Читать книгу: «Леопард»

Часть I. Глава 1. Долг

— Юная леди, не так быстро!

Грозный голос старушки, уже не поспевающей за прытью своей подопечной, задрожал по всей комнате, но не заставил Дию остановиться. Она только прыснула и юркнула за дверь в коридор, полностью растрепав труды воспитательницы у себя на голове. Теперь густая копна тёмных волос застилала ей взор и надоедливо щекотала нос.

Куда сбежать на этот раз?

Дия лукаво прищурилась и заячьими прыжками спустилась по мраморной лестнице. Она помнила по своему горькому опыту, что третья ступень снизу всегда скользкая, поэтому заведомо перепрыгнула её и приземлилась на пышный ковёр прямо под ноги служанки, несущей посуду для завтрака. Та испуганно вскрикнула, но не успела ничего понять, как юный вихрь растворился меж высокими колоннами. За спиной раздавались только охающие причитания Берели:

— Ну и куда же подевалась эта дикарка?! Герцог увидит её в таком состоянии, и мне, как всегда, выслушивать его замечания! Ну, чего встала? Иди куда шла!..

Весенний ветер, проникающий в замок через распахнутые окна, задувал ей в лицо. Длинные коридоры с раскинутыми повсюду цветными витражами, стеклянными вазами с маленькими деревцами и высокими полотнами картин проносились перед глазами яркими пятнами. Стук каблуков туфелек о блестящий пол вёл озорную девчонку всё дальше и дальше от каждодневной участи тратить по несколько часов на красивые марафеты. Ну зачем ей эти платья с кружевными оборками и высокие причёски с жемчужными сеточками? Лучше бы это время она потратила на исследования потайных уголков замка или на игры с Аметрином. К слову, а где он? Он обещал ждать в их тайном месте, чтобы научить её лазать по стенам!

Она поднялась выше, чтобы скрыться от назойливой служанки матери. Вряд ли ей хватит ума додуматься, где её искать.

Упиваясь своей маленькой победой, Дия пробежала по винтовой лестнице в другую часть замка. Перила с лепными из глины узорами змейкой вели девочку всё дальше от своей преследовательницы. Тишина сменилась на утреннюю песнь: его жители начали просыпаться. Из комнат в коридоры повалились приезжие из разных уголков Рабелиса. Графы и графини в разноцветных, богато украшенных платьях и костюмах кланялись при виде растрёпанной герцогини и желали доброго утра. Слуги впопыхах убирались в покоях и уносили грязное бельё. Дия вдохнула запах свежести, шлейфом преследующий челядь, пока его не перебили ароматы свежеиспечённого хлеба, жареных яиц и ломтиков мяса. Её желудок ворчливо заурчал, но Дия упрямо шла вперёд. Время до завтрака — самое интересное. Ранним утром можно незаметно ускользнуть с глаз матери или неприятной Берели и заняться тем, чем «леди заниматься не следовало» — так постоянно причитала матушка... И хоть каждый поход в сад в поисках припрятанных братом сокровищ или, как сегодня, побег из-под носа слуг ради дикарских развлечений сопровождался недовольством Церанисы, Дию это не останавливало, потому что мама долго не злилась. Она самая добрая мама в мире.

Дия юркнула в очередной коридор, а оттуда — в лаз за картиной. Протиснувшись через небольшой проход, она оказалась в небольшом помещении, обставленным давно забытым старьём. Здесь были картины, чьи краски давно выцвели, старая ржавая посуда и большая груда исписанной бумаги. Закрытая дверь, наверное, вела в соседние покои — детям ещё не удавалось проверить свою теорию, — а открытые высокие окна открывали вид на город.

Ранним утром Перетис медленно оживал: за стенами Мраморного замка город лениво просыпался и начинал движение. Лавки стояли уже открытыми, рынок полнился приезжими телегами, и работяги начинали свой очередной день. Вереница мужчин шла из города, запрокинув кирки и кульки с едой на плечи; кого-то сопровождали телеги с мулами, чтобы вечером привезти раскопанную добычу. Они запевали радостную песнь про потерянную под землёй принцессу, которая превратилась в ветер, поющий грустные песни в недрах пещер. Дия никогда не понимала, почему из такой страшной легенды сделали забаву.

Такую картину, какую наблюдала младшая герцогиня, можно было видеть каждое утро. За ней никогда не устанешь наблюдать, ведь Дия любила свой дом. Он был самым красивым. Маленькие домики с черепичными крышами миниатюрно выстраивались в ровные ряды и блестели от лучей солнца, словно жемчужины. Дороги из множества драгоценных камней вились меж улочками и уходили далеко-далеко, почти на границу с лесом. Отец рассказывал, как их предки давным-давно строили город и возводили его с нуля. У них были только шахты, кирки и амбиции, и благодаря им Делицеи построили не только величественный замок, но и прекрасный город. А вот скульптуры, украшающие главную площадь, были завезены совсем недавно. Дия лично наблюдала за тем, как их расставляли по всему Перетису.

Вдохнув полной грудью свежий весенний воздух вперемешку с аппетитными прелестями кухни, Дия не скрыла своё разочарование от того, что Аметрин не прибыл в их место, как было обговорено вчера вечером. Она топнула ножкой, разозлившись на брата: наверняка он снова попался вредному майордому и не смог от него ускользнуть! Вот кому-кому, а ему не позавидуешь. Быть единственным наследником в семье значит быть у всех на глазу.

Дия остыла, недолго посидев на старом скрипучем кресле с почти отвалившейся четвёртой ножкой. А потом её накрыл стыд от своей выходки. Она попыталась пригладить растрёпанные волосы и придумать очередную причину, почему Берели снова понадобилось за ней побегать. Матушка сначала попричитает, но потом простит, и они вместе вкусно позавтракают. А затем снова вышивание, снова сидеть на скучных уроках и выслушивать недовольное ворчание Селении.

— Твои узлы кривые. Вот если бы ты хоть немного посидела на месте, а не скакала как ужаленная... — передразнила сестру Дия, когда выходила из тайной комнаты.

Порой Сел была слишком, слишком увлечённой своей учёбой леди, аж тошно становилось. Будто знания как правильно втыкать иголку в полотно и какие нити выбирать для подшива платьев ей пригодятся, ведь на это были служанки и швеи.

Скрепя сердце она спустилась в свои покои, ожидая взбучку от Берели, которая уже наверняка пожаловалась матушке о её побеге. Её заставят сидеть перед зеркалом и терпеть, как расчёсывают её запутанные колтуны и тянут голову в разные стороны, чтобы заплести. А потом долго и внимательно выбирать ей платье на день, которое она больше никогда не наденет, ведь матушка очень трепетно относится к нарядам, особенно, когда у них дома гости, перед которыми они должны держать лицо. Они же самая важная династия в регионе.

Впрочем, все и так это прекрасно знали. Делицеи ещё никогда не были столь сильными, сколь и богатыми как сейчас. Папа часто рассказывал Аметрину о «политической обстановке» в государстве, а Дия украдкой подслушивала. Не совсем понимая, о чём идёт речь, она подчеркнула для себя только самое важное — достаток и благоденствие на их землях. Этого было достаточно, чтобы наслаждаться её маленьким миром посреди роскоши и довольствия.

Придя в свои покои, она не обнаружила ни Берели, ни остальных служанок. Значит, все уже собрались на завтраке. Радостная от того, что не увидит старую ворчунью и не станет предметом её жестоких истязаний, Дия вприпрыжку бросилась в обеденный зал. Она уже отсюда чуяла запах молока и чего-то сладенького — пожалуйста, пусть это будет гранатовый пирог!

Дубовые массивные двери любезно впустили её внутрь. Дия обвела взглядом солнечный зал. Вот сидела матушка по одну сторону стола, как всегда с великолепным туалетом. Золотые волосы волнами спускались по спине, и каждый раз, когда солнце выглядывало из окна, они окрашивались в пламенное золото. Цераниса сидела спиной к Дии и указывала слугам что куда поставить. Её худые белоснежные руки, выглядывающие из широких рукавов платья, мягко прикасались к серебряным подносам, оценивали блюда и отправляли понравившиеся на стол.

— ...нет, Никомар не любит лимоны, лучше поставьте их ближе к юному герцогу, — ворковала она.

Судя по голосу, матушка была в очень хорошем расположении духа. Дия, довольная своей удаче, затопала каблуками к столу.

Первая её заметила сестра. Селения прищурила зелёные глаза, холодно оценивая неряшливый вид, и как можно громче произнесла:

— Тебя что, дворовые дети побили? Надеюсь, ты хотя бы одержала победу.

Дия не стала отвечать и села на своё место напротив, по другую сторону от матери. Цераниса даже не взглянула на неё, продолжая выбирать блюда на стол.

А вот пришли и близнецы, чья очередь прислуживать на завтраке подошла сегодня. Длинноногие и худые Шай и Тай, одетые в льняные кафтаны с высокими воротничками, суетились вокруг накрытого стола. Они были на пару лет старше Дии и выросли вместе с ней в замке, часто бывало играли вместе. Сейчас, когда дружба с ними стала невозможна, Дия всё равно могла позволить себе пошутить или разыграть их, когда никто не видит. Вот и сейчас, пока Шай расставлял кубки и кувшины с водой, она незаметно для матери дёрнула близнеца за край кафтана. Он резко обернулся и разлил воду на Тая. Дия еле-еле сдержала хохот.

— Смотри, куда поворачиваешься! — воскликнул Тай, стряхивая воду с рук.

— Да я-то откуда знал, что ты у меня за спиной! — басовито проворчал Шай.

Они синхронно повернулись к Дии, заметив её задыхающейся от смеха, и закатили глаза.

— Всё накрыто к столу, можете звать герцога, — подала голос Цераниса, и Дии этот тот очень не понравился.

Близнецы стушевались, поклонились и ушли, закрыв за собой двери, а Дия глубоко вздохнула. Всё-таки беды не миновать. Берели так и рассказала ей про утреннюю выходку!

Она взглянула на матушку исподлобья, а та с нарочитым спокойствием продолжала наблюдать, как слуги расставляли вилки и ножи в нужном порядке. Она всегда так делала, когда хотела потянуть время перед разговором.

— Сейчас придёт отец, — начала она, оторвав взгляд от приборов и впервые посмотрев на дочь. В её глазах никогда не плескался гнев — только ледяное спокойствие. В этом они с Никомаром были похожи. — Он увидит тебя в неподобающем виде. Мне сказать ему, что ты решила зло пошутить над Берели или что ты ночью усердно читала задание от учителя Венса и проспала подъём?

Дия потупила глаза. Отец не любил нарушение дисциплины и всячески за это наказывал. Лучше уж она проведёт пару часов за чтением нудного трактата о создании мира, чем будет выслушивать его очередное замечание.

— Второе, — пробурчала она.

— Отлично. Перед Берели извинишься после завтрака, — на этом матушка поставила точку и, как ни в чём ни бывало, продолжила уже с улыбкой на лице: — Сегодня я устраиваю пышный приём: дочка графа Лиция уже готова к замужеству, самое время найти ей подходящую партию. Я ожидаю, что вы не подведёте меня и наше доброе имя и окажете Эсми должную поддержку.

— Мы с ней уже подружились, — довольно подхватила Сел, умело орудуя вилкой по тарелке. — Она увлекается музыкой, я бы хотела подарить ей новую арфу...

Дия уже не слушала их будничный разговор, ей совсем неинтересно кто выходит замуж и кого женят. Почему жизни всех строятся на браке? Вот она уж точно нескоро захочет познать все прелести замужества. И вообще, станет морячкой со своим кораблём, чтобы бороздить дальние воды. У папы уже есть Аметрин, который возьмёт управление всеми шахтами, Селения когда-то выйдет замуж за королевского принца и принесёт их семье славу и почёт, а что остаётся делать ей? Может, ей всё-таки позволят следовать своим мечтам...

Дверь в зал отворилась. Появился отец.

Никомар Делицей никому не внушал ужас — высоким ростом и поджарым телом он, скорее, показывал стать и величие, с которыми нужно считаться. Хоть он и участвовал только в нескольких битвах и осадах прошедшей войны много лет назад, в его поведении сохранились замашки командира войска. Подбородок всегда высоко вскинут. Плечи расправлены. Взгляд устремлён только в одну точку впереди.

И только с семьёй он всегда был самим собой.

Серые глаза заблестели, увидев Церанису, и тонкие нити губ изобразили улыбку. Никомар Делицей в свои сорок лет был молод, свеж и опасен, и хоть военное время давно прошло — тело всегда готовилось к опасному прыжку со смертью.

В случае Дии — к прыжку с непослушной дочерью, которая снова отбилась от рук.

Но только она погрузилась в пучину многострадальных раздумий о грядущем дне, как в проёме вслед за отцом показался брат. Он устало плёлся хвостом и зевал во весь рот. Казалось, его не волновал ни метающий грозы взгляд Дии, ни строгая внимательность отца. Он плюхнулся за стол, увидел засахаренные лимоны и весь оживился.

— Доброе утро, дорогой, — проворковала Цераниса и безмолвно приказала слугам отодвинуть стул герцогу и наполнить ему тарелку. — Как прошло собрание? Обычно вы не собираетесь так рано, что-то срочное?

Она обеспокоено обратила внимание на Аметрина, который закинул пару кислых долек в рот и теперь начал не зевать, а скучающе ковырять свою пшенную кашу ложкой. Несмотря на вечно кудрявые белокурые волосы, сегодня они лежали безупречно, ведь на своём первом заседании нельзя было выглядеть неподобающе, особенно ему.

Руки Дии зачесались от того, чтобы не пнуть его под столом и не расспросить тот час о том, что он видел и слышал. Злость на брата за утро исчезла, уступив место любопытству.

— Ничего серьёзного, — отмахнулся от дел Никомар, но Дия поняла уже по голосу, что он что-то недоговаривал. — Говорили о возможности расширить шахту на наших угодьях, что в Парангонском лесу. Специально для этого взял с собой Аметрина, чтобы он понимал, чем занимается наша семья испокон веку.

Он снисходительно посмотрел на сына, клюющего носом в тарелку от недостатка сна. Серый взгляд растаял, с теплом обведя наполненный стол и детей. Маска грозного герцога Рабелиса спала, под нежностью и заботой жены он вновь стал любящим отцом. Теперь Дия не волновалась за свою участь, но и сидеть спокойно не могла.

— Я поеду на место после завтрака, — добавил отец. — Надо переговорить с главным шахтёром и посмотреть, как идут работы. Оценить все риски и возможности. Весна в этом году обещает быть засушливой, мы должны готовиться к тому, что урожай на некоторых участках может погибнуть. Чем раньше откопаем ещё один источник рудников, тем быстрее закупим пшена и ржи на зиму.

— А учитель Венс говорит, что скоро пойдут дожди, — вставила Селения. — И лето будет прохладным. Я ему верю, он обучался в столичной Академии.

— Может быть и так, но слепо доверять чьим-то словам для нас недопустимо. Один неверный шаг, и наш народ будет голодать всю зиму. Мы подготовимся к любому исходу.

Пока Никомар говорил, Дия наблюдала, как он непринужденно отламывал скорлупу перепелиного яйца, чтобы добавить его в тарелку к какой-то мякоти, перемешать, кинуть порцию засушенных трав и намазать полученную смесь на обжаренный ломтик хлеба. И всё это было так выучено, привычно, но она никогда не уставала наблюдать за его кулинарными изысками. Интереснее этого может быть только его очередная работа над новым украшением для мамы. Все втроём — она, Сел, Аметрин — с упоением наблюдали, как отец вычерчивал каждую деталь нового эскиза и претворял его в жизнь. Для них, Делицеев, была важна каждая грань камня, особенно того, который стал их пожизненным талисманом.

— Дионисия, почему ты сидишь в непристойном для леди виде?

Вот чего она боялась больше всего — этого спокойного отцовского тона. Каждое слово пробиралось по костям, а когда они доходили до языка — сказать было нечего. Только молчать, притупив взгляд.

Внезапно в голову Дии опасная авантюра. Матушка, конечно, сейчас защитит её и расскажет байку, о которой они условились, но ей так не хотелось оставаться сегодня дома! Снова зубрить нудные трактаты и выслушивать скрипучий голос Берели! Она соскочила с места и бросилась ему на шею.

— Пап, а возьмёшь нас с собой в поездку? Ну пожа-алуйста! Я так хочу увидеть, чем ты занимаешься! Я ещё никогда не была на шахте!

Она украдкой взглянула на матушку — та сощурилась, скрыв снисходительную ухмылку под маской серьёзности, и отодвинула от себя тарелку. Служанки начали прибирать стол.

— Да, дорогой, почему бы тебе не взять с собой детей? — предложила она. — Только не спускай их вниз, в шахты, — покажи им, чем люди занимаются снаружи.

Дия с полными надеждой глазами смотрела на отца в ожидании его вердикта. Сначала он поколебался, ведь для такой авантюры придётся нарушить планы на весь день, но мужчина есть мужчина — слово женщины закон. Тем более Цераниса была права: детям нужно показывать то, как добывается роскошь, в которой они живут.

— Ну хорошо, тогда собирайтесь — выезжаем через час! — Никомар закинул Дию на плечо, и она, хохоча во все лёгкие, уже представила своё маленькое путешествие вдали от книг и пристальных взглядов служанок.

Аметрин хоть и выглядел уставшим, но воодушевился не меньше сестры, зато строгий взгляд Селении метал молнии. Цераниса успокоила её многозначительным кивком и отправила собираться.

— Чур я поеду верхом! — вскочил Аметрин вслед ей.

— Нет я! — возмутилась Дия, когда отец опустил её на ноги.

И, полная чувством победы, заточила в обе щеки гранатовый пирог, пока его не унесли.

— А ты не хочешь присоединиться к нам, радость моя? — уткнувшись в шею жене, проворковал Никомар.

— Нет, милый. Нужно заняться гостями и леди Лиций, я не могу подвести эту милую девочку на сегодняшнем приёме.

Она ласково погладила его колючую щетину. В движениях их рук было что-то неведомое для детского глаза Дии. Их касания были не просто жестами заботы; их пальцы целовали кожу друг друга, не оставляя следов. Никогда и ни с кем отец не был так близок и открыт, как с ней. И ни с кем она не была так лучезарна и счастлива, как с ним. И прямо сейчас Дия чувствовала себя явно лишней, отчего поспешила ускользнуть. Но едва она ступила за порог зала, как матушка её окликнула:

— Дия, задержись ненадолго.

Отец покинул их через ту же дверь, откуда пришёл, и здесь они остались совершенно одни. Потупив взгляд, Дия сделала вид, что не понимает, о чём сейчас пойдёт речь. Воздух между ними будто затрещал, но вместо возмущения Цераниса посмеялась:

— Изворотливости перед лицом ответственности тебе не занимать, леди Делицей. Не знаю, хвалить тебя или ругать, — она хитро прищурила зелёные глаза и ухмыльнулась. Эта улыбочка Дии явно не понравилась, потому что за ней последовало то, чего она опасалась: — Однако перед Берели всё равно извинишься.

***

Ох, сколько же усилий пришлось приложить, чтобы произнести краткое извинение, да ещё и заслуженное! Берели и без того ей не нравилась, а сейчас, когда матушка защитила её при всех, Дия и вовсе на неё ополчилась.

Несомненно, матушка её очень ценила; Берели вырастила её с пелёнок и переехала в этот дом после замужества воспитанницы, оставаясь такой же преданной нянечкой её детям. Но с Дией у неё были сплошные проблемы. Непоседа с рождения, она не училась усидчивости, имела склонность к бунтарству и вела себя как мальчишка. Раньше хоть Берели могла её догнать, а сейчас кости её ослабели, и строгий взор постепенно слеп.

Прослушав её снисходительные наставления мимо ушей, Дия подождала, когда матушка отпустит её, и принялась собираться. На этот раз она полностью доверилась служанкам и позволила им поколдовать над своими колтунами, сделав из них собранную в косы причёску. Но вот выбор одежды ей не доверили, и напялили на неё канифасовое платье с оборками, что вообще не подходило для поездки. Верхом на таком не покатаешься... Но это совершенно не сбило её настрой.

Полная предвкушения, она ожидала отца и всех остальных у ворот из замка. Карету с тройкой лоснящихся здоровьем коней уже вывели, и небольшое сопровождение замковой стражи ожидало семейство герцога наготове с до блеском начищенными мечами.

Отец вылетел из дубовых дверей и бодро спрыгнул по ступеням к главнокомандующему стражи. Дия обожала сира Льюнса, иногда он давал ей такие же задания как и Аметрину, когда папа отправлял его заниматься на мечах.

— Дороги не размыло дождём? — спросил Никомар, надевая перчатки на костлявые руки.

— Мы проверили их до леса, всё сухо и ровно, — басом ответил Льюинс. — Прикажите подать коня младшему герцогу?

— Выполняй.

Бренча мечом на поясе, тот ушёл в сторону их обширных конюшен, а упомянутый выше младший герцог показал нос из-за двери. Увидев Дию, он виновато потупил взгляд и направился к ней. Не успела она обиженно надуть губы, как он горячо распалился:

— Прости меня, я очень хотел пойти с тобой, но отец разбудил спозаранку. Перед рассветом гонец принес ему весьма плохую весть.

Та вздохнула, понимая, что не может долго на него злиться. У него был настолько печальный взгляд, как у щеночков на псарне, что ей стало его невероятно жалко. Да и любопытство себя пересилило.

— Ладно, я прощаю тебя, — снисходительно сказала она. — Но если в следующий раз у тебя снова найдётся что-то важнее наших игр — я приду к тебе ночью и положу под подушку канарейского жука. Много жуков.

Брат воспрянул духом, и на его лице не осталось и тени следа от угрызений совести.

— А теперь рассказывай, что случилось, — поторопила Дия.

— Я точно так и не понял, что произошло, но, кажется, конфликт снова связан с Рудием. Неподалеку от Парангонского леса крестьяне увидели нездешних — бледных, высоких, волосатых, в коже вместо парчи и лат.

— Неужели рудийцы забрели так далеко от дома? — она недоверчиво прищурилась.

