди, который привык решать вопросы силой и ломать кости.

Я опасен для неё.

Прямо сейчас, когда она спит и доверяет мне, я остаюсь бомбой с часовым механизмом. В один день я просто не успею проснуться.

Я медленно поднялся с пола, придерживая бинты на руках, и встал над ней.

Ди спала спокойно, положив одну руку под щеку. Растрёпанные тёмные волосы разметались по подушке. Такая сильная, упрямая на людях, сейчас она выглядела совсем беззащитной.

Она — единственное чистое, что вообще осталось в моей грязной жизни. Единственный человек, ради которого я до сих пор заставляю себя дышать каждое утро. И именно поэтому я не имею права подпускать себя к ней пока слишком близко. Я не могу стать причиной её боли. Не после всего, что она ради меня сделала.

Надо что-то решать. И решать быстро, пока этот город не проснулся.

ДИ

Я открыла глаза. Не знаю сколько времени прошло, но тело немного отдохнуло. На постели рядом никого не было. Одеяло валялось комом, простыня под рукой остыла.

Я села. Вик не ушёл бы просто так после вчерашнего. До общего подъёма и построения отрядов СОФ оставалось ещё полно времени, на часах не было и пяти.

Я быстро натянула штаны, зашнуровала берцы и вышла в пустой коридор жилого яруса.

Дверь его комнаты оказалась незапертой. Внутри пусто, шмотки убраны, кровать заправлена. Чёрт. Руки затряслись от злости. Куда он опять делся? Какого хрена ему на месте не сидится?

Я спустилась на технический этаж, проверила спортзал. Тренажёры стояли в темноте, маты пустые.

Надо было как-то прийти в себя, паника уже мешала нормально соображать. Я пошла по стеклянному переходу между жилыми блоками. Посмотрела вниз — там, этажами ниже, зеленел искусственный ботанический сад, а рядом работал водопад.

Я спустилась по служебной лестнице к самому нижнему барьеру, поближе к воде. Села на бетонный выступ у края бассейна, куда уходил поток.

Мысли скакали одна за другой. Что с ним происходит? Этот гул от вышек в девятом круге вытащил из него всё самое паршивое, но Вик упёрся и считает, что дело только в нём самом. Боится меня покалечить.

Я вспомнила, как на острове мы ночевали у костра, далеко от этой душной башни, её чипов и комендантов. Там было темно, искры летели в небо, и Вик просто был рядом. Там мы были обычными людьми. А здесь из нас планомерно делают чудовищ.

Неожиданный толчок в лопатки прервал мысли.

Я не успела обернуться. Пальцы соскользнули с гладкого бетона, и я полетела вниз.

Вода врезалась в лицо, попадая в ноздри и уши. Я ушла глубоко. Вынырнуть, глотнуть воздуха — это всё, о чём я сейчас думала.

Я рванула вверх, заработала ногами, но тут под водой заскрежетало железо. Включилась автоматическая система очистки. Лопасти фильтра на дне чаши закрутились, пошла тяга, и меня со всей силы потянуло вниз, прямо к железным решёткам.

Лёгкие горели. Я попыталась сделать гребок, но намокшая одежда и тяжёлые берцы тянули на дно не хуже насоса. Силы кончались, в глазах замелькали белые пятна. Я поняла, что не выгребу.

Боже, неужели… Нет, я не хочу умирать!!

И вдруг гул моторов стих. Лопасти фильтра замолкли.

Рядом сильно плеснуло. Мутный силуэт промелькнул сверху, сильные пальцы вцепились в ворот моей куртки и потянули меня вверх. Меня выдернули на поверхность, а потом поволокли по мокрому кафелю, дальше от края бассейна.

Я лежала на спине. Воздух никак не проходил, в лёгких стояла вода. Я не видела, кто надо мной наклонился — перед глазами всё плыл серый туман.

Кто-то с силой, всем весом надавил мне на грудь раз, другой. Из горла фонтаном хлынула вода, я судорожно, со свистом втянула воздух и сильно закашлялась.

Туман перед глазами начал рассеиваться.

Я приоткрыла веки, вытирая лицо мокрой ладонью. Очертания человека надо мной стали более чёткими.

— Ты? — прохрипела я, едва шевеля губами. — Ты… спас меня.