— Стало быть, им нужна либо наша добыча с шахт, чтобы продать у себя подороже, либо шкуры леопардов, — с мрачной решимостью подытожил брат.

Рудий — самое северное герцогство Адантии, грубое, холодное, почти необжитое, и люди там были дикарями, которые посылали своих детей на погибель каждый год — такие у них были звериные традиции. Вот и все, что знала о них Дия, не считая того, что почти пятнадцать лет назад шла гражданская война, в которой Рабелис и Рудий были по разные стороны. Так сложилось, что вражда между ними шла испокон веку, и одной из причин было истребление леопардов ради наживы. А в Рабелисе эти животные считались святыми, и покушение на них равнялось смертной казни.

— Аметрин, в седло, — раздался строгий голос Никомара, и брат поспешил выполнить его приказ.

Селения, одетая с иголочки в бежевом платьице с кружевным воротничком, деловито расправила плечи. Очевидно она знала о проделках сестры, и ей не понравилось, как быстро и непринужденно она отделалась от наказания. Она расположилась в карете, и Дия нехотя залезла к ней.

Увы, не видать ей верховой езды на этой прогулке. Дорога обещает быть долгой, а ей запрещали садиться в седло везде, кроме прогулок во дворе замка.

Массивные ворота с резными узорами отворились, и они выехали на мощеную камнем дорогу.

Перетис был самым прекрасным городом во всей Адантии, и так говорили многие. Пока Мраморный замок спокойно и чинно возвышался над длинными улицами своими высокими шпилями, город под ним всегда бушевал и бурно дышал. Высокие и узкие каменные домики прижимались к друг дружке на улицах близ главной площади, а дальше тянулись вереницей и становились шире и ниже. Таверны, лавки, шумные заведения приветствовали путников яркими вывесками и громким шумом. Часто из окна своей спальни Дия могла наблюдать, как Яшмовая улица — самая длинная, начинавшаяся у ворот замка и заканчивающаяся воротами из города, — разрывалась каждую ночь от веселого хохота и бурных страстей. Зато днем она отсыпалась и становилась главной дорогой для телег, карет важных вельмож и передвижения городских патрулей. По ней их маленькая процессия под вниманием любопытных глазеющих проезжала прямо в сердце города. Чем дальше они были от замка, тем ближе становилась площадь. Приветственные статуи, изображавшие легендарных герцогов из династии Делицей, сверкали на солнце девственным мрамором. У ног одного из них, самого известного в истории Делицея, лежал леопард — в истории этот отважный воин приручил опасного зверя в лесах Рабелиса и сделал его символом их дома. Они участвовали в Трехглавой войне, после которой их осталось очень мало. С тех пор прошло более пятисот лет. Леопарды не вымерли стараниями Делицеев, но перекочевали подальше от людей. Теперь они остались живой легендой и напоминанием о том, что некогда подчинялись человеку.

Дия никогда их не видела, но надеялась, что однажды это чудо случится.

Карета затрещала, колеса подскочили, и под стук лошадиных копыт они рванули вперед. Белокаменные ворота с густыми зелеными лозами остались позади, лишь сверкающие шлема дозорных бросали путникам солнечные поклоны.

После нескольких дождливых дней — первых этой весной — небо рассеялось и голубым покрывалом укрыло лес и горы вдали. Дия высунула голову из окошка и открыла рот навстречу теплому ветру с привкусом свободы.

— Смотри чтоб к тебе в рот мошки не залетели, — заметила Селения, запахиваясь в легкую шаль.

— Вот почему ты такая противная?

Дия задала вопрос не надеясь на ответ, но старшая сестра, на удивление, совершенно искренне произнесла:

— Я не противная, мне лишь не нравится, что матушка постоянно спускает тебе с рук твои сюрпризы. Ты позволяешь себе слишком многое и уже не видишь границ

Дия села на место, вперив в Сел серьезный взгляд. В голосе той звучала нескрываемая обида, хоть лицом она ее не показывала.

С Сел они никогда не были близки. Три года разницы разделяли их интересы, а совершенно противоположные характеры служили барьером для близкого общения. Сел была изящной и легкой, Дия — грубой и неотесанной. Первая пошла в мать белокурыми волосами и тонким станом, вторая имела все черты отца. Учителя всегда хвалили старшую сестру во всех ее начинаниях: она ловко пряла и вышивала, в свои тринадцать лет она наизусть знала названия и расположения графств в Рабелисе и без труда разбиралась в значимых исторических событиях. Она была примером для подражания многим, ведь ей нельзя было ошибаться. Один неверный шаг, и с браком королевского наследника можно было попрощаться. Дии же досталась неуемная энергия и способность выходить сухой из воды после любой катастрофы, даже если эта катастрофа — ссора с Берели. А к любой ее ссоре приводит ее самая ужасающая черта характера — равнодушие к чувствам окружающих.

И Дия, в силу этой черты, не понимала, почему Селения на нее обижена.

— Если хочешь, в следующий раз позовем тебя с собой. Ты же сама постоянно отказываешься.

— Не в этом дело.

— Тогда почему ты на меня злишься?

Сестра промолчала и отвела взгляд в оконце, показывая, что разговор закончен. Дия не горела желанием его развивать и тоже отвернулась, наблюдая, как быстро сменяются зеленые пейзажи огромных полей на высокие деревья Парангонского леса. Дороги стали ухабистей, карету постоянно швыряло во все стороны, пока они не выехали на тропу, ведущую к шахтам.

Рабелис — обширное герцогство, одно из пяти, входящее в состав королевства Адантии. Его границы простирались с Длинных гор, чьи пики виднелись сквозь шапки деревьев, и заканчивались виноградниками соседнего герцогства Сантилии. Делицеи представляли королевскую волю в этих землях испокон веку, в их распоряжении были огромные пахотные земли, дающие большую часть урожая со всего королевства, леса и боры, богатые дичью, и даже берег Алмарийского моря, из вод которого привозили жемчуга и рыбу.

Но все это было ничем по сравнению с десятками шахт, раскинутых в разных уголках графств Рабелиса. То тут, то там каждый год открывали новые недры. После изнурительных поисков драгоценная добыча уходила к ювелирам, а после — к торговцам. Именно добыча камней и минералов сделала Делицеев и многих их графов богачами и влиятельными вельможами, вхожими в королевский двор.

Камни стали не только возможностью для умножения приданного, но и важной традицией их семьи. Каждого ребенка, рожденного под фамилией Делицей, называли в честь той драгоценности, которая, по мнениям умнейших астрологов Адантии, может принести ему удачу и славу. И каждый с рождения носит талисман со своим камнем как оберег от несчастий и неудач. Может поэтому Дия никогда не знала ни бед, ни страданий — минерал дионисий приносил своему носителю высокий статус и власть, а они, как правило, служили твердым подпорьем для счастливой жизни.

Селении дали имя в честь лунного камня, в народе прозванного селенитом. Матушка говорила, что он особен тем, что дарует носителю дар предвидеть будущее, но Дия в это не верила. Селения ни разу не говорила того, что потом сбудется. А вот Аметрину достался самый редкий и от того драгоценнейший камень, месторождения которого можно изредка обнаружить в глубоких недрах Рабелиса или в более далеких землях. Говорят, он приносит воинскую славу и доблесть, но, если честно, брат дерется на мечах, как неумелый оруженосец носит своему рыцарю турнирную пику вдвое тяжелее него.

Каждый Делицей должен знать спрос и богатую жилу каждого минерала в их огромной коллекции, чтобы потом не упустить лакомую прибыль и возможность в очередной раз блеснуть богатством. А кто знает о камнях больше, чем шахтеры? Отец часто объезжал свои владения и интересовался рабочим процессом. Любая жалоба работников не уходила дальше его уха, оттого-то его и любили. «Без преданности не бывает предательства», — часто говорил Никомар, но в его случае без преданности не бывает гор драгоценностей, а с ним и золота.

Кроме шума колес Дия слышала шелест ветра в юных весенних листьях дубов и кленов, треск канареек под пушистым навесом ели, стрекот птиц, прячущихся от названых гостей. Где-то вдали мелькали рыжие белки, но они быстро прятались то ли от приближающейся кареты, то ли от мерного стучания где-то вдали. Сначала Дия подумала, что это были дятлы, но чем дальше они ехали, тем сильнее он становился. Вскоре к нему добавились грубые голоса и напев знакомой песенки.

— Сто-ой, — протянул кучер под ржание лошадей.

Не мешкая Дия выпрыгнула из кареты. Перед ней распростерся обширный лагерь с палатками, телегами, кострами, на которых жарили пойманных кроликов и куропаток. Часть рабочих отдыхала после своей очереди, развалившись на полянках под солнцем, другая часть усердно вытаскивала из бездонной дыры под пригорком комья земли и куски камней. Спуск вниз был крутым, и Дии казалось, что оттуда невозможно выбраться. Ее сразу же охватил невольный страх перед темным и неизвестным.

— Там лестница есть, — Аметрин толкнул ее плечом, видя ее испуг.

— Вижу я, не слепая, — она огрызнулась в ответ и отвернулась, чтобы не смотреть в страшную черноту.

Рабочие, увидев герцога, тут же вскочили на ноги и натянули на грязные потные тела рубахи, но тот жестом успокоил их:

— Не вставайте. Где Кардан?

— Я тут, сир, — один из работников с могучими плечами выступил вперед, вытирая тряпкой лысую голову. На загоревшей коже белели шрамы, и бог знает от чего они были.

— О ужас, у него нет пальца, — промямлила Сел.

Кардан, видимо, услышал ее слова, отчего завел искалеченную руку за спину. Дия успела увидеть часть фаланги указательного пальца с загрубевшим рубцом.

— Прошу прощения, герцогиня, если имел неосторожность смутить вас, — склонил могучую голову работник, — такова цена нашей работы.

— «Дура», — выругалась Дия про себя, злостно смотря на сестру, которая боялась поднять голову от своих красивых туфель.

— Отлично, ты мне и был нужен, — Никомар взглянул на детей, но ни слова не произнес в ответ на слова дочери.

Вместо этого он направился в сторону корзин и ведер, наполненных землей и рудой, которые поднимали веревками из шахты и вываливали сюда же. Землю перебирали, а руду дробили в поисках добычи. Найденное складывали в отдельные ящики, которые везли в Перетис, где самые лучшие ювелиры Адантии чистили, полировали и оценивали драгоценный клад.

— Я привез своих наследников, чтобы они посмотрели, как ведутся наши работы, — пояснил он в ответ на недоуменный взгляд Кардана. — И ты, как мой самый опытный добытчик, преданный своему делу, должен поделиться, что значит настоящий труд для всех нас.

Он многозначительно выгнул бровь, и Селения стыдливо зарделась. Кардан, наоборот, уже забыл об оброненных словах. На его загорелом лице появилась улыбка, несвойственная его грубому внешнему облику.

— О, это честь для меня, герцог, — поклонился он. — С чего изволите начать?

— Совершим обход. Сколько людей сейчас работает?

— Двести тридцать два человека, сир для нашей шахты такого количества вполне достаточно. Она небольшая, всего сто пятьдесят футов глубиной. Пока что.

— А что вы добываете? — спросила Дия.

— Аквамарин. Прекрасный хрусталь, будто застывшая вода. Не лед, а именно вода, — Кардан рассказывал с придыханием; было видно, какую общую страсть он разделял с Никомаром и почему они были близки. — Лед прозрачен, а аквамарин имеет светло-голубые прожилки. Иногда попадаются синие и темные, но это редкость.

Они обошли пригорок, вокруг которого разбился лагерь. Уже все были извещены о приезде главного семейства, посему все взгляды были обращены только на них. Дия украдкой, но подглядывала за окружающими. После слов Сел ей стало почему-то стыдно перед этими людьми, хотя она ничего им не сделала. Но если люди и слышали слова маленькой герцогини, то не придали им никакого значения. Их лица светились добрым снисхождением и трепетом при виде своего герцога.

Вот о какой преданности говорил отец.

— а если пойдет дождь, что вы будете делать? — осторожно спросила Селения.

— Если дождь мелкий, то продолжим работу. Если ливень, то будем выкачивать воду из шахты, пока он не прекратится, иначе все придется отложить. Недавно именно это мы и делали.

Кардан объяснил, как рабочие спускаются в землю. Для Дии было настоящим открытием, что многие из них могли ориентироваться в полной темноте, как кроты.

— А несчастные случаи бывают? — внезапно поинтересовался Аметрин.

— Бывают, и часто, — вздохнул Кардан, указывая на свой палец. — Пару лет назад я был приставлен к другой шахте. Мы добывали изумруды. Залежи были настолько толстыми, что приходилось стучать по одному и тому же месту по несколько суток. В один из таких изнурительных дней я оттяпал половину пальца. Вот вой же был, — он хрипло посмеялся.

— Это ужасно, — протянула Сел, — простите

— Не извиняйтесь, герцогиня, мы все здесь к этому привыкли. Пол пальца это еще малая цена за столь высокую работу. Кто-то бывает заживо погребен в шахте или нанюхается мышьяка, не отличив его от драгоценности

— Довольно о смертях, — прервал его Никомар. — Покажи лучше сегодняшнюю добычу.

Кардан послушно кивнул и повел детей к запряженным телегам. Пока он показывал маленькие и большие кристаллики аквамарина, попутно рассказывая забавные истории, она поравнялась с Аметрином:

— Что такое мышьяк? Папа так внезапно остановил его

— Это сильная отрава, — так же шепотом ответил брат. Каменному искусству его учили куда усерднее, чем сестер, и знал он куда больше. — В земной коре попадается при раскопках. По всему Рабелису уже два рудника с ним нашли. Говорят, мыши дохнут от одного лишь его запаха. Попадет тебе в легкие — и конец.

Все это было очень любопытно до момента, пока поднимающиеся из земли шахтеры не притащили новые ведра с недрами, в которых тускло блестели пыльные, неограненные камни.

— Сворачиваемся! — приказал Кардан шахтерам, поднимающим последние куски земли наружу.

Темнело. Для безопасности рабочих с закатом солнца раскопки прекращали, и весь оставшийся вечер посвящали ужину, складыванию кирок и кульков с едой в телеги, в сумки личных коней или ослов. Ящики с драгоценностями накрыли плотной тканью и вместе с детьми с вооруженным сопровождением отправили в Перетис. Никомар проследил, чтобы ночные патрули встали на свои посты, и только потом отправился вслед за своими людьми. Все в округе знают, что места раскопок принадлежат Делицеям, но лишняя предосторожность от разбойников, захотевших наживиться на камешках, не помешает.

По лесу длинной вереницей то шли, то ехали уставшие, но довольные работяги, напевая всю ту же песенку про потерянную принцессу. Их голоса были как завывания весеннего ветра, что растворялся среди высоких кронов дубов и улетал на звездное небо. Они шли, и их длинные тени плясали вслед за ними, будто хоровод, когда игривое пламя на факелах отбрасывало на них свет.

Дия сложила руки на оконце и положила на них голову, попутно зевая. Сегодня был удивительный день, начавшийся так нерадостно и грозивший стать ей наказанием. Вот бы каждое утро вставать, опережая рассвет, как эти счастливые люди! Она бы брала в корзинку хрустящий хлеб, жирное масло со свиными кусочками, кувшин молока и после тяжелой работы киркой лежала на солнце, с животным аппетитом поедая скромный мужской завтрак. А потом бы снова вскакивала, когда Кардан приказывал забрать ведра земли из шахты, а потом снова бы лежала и наслаждалась свободой.

Эти люди счастливые, потому что свободные. А она нет.

Очередная кочка разбудила ее. Дия спряталась вглубь кареты. Факела снаружи освещали все вокруг, поэтому от нее не ускользнула тень грусти или какого-то разочарования на лице Селении. На мгновение ей стало ее жалко, и она нехотя, словно снисходительно, попыталась ее утешить:

— Да что ты все переживаешь из-за своих слов. Кардан же сказал, что ему все равно. Не сдержалась и ляпнула не подумав, ну с кем не бывает. Сама меня ругаешь из-за этого.

— Да я не про это думаю, — отмахнулась та. — Я впервые задумалась о том, что все наше богатство зависит от этих людей, которые рискуют жизнью каждый день. До этого дня мы даже их имен не знали.

— А тебе будет легче, если ты будешь знать каждого, кто возможно умрет завтра, по имени?

Селения грозно посмотрела на нее из-под светлых кудрей, но их разговор не успел зайти дальше. Карета резко остановилась, голоса затихли, и будто воздух, нагретый огнем и напряжением, остановился.

Сестры выглянули из окна. Аметрин озирался по сторонам и тоже не понимал в чем дело, зато отец проскакал вперед, пока не поравнялся с дочерьми.

— Не высовывайтесь. Люинс, головой за них отвечаешь.

Главнокомандующий кивнул, вынув меч из ножен.

— А что происходит, пап? — но вопрос Дии остался без ответа.

Рабочие тоже замолчали, недоуменный шепоток распространился по всем рядам. Одно лишь пламя трещало как обычно. Но скоро Дия услышала то, что услышал отец.

Грудное рычание и шелест папоротника. Она напрягла зрение и разглядела там, вдали, между густыми деревьями и раскидистыми кустами, какое-то шевеление. Сначала оно было низким, утробным, предупреждающим. Чем ближе были люди и огонь, тем громче становился голос неизвестного монстра. Он стал яростно клокотать, и движений в папоротнике стало больше.

Никомар спрыгнул с лошади и с факелом в одной руке, а с мечом во второй вместе с несколькими стражниками направился на источник звука. У Дии замерло сердце от испуга и переживания за него. Ей самой хотелось ринуться вперед — то ли от собственного страха, то ли от глупой смелости. Даже Аметрин не казался таким смелым, как она — лошадь под ним брыкалась и беспокойно перебирала землю копытом, очевидно чувствуя страх всадника.

— Аметрин! — она окликнула его громким шепотом, — Аметрин, чего встал, посмотри, что там происходит!

— Не стоит юному герцогу туда соваться, — покачал головой Льюинс. — Это может быть опасно.

Словно в подтверждение его слов снова раздалось утробное рычание, только теперь громкое с примесью шипения. Дия вперила пристальный взгляд в отца. Он кивнул стражнику, чтобы тот приготовился к столкновению с монстром, а сам отодвинул мешающиеся листья.

Все случилось быстро.

Громкий крик пронзил округу. Косяк птиц зачирикал и взлетел в небо. Дия готова была выбежать из кареты, если бы не Льюинс, преградивший путь.

— Нет! Стоять! — это был крик отца, который голыми руками встал перед солдатом с замахнувшимся мечом. — Назад!

Недоумение отразилось у всех на лице. Дия все же смогла вырваться и протиснуться между рабочими, чтобы узреть редкое чудо.

На земле лежал окровавленный леопард. Совсем юный, донельзя худой и грязный. Факел одного из шахтеров осветил кусты, и на глазах у всех блеснул железный капкан с застрявшей в нем лапой. Кровь окропила землю и шерсть животного, пока тот изнывал от страха и непонимания. Вжавшись в землю, он угрожающе качал хвостом и рычал.

У Дии на какой-то момент остановилось сердце. Леопард! Это же настоящий леопард! Какой же он маленький и, наверное, голодный!

— Убрать мечи, — холодно приказал Никомар. Стражники медлили исполнить его приказ, и тогда он рявкнул: — Живо! Никто не тронет его без моего разрешения.

Но все и так знали священное правило этих земель. Убьешь леопарда — смерть.

— Льюинс! — он подозвал главнокомандующего почти сразу же. — Скачи в замок. Срочно везите сюда клетку и нашего ловчего, — затем он повернулся к мужикам. — Мне нужны самые сильные из вас, чтобы открыть капкан и перевязать его. Он не должен сбежать или на кого-то напасть.

Его внимание остановилось на Дии, стоящей так близко к нему, несмотря на запрет, несмотря на опасность. Она слепо побежала за ним, не зная страха. Наклонившись к ней, он впервые за сегодня потрепал ее непослушные волосы и нежно сказал:

— Езжай с сестрой и братом домой. Я позабочусь о нем.

— Это же леопард, правда? — прошептала она, не веря своим глазам. — Он прекрасен. Обещай, что ты спасешь его.

— Спасу. Это мой долг. Аметрин!

Брат тут же оказался рядом и увел сестру в карету. Там Селения возмутилась тому, как глупо и импульсивно поступила Дия, не послушав отцовского запрета, но той было все равно на нее. Всю дорогу до дома она думала лишь об одном — как бы это существо осталось живо.

Когда они въехали в город, огромная повозка с железной клеткой и десятком стражи уже устремилась обратно в Парангонский лес, а весь Перетис уже облетела новость о найденном котенке в капкане. Каждый житель, в котором была хоть капля любви к своему дому и традициям, чувствовал ярость.

Матушка встретила детей во дворе замка, сразу же набрав им ванны с горячей водой, чтобы смыть грязь и неприятное послевкусие от конца дня. Не проходило ни минуты, как Дия снова вспоминала бедняжку и возвращалась к окну, чтобы поскорее увидеть отца и спасительную клетку. Она не притронулась даже к ужину, заботливо оставленный Берели после того, как их отмыли и переодели в чистую ночную одежду.

Ей не хотелось быть одной в комнате, поэтому она пошла к матушке, но той в покоях не было. Слуги сказали, что она ушла готовить сад к приезду нового гостя. Дии ничего не оставалось, кроме как постучаться к Аметрину. К счастью, брат еще не спал. Он впустил ее к себе, и они оба сели на огромном подоконнике у широкого окна. Отсюда вид на Перетис был еще краше. Тысячи огней не спали вместе с ними, ожидая приезда герцога.

— А ведь это первый живой леопард, которого я увидела за всю жизнь, — задумчиво протянула Дия. — Какая же это редкость

— Для нас — да. Те, кто живут у Длинных гор, видят их постоянно. Из-за нас им приходится скрываться все дальше и дальше. Чудо, как этот малыш еще не погиб в лесу. Проклятые браконьеры, поганые рудийцы. Нет сомнений, что это они поставили капканы. Я бы отловил их всех и и

Дия молча наблюдала за его бессильной злобой, которую он никуда не мог выплеснуть. Она видела отчаяние и стыд на его лице, и догадалась, что он ругал себя за проявленную трусость там, на дороге, тогда как его младшая сестра ринулась к отцу, чтобы взглянуть в лицо монстру.

Она улыбнулась, обняв брата.

— Кто бы это ни был, он получит по заслугам, — Дия попыталась его утешить. — Отец так просто это не оставит.

— Если причастность рудийцев будет доказана, это дело дойдет до короля. Я бы посмотрел, как мерзавец Фригор Конгелат будет отвечать перед ним.

Из приоткрытого окна донеслись голоса. Дети выглянули и с облегчением увидели медленно ползущую повозку с леопардом. Животное рычало и металось по клетке, разорвав веревки, не понимая, что ему хотят помочь.

Он будет жить.

Рудийцы, Конгелаты ей было непонятно еще многое. Одно она знала точно — Рабелис и Рудий враждуют очень, очень давно. И то, что рудийцы снова взялись за старое, говорило о новой волне назревающего конфликта.

Глава 2. Отголоски прошлого

— Альберик, в каком году началась последняя гражданская война?

Звонкий голос учителя вывел Альберика из задумчивости. Он целый день не мог избавиться от сонливости и боролся с ней как мог: начал считать ворон на дереве, сбивался со счета и снова считал. Урок истории, который читал приглашенный из Большой Скриптории профессор Ниакон, он знал наизусть, поэтому заданный вопрос не занял у него затруднений.

— В пятьсот десятом году, — ответил он и уткнулся в раскрытую книгу.

Учитель удовлетворенно кивнул и повернулся к другому юноше, который скручивал из бумаги шарики и стрелял в ворон из рогатки:

— А в каком году она закончилась, Бертгонд?

Он поднял голову от стола, но отнюдь не потому чтобы ответить, а запустить в зазевавшуюся птицу снаряд. Но он промахнулся: шарик пролетел в футе от нее. Ворона испуганно каркнула и улетела.

— Бертгонд! — Ниакон угрожающе повысил голос, и только тогда принц обратил на него внимание.

— Э-э-э в пятьсот двенадцатом? — неуверенно протянул он и тут же улыбнулся обворожительной улыбкой, признавая свою оплошность.

— Одиннадцатом, Берт, — шепнул ему Альб. Ниакон строго взглянул на него, и мальчик виновато втянул голову в плечи.

— В пятьсот одиннадцатом, учитель!

Ниакон сжал переносицу, тяжело вздыхая. В такие моменты он казался не взрослым мужчиной, за плечами которого были прожитые четыре десятка лет и уважаемая должность среди таких же одаренных умов, а стариком, который вот-вот превратится в прах. Альб его обожал и внимательно слушал каждую лекцию, но вот брат

— Принц, вы же понимаете, что мы проходили этот материал на прошлой неделе и к сегодняшнему дню вы должны были его выучить? — терпеливо спросил Ниакон, присаживаясь на резной стул из красного дерева.

— Да что там надо учить? — устало и капризно застонал он. — И так же ясно, какой получился итог: мой дядя Майтус проиграл отцу и погиб в сражении, а предатели-рудийцы поняли, что ошиблись стороной и преклонили колени. А вот я бы не пощадил их, я бы казнил Фригора за начатую войну и всех Конгелатов заодно! Много уж от них проблем

Берт так распалился в своем рассказе, что встал на стул и победоносно вскинул руку с пером к потолку, словно не их отец, а он вышел из войны победителем и отвоевал трон у узурпатора-брата.

— Молодой человек, я прошу вас сесть, — сухо ответил учитель на его речь, и принцу пришлось его послушаться. — Вы — будущий король, на ваши плечи ложится ответственность за сохранность всего государства, и Рудий входит в его число.

— Но они постоянно норовят нам подгадить!

— Никаких бранных слов! Они совершили ошибку, но это не значит, что их нужно лишать возможность искупить ее. Учитесь милосердию, прощению и истории. Знали бы вы ее, то были бы в курсе, что народ не любит королей-тиранов.

Берт надулся и сложил голову на руки, скучающе водя пером по бумаге. Учитель вернулся к уроку и продолжил:

— Важное сражение, изменившее ход войны?

— На Лунном поле, — ответил Альб. — Там войска нашего отца и дяди впервые встретились и дали последнее большое сражение.

— Какую ошибку совершил покойный принц Майтус, Бертгонд?

— Он повел армию в наступление ночью — ответил он и замолчал, потому что не знал, что сказать дальше.

Альб увидел его заминку и продолжил:

— Он надеялся на эффект неожиданности, но не учел, что лунный свет отражается от стальных щитов и обнаженных мечей, поэтому лазутчики отца заранее увидели его передвижение и армия смогла подготовиться к бою.

— Несколько сжато и приукрашено, но суть вы уловили. Альберик, вы как всегда молодец. Что касается вас, юноша — Ниакон сложил книги в стопку и встал из-за стола, — мне придется доложить королю о вашем безответственном поведении.

Берт тяжело вздохнул, понуро опустив плечи. В такие моменты его всегда становится жалко. Альб пытается помогать ему по мере своих сил, но брат сам не желает учиться, хотя это его прямая обязанность как старшего наследника.

— Ваше задание на следующую неделю прочитать те материалы, какие я добыл для вас из тайников Скриптории. Они о военных и политических подвигах короля Тьюберра Салуса, жившего пару веков назад. Он участвовал во многих сражениях, поэтому на его примере мы посмотрим, как строятся военные походы. На этом наш урок завершается. А с вами, принц, мы пройдем к государю.

Он поманил Берта рукой, не терпя возражений. Брат снова тяжело вздохнул и зашаркал ногами к дверям.

Это была не первая жалоба Ниакона. Альб представил, как отец, раздраженный очередным посещением «индюка-ученушки», как он его называл, уверит, что больше такого не повторится, возьмет с сына обещание прилежно учиться и предложит пострелять из лука во дворе. Собственно, отец никогда не воспринимал всерьез изучение книжек и был против, чтобы супруга приглашала «самовлюбленных книжных червей в ветоши», иначе они набьют опилками головы его сыновей.

А иногда он говорил, что одному из них уже набили.

Перед глазами вспыхнул черный промозглый свет, пробивающий до дрожи в костях, и где-то в подсознании снова раздался отдаленный женский голос с неразборчивыми словами. Альб помотал головой, чтобы избавиться от страха, которым он питался чуть ли не каждую ночь, и сбежал из комнаты. Очутился он уже в коридоре, судорожно дыша.

Первый кошмар ему приснился в пять лет. Альб помнил только липкую темноту, которая душила его со всех сторон. С тех пор он начал бояться ночи и перед сном оставлял зажженные свечи. Годы шли, кошмары становились длиннее и глубже. До недавнего времени они были спокойными. А потом появился голос. Женский. Бормочущий бессвязные слова, от которых на коже проступали мурашки, а волосы вставали дыбом. Когда она заканчивала, Альба бросало в холод, и тело парализовало.

Он почти привык к своему проклятью. Матушка перепробовала множество настоек, приглашала десятки лекарей из разных уголков страны, но ни один из них не создал волшебную формулу, чтобы помочь младшему принцу Салусу спокойно спать. Засыпать ночью уже не было так страшно — страшнее было заставить себя проснуться и забыть то, что видел.

Что-то или кто-то удерживал его в этом месте, но он сбегал. До этого ему всегда удавалось сбегать. А сегодня

Он вздрогнул всем телом и огляделся по сторонам.

В конце коридора на повороте мелькнул подол одеяния профессора. Альб остался один. Чтобы перевести дыхание он подошел к резному балкону, протянувшемуся над двором, служащему местом для прогулок. Тут распростерлись тонкие зеленые деревца, которые смогли прорасти из каменистой почвы в сплошной сырости. Дорожки с выстеленной плиткой вились в разные стороны и создавали сплошную паутину, чьи нити терялись во множестве проходов и выходов. На искусных каменных лавочках сидели воробьи и ждали своей ежедневной кормежки. Только Альб сегодня про них совсем забыл.

Легкий весенний ветер потрепал его длинные каштановые волосы. Вместе с запахом свежей листвы он принес с собой прохладу водопада. Альб напряг слух, чтобы различить среди чириканья и чьих-то отдаленных голосов гул воды, разбивающейся о камни.

Плачущий Утес — замок королевской династии, разбитый прямо в скале с водопадом. Самые первые Салусы обжили несколько пещер, из которых сделали великолепные залы, резные окна и балконы, обустроили дворики и выбили ступени. Коридоры уходили как вниз, к низине скалы, так и наверх, под солнце. Это была самая неприступная крепость во всей Адантии, но сырая и холодная. И некоторые люди, как казалось Альберику, были под стать замку — холодными и неприветливыми.

Он настолько задумался, что не сразу услышал чьи-то легкие шаги. Взглянув из-под локонов, он увидел приближающегося Миренда Сапраса — Хранителя Печати, правую руку короля. Высокий мужчина в черном камзоле с золотом отвесил ему шутливый поклон, как только увидел, что принц обратил на него внимание.

— Здравствуй, Миренд, — улыбнулся Альб, отворачивая лицо от шаловливого ветра.

Миренд был его лучшим другом и почти отцом — не по крови, но по общим тайнам, какие их связывали. Еще он был соотечественником королевы Ливигонды, поэтому она доверяла ему также, как и себе, и приучила к этому детей.

— Доброе утро, поглотитель знаний, — мужчина потрепал его по макушке и облокотился о перила. — Чего стоишь такой грустный?

— Ничего, просто спать хочу, — отмахнулся тот. — А ты что делаешь в этом крыле? Разве у короля сейчас не начнется собрание?

— Нет, он захотел съездить на охоту. Пока двор собирается, зашел спросить, не хочешь ли ты к нам присоединиться.

— Ты и так знаешь ответ.

— Ой да брось! Будет весело. Сейчас самый сезон уток. У тебя точно получится поймать хоть одну, — хохотнул Сапрас.

— Спасибо, что хоть ты в меня веришь, — неутешительно протянул Альб. — Нет, я буду мешаться отцу. Он знает, что я неважно стреляю. Берт намного лучше меня.

— Прекращай.

— Что?

— Недооценивать себя. Вот увидишь, ты еще научишься, не губи в себе охотничий талант, — Миренд протянул руку, чтобы дотронуться до ветки дерева, и взглянул вниз, тихо добавив: — Порой я забываю, что ты еще ребенок рассуждаешь как взрослый.

— Через четыре года я уже не буду ребенком. Мне предстоит распределение. А потом я вернусь сюда уже мужчиной, — Альб постарался говорить воодушевляюще, но он сам не верил, что вообще сможет пройти свое испытание.

Вот уже много лет королевских отпрысков после достижения пятнадцати лет отправляли в то графство Адантии, куда укажет король. Данный указ был принят после очередной многолетней войны, поэтому он предполагал, что интересы короны и их подданных скрепятся воедино через посредников — принцев. После годов, проведенных в выбранном округе, они лучше узнают, как живет их народ, научатся искусству управлять и зарекомендуют себя так, чтобы не опозорить свою семью.

Правда, не всегда все шло гладко. Например, Гетиберта отправили в Рабелис к Делицеям, а Майтуса — в Рудий. Из этих посаженных зерен проросли сорняки войн и восстаний. Они растут и множатся до сих пор, хотя прошло уже пятнадцать лет.

— Не волнуйся, король отправит тебя куда-нибудь поближе. В Сантилию, например. Королева позаботится, чтобы тебя приставили к ее родне. А вот, к слову, и она.

Альб увидел матушку, разговаривавшую внизу, во дворе, с какой-то служанкой. Юная девица, наверное, недавно прибыла на службу во дворец, еще не выучив здешних обычаев — это Альб заметил по ее смущенному взгляду в пол и прижатым плечам к голове под натиском королевского взгляда.

Отпустив девицу, Ливигонда подняла голову. Сжатые губы расплылись в улыбке при виде сына. Она обошла двор и поднялась к ним в галерею.

Альб заметил, что на ней не было дорожного платья — значит, она не собиралась на охоту либо из прихоти, либо из-за занятости.

Королева Ливигонда невольно внушала уважение к каждому. В ней набожность и корысть были поровну, потому что без них при дворе короля не проживешь. Ей стоило больших усилий заставить всех считать ее равной государю. Все дела, которыми Гетиберт не хотел или не мог заняться, передавались ей в руки.

Матушка была для Альба примером.

Миренд весь собрался и покорно убрал руки за спину, как того требовал дворцовый этикет.

— Ваше величество, — он поприветствовал ее поклоном.

Ливигонда коротко кивнула ему. Убранные на затылке волосы в виде переплетенных кос качнулись в такт ее маленькой головке; звякнули тяжелые серьги.

— Вы не на охоте с королем, граф? — поинтересовалась она.

— По правде сказать, весенняя охота меня не так будоражит, как осенняя: на ланей охотиться куда интереснее, чем на уток, — Миренд позволил себе усмехнуться и тотчас добавил: — И у меня для вас новости, которые не захотел обсуждать его величество — сюда едет Верховный епископ.

— Интересно — она прищурилась, как делала всегда, когда обдумывала что-то про себя.

Между Хранителем Печати и его матерью всегда существовало что-то, что Альбу было недоступно; что-то, чего он понять не мог. И их обоих объединял трон. Вернее, служение тому, кто на нем сидит.

— Как прошли уроки, Альб? — ласковый вопрос Ливигонды вывел его из задумчивости. Ее пальцы коснулись нежной сыновьей щеки.

Он привык к прикосновениям ее холодных рук. Они всегда были такими — словно сделанные из камня. Их холод окончательно его отрезвил, и он глубоко вздохнул, отметая от себя последние ошметки кошмара. Теперь в нем смешались сомнения: стоит ли выдавать брата или он сам все расскажет.

От цепкого взгляда матери не укрылись его колебания. Она взяла его под руку и зашагала с ним через двор к смотровым стенам, тоже вытесанным в скале. Миренд молча пошел следом.

— Ты плохо спал, — проворковала она; это был не вопрос, а утверждение, — Ниакон был недоволен тобой?

— Нет, он это Берт, — наконец сдался он, надеясь, что брат не разозлится на него. Снова, — он опять не выучил то, что задал профессор. Ниакон пошел с ним к королю.

— Пустая трата времени, — фыркнула она. — Твой отец сейчас размышляет, как побыстрее затравить косяк птиц, оставшись в седле после выпитого бочонка мальвазии. Вздумалось ему поехать на охоту, когда дел по горло.

Значит, догадки Альба были верны: матушка осталась в замке, чтобы сделать то, чего не делает отец — решать нудные вопросы для поддержания порядка. Интересно, Берт будет таким же государем как отец? Если он продолжит беспечно заниматься уроками, то вероятность очень высока

Они вошли под сводчатую арку, и на какое-то время все внешние звуки заглушили только эхо их шагов да стук капель, которые собирались в лужицы по темным углам. Факелы ярко освещали их путь, отчего Альб щурился: он привык к полутьме за всю жизнь, что он живет в каменном склепе.

— Наш юный принц интересовался распределением, — подал голос Майтус и негромко рассмеялся: — Я уверил его, что в страшные места его точно не отправят.

Щека Ливигонды невольно дернулась, и сама она будто помрачнела. Когда речь заходила о ее птенцах, которым скоро предстояло выпорхнуть из гнезда, она становилась беспринципной.

— С чего вдруг такие мысли, Альб?

— Мы обсуждали то, что случилось много лет назад когда дядя Майтус пошел против отца, — он осторожно взглянул на матушку исподлобья. Она никогда не обсуждала с ним прошедшую войну ее юных лет, и сейчас не выказывала желания, — папа был воспитанником Делицеев, а дядя — Конгелатов. И я подумал

— Что такая же история повторится с тобой и братом? — теперь ее голос стал нежнее.

— Да.

Они остановились у стены, протянувшейся на добрые две тысячи футов по всей крепости. Если с другой стороны, где находились покои двора и проводились приемы, виды выходили на водопад и город у его вод, то с этой расположилась вся защита: смотровые башни, защищающие скалу от вторжения со стороны болот и лесов, казармы для замковой стражи и оружейные. Самые первые ворота, на которые смотрел Альб, вели к туннелю, а туннель плавно спускался вниз. Когда он заканчивался, его открывали вторые ворота и приглашали в круг надежной обороны из таких же каменных стен, часовых и лучников на своих постах. Там располагались двустворчатые массивные двери, с трудом открывающиеся двадцатью людьми. Тяжелые цепи, закрепленные к ним, скручивались с помощью рычага, медленно отворяя ворота наружу. И только когда процессия проходила за эти ворота, высокий замок на скале оставался позади.

Был, конечно, другой способ из него выбраться, но он проходил сквозь водопад и озеро. И вел он в город, Леменс, а не в леса.

Альб, Ливигонда и Миренд поднялись по ступеням на стену, где туда-сюда сновала замковая стража. Здесь, ближе к небу и солнцу, чем к людям, Альб слышал только завывания ветра и отдаленные мужские голоса.

Это было не самое высокое место в Плачущем Утесе, но здесь открывался вид на дальние просторы, утопающие вдали — зеленые земли, болота, холмы и леса. Еле слышным становился водопад, чей гул был с Альбом весь день и всю ночь, и будто бы остановился весь мир, чтобы он насладился нежными солнечными поцелуями.

Матушка встала рядом, щуря глаза от прямых лучей. Ее платье из парчи и драгоценных камней переливалось всеми цветами мира, но лицо ледяной королевы было непреклонно и серьезно.

— Война между Гетибертом и Майтусом была необратима, но не потому, что на них повлияло окружение, в каких их поместили, — хотя, бесспорно, этого нельзя отрицать. Делицеи всегда были слишком амбициозными, а Конгелатам дай повод, лишь бы начать очередной конфликт. Война произошла, потому что Майтус захотел того, на что претендовать не мог как младший сын, — на трон.

— А я не хочу трон, — протянул мальчик, содрогнувшись даже от мысли о том, что в его голове может возникнуть это инородное, эгоистичное желание. — Берту эта роль подойдет лучше. А я буду ему помогать.

— Достойный ответ для принца, — улыбнулся Миренд, — государство может спать спокойно — очередная война ему не грозит.

Ливигонда ничего не ответила на слова советника, а только прижала сына к себе, защищая от пронзительного ветра.

Там, внизу, открылись вторые ворота, и из туннеля широким шагом вышел рослый, плечистый мужчина с проседью в волосах — уже коротких. Это был отец.

Сила их семьи, династии Салус, измерялась в длине волос, и чем длиннее они были, тем больше Единый благословлял его на правление. Своей гривы король Гетиберт лишился много лет назад, в сражении на Лунном поле, когда его собственный брат, умирая, отрезал ему косу. Говорили, это был знак свыше. Альб читал в анналах Скриптории, что даже церковь восстала против правления его отца.

С тех пор Гетиберт пытался отрастить волосы, но они так и остались кудрявым вихрем на его плечах.

Челядь, семенившая за королем, кланялась и отступала. Дамы забирались в приготовленные кареты, их супруги — в седла. Кучка пажей и оруженосцев носились из оружейной с луками и стрелами, псарь выводил своих самых голодных собак. В одну из карет садилась та самая девушка, которую увидел Альб во дворе, но была ли она среди слуг или графинь — этим вопросом он не задавался. Его внимание привлек брат, который подгонял свою юную лошадку. Все-таки отец действительно не стал слушать Ниакона и решил, что охота для принца будет куда интереснее, чем старые книжки и истории с открытыми ранами.

Альб наблюдал, как отец резво вскочил на своего бурого жеребца, потрепал по лоснящейся гриве, и величественно махнул рукой, чтобы открыли последние ворота. Пока тяжелые рычаги медленно крутили массивные цепи, он, будто бы почувствовав на себе взгляд супруги, обернулся. Альб невольно содрогнулся, представив его пронзительный взгляд из-под кустистых нахмуренных бровей. На самом деле он даже не мог различить его лицо — настолько охотники были далеко и низко от замка.

Когда ворота со скрипом громыхнули и отворились настолько, чтобы выпустить два ряда коней, король и Берт скрылись в гуле копыт и дорожной пыли.

— Прежде всего вы семья, а не соперники, — сказала Ливигонда, провожая взглядом уезжающих, — и врагов у вас больше, чем кажется. Всегда оставайтесь братьями, потому что больше у вас никого нет.

Он послушно кивнул, обещая быть любящим и заботливым товарищем для Берта, но тут же вздохнул: придется в очередной раз помогать ему на уроках. Но раз такова его плата за спокойную жизнь в тени трона — он согласен.

Глава 3. Испытание

— Я тебя поймаю и сожру!

— Скорее это тебя сожрут, если будешь много языком чесать!

С громким хохотом двое мальчишек — точнее, уже взрослых юношей, празднующих свои четырнадцатые именины, — пронеслись по главному чертогу замка. Первый — рослый, но худой и поджарый, шмыгнул под стол, чуть не врезавшись в ноги очередной служанки, накрывающей на стол. Второй — плечистый, с короткими локонами светло-рыжих волос, как медовое золото, перепрыгнул через лавку и оказался у того перед носом, взревев как дикий волк.

— Вот ты и попался! — победоносно воскликнул он.

— Хоррен, Гравис, не мешайтесь под ногами! Единый, завтра у них церемония посвящения, а они ведут себя как маленькие, — раздался над ними строгий голос Умарры.

Женщина в домотканом из холстины платье держала в руках корзину с яйцами. Толстая длинная коса покоилась на одном плече, а полотняное полотенце — на другом. Под глазами залегли темные круги: попробуй-ка организовать праздник для сыновей герцога Рудия, который случается только раз в жизни, да еще так, чтобы не оплошать перед глазами десятков других графов.

Девушки вокруг нее спешно засеменили на кухню, боясь гнева герцогини, зато мальчики с готовностью выпрямились, не боясь получить выговор.

— Это мы так тренируемся, — выпятил грудь Хоррен, старший и высокий. — Вдруг нам придется убегать от волков?

— Ты доказал, что не убежишь, а я даже не волк, — фыркнул Гравис. — Прости, мам. Тебе помочь?

— Сама управлюсь, — отмахнулась та, — а вы лучше идите во двор, чтоб вас никто не видел. А то еще подумают, что наследники Конгелатов неспособны вести себя как подобает.

— Говори за своего сына, Умарра, — в чертог вальяжно прошла женщина, скрестив руки на груди.

Гравис напрягся. Негойра никогда не отличалась способностью вовремя прикусить язык или промолчать, где ее не спрашивали. За это он ее терпеть не мог, и только из-за брата не стал лезть на рожон. Пока.

— А ты чего без дела слоняешься? — проигнорировав издевку наложницы, спросила Умарра. — Герцог выведает, что ты не готовишь чертог к празднику твоего же наследника, — выпорет мало не покажется.

— Это тебя он струнит для повиновения, а меня он не трогает — любит, — язвительно улыбнулась Негойра, пройдя мимо старшей, взметнув гриву смоляных волос. — Хоррен, что ты делаешь? Не забыл, что он твой соперник на предстоящей церемонии? — она взметнула на Грависа уничижительный взгляд, и тот отплатил ей тем же.

— Как и я ему, — Хоррен твердо выстоял под напором матери.

Они все-таки были похожи, и не только внешностью — больше характерами, заметил Гравис.

Традиции, испокон веку соблюдающиеся в Рудии, не запрещали иметь главам семейства наложниц помимо законной жены — даже, наоборот, одобряли. Чем больше наследников — тем мощнее будет их род. И каждый из детей такого союза имел такие же права на наследство, как дети, рожденные в браке.

Хоррен родился первее Грависа всего лишь на несколько месяцев, но уже неизменно считался наследником их семьи. Гравис нисколечко не отрицал его права и очень любил брата. Зато их матери всегда злословили друг на друга и находили повод насолить. Нейгору Гравис ой как не любил — ядовитая и холодная, как змея, пригрелась на шее у отца, и только его скверный характер не дает ей помыкать собой. Но и на Умарру внимания не обращал.

— Пойдем, брат, — Гравис потянул Хоррена за рукав, чтобы прекратить немое сражение, иначе воздух так накалится, что весь чертог загорится от одной лишь искры.

Мальчики поспешили скрыться на заднем дворе замка. Они слышали голоса матерей, но не различили слов.

Морская Твердыня — замок, не обремененный ни кучей съехавшихся со всех концов Рудия людей, ни снующими слугами, был хорош тем, что каждый его уголок таил свои секреты. Например, если пройти через чертог по длинному коридору на кухню, а оттуда выйти в ледяные погреба, можно натолкнуться на забытую всеми, но не любопытными детьми, дверь, и через нее выйти в ту часть сада, которая давным-давно была заброшенной. От лишних глаз ее огораживали высокие кусты бересклета и можжевельника, растянувшиеся вдоль рядов низенького цветочного лабиринта, от которого остались голые ветки с припорошенным снежком, и одинокое старое дерево — скрипучее, больное и раздетое, потому что листва уже несколько лет не покрывала его ветви своей зеленой шапкой.

Хоррен и Гравис часто играли на этой полянке и использовали дерево как свой наблюдательный пункт — с самой его верхней ветки можно увидеть не только стены замка, но и частичку порта, раскинувшегося по берегу Квиетского моря. Но так как они знали, чем сейчас дышит замок и что творится на улицах Акнивиса, то решили снова взяться за игры. Найдя в настенной щели, служащей им тайничком, запрятанные игрушки — деревянные щиты, мечи, дубинки, — они продолжили соревноваться за звание самого лучшего воина.

— Ты топаешь как медведь! На испытании тебя услышит даже глухая белка с другого конца леса, — хохотнул Хоррен, покрепче перехватив меч.

— Что мне до белки, если я пойду на самого волка! — запальчиво крикнул Гравис, замахиваясь дубиной.

Брат, который был куда ловчее него, вовремя отскочил, и деревяшка с тяжелым стуком ударилась о мерзлую землю. Но ветер, так не вовремя задувший с моря и припорошивший снежок с ветвей, ударил ему в лицо, и тот упустил момент, когда нужно было уворачиваться: дубина Грависа коснулась его затылка, и парень победоносно вскрикнул:

— Убит!

— Скажи спасибо ветру, без него ты бы продул, — буркнул побежденный и устало плюхнулся между массивными корнями дерева.

— Аквилон мой аквилон! А ты не ищи каждый раз оправдания своей медлительности. Завтра тоже будешь перед волчьей стаей трепыхаться, чтобы они в спину не били?

Запыхавшиеся, раскрасневшиеся, вспотевшие мальчики устроились меж корней — это было их излюбленное место. От скуки здесь была выкопана небольшая яма, где они хранили запасы еды, чтобы лишний раз не появляться на кухне. Даже сейчас они достали завернутые в полотняные полотенца кусочки вяленого мяса, копченой рыбы и сыр.

— Нет, попрошу загрызть прежде тебя, чтобы твой длинный язык меня не бесил, — усмехнулся Хоррен, уплетая холодный обед за обе щеки.

— Да я тебя с того света все равно достану.

То ли они устали, то ли у них закончились остроумные шутки в запасе, но мальчики на какое-то время замолчали и прожевали остатки провизии каждый в своих мыслях. Если бы не близящийся праздник, то со стороны можно было подумать, что они готовились к добровольной казни.

Но на самом деле так оно и было для всех людей, незнакомых с обычаями холодного и безжалостного Рудия.

Каждый мальчик — и знатный, и простой, — по достижению пятнадцати лет должен доказать, что он достоин зваться мужчиной, и тогда он проходит церемонию посвящения один на один со своими страхами. Его снабжают всем необходимым, чтобы выжить в диком лесу, и отправляют доказывать свое звание. Деревенским и графским мальчишкам проще — им всего лишь надо добыть оленьи рога, своеобразный трофей, чтобы не опозорить семью. Зато наследникам герцога приходится куда сложнее. Им надо доказать, что они достойны не только зваться мужчинами, но и носить великую фамилию Конгелат. А для этого они должны найти то, что сложнее и опаснее всего даже для взрослого и закаленного мужчины — волчью шкуру. А если повезет втройне и Единый одарит своей благосклонностью, то целого леопарда. Вот их шкура ценилась больше. По всему Рудию можно сосчитать всего лишь десяток охотников, вернувшихся живыми и с добычей. Сейчас леопардов редко встретишь, их следы находили только на самой-самой северной границе с Имитией.

Вот такое испытание будет ждать их уже завтра. Они шли к этому с рождения, упорно тренировались с самыми искусными воинами, приносили отцу одни успехи, и вот, когда этот долгожданный миг уже на пороге, их обоих охватил страх неизвестности. А что, если не получится? Вдруг они умрут там, в этом глухом лесу, и никто их даже не найдет? Мальчики были бесстрашными друг перед другом и не высказывали вслух свои мысли, но прежде всего они были честными, и им хватило одного взгляда, чтобы все понять их чувства.

— Мы же не вернемся домой, пока не поймаем то, что нужно? — то ли спросил, то ли утвердил Хоррен.

— Тебе надо было идти еще осенью, как и предлагала твоя мать, — Гравис силился говорить беспечно. Получалось скверно, — до холодов больше шансов поймать юных волков, забредающих близ города.

— Не говори глупостей. Что с того, пройду я испытание месяцем раньше или месяцем позже, если главное, что мы будем вместе? Я не жалею, что подождал до твоих именин. Вдвоем шансов больше.

Гравис благодарно улыбнулся. В душе затеплился комок горячей радости и братской любви.

По всему саду раздался зычный голос Умарры из приоткрытого оконца с кухни:

— Мальчики, бегом в ванну и на ужин! Отец ждет!

Хоррен встал, стряхнул остатки еды со штанов и подал ему руку, насмешливо улыбнувшись уголками губ:

— Посвящение покажется тебе детской игрушкой по сравнению с тем, что ждет нас сегодня вечером.

***

И он был прав.

На столь редкий и значимый праздник съехались со всех уголков Рудия графы и их семьи. Даже Морская Твердыня, огромный по ширине и величине замок, еле-еле вместил в себя всех гостей, их челядь и слуг. Порт ломился от кораблей и лодок с разноцветными парусами и дарами для юных именинников. Город, так редко принимающий гостей, да еще в таком количестве, удивительно радостно встречал и захватывал в свои сети. Народ готовился и ждал этого великого дня, потому что с наследниками испытание пойдут проходить и их дети, а это — великая честь. Дабы умаслить Единого звонкой монетой, графы скупали свежепойманный рыбный улов, тюленье мясо и, конечно же, китовый жир, без которого не обходился ни единый рудийский ужин. А графини находили удовольствие в украшениях из ракушек, блестящих чешуек и китового уса.

В стенах замка было не менее шумно, чем на улицах — барды и танцовщицы из борделей развлекали толпу, пока та пировала в главном чертоге. Лютни, трубы, барабаны ни разу не умолкли за сегодняшний вечер. Столы ломились от зажаренных на вертеле моллюсков, хрустящей оленины с соленым картофелем и красной рыбы под сливочным соусом. Пышущий свежестью хлеб не обходился без красной и круглой лососевой икры, а запивали столь ценную сладость крепким элем со специями.

Хоррен и Гравис с громко бьющимися сердцами остановились на лестнице, слыша из зала бурную ругань, мужской смех и стук кубков друг о друга. Они не боялись толпы, — о нет! — будучи сыновьями самого Фригора Конгелата их почитали и уважали еще с пеленок. Они лишь страшились грядущего испытания: сделав маленький шаг навстречу ликующей толпы, они сделают и огромный рывок к тому, что было для них смыслом жизни последние четырнадцать лет. А что будет дальше? Как сложится их жизнь после испытания? Неведение страшило их больше, чем возможность столкнуться со смертью.

— Вот вы где! Вы чего стоите как чайки на берегу?

Они вздрогнули и обернулись. Янора, улыбающаяся во все зубы, нарядная, но несчастная лучилась ярким светом. Отблеск факелов добавлял ее медовым волосам янтарный блеск. На груди красовалась брошь с перьями алого свиристеля; она очень любила птиц. Сестра держалась лучше них, хотя пару ночей назад мочила всю подушку слезами и уговаривала братьев не идти на церемонию посвящения. Тогда они наивно храбрились, но столкнувшись с препятствием один на один поджали хвосты.

Нет, они должны показать ей, что ничего не боятся. Янора самое милое создание в их жизни, и она не должна знать, что их тяготит. Для ее же блага.

— Мы — Хоррен замялся, переступив нога на ногу.

— Считаем, сколько графов сегодня приехало, чтобы понять, каких подарков нам сегодня ожидать, — быстро подхватил Гравис.

— Тогда идем в зал, здесь вы вряд ли сосчитаете всех, — хохотнул сестра, тряхнув пушистыми косами.

Маленькая и шустрая, она рванула вперед и скрылась за открытой дверью. Братья посмотрели друг на друга, и им ничего не оставалось, кроме как начать отсчет.

Сегодня они были не просто сыновьями опального герцога, они были центром праздника, какого не выдавал Рудий уже много десятков лет. Для всех это было не просто торжество, а показание их силы. Пятнадцать лет назад они потерпели громогласное поражение, когда паршивец Гетиберт предательски убил своего брата на Лунном поле, чем вынудил армию Майтуса сдаться и преклонить колени, чтобы спасти свои семьи. Лишь один человек лишился слишком многого, чем прочие, — Фригор Конгелат. Майтус был его братом, но не по крови: принц учился под надежным крылом Конгелатов и по окончании учебы женился на сестре герцога. У них родился сын незадолго до Лунного поля, которого тоже зверски убили воины Салусов вместе с его матерью.

Той ночью Конгелаты лишились своего короля, королевы и их наследника; лишились своей семьи. Рудий долго зализывал раны, но пришло время показать всем, что их когти остры.

Братья вошли в главный чертог, преобразившийся из пустого и холодного зала в жаркий очаг из множества запахов и звуков. Они ощутили себя маленькими по сравнению с рослыми и крупными северными мужами, проливавших эль друг на друга, спорящих о местах, где лучше всего устроить охоту на китов, и тискающих податливых женщин. От последнего Гравис поморщился, но не смог скрыть любопытства, когда граф Рофрой залез рукой под юбку.

Какая-то женщина изумленно ахнула, увидев юношей, и тотчас склонила голову в почтительном поклоне.

— Заткнитесь! Герцоги! — раздался с другого стола чей-то голос.

Танцующие и пьяницы обернулись к дверям и, различив наследников среди прочих мальчишек по рыжим локонам Грависа, посторонились с нескрываемым благоговением, давая проход.

Длинные деревянные столы стояли вдоль стен, открывая вид на помост, где расположился герцог с женой, наложницей и дочерью. Под любопытные взгляды гостей братья широким и уверенным шагом двинулись к отцу. Тишина стала такой осязаемой, что Гравис невольно чувствовал ее дыхание — горький от копченой рыбы, спертый от эля и сладкий от пышек с вареньем; чувствовал ее шепот в виде морозного ветра, задувающего из кухни и шевелящего висящие на стенах расписные полотна.

Гравис пытался держаться твердо, когда подходил к отцу на негнущихся ногах.

Фригор Конгелат величественно возвышался над столом, сложив обветренные руки в замок. В глазах рудийцев их предводитель был величественным мужем. Во время войны он был немногим старше Майтуса, недавно женился и стал герцогом после смерти отца. Тогда, насколько Гравис мог представить себе его по рассказам и масляным портретам в библиотеке, он мог одним словом повести за собой армии, одним взглядом усмирить непокорное Квиетское море и одним взмахом руки призвать ветер под паруса кораблей.

Конечно, во многом это было преувеличено, но и сам Гравис не застал то время, чтобы судить правдиво.

Сейчас же это был испещренный потерями герцог, которому оставили жизнь и титул как голодной собаке обглоданную кость — лишь из милости, для покорности. Его лысую голову по бокам покрывали ярко-рыжие волосы, а лицо было сокрыто под густой бородой. Взгляд серых глаз часто был негодующим, но сейчас — холодно-спокойным, выжидающим и проницательным. Гравис был готов поклясться, что отец знает о его внутреннем страхе, и тут же вскинул подбородок, чтобы не дать ему в этом убедиться.

Умарра одобрительно кивнула сыну и поспешила скрыть это в кубке с вином, пока Фригор не отчитал ее за лишнюю чувствительность. Он растил сыновей без намека на женскую руку, и даже своей любимой Негойре не позволял холить Хоррена.

Фригор стукнул кубком по столу, заставив всех замолчать. Даже треск камина за его спиной будто стал тише. Он мерил сыновей, оценивая их нарядные одежды в виде полотняных рубах с вышивками и кожаных ремней. Пока мальчик не прошел испытание, он был вынужден довольствоваться детской одеждой, но Умарра постаралась и сшила праздничные костюмы настолько красиво, насколько могла. Похоже, и Фригор одобрил их внешний вид: за его глухим мычанием последовал кивок. Потом он встал, со скрипом отодвинув стул и взмахнув полами шерстяного плаща.

— Сегодня — повысил он голос, заставив свечи на столах затрепетать от силы его голоса, — сегодня мы собрались здесь в этом чертоге по хорошему поводу.

— Очень хорошему! — поддакнул кто-то из толпы, и одобрительный гул прокатился по залу.

— Впервые за столько лет Конгелаты отмечают что-то кроме поминок, — в голосе герцога послышалась сталь. — Наши раны еще кровоточат и не дают забыть истинного виновника наших несчастий, который сейчас развлекается у себя во дворце в роскоши и богатстве, тогда как мы до сих пор восстанавливаем наши потери. Он наслаждается теплом своего камина, — он отшагнул от огня, пожирая гостей кровожадными глазами, — обжирается дарами наших украденных земель и до сих пор считает себя истинным королем Адантии.

— Ублюдок! — послышалось в толпе.

— Прочь его с трона!

Гравис не успел обернуться и найти смелого крикуна, как отец снова заговорил, только теперь его слова обдавали жаром:

— Мы потеряли многих наших славных товарищей в той войне. Чьих-то сыновей, — он низко склонил голову старой женщине, сидящей на другом конце зала, — чьих-то братьев, — зашагал в другую сторону, положив широкую ладонь на плечо какого-то воина, — ваших отцов, моих друзей. Никто из нас не ушел без могильной повязки на запястье. Гетиберт великодушно оставил жизнь тем, кому пришлось склонить шеи, связав нас по рукам и ногам, лишив народ нашего могучего флота, заставив нас голодать и бояться. Но я скажу, что он ошибался.

Фригор зашагал к камину. Гравис с упоением слушал его речь, наблюдал за людьми, которые внимали ему с искренним уважением и восхищением. Краем глаза он смотрел, как реагирует Хоррен. Тот с еще большей преданностью подался вперед.

— Он ошибался, когда думал, что больше мы не сможем нанести удар, — Фригор взял кубок в руки и впервые взглянул на сыновей с гордостью и одобрением. — Завтра двое моих наследников пройдут испытание и станут мужчинами, за которыми когда-то пойдут наши войска. Да будет на то воля Единого!

— Воля Единого!

Все вскочили с мест, осушив кубки до дна. Музыка и танцы продолжились с еще большей силой, будто бы чтобы закрепить слова герцога требовалось напиться до потери сознания.

Пока все не опьянели в край Фригор взмахнул рукой. Слуги принесли позолоченный сундук. Откинув крышку, он вынул два серебряных клинка, чьи рукояти были украшены высокими морскими волнами моря — их герба.

— Завтра они вам понадобятся, — сказал отец, отдавая их в руки сыновьям. Потом он снял с себя тяжелую волчью шубу, — Эта шкура на мне с того самого дня, когда я прошел свое испытание. Я молился, чтобы Единый мне заблаговолил и послал леопарда, и он услышал меня. Я набрел на одного из них совершенно случайно — та кошка была очень взрослой и матерой и не сразу поддалась мне. Оставила мне на память, — он поднял рубаху. На мускулистом торсе среди прочих шрамов мальчики увидели глубокий и тонкий рубец, протянувшийся до бедра. Отец никогда не рассказывал его историю. — В ответ я тоже вспорол ей бок, прежде чем она скрылась. Ручаюсь, она померла где-нибудь в глуши, пришлось потратить больше времени, чтобы найти стаю. Уж они были посговорчивее, — он усмехнулся и снова закутался в шубу. — Не подведите меня.

Братья кивнули ему, безмолвно дав обещание.

Матери одарили их по подарку в виде теплых полушубков, сшитых специально для испытания. Умарра ничего не говорила, но одной заботы, которую она вложила в свой дар, Гравису хватало. Зато Негойра извивалась вокруг Хоррена, проверяла его самочувствие и советовала не пить сегодняшний эль, чтобы завтра проснуться трезвым и бодрым.

Вскоре подошла и Янора.

— У меня тоже есть для вас подарки.

Она достала из кармана платья два ожерелья с клыками. Они звонко брякнули друг о друга, прежде чем она повесила их на шеи братьям.

— Торговец сказал, что сам вынимал их из пасти леопарда, — пояснила она, — не знаю насколько это правда, но пусть принесут вам удачу. Я верю, что вы оба вернетесь обратно.

Ее глаза страдали, несмотря на непринужденный тон. Впервые за весь вечер она показала свой страх.

— Мы вернемся, — серьезно проговорил Хоррен. — Мы же вдвоем и знаем наш лес. Ничего с нами не случится.

— Так что не плачь, — поддакнул ему Гравис. — Будешь слезы лить, когда увидишь нас дома.

Янора с трудом кивнула.

Каждый граф, прибывший сюда на великий праздник, привез для именинников по дару. Это была и посуда, и луки из бурой сосны, и даже железные крюки, с помощью которых рудийцы резали лед для зимней рыбалки. Шерстяные штаны, кожаные перчатки, отточенные лезвия для китовой охоты — вот это ценили в Рудии, а не шелка и драгоценности. Все, что не помогает выжить суровой зимой, — то бесполезная безделушка, которую отдавали дворовым собакам для игр.

С усталостью, но глубоким почтением мальчики приняли последний дар. Фригор стукнул кубком по столу, разлив половину его содержимого, и громко проревел:

— Завтра с восходом солнца мы попрощаемся с мальчиками, чтобы через двадцать дней увидеть мужчин!

Та часть толпы, которая еще была в сознании, одобрительно загудела. Матери увели сыновей наверх в их покои, чтобы подготовить их к рассвету, а герцог остался развлекать своих гостей. Что ж, этим он будет заниматься еще двадцать дней.

В своих покоях Гравис наконец-то смог перевести дух: держать себя храбро на глазах сотни людей было тяжело, ведь сердце его разрывалось от неизведанности. Мать наотрез отказалась давать ему еще немного времени, чтобы поговорить с братом, и наказала лечь спать. Гравис сопротивлялся до последнего, но когда голова коснулась подушки, он тут же забыл о всех тяготах жизни.

Он проснулся раньше, чем солнце замаячило на горизонте. Интересно, Хоррен еще спал?

Он сел, откинув шерстяные одеяла, и обнаружил, что все дары, подаренные вчера, были у него в покоях. Для церемонии требовалось собрать сумку с необходимыми вещами, которые помогут выжить в морозном лесу — это тоже часть испытания. Если сделаешь неправильный выбор, то расплачиваться будешь своей жизнью. Благо Гравис знал наперед что ему понадобится, и ни разу не пропускал охотничьи сезоны.

Он сложил в кожаный мешок с крепкой веревкой, чтобы его было можно закинуть на спину, приготовленную матерью одежду: одну пару штанов, лохматые носки, рубаху, шерстяной воротник, если забушует метель. После одежды он закинул пару кремней для костра, силки, крюки для рыбалки на тот случай, если придется выжидать непогоду у воды, и запасные стрелы. На поясном ремне он закрепил пару ножей и кинжалов. Подаренный вчера лук придется нести за плечом.

— А я думал, что проснулся первым, — Хоррен тихо зашел в комнату брата, оценивая то, что он складывал в мешок. — Не забыть бы заглянуть на кухню, чтобы получить еду в дорогу

— И приманку. Я ее в погребе оставил, чтобы не сгнила.

— Тогда я за едой для нас, а ты для нашей добычи.

Братья разделились. Гравис принес и бережно сложил в отдельный мешок припасенных кроликов, которых он убил накануне праздника, а Хоррен взял в дорогу сушеное мясо, лесных ягод, ломти лосося с хлебом и китовый жир. Мало на двадцать дней, но они рассчитывали на лесную дичь.

Лениво забрезжило вдали солнце. Стояла пасмурная погода, медленно клубились тучи: скоро пойдет снег. Гравис приоткрыл оконные ставни и вдохнул морозный морской воздух.

Город под замком медленно пробуждался. Заголосили улицы любопытным народом, пораскрывались двери в лавки и дома, повылезали из своих берлог торговцы и семьи, провожающие своих мальчишек. Они смело шагали к опушке Бурого леса, протянувшегося за воротами города, может быть, на свою верную погибель. Высокие и низкие, щуплые и сильные, одетые в пушистые шубки и вооруженные ножами да стрелами, они с трепетом и скрытым страхом ждали начала испытания.

Проснулся и сам замок. Ветер подхватил запах свежего хлеба: это старушка Сейр уже вовсю хозяйничала на кухне. Живот Грависа недовольно заурчал. Стоило бы подкрепиться перед началом.

Когда матери заглянули к сыновьям, они уже были готовы. Негойра беспокойно проверяла сумку Хоррена и раз за разом всучивала ему безделушки в виде еще одной пары шерстяных рукавичек или деревянной ступки. Тот уверял, что ступка в лесу ему вряд ли понадобится, но рукавички взял.

Умарра же была молчалива и ни разу не выразила своего беспокойства. Порой Гравис хотел бы, чтобы она была такой же, как Негойра: ее эмоции были легко читаемы и она всегда волновалась за сына, даже если бы ему угрожали подросшие невыученные щенки, а не волки, за которыми они шли. Лицо Умарры всегда же было непроницаемо и будто высечено из камня.

Но когда она вручила Гравису ломоть горячего хлеба, налила молока в чашу и положила жирное сало, он был готов поклясться, что на ее глазах проступили слезы.

Кухонные девки и слуги проносились мимо братьев, бросая на них взгляды, полные горечи, или ободряющие напутствия. Сама Сейр, пока никто не видит, засунула в их мешки свежие масляные булочки с заморским изюмом. Весь замок оплакивал свои потери уже загодя. Середина зимы — не самый удачный период для испытания, и это знали все, от мала до велика. И лишь мальчики не чувствовали приближающуюся в виде бури угрозу.

Они минули замковые ворота, обняв матерей, наверное, последний раз, и оглянулись. Яноры не было. Зато их народ выстроился вдоль дороги: взрослые мужи, однажды вкусившие тяжесть испытания, несчастные матери, с болью расстававшиеся с детьми, и юные сорванцы, стремящиеся поскорее вырасти и оказаться на месте ушедших.

Спроси у любого жителя Адантии, и он ответит, что нигде, кроме Рудия, не остались столь зверские традиции их предков. Но то был северный народ. Чтобы прожить среди густых лесов и яростного моря им требовались невероятная стойкость и сила. И вера, что один бог — бог единства и любви, — оберегает их, а второй, прячущийся в тени и выжидающий смерти, больше никогда их не тронет.

Гравис чувствовал на своей шее невероятную ношу, словно железный ошейник, тянувший его на дно. Он знал, что Рудий нуждается в хороших предзнаменованиях, и ему нужно дать надежду на лучшее будущее. Выживут они, наследники — выживет и их народ. Кроме них этого никто не сделает.

Когда Янора, заплаканная, проспавшая проводы, выбежала за ворота дома в одной ночной рубашке, братья уже были далеко. Она тихо прочитала молитву, чтобы ожерелья удачи оберегли их.

Миновав Акнивис, мальчики очутились у опушки леса, где собралась вся знать и ожидающие начала городские и деревенские дети. Гравис сосчитал двадцать восемь мальчишек, оценил их вид и оружие, какое они с собой взяли, и уже сходу прикинул, кто в испытании не выживет.

Отец уже был тут. Он не вмешивался ни в их сборы, ни в их планы, и даже сейчас, когда сыновьям требовалась его поддержка, он оставался холодной глыбой.

— Под взглядом Единого мы собрались здесь, чтобы начать испытание, — объявил он. — Вы готовились к этому дню все свои годы и должны были усвоить все азы, которые должен знать каждый мужчина. Графские юноши должны самостоятельно убить оленя, тогда Единый благословит их и дарует победу, а нам — свежих и сильных воинов. Юношам верховной семьи потребуется больше усилий, чтобы доказать силу своего дома — убить волка. Свои трофеи вы должны принести до того, как минует рассвет двадцать первого дня. Принесете позже или не принесете вообще — испытание будет провалено. Рудий нуждается в воинах, которые умеют убивать и выживать, поэтому если вы не в силах выполнить хотя бы одно из этого — молитесь, чтобы вы умерли в лесу от лап хищного зверя и не принесли позор в стены вашего дома.

Речь Фригора была суровой. Кто-то из толпы испуганно вжал голову в плечи или заерзал. Самый маленький худенький мальчик, которому бы Гравис не дал больше десяти лет, зашмыгал носом, чтобы скрыть подступающие слезы.

— Ну разве их можно назвать воинами? — недовольно шепнул Хоррен. — Мне уже жаль их матерей.

— Не всех готовили так, как нас, — буркнул Гравис, испытывая в душе то ли стыд за свою привилегию, то ли облегчение, что он не стоит среди остальных мальчиков.

Фригор опустил голову и закрыл глаза, чтобы помолиться, и все остальные поступили так же. После этого он взмахнул рукой, и со стен города протрубили рога.

— Да поможет вам Единый!

И толпа побежала в лес.

Братья ринулись самыми первыми, оставляя за спинами строгий взор отца и спасительные крыши города. Вперед, вперед, только бы скрыться за деревьями и очутиться наедине с лесом, не чувствовать тяжелый долг на своих плечах, не бояться разочаровать родных!

Хрустящий снег скрипел со всех сторон под десятками ног, пока не осталось двух пар. Где-то в вышине медленно раскачивались ветви высоких сосен и задувал нарастающий ветер. Гравис не видел сквозь густые шапки хвои насколько близко подобрались тучи, но понимал это по тому, как заговорила природа: нежно, заговорщически она ласкала ему щеки и усиливала шепот надвигающейся бури. Ее ласки пытались проникнуть ему за шиворот, но Гравис упрямо запахнулся и бежал вперед, под защиту хвойного навеса.

Когда они пробежали настолько глубоко в лес, насколько хватило сил, то обнаружили, что вокруг них никого не осталось. Покрытые снегом девственные холмы, прогалины и кустики стояли нетронутые ни людской рукой, ни животным. Словно сюда никто и никогда не забредал. Но братья знали Бурый лес как свои пять пальцев, и эту часть узнали тоже.

— Помнишь, как прошлой весной мы с отцом охотились чуть дальше на кабанов? — Хоррен указал на дальний холм. — Там, в пещере, мы устроили лагерь во время дождя. Нам стоит переждать бурю, и лучшего места чем это не найти.

— Давай соберем ветки для костра, пока не стало поздно.

Взмыленные и уставшие они побрели к холму, обошли его и нашли давно заброшенную пещеру. В прошлый раз они нашли там останки обглоданных костей и перья птиц, а теперь там был только закинутый ветром снег и ковер из сосновых иголок.

Наверное, время уже миновало за полдень, когда мальчики набрали хвороста, отломали ветки кустиков, шишек и закинули в пещеру. Разжечь костер не было проблемой, и уже скоро они грелись у огня, пока снаружи метель задувала свою жестокую песнь. Чтобы утолить жажду, они набрали снег в небольшое лукошко и попили воды, перекусив запасами.

— Считай, сегодня нам повезло, — прошамкал Гравис, — если бы не та охота, мы бы здесь не грелись.

— Видишь, даже Единому угодно, чтобы мы прошли испытание, — весело хмыкнул Хоррен, — осталось понять, как долго будет идти буря.

— Судя по тучам непогода движется на юг. Думаю, к рассвету уже все уляжется. И у нас останется девятнадцать дней. Девять туда, десять обратно. Ты уверен, что нам этого хватит? Твой друг точно не ошибся?

Брат нахохлился, из-за чего в своем буром медвежьем полушубке стал выглядеть весьма смешно и грозно одновременно. Его янтарные глаза гордо блеснули в огненном свете, прямо как сладкая кедровая смола на солнце.

— Храмн никогда не ошибается. Он знает самые лучшие охотничьи места Рудия, не говоря уже о Рабелисе, где их больше всего. Ты вообще видел, сколько у него трофеев?

Он достал карту из мешка, помятую и слегка намокшую. Слова немного расплылись, но жирные штрихи дорог остались нетронутыми.

— Перед тем, как уехать в Рабелис на очередную охоту, он нарисовал нам карту, каким путем быстрее всего добраться до тех лесов. Мы здесь, — он указал на точки, где размылись слова «Акнивис» и «Бурый лес», — а добраться нужно сюда, — Хоррен провел пальцем весь длинный путь, который предстоит пройти глубже и дальше от знакомых им мест.

— Ты хочешь дойти почти до Рейльда?! — воскликнул Гравис. — Это же почти самое дальнее графство, не считая Дилора! Нам не хватит времени! Я думал, мы попытаем счастья чуть восточнее, у Имитии

— И попасться в руки к Салусам? Ну уж нет! — Хоррен свернул карту и мрачно подытожил: — Если ты хочешь стать тем, кто принесет славу и почет нашему роду, придется рискнуть. Почти сотню лет из нашего семейства не приносили в дом леопарда! Мы должны стать первыми.

Истина была в словах брата, и Гравис на какой-то момент пристыдил себя за трусость и слабость. Разве отец учил его сдаваться, даже не попытавшись? Он бы сейчас похлопал Хоррена по плечу, а ему дал бы в лучшем случае подзатыльник за такие мысли.

То ли от страха отцовского призрака, то ли от разочарования от самого себя Гравис кивнул и согласился на план брата. Наверное, Храмну можно довериться. Все-таки они не один год знают самого умелого охотника за леопардами, которого не может поймать даже проклятый Никомар Делицей.

К вечеру буря завыла еще больше, с хрустом ломая хлипкие ветки и заметая снегом все следы. Мальчики не чувствовали холода из-за костра, которого они бережно кормили хворостом своих мыслей о завтрашнем утре, о своей славе и всеобщем восхищении, ожидающее их дома. И если часом раньше у них были сомнения насчет своей затеи, то сейчас они нетерпеливо ждали бой со смертью.

***

Буря унялась до рассвета, как и сказал Гравис.

Пока небо еще было затянуто сумрачным полотном, мальчики успели погреть на догорающих углях снег, набрать горячей воды в меха и выйти из пещеры. Пришлось пробираться через пышные сугробы, достигающие почти до колен. А освободившись от холодных тисков, они удивились, насколько все стало тихим и безжизненным.

Следуя по нарисованной на карте дороге, они шли до самой опушки Бурого леса, почти не останавливаясь на отдых: их подстегивал азарт и нетерпение. Перед тем как солнце вновь опустилось за горизонт, они взобрались на высокий холм, чтобы рассмотреть местность, и увидели далеко-далеко внизу раскинувшийся Акнивис, а с ним и любимый ими порт. Гравис вдохнул морской воздух полной грудью и запечатлел его в памяти, потому что вскоре они потеряют море из виду.

Тем же вечером они обнаружили первый труп смертоносной бури. Плачущий мальчик, которого видел Гравис перед началом испытания, лежал под сваленным деревом. Бедняга не успел отойти всего лишь на три шага.

Братья закопали своего соратника, чтобы Единый принял к себе его дух и не дал семье покрыться позором неудачи.

Дни сменялись днями, ночи — ночами. Погода сопутствовала двум решительным воинам и не посылала слишком сильные морозы или ветры. Однажды, конечно, пришлось изрядно поморозиться, когда дорога была настолько темной, хоть глаз выколи, и им ничего не оставалось, как разбить лагерь на озере, где вокруг был только толстый слой льда, поющий свою скрипучую песнь, да игра воды из проруби. Крюки все-таки пригодились.

Они не чувствовали одиночество. Тишину леса заглушала их болтовня, пока языкам не становилось холодно или не иссякали силы, и строили предположения, какая из милых служаночек одарит их поцелуем за их старания. Что мальчишкам в их возрасте хотелось больше всего, как не испытать первую привязанность к женщине и стать мужчиной не только по исходу испытания, но и на более сложном поприще? В этом плане Гравис был куда ловчее и заговаривал с каждой кухаркой, которая появлялась в замке. Хоррен был куда стеснительней, но Гравис предполагал, что дело было в Негойре, не позволявшей сыну развлекаться с кем попало.

Минул девятый день, а до Рейльда было так же далеко, как и раньше.

— Мы встаем до рассвета и идем до полуночи! Не сбиваемся с курса! — Гравис метал молнии, складывая в мешок пропотевшую рубаху и доставая свежие бриджи. — Так мы до места дойдем только к следующему месяцу! Мы не успеем!

— Ты паникуешь раньше времени, — спокойно заметил Хоррен, тоже переодевавшийся в сменную одежду.

Полуголые мальчишки скрылись под небольшим каменным выступом, где догорал их ночной костер и валялись обглоданные рыбьи кости. Благодаря бледной коже они сливались с зимним пейзажем так же ловко, как белые зайцы. Только рыжие кудри Грависа выдавали в нем человека.

— Я не паникую, я пытаюсь рассчитать путь, чтобы мы вовремя добрались до дома, — огрызнулся он и отчаянно сел на булыжник. — Ночью я слышал волчий вой.

— И что?

— Может, это наш шанс?

Хоррен тяжело вздохнул. Когда он так делал, Гравис всегда ожидал словесной бравады. Брат был куда красноречивей чем он. И мудрее. Отец ценил в нем сдержанность, которой младшему так не хватало.

— Даже если мы немного опоздаем, какая разница? — улыбнулся Хоррен, присаживаясь рядом. — Мы принесем леопарда, и не одного, а целых двух! Это докажет, что мы прошли испытание, и никто не посмеет назвать нас мальчишками. Волки — меньшая наша цель.

Гравис промолчал. Наверное, брат был снова прав. Как и всегда. Только почему под ложечкой его сосет злое предчувствие?

Вновь собравшись, они двинулись в путь. Бурый лес остался далеко-далеко за границей рудийской столицы. Теперь они были в глубине своих будущих земель, где текли суровые ручьи, готовые убить острыми подводными камнями, и леса, полные голодным зверьем. Природа была здесь суровей, а редкие поселения и графские замки кучкой теплились на открытых полях и возле спасительных от голода озер.

Гравис подумал, что если их не примут дома, то он мог бы с легкостью стать отшельником. Живешь себе в лесу, питаешься чем одарит природа и никакого долга, ответственности, страха за жизнь. Он настолько растворился в своих грезах, что больше не думал, как бы побыстрее закончить дело: пусть пойдет как пойдет!

Снова раздался волчий вой, только намного ближе, чем ночью. Гравис от неожиданности вздрогнул и повертел головой. Хоррен прижал палец к губам и кивнул в сторону крючковатого, но крепкого дерева, возвышающегося над всеми остальными своими длинными и толстыми ветвями.

Закинув пожитки на спины, мальчики ловко преодолели первые веточки и взобрались повыше, чтобы рассмотреть округу со всех сторон. Благо сегодня ярко светило солнце и все было видно.

Сколько прошло времени — Гравис не знал. Он замерз от сидения на месте и горячим дыханием пытался отогреть руки в перчатках. Хоррену надоело на это смотреть и он вынул из-за пазухи вторую пару шерстяных рукавичек.

Когда стрекот дятлов где-то вдали замолк, а юркие белочки мигом взобрались на березы, из-за голых ветвей кустов проступили силуэты. Несколько худых волков трусили по сугробам, что-то голодно вынюхивая. Чем ближе они подступали, тем четче братьям виднелась страшная мысль где-то на задворках сознания — они шли за ними.

Вот один из них, самый крупный, бурый с серым волк, остановился возле дерева, когда следы двух пары ног исчезли, покрутился вокруг и застыл. Второй его товарищ был куда сообразительнее и вскинул острую морду вверх. И оскалил пасть. Раздался громкий лай вперемешку с рычанием и брызганьем слюны. Они запрыгали по стволу, но их носы даже не касались самой низкой веточки.

Как бы братья не хохорились и не делали вид, что им все нипочем, сейчас они испугались пуще прежнего и прижались друг к другу как два снегиря, все красные от крови, прильнувшей к щекам.

— Ну все, мы умрем с голода, — промямлил Гравис, когда волки перестали прыгать, но начали кружить вокруг ствола. — А если мы спустимся, они нас сцапают. Их слишком много

— Всего четверо, — Хоррен попытался отшутиться, но получилось как-то жалобно, пока внезапно его не посетила толковая мысль: — У нас же есть кролики! И луки! Кинем их чтобы отвлечь, и пристрелим!

— И можно будет домой, — белые от холода губы Грависа расплылись в слабой улыбке.

— И домой. Обещаю.

Они решили дождаться ночи, уповая на то, что волкам надоест их караулить. Но им не надоело. Они только больше оголодали и теперь делили добычу друг с дружкой. Впрочем, так даже лучше: сразу все побегут за крольчатиной, и будет больше времени на прицел.

Луна поднялась на небо даже быстрее, чем ожидал Гравис. Заглушив урчанье животов последними припасами, которые у них остались, они принялись метить броски.

— Давай двух сюда, и одного туда, — Хоррен указал на прогалины, куда им будет удобнее метить в волков. — Если все будет удачно, то подстрелим всех.

Порешив на этом, они встали, оперевшись о ствол, замахнулись и кинули заледеневшие тушки. Пока волки медленно отходили к приманке, они натянули тетивы и приготовились стрелять.

Раздалось рычание: это волки разбежались и начали делить добычу. Луна осветила поляну, и снег засеребрился тысячами огоньков. Блеснули волчьи клыки, погружавшиеся в жесткое, старое мясо. Гравис прицелился и выстрелил. Судя по раздавшемуся вою, стрела попала точно в цель. Не успел Хоррен прицелиться и отправить в путь свой снаряд, как волки ощерились, бросили туши и снова кинулись к дереву, запрыгав с еще большим остервенением. Один лишь скулеж подбитого сопровождался воем.

Мальчики, боясь упасть им в глотки, схватились за шершавый ствол и ветви. Благо дерево было большое и здоровое. Но тут их мысли заглушил еще один вой, неведомый им доселе, — протяжный и гортанный. И главное — голодный.

Волки бросили свою добычу и задрали носы к верху. Гравис заметил, с какой скоростью у них поднялись загривки и поджались хвосты. Только-только они припустили наутек, как с другого конца зашевелился сугроб и ринулся прямо на них. Подбитый волк даже не пытался бежать: свирепый зверь опрокинул его навзничь и вонзил острые клыки в глотку. Скулеж растворился в булькающей крови.

— Это он — прошептал Хоррен, ставший бледный как смерть. — Это леопард

Белая тень достигла дерева быстро и беспощадно. Гравис различал только длинный пушистый хвост, не останавливающийся на месте дольше пары мгновений. Длинное меховое тело с серыми пятнами металось стремительно и не оставляло стае ни шанса на победу.

Вот леопард вскочил на дерево, и мальчики приготовились защищать себя в случае, если он выпустит когти и на них, но ловкая кошка лишь перекувырнулась и оказалась за спинами волков. Они попятились от дерева, забрали недоеденных кроликов и скрылись в темном лесу, оставив пятна крови от нанесенных ран.

Все сражение не продлилось дольше пяти минут.

Победитель встряхнул с шерсти капли крови и медленно побрел в сторону мертвого волка — это его сегодняшний ужин.

— Это наш шанс, — зашептал Хоррен, вынимая из пояса подаренный кинжал. — Если не сейчас, то когда?

— Ты с ума сошел? Даже не смей!

Но слова Грависа растаяли в сумраке так же стремительно, как пар из их рта. Брат взял в зубы рукоять и спустился с дерева. Раздался хруст снега, но леопард даже не обратил на него никакого внимания и продолжил утолять голод.

Сердце готово было выпрыгнуть прямо из глотки от страха за Хоррена. Недолго думая он поправил мешок на спине и спустился следом. Что ему делать? Защищать, нападать? Стрелы метать слишком медленно — не успеешь вытащить из колчана, как кровожадный хищник окажется прямо у тебя перед носом. Обороняться лезвием? Шанс есть, только метить надо точно в морду, чтобы наверняка. Шкура-то у него плотная, вряд ли удастся попасть в сердце.

Как вообще на них охотятся люди, подобные Храмну? Шерсть остается нетронутой, будто разделанной из девственного тела, а клыки и когти — чистые и заточенные. Вспомнив о них, Гравис сжал под рубахой талисман Яноры.

На границе со смертью в голову лезут самые глупые мысли.

Они разделились: Хоррен двигался левее, заползая на пригорок, а Гравис правее, скрываясь в тени. Но не успел брат сделать и пары шагов, как очередной скрип заставил леопарда вскинуть окровавленную морду и зашипеть.

Это была самка. Только сейчас Гравис заметил, что зверь был не такой уж большой, скорее, он таким казался из-за своей пушистости. На самом деле из шерсти выступали тонкие ребра, а на животе виднелись набухшие соски. Где-то неподалеку должно быть ее логово с котятами.

— Стреляй! — закричал Хоррен и ринулся вперед, не дожидаясь брата.

— «Идиот!» — хотел зарычать Гравис. — «Не так надо нападать, это тебе не толстобокий кабан!»

Но было некогда. Выученным движением он вынул из-за спины лук и достал стрелу. Это заняло у него одно биение сердца. Как же многое может решить один стук.

Хоррен ловко вскочил на пригорок, замахиваясь кинжалом. Выглядел он по-настоящему грозно. Но он не учел поднявшийся ночной ветер, качнувший ветви дерева и снесший вниз приличный сугроб. Хоррену пришлось прикрыть лицо свободной рукой, но леопарду даже этого оказалось достаточно. Он прижал уши к голове, оттопырил лапы и одним прыжком настиг бедолагу.

Наверное, клинок вонзился в лапу — этого Гравис не увидел, лишь услышал бешеное рычание, но он знал наверняка, что пущенная им стрела уж точно куда-то попала. Намного отчетливей он услышал крик брата. Побросав сумки и стрелы, Гравис вынул кинжал и бросился на помощь. Трещала ткань, пока на земле извивалось поджарое тело юноши, принимая на себя весь удар. Хоррен больше не кричал. Зато Гравис с диким криком запрыгнул на кошку, вцепившись в шерсть мертвой хваткой, и принялся раз за разом вонзать в нее лезвие. Глубоко ли, получалось ли — не важно, лишь бы она бросила истязать его брата.

Болезненное рычание раздалось из кошачьих уст. Она начала прыгать, сбрасывая с себя ношу, и Гравис благополучно отлетел на пару футов в сугроб.

Холод был не сравним с тем, что увидел Гравис, когда вскочил на ноги. Леопард, пошатываясь, тащил волка на трех здоровых лапах, потому что одна из них была проткнута насквозь, а из плеча торчала стрела. Кровь ручьями заливала его белоснежную шерсть, превращая пятна в черные дыры. И Хоррен

Он стиснул зубы до боли в челюстях, когда увидел испещренную длинными полосами грудь брата. Кровь хлестала из него фонтаном, полнилась вокруг тела, превращая снег в целые лужи. В янтарных глазах с каждой секундой неумолимо таяла жизнь.

— Нет-нет-нет — зашептал Гравис, шаря руками по смертельным ранам в надежде, что кровь остановится сама. — Хоррен! Посмотри на меня!

Но он так и не посмотрел.

Тело содрогнулось и навсегда застыло. Перекошенные от боли и предсмертного ужаса губы больше не шевелились.

Гравис заплакал и начал яростно бить по снегу. Удары отдавались ему в голову, заставляя сжаться в клубок и закрыть глаза руками, чтобы не видеть перед собой застывшую кровавую пелену.

Вдали начало медленно светать, когда Гравис продрог до нитки и смог перевернуться на спину. Тишина. Над ними шумели только деревья. Где-то вдали слышался стрекот дятла. Журчал маленький ручей, сбегая по камням в небольшую лужу.

Он встал и чуть не рухнул обратно. В желудке забурлило при виде серого лица Хоррена, когда-то светящегося жизнью. Где-то рядом с ветвей слетелось воронье на запах крови и мяса, и Гравис с неутолимой злостью начал метать в них камнями.

— Не дождетесь! — взревел он. — Дохните с голоду, а брата моего не трогайте!

Потом он нашел в себе силы прикрыть бездыханное тело тем, что откопал в мешках. Сдирать ошметки порванной рубахи было тяжело из-за дрожащих рук. Нет, столь глубокие раны ни за что не оставили бы в живых. А щуплого Хоррена тем более. По крайней мере, так начал убеждать себя Гравис, чтобы не чувствовать вину за свою медлительность.

Но не помогло.

Оттащив Хоррена под их дерево, он сам снял с себя окровавленную одежду и переоделся в то, что оставалось, а лоскуты сжег на костре, чтобы больше ни один хищник не застал их врасплох. Он оставил только рукавицы брата и его кинжал — подарок отца. Не смог от них избавиться. Ему казалось, что тепло Хоррена до сих пор его согревает.

У маленького ручейка он вымыл лицо и руки и начал думать, что делать дальше. Первой мыслью было остаться здесь, не возвращаться домой. Как он покажется дома? Что скажет отцу? Негойре? Новость о том, что леопард убил насмерть наследника, разлетится по всему Рудию несчастливым предзнаменованием. А ведь все так на них надеялись и он их подвел. Хоррена они почтят, но его, беспомощного, изгонят, это точно. А если не изгонят, то больше не будут считать своим герцогом. А это пятно на всю жизнь.

И леопард как назло забрал с собой волчью тушу, иначе он взял хотя бы ее и сочинил басню, что Хоррен умер от его лап.

Гравис стыдился себя. Ему было ненавистно собственное отражение. Он встряхнул руки от капель и зашагал к дереву. На снегу осталась кровавая лужа, бегущая ручейком за кошачьими следами глубже в лес. Наметанный глаз сообразил, что чем дальше шли следы, тем тяжелее был примят снег, и он вспомнил, что леопард сбегал с глубокими ранами. И если смилостивится Единый, то он обнаружит его мертвым. А если нет, ему не составит труда его добить.

Вот что он принесет домой. Трофей, которого так жаждал Хоррен.

Пол дня ушло на то, чтобы собрать или нарубить крепкие ветки, которые он связал меж собой найденной веревкой, чтобы получился небольшой плот. Отец учил их обращаться с морскими узлами во время починки торговых суден — это не боевые корабли, но все же лучше, чем ничего. На готовый плот он водрузил брата, сложил мешки и потянул за собой, как детские салазки, по следам добычи.

Он не чувствовал ни голода, ни усталости. Наверное, так и ощущают себя люди, когда начинают жить ради отмщения. Но на что Гравис злился больше: на зверские традиции его народа, заставлявшие умирать детей, беспечность брата или на леопарда, который защищал себя? На все разом. Но если он мог найти оправдание первым двум причинам, то на третью — не смог. Не захотел. Не зря рудийцы убивают их, испокон веку эти звери приносили только горечь их семьям!

Под конец дня у него отвалились руки и одеревенели пальцы от жесткой веревки, но он упрямился и продолжал идти, пока мог видеть пятна крови на белой простыне. И даже когда луна ласково прокладывала ему путь, он не остановился, пока не достиг цели.

Да, как он и думал, леопард принес тушу в свое логово, устроенное под корнями огромного бука. Там была выкопана небольшая яма, и до ушей Грависа долетали слабые голоса.

Оставив неподалеку сани, он вооружился кинжалом и медленно спустился к дереву. Волк был почти обглодан, а то, что осталось, клевали вороны. Еще свежие пятна крови теплились на притоптанном снеге, а это значило, что леопард был внутри. Гравис кинул внутрь хворостину, чтобы выманить его наружу, но реакции не последовало. Тогда он нагнулся и сощурил глаза, чтобы хоть что-то высмотреть в кромешной тьме. Наверное, для пущей безопасности надо было зажечь костер и взять горящую палку, но он не думал о таких деталях.

Писк усилился, но ни одного намека на рык или шипение не было. Тогда-то Гравис осмелел, придвинулся и увидел мертвое тело самки, покрытое ранами, а у ее живота — тыкающихся троих котят. Вернее, уже двоих: самый крайний и маленький тоже лежал неподвижно. Либо замерз, либо скончался от голода.

Что ж, Единый действительно мог внимать к мольбам своих верных последователей.

Гравис убрал кинжал и потащил тушу за хвост. Уставшие пальцы ныли, но он затолкал подальше свою боль и усталость. Ему еще тащиться обратно.

Поднять тушу на плот было не трудно, труднее было уходить. Котеночий писк неумолимо теребил его за отголоски совести и жалости. И ненависти. Гравис вытащил небольшой нож, нагнулся к корням и достал звереныша. Тот был еще совсем маленьким, щуплым и таким же пушистым, как мать. Ярко-синие глаза смотрели на него совершенно невинно, а розовый маленький ротик издавал пронзительное, голодное мяуканье. Он больше не чувствовал тепло матери и ее молока и плакал от одиночества.

Гравис занес кинжал. Наверное, так будет лучше для самого котенка. Он не будет мучиться от холода и это всяко лучше, чем если другой хищник решит полакомиться беззащитной добычей. Те же вороны, клюющие волка, не откажутся от такого редкого ужина.

Но он почему-то не смог. Рука невольно опустилась и выронила лезвие. Его учили убивать из ненависти, а не из жалости. Это существо ничего ему не сделало и, возможно, больше не сделает — холод довершит свое. Они не переживут зиму без матери. А если переживут и они столкнутся — тогда бой будет на равных.

Он положил его на место и вернулся к плоту, заглушая уши руками, чтобы не слышать умоляющий писк глубоко под деревом. Пройдя пару футов он все же свалился и от голода, и от усталости. Чтобы не замерзнуть, но и не зажигать костер, который обязательно привлечет внимание хищников, он пристроился под пушистым боком леопарда и заснул.

А утром продолжил свой путь. И день за днем, ночь за ночью неустанно продвигался до дома по карте Хоррена. И только вернувшись под знакомые шапки елей и сосен родного Бурого леса, он понял, что должен совершить последнее препятствие — добраться до дома, пока не минул рассвет двадцать первого дня. Иначе все будет напрасно.

Теперь ориентироваться стало проще, но из-за недавней бури, вновь поднявшейся два дня назад, тропы замело еще одним толстым слоем. Везти ношу вверх по горе было невыносимо, пот лился по лицу Грависа рекой и забегал за шиворот. Когда задувал ветер, становилось холодно и тоскливо на душе.

— Еще чуть-чуть и мы будем на месте, — обещал Гравис, заглядывая через плечо, чтобы посмотреть на серого бездыханного Хоррена.

У него вошло в привычку разговаривать с ним, будто его душа еще теплилась рядом. Так он хотя бы не чувствовал себя одиноким.

Они продвигались очень, очень медленно. Время поджимало, Гравис это чувствовал всем нутром. Не тратя времени на привалы и тем более на охоту, он доедал последние запасы и бросал все силы на последний бросок. Пальцы, истекавшие кровью даже сквозь перчатки, нисколько не волновали его, хоть и заставляли мучиться от боли, когда плот застревал в корнях дерева или между кустов, и Гравису приходилось толкать. Толкать и тянуть. Толкать и тянуть — вот и все, что составляло его последние дни испытания. Пока солнце двадцать первого дня не начало брезжить на горизонте.

Вот показалась пещера, в которой укрывались мальчики в свой первый день, а рядом с ним и дорожка — свежепротоптанная, чистая. Видимо кто-то из остальных участвующих проходил по ней недавно. А дальше путь шел вниз, к городу.

Гравис вдохнул родной морской воздух во всю грудь, и впервые он почувствовал, как трещат кандалы его одиночества. Но тут же вернулся и страх, его верный друг последних мучений. Нервно кусая губы, он сел на перекосившийся от длинной дороги плот, оттолкнулся и съехал вниз, к подлеску.

Каждый день на стенах города караулили люди, проверяя возвратившихся и считая убитых. И сейчас там стояла толпа любопытных, высматривая герцогов — последних, кто не вернулся с испытания до срока. Увидев рыжие кудри Грависа, а вместо брата — груду веток с окровавленной добычей, мужи открыли ворота и побежали навстречу.

Люди слагали много рассказов и песен про тот день, и каждая была на свой лад. Кто-то говорил, что это герцог Гравис вернулся израненный когтями, а не его брат, кто-то — что Хоррен взял леопарда на поводок, привел в город и схлестнулся с ним в жестоком бою, отчего и погиб. Но одно было неизменно — один из сыновей Фригора Конгелата прошел испытание. Он отомстил за убитого брата и вернул их семье былое величие.

Теперь Гравис был мужчиной.

Глава 4. Открытые и неразгаданные тайны

На этот раз Дия была осторожней. Ей пришлось покорно вынести причитания Берели насчет непослушных волос, которые все не хотели заплетаться в косы, надеть то, что та приготовила, и только потом, после завтрака, она смогла наведаться к Аметрину. Отец уже неделю был занят в лесу, поэтому брат, освободившийся от тягот, либо безвылазно сидел за книгами, либо пропадал с Дией в их тайной комнате. Оттуда они наблюдали за садом, куда поместили просторную клетку с леопардом.

Сейчас звереныш прогуливался из одного угла в другой, раздраженно размахивая длинным хвостом.

За это время он, очевидно, не прижился, но перестал сторониться кормящих его рук. По словам ловчего — личного человека Делицеев, прежде занимающегося разведением леопардов в неволе, а теперь всего лишь изредка вылечивавшего их от ран, как сейчас, — зверенышу было не больше полутора лет. Это была маленькая голодная самка, пришедшая близ человеческих селений из-за недостатка лесного пропитания. Нынче зима была очень суровой, и это повлияло на дикую природу.

Раненую лапу удалось вылечить и вовремя прекратить нагноение, только процесс заживления проходил медленно из-за постоянной подвижности. Леопард беспокоился из-за железных прутьев и никогда не сидел на одном месте. Благо клеть, которая все эти годы ждала в подвалах замка для таких случаев, была просторной.

— Мама говорила, что последний раз, когда нашли раненого леопарда, был почти двадцать лет назад, — задумчиво сказала Дия, положив голову на подбородок. Легкий летний ветер ласкал ее через приоткрытое окошко и доносил до нее заунывные рычания.

— Она мне то же самое сказала, но не вдавалась в подробности, — кивнул Аметрин, — а у отца я даже не спрашивал — раз она не сказала, то и он подавно.

Братец снова завел свою музыкальную шкатулку про какие-то семейные тайны, в которые его не хотели посвящать, а Дия мечтательно глядела на зеленый сад, раскинувший свои пушистые ветви и благоухающие кусты на добрую половину замка, будто маленький лес. Солнце припекало полянку, на которой поместили клетку, и леопард спасался под тенью раскидистого столетнего дуба, раздраженно размахивая хвостом.

— А ведь раньше наши предки жили бок о бок с ними, почему все изменилось? Был бы и у меня сейчас ручной леопард — мечтательно протянула Дия.

Сотни лет назад (а если древние летописи правдивы, то пять сотен) первые Делицеи, находившиеся на самой ранней ступени их богатства и славы, разводили леопардов в стенах замка. Животное выбирало себе хозяина, как когда-то говорила матушка, исходя из его внутренних качеств, и было ему предано до конца жизни. Нерушимая связь не объяснена учеными умами из Леменса и вряд ли когда-то будет, потому что Трехглавая война, продлившаяся десятки лет, положила начало и конец расцвету Делицеев.

Так думала Дия, потому что с тех пор никто из их семьи не пробовал вернуть эти традиции. А что если

— Аметрин, когда вчера приходил ловчий, чтобы ее покормить?

Брат замялся и призадумался.

— К обеду. Уже скоро.

— Отлично, это мне и было нужно. За мной!

Она спрыгнула со скамьи на пол, подобрала юбки и ринулась на кухню. Аметрину ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. На всякий случай, а то вдруг опять начудит.

Кухня была самым уютным местом после комнаты Церанисы. Дия любила приходить сюда ночью, когда никого нет, брать молоко и печенье и слушать, как кипит вода в котлах, а в печи медленно румянятся сливочные булочки к завтраку. Посреди дня же тут было много народу, под потолком клубился пар, а на полу доедали объедки толстые здоровые коты.

Детей в этой суматохе не заметили, зато она увидела Шая и Тая. Беловолосые кудрявые шевелюры суетились у жаркого камина, что-то подбрасывая в котелок.

— Эй, близнецы! — шикнула она так, чтобы ее услышали только они.

Мальчишки синхронно обернулись к ней и застыли с очищенными кусками картофеля. Дия поманила их рукой в уголок кухни.

— У вас не найдется сырое мясо? — быстро спросила она.

— Найдется. Только ты не очень-то выглядишь голодной, — усмехнулся Шай.

Аметрин демонстративно крякнул, и тот сразу стушевался. Брат не приветствовал дружбу, которую та вела с прислугой, тем более мальчишками, и считал это не их уровнем. На его замашки Дия не обращала внимание и сейчас тоже пропустила мимо ушей.

— Мне для зверя.

Близнецы переглянулись с друг другом и неуверенно протянули:

— Но ведь ловчий кормит его.

— Мне и надо ему принести, он попросил.

Дия соврала, даже не помучившись от совести. Ничего, когда-нибудь она извинится перед Единым за свою ложь во благо. Когда-нибудь в другой раз.

Мальчики хотели было спросить подробности, но строгий взор Аметрина завязал им языки и отправил в погреб. Оттуда они вынесли ведро с добрыми кусками говядины и передали герцогу. Для близнецов это была привычная ноша, зато для Аметрина — слегка тяжеловатая. Он не подал вида, но заметно покраснел от натуги. Дия вздохнула и повела его из кухни наружу, в сад, чтобы он ненароком не опозорился на глазах челяди, чего так боялся.

Глоток свежего воздуха был спасительным после духоты кухни.

— Так что ты задумала? — только сейчас брат сообразил спросить.

— Хочу приручить леопарда.

Он чуть не выронил ведро, если бы Дия вовремя не подхватила его и не зыркнула злыми глазами. Аметрин промолчал. В такие моменты он не имел желания с ней спорить. Переспорить можно было кого угодно, но только не ее.

После завтрака и до обеда замок всегда был тихим. Слуги занимались работой, отец обычно пропадал либо на шахтах, либо у себя в мастерской, а матушка развлекала гостей. Селения, скорее всего, была с ней, поэтому им никто не должен был помешать. Если не сейчас, то когда?

Они поставили ношу на траву возле клетки. От знакомого грохота леопард встрепенулся; вид незнакомых людей и запахов встревожил его. Угрожающе вздыбив загривок, зверь припал к земле и не сводил взгляд с незваных гостей.

Дия невольно потеряла дар речи при виде него: настолько близко он оказался рядом с ней, но возбужденный азарт не позволил ей забыть о затее.

— Я не уверен, что это хорошая идея, — сглотнул Аметрин, — он же совсем дикий, и у нас с собой нет никакой защиты.

— Так и скажи, что ты просто струсил, — хмыкнула Дия, обойдя клетку в поисках ключей.

Она знала, что ее слова глубоко заденут самолюбие брата. Он еще не забыл свой испуг в ту ночь, когда они возвращались с шахты.

— Не струсил, — процедил он сквозь зубы и ушел.

Дия проследила за ним. Он скрылся на кухне. По ощущениям, его не было целую вечность, и она уже подумала, что он оставил ее одну. Но вот он вышел и победоносно вручил ей стопку ключей.

— Встретил ловчего по пути в погреб. Сказал ему, что его желает видеть матушка. Уж не знаю сколько у нас времени, но поторопись, пока не слетелся весь замок.

— Ты лучший старший брат!

Она принялась пробовать все ключи, и один наконец-то подошел идеально. Леопард попятился назад, когда Дия вошла к нему в клетку. Полная жгучим желанием и трепетом доказать себе, что достойна этого могучего зверя, она взяла в руки целый кусок мяса и даже не моргнула от отвращения.

Солнце поднялось прямо над ними и успело нагреть ведерко. Тошнотворный запах сырого мяса распространился на всю округу и, казалось, впитался под самую кожу. Храбро отмахиваясь от жужжащих мух, она преодолела парочку шагов на деревянных ногах и кинула кусок зверю.

— Я тебе не враг, — протянула она спокойно, хоть голос и норовился задрожать, — видишь, я принесла тебе поесть.

Она говорила так, будто леопард понимал ее слова. Наверное, в глубине души Дия надеялась на подобное волшебство. Но сам леопард так не считал. Он настороженно обнюхал мясо, лизнул его шершавым языком и снова отступил назад, только теперь не припал к земле от страха, а напружинил лапы.

— Как минимум, она теперь не рычит, — с облегчением выдохнул Аметрин.

Дия сделала пару шагов навстречу зверю. Тот все еще сидел, не шелохнувшись. Тогда она вытянула ладонь, чтобы он увидел, что она не хочет причинить ему зла, и вот тут-то он обнажил клыки. Дия от страха отшатнулась назад и споткнулась о лежащий кусок, больно приземлившись копчиком на землю. Нежные ладошки разодрались в кровь.

— О, Единый! — испугался Аметрин, метнувшись к клетке и обратно к ведру. — Что мне сделать? Может еще бросить мяса? Давай я позову на помощь! Плохая была идея, очень плохая

— Даже не смей! — возмущенно прикрикнула на него сестра, поднявшись на ноги. — Весь замок сюда зазовешь! Я сама!

Но в этом она уже была не так уверена. Леопард хоть и был еще годовалым малышом, но вымахал прилично. Да, лапа еще беспокоила, судя по хромоте, но если будет нужда, он без промедления прыгнет и загрызет ее прямо тут. А она даже до клетки добежать не успеет.

Не уйдет же она, даже не попытавшись? Как там говорила мама зверь выбирает себе хозяина по его внутренним качествам. Он должен увидеть в ней храбрость и силу, чтобы склонить перед ней голову. Значит, надо было доказать, что они у нее есть.

Вместо того, чтобы поступить умно и удрать, она шагнула к леопарду еще на один шаг и остановилась, глядя прямо в его злые напуганные глаза.

— Я тебя не боюсь! — заявила она. — Я могу доказать, что достойна тебя!

Он осклабился и громко зарычал. Их разделяло пару футов, но даже они не скрыли запах ярости, исходившей из его пасти. Белый кончик хвоста угрожающе задрожал, а уши прижались к затылку. И как бы Дия не хохорилась, в этот момент ей стало по-настоящему страшно.

— Дия!

То ли ноги застыли от отхлынувшей крови, то ли время, но она пропустила мимо ушей зов брата и не пошевелилась даже тогда, когда зверь вскинул лапы, готовясь преодолеть разделяющее их расстояние одним прыжком. Она только закрыла лицо руками и успела отвернуться.

— Прочь! — рядом раздался гневный крик.

Тишина. Готовившаяся к удару Дия медленно приоткрыла глаза, когда его не последовало. И искренне удивилась, увидев перед собой ровную спину Селении. Она загородила сестру, встав между ней и зверем. И тот, на удивление всех, повиновался ей, отступив в угол клетки. Леопард все еще рычал, но уже без ярости и испуга.

Удивленный вздох послышался сзади сестер. Дия обернулась, увидев отца с застывшим в воздухе арбалетом и брата с открытым ртом. Возле брошенной связки ключей неловко топтался ловчий, будто пришел в неподходящий момент.

— Что это было? — недоуменно спросила Дия. В ней начала медленно закипать ярость от того, что ей помешали. И не абы кто, а сама Сел. — Зачем ты влезла?

— Ты должна сказать мне спасибо, что тебя не загрызли, — все еще пребывая в таком же удивлении, грубо ответила та.

Тогда Дия оглянулась на Аметрина, но он помотал головой и указал в сторону ловчего. Мол, они сами пришли, он никого не звал. За это он получил оплеуху от отца. Никомар опустил арбалет, и Дия на миг заметила, что руки у него дрожали. И сколько же времени он тут провел? Видел ли всю картину, или пришел вслед за ловчим? И откуда у него арбалет

Он хотел убить его, убить зверя. И не смог.

А если бы леопард был быстрее?

— А теперь медленно вылезайте оттуда, — из отцовских уст это звучало еще страшнее, если бы Дию оставили в клетке. Пусть лучше ее загрызет зверь, чем отец.

Ловчий зашел в клетку с ведром мяса, и пока он раскидывал лакомства по земле, девочки выбежали наружу. Одна — измазанная грязью и кровью с порванным платьем, вторая — тихая и кроткая как лань.

— Ни слова, — Никомар остановил Аметрина, открывшего было рот, чтобы все объяснить. — За мной.

Дия знала, что будет дальше, но ее голову занимало только одно — как Сел умудрилась остановить леопарда. Неужели тот послушался ее, потому что

Она исподлобья взглянула на сестру, молча идущую рядом. На ее прекрасном личике было только смирение. Она никогда не дралась и не ввязывалась в детские потасовки, молча выполняла все, что ей скажут.

Да не может такого быть, чтобы леопард нашел у нее такую силу, чтобы подчиниться. Это она, Дия, храбро вошла в клетку и не побоялась, это ее он должен был послушаться.

И все же, почему перед Сел он склонил голову, а перед ней нет?

***

Царапины на ладонях больно щипались.

Пока Дия смирно сидела и ждала, когда лекарь обработает ее раны, отец молча стоял у окна и позволял Церанисе изливать на детей свой страх вперемешку со злостью:

— Ну разве непонятно что зверь дикий, и какими бы храбрыми вы ни были, ничто не поможет вам в случае нападения? О чем вы только думали? Возомнили себя воинами?

Матушка злилась нечасто, предпочитая яркой вспышке эмоций молчаливое осуждение. Одного ее спокойного тона и тихих слов становилось достаточно, чтобы усмирить непокорный ум младшего ребенка, не говоря уже о двух других. Сейчас же она изливала возмущение на саму себя, потому что не предугадала очевидного, не оказалась рядом, чтобы спасти и уберечь.

Дии стало стыдно, хотя в глубине души все равно считала, что смогла бы приручить леопарда, если бы ей дали шанс. Только подобное она точно не будет озвучивать, чтобы не получить еще больше ласковых слов.

Аметрин возле нее чуть ли не пускал слезы и сопли и сидел, низко понурив голову. В отличие от него, Дии если и хотелось плакать, то она умело скрывала свое состояние всем назло. Зато Селения, обычно глубоко совестливая, спокойно смотрела, как Цераниса нервно ходит по главному залу, и не испытывала ни ужаса перед ее гневом, ни раскаяния. Взор ее спокойных зеленых глаз Дии хотелось стереть со всем желанием, кипящим в груди.

Когда лекарь закончил наносить припарки, Никомар, не отворачивая голову от окна, кивком приказал ему удалиться. Когда двери с громким стуком закрылись, он завел руки за спину и отвлекся от созерцания сада.

— Чья это была идея?

В зале было жарко из-за накаленного до предела воздуха, но Дию тут же пронзили зимним холодом его острых слов. Она поспешно спрятала глаза и не проронила ни слова.

— Хотя чего я спрашиваю — Никомар подошел ближе. — Дионисия, встань.

Она нехотя поднялась с кресла, обитого меховой шкуркой. Ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать, как отец будет ее отчитывать. Конечно же он не поймет ее намерения — он никогда не хочет понимать то, что расходится с его убеждениями. Но еще омерзительней было то, что это будет слушать Селения — примерная дочка, образец для подражания. Сколько потом усмешек придется от нее выслушать! И все потому, что она «спасла» недотепу-сестру, когда ее никто об этом не просил.

— Когда ты стояла перед леопардом, то не опускала голову вниз, — продолжил герцог, — почему боишься сейчас?

Значит он видел ее до того, как прибежала Сел. Почему же не остановил?

— Никомар, не стоит — Цераниса загородила дочь, прильнув к нему, чтобы успокоить. До Дии донеслись ее тихие слова: — Дай им успокоиться, а после я поговорю с ними.

— Нет, они должны усвоить этот урок раз и навсегда, — он мягко оттолкнул ее и даже не скрыл от детских ушей всю строгость своего тона. — Леопард — это не игрушка, не домашний питомец, которого можно приручить и посадить на поводок. Это зверь, способный убить. Какие бы вы не читали сказки про Делицеев, приручивших леопардов сотни лет назад, воевавших с ними бок о бок, — все это легенды, которые придумали летописцы для устрашения одних и возвышения других. Что вы хотели доказать? Что зверь, рожденный в дикой природе и внезапно очутившийся в клетке после пережитого страха, сразу же склонит перед вами голову?

Ответом ему послужила пронзительная тишина. Все, что говорилось в этом мраморном зале, отскакивало от золоченых ваз, книжных шкафов и широких окон в резных рамах и впивалось в уши с двойной силой.

— Я жду ответ! — рявкнул отец, заставив всех вздрогнуть.

— Но ведь перед Сел он склонился — буркнула Дия.

Никомар подошел ближе, хоть Цераниса и попыталась остановить его распалившуюся злость движением руки.

— Повтори, — приказал он.

Повелительный тон глубоко задел Дию, но не смог унять дрожь возмущения, охватившую ее с головы до ног. Она повторила, но уже громче:

— Перед Сел он склонил голову, ты разве не видел? Он послушал ее.

Никомар посмотрел на Селению и снова перевел взгляд на Дию. Аметрин чуть осмелел после ответа сестры, и пока отец раздумывал, быстро выпалил:

— Да, я видел своими глазами!

— Молчать!

Под гневным взором брат снова вжал голову в плечи и больше ничего не говорил.

В такие моменты Дия боялась отца, но еще больше она боялась самого страха. Она не страшилась в клетке и сейчас не станет. Вместо этого в горле заклокотала искренняя злоба и обида. Взгляд матери умолял ее промолчать, но Дия никогда не славилась покорным языком.

— Ты всегда так! — крикнула она, наконец подняв голову. — Никогда не смотришь правде в глаза! Ты был там и видел, что сделала Сел, а сейчас стоишь и говоришь про какие-то сказки? Почему тогда меня спасла она, а не ты?

Вот она — смертоносная стрела слова. Пустишь, и вернешь обратно только окровавленное сердце.

Но Никомар сердцем, порой, не обладал.

Он промолчал при всем своем желании приструнить непослушных детей. Дия видела, как от стиснутых челюстей на его худощавом лице забегали желваки. Да и если бы ответил, она бы уже не услышала. Девочка гордо развернулась и выбежала из зала, и только в своей комнате позволила себе заплакать — от несправедливости и жалости к себе.

Только вечером, когда над Перетисом сгустились сумерки, к ней вошли Цераниса и Берели с подносом в руках. Дия отвернулась к окну, сложив голову на мокрые руки. Раны от соленых слез больно щипались, но она не обращала на это внимание.

Берели поставила ужин на подоконник, прямо перед носом герцогини, чтобы окинуть ее теплым, поддерживающим взглядом мутных глаз, и оставила обеих. Цераниса села рядом на пушистые подушки, разбросанные по всему полу. Дия упрямо не отрывала глаз от неба: у нее не было никакого желания начинать разговор заново.

— Я понимаю твою боль, малыш, — проворковала матушка, повторив позу дочери. Теперь они обе смотрели на далекие звезды и вдыхали сладкий аромат ужина.

— Сомневаюсь, — пробурчала Дия.

— Тебе обидно не за слова отца, а за его поступок.

Дия нехотя оторвалась от окна, только теперь зрительный контакт избегала Цераниса. Она продолжила:

— Когда-то давно, когда герцогом Рабелиса был твой дед, Никомар был таким же как ты. Он уговорил отца переехать весной в наше поместье у Длинных гор, — вы там еще не бывали, — чтобы увидеть леопардов. Там их водилось больше, чем здесь. В один день они поехали проверить шахту в тех землях, а на обратном пути столкнулись с крупным матерым самцом, кем-то раненым. Его хотели связать и забрать в крепость чтобы вылечить, но он оказался слишком напуганным. Твой дед хотел усмирить его. Отряд был хорошо вооружен, но никто не смог пошевелиться, когда зверь напал на него и растерзал на их глазах. Твой отец все видел.

Дия никогда не слышала эту историю. В замке поговаривали про несчастный случай, что немолодой герцог поранился на охоте и умер от смертельных ран, но никто и никогда не намекал на столь страшную смерть.

— Но почему же никто не остановил его? Не спас? — возмутилась она. — Все просто стояли и смотрели, как он умирает?

— Леопарды — наш символ, гордость и редкая драгоценность. Даже если встанет выбор между семьей и долгом — каждый выберет долг. Таков наш непреложный закон. Нарушивший его строго карается богом: всю оставшуюся жизнь его будут преследовать несчастья, а после упокоения его душа не найдет место в ином мире. Убийство леопарда — грех.

— А если случится так, что какой-то случайный деревенщина окажется рядом со зверем и станет его жертвой? Неужели он не попытается себя защитить только из страха перед Единым? А его семья? Неужели она просто так примет его смерть?

— Чтобы такого не произошло, в каждом городе, деревне и селе есть свои люди, которые отчитываются нам об их перемещении, следят за новыми выводками и предупреждают жителей об угрозе. Конечно, сейчас такие случаи стали редкостью, но прецеденты были. Увы, мы могли только расплатиться с теми, кто потерял родных из-за нашей же невнимательности. Леопарды наша ответственность, и мы должны ее нести также гордо, как свои титулы.

Цераниса задумчиво помешала ложечкой остывший чай и негромко добавила:

— Леопарды никогда не нападают первыми, если к этому их не вынуждают. Делицеи испокон веку жили с ними бок о бок, это нерушимая и особенная связь, пусть твой отец это и отрицает. Его боль можно понять, но история есть история. Наша история. Я принимаю смерть от их лап как знак. Тот год, когда умер герцог, был сложный для всего Рабелиса, но необходимый. Столь неожиданная смерть дала Никомару показать себя и завоевать доверие тех графов, какое было утеряно при его отце.

Что-то в голосе Церанисы подсказало Дии, что она лично принимала участие в этих событиях. Ну конечно, всем было известно, что Никомар женился сразу же, вступив на пост герцога Рабелиса. Наверняка ей тоже пришлось знатно потрудиться, чтобы помочь супругу усмирить своих подданных и не потерять власть. Словно в подтверждении ее мыслей нежная улыбка тут же сползла с лица матери. Дия не могла утихомирить материнскую боль, но попыталась замолчать свою. И не смогла.

— Если бы я сегодня умерла, это тоже был знак?

— Этого бы не произошло, — уверенно отсекла Цераниса.

Дия вновь вспомнила отца с арбалетом. Как же ему, наверное, было страшно вновь увидеть такую же картину, как много лет назад.

— То есть если бы меня бы там то он бы он взял арбалет

Герцогиня крепко обняла дочь, зарыдавшую еще сильнее — то ли от осознания, что она могла сегодня умереть, то ли из-за того, что Никомар готов был подставить себя и нарушить все предписанные законы, лишь бы ее спасти. И не поступить так, как сам поступил с отцом.

Когда Дия успокоилась, то отстранилась, чтобы утереть мокрый нос:

— Почему же вы раньше об этом не рассказали?

— Отец не хотел, чтобы об этом кто-то знал. На нашем знамени красуются леопарды, они прочно вплетены в нашу историю и навсегда останутся нашим символом. Представь что будет, если наши недруги узнают, что Делицей умер от лап собственного зверя? Наш народ потеряет в нас веру. Ты дочь герцога и должна нести любое бремя ради сохранения нашей семьи. В эту тайну посвящены несколько людей, а теперь и ты. Храни ее бережно.

Дия невольно зарделась от осознания, что никто об этом не знает кроме нее. Даже Селения! К слову, о ней

— Папа говорил, что прирученные леопарды это сказки. А как же Сел? Она приручила его, я сама видела!

— Возможно, он испугался пришедшего ловчего. Этого мы уже никогда не узнаем. И думать забудь попытаться испытать удачу снова, поняла меня? Иначе я прикажу вывезти зверя в другое место, и вы его больше не увидите.

В голосе Церанисы послышались стальные нотки: она не шутила и могла с легкостью исполнить угрозу. Дия послушно кивнула, согласившись на ее условия. Все-таки пусть леопард будет тут, рядом, чтобы она могла тихонько наблюдать за ним. Это лучше, чем ничего.

Цераниса пододвинула поднос с остывшим ужином и загадочно улыбнулась. Когда она так делала, то ее зеленые глаза-звездочки сверкали ярче тех, что на небе, а на щеках появлялись милые ямочки.

— Но все-таки придется расстаться с ним на какое-то время. Вы поедете в столицу.

Как после поняла Дия, отец в тот день выяснил, кто стоял за незаконной охотой. В замок привели пятерых людей, и хоть она не видела их своими глазами, но слышала, о чем шепчутся при дворе. И все из этих слухов подтверждали догадки о рудийцах, проникнувших в Рабелис за богатой добычей. Их поместили в темницы до совершения королевского суда.

Как бы Никомар не хотел совершить правосудие сам, против закона он пойти не мог. Когда виновники были в подчинении у иного герцога и совершили преступление не на своей земле, этот инцидент решал король. Теперь у него появился повод приехать в столицу, а у детей — возможность впервые посетить королевский двор и предстать перед королем.

Поначалу Никомар не хотел никого брать, еще разозленный выходкой Дии, но Цераниса как всегда смягчила его нрав и уговорила. Когда еще дети повидают мир за пределами дома?

Для Селении это поездка была особенной. Она впервые увидит жениха, с которым их помолвили еще во младенчестве. Дия исподтишка наблюдала за ее радостными приготовлениями, мечтательными вздохами и прогулками в сад. Последнее младшая сестрица особенно не пропускала. Забиравшись в тайную комнату, она открывала окно и следила, что делала Сел у клетки.

Отец мог говорить что угодно, лишь бы отринуть близость Делицеев и леопардов, но Дия видела все своими глазами: этот звереныш безропотно слушался Сел. Пусть это не выражалось ярко, но каждый раз, когда та подходила к нему, он робел и склонял голову. Что это, если не трепетная связь, которую хотела иметь Дия? Злоба и зависть душили ее каждый день, не давали заснуть, мучили ее каждый день. Почему Сел, а не она? Что в ней такого?

Дии было впору своих лет вести себя как подобает ребенку, не получившему заветную игрушку на свои именины. Поэтому на ее возгласы и обиды никто не обращал внимание. Аметрин хоть и поддерживал ее, но после всей ситуации ему пришлось долго и тяжело замаливать грехи перед отцом, поэтому чаще всего Дия слышала его упреки, нежели понимание.

Первые дни лета были объявлены самыми жаркими. Солнце немилосердно светило в глаза лошадям и всадникам; тем, кто сидел в карете, повезло не меньше: духота стояла невыносимая.

Мраморный замок остался далеко позади, а вместе с ним и матушка — единственная хранительница дома в отсутствии герцога. Из-за этого Дия ощущала сильное одиночество: она осталась один на один с отцом, которого избегала всеми силами.

Вокруг были только зеленые поля и леса да клубы пыли, поднимаемые от копыт их большого отряда. Впереди ехал Никомар на вороном жеребце, рядом пару его людей и Аметрин, хотевший во что бы то ни стало обратно завоевать отцовское доверие. Карета с Дией и Сел тряслась следом, а позади ехала повозка со всей поклажей. Замыкала цепочку крытая холщовой простыней клетка с заключенными, окруженная вооруженными солдатами и вереницей собак.

Дия выглядывала в окошко, ставшее ей единственным развлечением в долгом пути. Она разглядывала деревни, расстилавшиеся по холмам маленькими деревянными коробами, реки, журчащие в низинах дорог. Изредка она играла с собаками, бросая им безделушки из своего сундучка, чтобы они ловили и приносили обратно. Но ни разу за все эти дни она не заговорила с сестрой и делала вид, что ее не существует.

Так они провели пару знойных дней.

Вечером отец объявил привал в небольшом овражке. Они прибыли в графство Ирмейц, но дорога до самого ближнего города или деревни занимала полдня, а их лошадям нужно было передохнуть. Никомар отправил разведчиков, выстроил часовых по всему лагерю и только потом позволил раскинуть шатры и начать готовить ужин. Дия наблюдала за всем этим со скукой, сидя в карете и слушая стрекот сверчков. Они были одни на этих пустынных землях, только леса и ночное небо составляли компанию, да и те безмолвствовали. Хотела бы она сейчас оказаться у клетки и вновь почувствовать дрожь при виде

— и какой в этом смысл? Тут нет для него выгоды, да он бы никогда!..

Дия насторожилась, когда услышала тихое удивление кого-то из солдат. Она вытянула шею, чтобы выглянуть из кареты, и увидела небольшую кучку сидящих охранников заключенных, точивших свои кинжалы у костра. Благо Сел рядом не было, и Дия могла свободно раскинуться в карете, чтобы лучше услышать любопытный разговор.

— А я говорю, что это правда. Герцог получил письмо от короля, — сказал другой. — Граф оказался не таким уж преданным Хранителем Печати.

— Про какого графа ты говоришь? — раздался хриплый голос из накрытой повозки. У Дии пробежали мурашки по спине.

Один из солдат, самый младший, судя по тонкому голосу, подошел к клети и постучал по решеткам:

— Молчать, ублюдки! Иначе сегодня вместо похлебки будете есть отбросы собак.

— Про какого графа вы говорили? — вновь повторил голос.

— Про Миренда Сапраса, — сказал третий, только чтобы тот отстал. — У нас нынче несколько Хранителей Печати?

По повозке снова постучали, громко заворчали стражники, чем перебудили собак, и те с яростью начали лаять на пленников. Хоть они и были накрыты тканью, Дия увидела грязные босые ноги и скованные руки в цепях. Руки убийц.

Она так и не поняла, о чем шел разговор. На следующий день она попыталась узнать детали у Аметрина, но тот был не в курсе — письмо отец ему не показывал. От этого он еще больше расстроился и уехал вперед. А Селении она даже не хотела рассказывать.

В жаркие ночи их отряд останавливался на опушках лесов, иногда принимая приглашения местных графов в их замки, но чем ближе они подъезжали к Имитии, тем прохладнее становилось. И дело было не только в погоде.

Местные графы знали причину визита герцога к королю, и каждый прием при их дворе сопровождался любопытством, заискиваниями и плебейством. Никомар никогда не задерживался у них надолго, всего лишь на ночь — и то для поддержания связей и представления Селении, их будущей королевы. Пока для первой сестры это был звездный час показать всю свою воспитанность и острый ум, для Дии это было время изучения.

Здесь многое отличалось от их родного дома. В Имитии не было огромных пустынных полей — деревни и города строились практически рядом. На пути встречалось много болот и озер, а мелкие речушки протекали вдоль дорог и превращались в сырые канавы. Зато тракты были каменными, и карета уже не тряслась по ухабам и ямам, как это было дома.

И люди здесь были другими, неискренними. Ей уделяли мало внимания как самой младшей, но то, которое ей доставалось, было липким и противным, как если бы она окунулась по локти в вязкую грязь. Улыбки — натянутые, глаза — внимательные, как у ястребов. Приемы, которые проводила матушка, отличались от имитийских особенной изысканностью и тонким вкусом, здесь же вся роскошь выставлялась напоказ, и для Дии это было странно: в чем богатство этих чванливых графов, если, как много раз говорил папа, «экономику государства держали его шахты»? В одном у них была схожесть — ненависть к рудийцам.

Когда далеко-далеко впереди показалась огромная скала, Никомар объявил, что столица уже рядом. И чем ближе они подъезжали, тем больше и шире становилась эта скала, и тем громче становился шум водопада. Преодолев последнее препятствие в виде ворот в город, они, наконец, достигли своей цели.

Леменс, столица ученых умов и самое сердце всего государства, раскинулся по берегам озера. Вода голубым каскадом стекала по высокой скале и с оглушительным шумом приземлялась о камни, чтобы потом утечь вниз по длинному водостоку.

Их встречали сотни любопытных горожан. Улицы, мощеные самым обычным камнем, вились вдоль берега реки и уходили глубоко в город. Мостовые и рыночные площади набивались людьми. Кто-то приветствовал гостей, а кто-то возмущался на повозку с безымянными пленниками. Но больше всего глаз было направлено на карету. Все ожидали увидеть свою будущую королеву.

Дия искоса наблюдала за Сел, которая сминала хрустящую юбку своего беленького платьица при виде устремленных в ее окошко взглядов. Отец строго наказал им не высовываться, и она послушно вжалась в подушки, но сердце! Сердце стремилось поближе познакомиться с ее будущим народом, который она уже полюбила всем своим нежным умом.

Как хорошо, что ее, Дионисию, эта участь не ждала. Она бы не вынесла с глубоким участием вникать в проблемы людей и решать их, да еще раздавать свою любовь кому попало, только чтобы ее любили в ответ. Пусть уж лучше ее будут ненавидеть, чем она — любить.

Карета остановилась у самого берега озера. Девочки вышли, а все остальные спешились.

Дия вскинула голову, чтобы полностью узреть всю мощь Плачущего Утеса. Это была не просто скала, как ей казалось издали, а целая крепость, защищенная снаружи прочным камнем, отвесными утесами и мощным потоком воды. Все это казалось ей сказкой, ненастоящим. Учитель Венс обучал их географии, но Дия честно прослушивала половину его уроков.

— Вся здешняя вода — морская, — сказал Аметрин, тоже восхитившийся этим чудом природы, — в Имитии это самая длинная река, она проходит от берегов Квиетского моря до Леменса и дальше. Это море самое холодное и бурное, поэтому здесь сыро летом и морозно зимой. Можно сказать, они оказались почти у себя дома.

Он кивнул в сторону заключенных, которых грубо вели к лодке.

Никомар тем временем беседовал с каким-то человеком — наверное, королевским проводником. Он был высоким, виски уже тронула седина, но стоял он бодро. Он приказал причалить ладьи и помог процессии на них водрузиться. Под журчание воды и бурного шума они поплыли к скале.

Дия потуже запахнулась в плащ; от воды исходило по-настоящему зимнее дыхание.

— Мы что, плывем прямо к водопаду? Мы не утонем? — зябко поинтересовалась она у брата.

Ее услышал высокий незнакомец, который, казалось, морского холода вообще не ощущал — распахнув плащ, он управлял ладьей, стоя на самом краю кормы. Его волосы прилипли к лицу из-за брызжущих о камни капель, но он их быстро откинул и громко крикнул, чтобы его услышали:

— Даже если и утонете, то вас быстро унесет к берегу города. Но не бойтесь, герцогиня, вас эта участь не ждет — только придется чуть-чуть намочить волосы.

С улыбкой или без, но предупреждение все равно прозвучало жутко. Дии пришлось смолкнуть, получив грозный взгляд отца, заставляющий в тот час замолчать, и трепетать перед угрозой одной.

Имитийцы ловко выруливали ладьи к водопаду, а если быть точнее — к щели между водой и просторной пещерой. Все-таки высокий мужчина был прав — все оказалось намного проще и обошлось только мокрым лицом.

Вода занавесила весь дневной свет, но его заменили десятки факелов. Пока слуги предлагали им сухие накидки, Дия вовсю рассматривала пещеру с открытым ртом. Здесь были высокие каменные колонны и композиции, вытесанные прямо в стенах. На высоком потолке приделали тяжело свисающие люстры, усеянные канделябрами, и в каждом углу, куда мог упасть свет, гордо свисали гербы королевской семьи — черное и белое перо, скрещенные позади меча на коричневом поле.

Стража взяла под надзор рудийцев, а пажи понесли всю их поклажу. Проводник повел их вглубь пещеры. Там они перешли через приподнятые чугунные решетки, которые после опустились с оглушительным стуком, что, казалось, дрогнули сами стены.

Путь наверх, по ощущениям Дии, занял чуть ли не вечность. И как королевский двор здесь уживается? Это же настоящий склеп, без свежего воздуха и просторных коридоров. Пока они поднимались на первые этажи, которые занимали преимущественно казармы и стражники, отвечающие за «пещерные ворота» (как их обозвала сама Дия), у нее так громко заурчал живот, что из-за эха его стало слышно на много шагов вперед. Она стыдливо заумоляла его умолкнуть, когда в самый последний момент над головой появилось небо.

Точнее, всего лишь его клочок, потому что они поднялись только на средние этажи для слуг и им пришлось подниматься еще, но уже по коридорам и балконам огромной крепости, а не под землей.

Тут же Дия оценила серость замка и каменные леса вместо настоящих: деревья здесь были редкие и скрюченные от ветров, кусты и зелень пожухлая и тоненькая, — больше всего здесь было плюща и мхов, — а вместо привычных ей кошек здесь летали чайки и соколы вдали. И вот на это она променяла свой родной дом на пару недель?

— Я приказал разместить вас в этом крыле — тут вы ближе к королевским покоям и дальше от шума водопада, — участливо сказал высокий мужчина Никомару, остановившись у массивных дверей. — Сейчас я доложу его величеству о вашем приезде. Чуть позже соберется весь двор. Заключенных уже доставили в наши тюрьмы.

— Благодарю, граф Пьюнс, но я бы хотел поговорить с королем прямо сейчас. Думаю, что Гетиберт не откажет мне в долгожданном дружеском приеме.

— О, без сомнений, я сейчас же

— Его величество сейчас отсутствует.

Стальной женский голос перебил Пьюнса и заставил обратить на себя внимание всех присутствующих. Дия тут же повернула голову. Перед ней стояла женщина с элегантно убранными на затылке темными косами и сцепленными впереди руками. Платье у нее было из толстой парчи, а массивные кольца говорили о тяжком бремени, нежели о богатстве. Одно кольцо выделялось среди других массивным сапфиром в серебряной огранке.

И у нее были очень холодные глаза. Вкупе с поджатыми тонкими губами они морозили всех даже сквозь одежду. Если мама рассказывала правильно, то перед ними стояла

— Королева Ливигонда, благодарю вас за гостеприимство, — Никомар низко поклонился и убрал руки за спину; дети спешно повторили за ним. — И примите мои соболезнования. Миренд Сапрас был лучшем в своем деле; его погубили лишь злые языки.

Королева не ответила, только сощурилась. Граф Пьюнс тут же ретировался, предоставив им самим решать беспокоить ли короля их вопросами или же нет.

— Его погубило предательство, — сказала она, шагнув ближе. — Любопытно, что вы сожалеете об его отставке и изгнании из государства, тогда как именно он занимался поставкой леопардовых шкур в Рудий. Почему-то другие ваши жертвы не могут удостоиться такой же чести. Не находите это несправедливым?

Никомар склонил голову, принимая ее замечания, и с таким же видом, полным преданности и трепетом, ему несвойственным, ответил:

— Я склонен думать, что его подставили, а поспешность суда без моего присутствия и его возможных союзников только подтверждает мои мысли. Однако я не собираюсь лезть в дворцовые склоки и прибыл сюда, чтобы его величество совершило правосудие, о котором я имею право требовать.

Ливигонда не ответила. Вместо этого она перевела взгляд на детей и остановилась на Селении. Та расправила плечи и зарделась розовым румянцем, с восхищением опустившись перед ней в реверансе:

— Ваше величество, для меня большая честь быть здесь.

В миг губы Ливигонды превратились в одну тонкую линию — еще чуть-чуть, и она была готова выпустить когти. Бедная девочка испугалась и спрятала глаза от страха.

— И их ты тоже привез ради правосудия? — с вызовом спросила она. В ее тоне сквозило откровенное отвращение.

Никомар опустил руку на плечо дочери и ободряюще погладил по спине. Даже Дии на миг стало ее жаль — встретить мать своего будущего супруга, да еще понять, что она тебя ненавидит — это страшно неприятно. Была бы здесь Цераниса, она бы поставила эту холодную королеву на место, но здесь был отец. Правда, вся его власть вдребезги разбивалась перед лицом выше него.

К несчастью или к сожалению, в то время власть королев тоже разбивалась перед лицом, стоящим выше них.

— Нет, — ответил Никомар, — для короля.

— Ливигонда, что же ты не сказала, что наши гости уже прибыли? — громогласный басовитый голос ворвался сюда также стремительно, как массивное тело, из которого он раздавался.

К усмешке Дии, сама королева не ожидала увидеть супруга, потому что вздрогнула и отступила, чуть склонив голову.

Мужчина с густой бородой и кустистыми бровями раскинул руки, приветствуя лучшего друга крепкими объятьями. По сравнению с королем, Никомар выглядел как сухая тростиночка в заляпанном пылью плаще.

— Давно мы не виделись, а, братец? — взревел Гетиберт; даже улыбка у него была грозной, нежели приветливой. — Прошу прощения, были неотложные дела. Как только стража доложила мне о прибытии, я тут же помчался встречать. По пути увидел простака Пьюнса, так и сразу понял, где тебя искать. Ну, и кого же ты с собой привез?

Он глянул на детей грозными выпученными глазами, и те тут же опустились в поклоне. Конечно же первым делом он заметил Селению и довольный, как сытый фазан, протянул ей руку. Она стеснительно шагнула к нему, опустив голову в пол, все еще не отойдя от слов Ливигонды.

— Просто красавица! Ну какая грация! — воскликнул король — так просто и непринужденно, без формальностей и обременительных слов. Конечно же для Сел получить такую похвалу было важнее всего остального. — Сколько тебе лет, нежная лань?

— Тринадцать, ваше величество, — дрожащим голосом сказала она.

— Уже тринадцать! Боги, как быстро летит время. Берт, подойди сюда, живее!

Дия только сейчас заметила, что все это время поодаль от них стояли двое мальчишек. Первый из них, высокий, с вьющимися темными волосами, шагнул к отцу. У него было «правильное лицо», как сказала бы Берели, которая любила разглядывать приезжих графских мальчиков и строить ее любимым девочкам идеальные партии в ее мечтах. Правильное наверное потому, что у него был мощный подбородок, бледное лицо, которое в будущем утратит детскую прелесть и откроет вид на острые скулы, и большие карие глаза с пышными ресницами.

Гетиберт взял сыновнюю руку, руку будущей невестки и скрепил их в крепкий замок.

— Смотри! Вот эту прелесть ты получишь через пару лет, сын мой! Эта сделка стоила того, Никомар, я чувствую, что это будет крепкий союз до самой смерти.

Селения не могла поднять головы от пола и скукожилась, когда Бертгонд что-то шепнул ей на ухо. Потом он улыбнулся ей пухлыми чувственными губами, поцеловал ее руку и чуть отступил, чтобы дать ей воздуха. Тогда она осмелилась посмотреть на него, но зарделась пуще прежнего.

— Ну, не нагнетайте, ваше величество, — посмеялся Никомар, — они еще молоды и друг друга совершенно не знают.

— Поэтому ты поступил верно, привезя ее сюда. Они должны знать, какая судьба их будет ожидать в будущем. Не теряйте время, дети мои, идите-идите! А ты, Альб, чего там встал? Иди, поприветствуй гостей! Совсем разум потерял в своих книжках.

Второй мальчик нехотя подошел к отцу. Дии он показался очень грустным и каким-то жеманным: смотрел он на всех волком, а держался сдержанно, не останавливаясь ни на ком дольше секунды.

— «Делает вид, что ему тут скучно. Ну да, конечно, им во дворец много кто приезжает каждый день. Подумаешь! Всего лишь герцог Рабелиса пожаловал в гости», — проворчала Дия у себя в мыслях.

— А это твой сын? — Гетиберт обратил внимание и на остальных детей. — Аметрин и, кажется

— Дионисия, — она смело посмотрела ему в лицо и поклонилась, — ваше величество.

Гетиберт улыбнулся уголками губ; из-за этого у глаз залегли глубокие морщинки, хотя, казалось бы, он был почти ровесником отца. Что же его так состарило?

— Бойкая девочка, смелая, — наверное, в его голосе промелькнуло одобрение, но король тут же переключился на Аметрина. — Мальчик, что ты такой щуплый? Неужели у вас совершенно не водится настоящее жирное мясо? Ну ничего, за ужином увидишь правильно накрытый стол. Знаю я вас, рабелийцев, вы слишком изнежены, чтобы есть нашу еду. Впрочем, Никомар, помнишь того фазана, которого мы отловили?..

Он взял герцога под руку и повел дальше по коридору. Ливигонды уже не было. Так дети остались одни. Аметрин, испытывающий неловкость от замечания короля, поспешил показать себя с лучшей стороны и подошел к старшему принцу познакомиться. Селения рядом с ним уже не боялась и могла свободно улыбаться и украдкой глазеть на жениха.

— Вы наверняка устали с дороги. Не хотите перекусить и отдохнуть у меня в комнатах? — вежливо предложил Берт.

Аметрин мотнул головой, взяв смелость говорить за сестру:

— Нет, мы совсем не устали. Я видел, у вас есть длинная смотровая площадка, выходящая на город. Можно нам увидеть ее?

— Конечно, ты еще спрашиваешь! Пойдем.

Он повел их вверх, к лестнице, и Дия ринулась следом за ними, но ребята так быстро ушли, что ей было их не догнать. Тогда она зло топнула ногой. Может, тогда пойти к отцу? Нет, он тоже ее выгонит, скажет, что они не обсуждают детские игры.

В этот момент она почувствовала себя глубоко одинокой и потерянной. Очень не хватало мамы

— Эй — до нее легонько дотронулся тот самый молчаливый мальчик. — Если хочешь, я могу показать тебе замок. Или проводить до твоих покоев.

Он говорил тихо и неуверенно, будто опасался, что она откажет ему. По правде сказать, Дия так и хотела сделать. Ей совершенно не хотелось возиться с принцем, который считал себя лучше нее и лишь из одолжения и жалости предложил ее занять. Но любопытство пересилило.

— Ты же Альберик, верно? — важно поинтересовалась она без прелюдий.

— Да, — он стушевался под ее тоном. — Можно просто Альб. Все меня так здесь называют.

— Почему ты не пошел с ними?

Он посмотрел наверх, куда ушел его брат с гостями, и скривил губы. На его вытянутом лице с нежным, кротким взглядом это выглядело весьма смешно.

— Я уверен, Берт сейчас кичится своими достижениями перед невестой и рассказывает, какой он умелый принц. Я не хочу слышать его восхваления сотый раз подряд, это невыносимо.

— О, Сел такая же, если ее разговорить, — Дия хохотнула, позабыв о светской сдержанности в компании самодовольного мальчишки. — Она вечно стыдит меня за кривые стежки, когда мы вышиваем, и жалуется маме, если я случайно оброню ругательное слово, которое не должна знать девочка.

Альб так на нее посмотрел, словно увидел перед собой чудище. Дию бы это задело, если бы он тут же не спохватился:

— Ой, извини, я просто редко встречаю девочек, которые могут ругаться. Я бы даже не подумал, что ты так умеешь — и чуть погодя добавил: — Ты же дочь самого Никомара Делицея.

Пауза в его фразе не осталась незамеченной. Дия вновь нахохлилась, очевидно полагая, что у отца в самой столице — в сердце государства! — такая важная репутация.

— Ну и что же? — спросила она самодовольно.

— В наших кругах он известен как весьма строгий правитель, — Альберик посерьезнел, оглянулся по сторонам и понизил голос. — Про него пишут в книгах, что именно он во время последней войны после поражения принца Майтуса не дал разрастись новому восстанию

— А почему мы шепчемся?

— Об этом не принято здесь говорить. Вернее, я, наверное, не должен

— Нет уж, если начал, то выкладывай!

Альб опустил глаза в пол. Каштановая прядка волос, упавшая ему на лоб, скрыла от Дии боязливый взгляд. Но что-то в мальчике переменилось, и он выпрямился, оказавшись на целую голову выше маленькой герцогини. Она отметила, что он совершенно не походил на своего кудрявого коренастого отца со стальной хваткой. Если тот был филином, то Альб — взъерошенным воробушком.

— Почему я вообще с тобой разговариваю? — возмутился он.

Тут же вспылившая Дия не преминула едко ответить:

— Наверное, потому что все остальные ушли, даже не позвав нас?

Принц поразмыслил и остыл, вновь ссутулившись и потеряв свою юную красу. Пусть он и был почти ее возраста, но вел себя и выглядел совершенно на старец. Дия все больше и больше задавалась вопросами, что же с этими Салусами не так. Не таким она ожидала увидеть королевский двор.

— Извини, — тут же пролепетал он, — ты просто такая странная.

— Это я-то?

Но девочка и не думала возмущаться — скорее, его слова показались ей комплиментом. Своеобразным, но комплиментом. А тот скорее выпалил, чтобы она — не дай Единый! — вновь не вспылила:

— Ты разговариваешь со мной не так, как другие девочки. Обычно все пытаются быть вежливыми и найти мое расположение, а ты даже не пытаешься. И я сейчас не хочу показаться самодовольным болваном, говоря это; мне наоборот это нравится. И оттого мне интересно, почему у герцога Никомара две разных дочери.

Он дружелюбно улыбнулся, и Дия, так уж и быть, улыбнулась ему в ответ.

— Селения покорная и выполняет все отцовские прихоти. Я — нет, — это прозвучало несколько обиженно, и Альб тоже уловил перемену в ее голосе, но ничего не сказал.

Вместо этого он указал на лестницу, спускающуюся вниз, и предложил ей пройтись по замку. Пусть он не проведет ее по всем красотам Плачущего Утеса, как это сделал Берт, зато покажет жизнь людей в «каменном склепе», как Дия успела обозвать это место.

К концу вечера она уже так не считала и прониклась маленькой, еле заметной любовью к этому месту.

Пару дней король давал приемы приглашенным графам, а Никомар вел свои важные разборки касательно заключенных. Дии все это было неинтересно; мысли о маме и леопарде перестали занимать все ее внимание, хотя обида на Сел все еще оставалась. Вместо этого она встречалась с новоиспеченным другом и знакомилась со здешними обычаями. И хоть жирная, наваристая пища, сырая погода и вечный шум водопада не стали ей нравиться больше, к этому она скоро смогла привыкнуть. Будучи маленькой и неприметной, как и сам Альб, они убегали с каждого вечера, чтобы не слушать нудящих графов и светских графинь, кудахтавших о новых шелках и заманивающих в свои сети Сел. Находили развлечение везде, где только можно: на кухнях, в Каменной Аллее, в забытых подземельях. Альб показал ей свое тайное место, скрытое от лишних глаз: садик под окнами его покоев, маленький зеленый закуток, в котором он находит утешение и спокойствие.

Ненадолго, но Дия забыла о своей прежней жизни и уже не представляла прогулки без застенчивой улыбки Альба и его заумного вида. Пусть они были совершенно противоположны друг другу, но с ним ей было спокойно. В отличие от других людей при дворе короля он говорил правду и не таил от нее своих эмоций.

Однако в один день она нашла его весьма молчаливым и задумчивым. Нет, он всегда был таким, но именно сегодня он не разговаривал даже с ней.

— Да что с тобой? — она остановилась перед ним так резко, что он не заметил и врезался в нее.

Когда он поднял голову, то сердце ее невольно дрогнуло. В его карих глазах была такая безграничная печаль, что она была готова вот-вот вырваться из него целым шквалом.

— Ты не слышала? Сегодня прибыла делегация из Рудия, — сказал он тихо и побрел дальше.

Дия на это только фыркнула и зашагала рядом с ним.

— Ну и что же? Давно пора бы, а то они не спешили. Сами же послали своих браконьеров на наши земли, а отвечать за них не хотят. Неужели тебе их жалко?

— Это их не красит. Убивать столь священных для вас животных это неприемлемо, но — он покачал головой.

— Но? — Дия испытующе заглянула ему в лицо, намереваясь вытрясти из него все, что сможет.

— Мой друг был обвинен в измене, которую он не совершал, — Альб вздохнул и заломил свои длинные пальцы до красноты костяшек. — Ты, наверное, слышала про Миренда Сапраса?

Дия тут же вспомнила разговор солдат во время привала и колкие фразы королевы и отца. Альб, не дожидаясь ее ответа, продолжил:

— Миренд Сапрас был правой рукой моего отца, Хранителем Печати. Он самое доверенное лицо нашей семьи был. Для меня он как второй отец. Все так и оставалось, пока месяц назад из Рабелиса не пришло письмо.

— Отец писал королю о том, что нашел рудийцев на своей земле, — догадалась Дия.

— Не знаю каким образом, но Миренд оказался к этому причастен. Он был тем, кто направил туда группу браконьеров. Но я уверен, что он бы этого не сделал! Зачем ему оказались нужны леопардовые шкуры, зачем ему союз с Рудием? Его подставили! Он бы никогда

Альб судорожно вздохнул, готовый расплакаться прямо здесь. Он рассказывал про Миренда с такой горячей преданностью, что Дия невольно поверила всем его словам, хотя даже не знала, кто такой Сапрас. Она еле коснулась рукой его плеча в знак поддержки, потому что не знала, что ей сделать еще.

— И что же с ним стало? — тихо спросила она.

— Его изгнали из Адантии. Навсегда. Отец постоянно поступает неразумно, но это

— Папы всегда поступают неразумно, — хмыкнула она, тут же обжегшись о свои слова. — Мой, например, чуть не убил меня. Или чуть не спас.

Тот недоуменно нахмурился, и Дия рассказала ему все, что произошло дома — без утайки и увиливаний. Она знала, что может ему доверять, что он не осудит ее и поймет. Как будто она знала его вечность.

И Альб действительно не сказал ничего лишнего.

— Мы вырастем и не будем такими, как наши отцы, — пообещал он скорее самому себе. — Я никогда не предам своего друга, что бы он не сделал.

Они молча посидели на каменной лавочке, пока не увидели вдали непринужденно прогуливавшихся Берта и Сел. За ними следовала вереница слуг, но те, казалось, их совершенно не замечали и о чем-то смеялись.

— Кажется, они друг другу понравились, — заметил Альб.

— Пф, моя пустоголовая сестра ждала встречи с ним всю дорогу. Конечно он ей понравится.

— Не поверишь, но Берт тоже не всегда был таким галантным. Это он только сейчас делает умный вид, а так я всегда решаю за него домашнее задание и отвечаю на уроках.

Они оба прыснули, пока Альб внезапно не вскочил с места:

— Точно! Как я мог забыть! Сейчас же приехала делегация из Рудия, верно?

— Да, ты же сам это сказал, забыл?

— Скорее всего их принимают в Тихом зале, — Альб задумчиво прошелся с одного кустика утесника до другого, — потому что это самое далекое от водопада место и отец приглашает туда всех важных гостей. А значит, мы можем их подслушать! И узнать, что они скажут по поводу Миренда. Они должны подтвердить его непричастность! И мне надо это выяснить. Тогда, быть может, отец смилостивится и вернет его обратно.

Дия тут же загорелась его идеей. На Миренда ей было ровным счетом все равно, но она бы не отказалась своими глазами подглядеть, как пройдет разговор с враждебной компанией северян, чтобы потом довести Аметрина до жгучей зависти: наверняка отец еще не простил его, поэтому вряд ли взял с собой.

Но она тут же скептически подняла бровь:

— Но как мы подслушаем? Нас туда не пустят.

— Я знаю один способ. Иронично, но его подсказал мне Миренд, чтобы я тайком пролезал и подслушивал важные переговоры. Отец постоянно берет Берта на такие задания, а про меня забывает. Я и не хотел, но Миренд говорил, что мне тоже важно учиться политике.

— Ты? И политика?

Альб не воспринял усмешку Дии на свой счет и смущенно улыбнулся, полностью с ней соглашаясь.

Дети вышли из сада. Плачущий Утес ненамного превышал габариты Мраморного замка. Дия привыкла пересекать расстояния из одного крыла в другое через витиеватые лестницы, светлые коридоры с огромными витражными окнами, по пути сбивать слуг, несущихся на кухню или в прачечную. Под ногами был всегда до блеска начищенный пол, что можно было смотреть в них как в огромные позолоченные зеркала, а над головой — массивные люстры с разноцветными каменными подвесками, которые бренчали под ласковым дуновением сквозняка.

Тут же им пришлось перебегать множество арок, ведущих то глубже в замок, то вниз, в подземелья, прыгать через сырые лужи и постоянно встречать народ, возвращающийся из города. Чем дальше они шли, тем тише становился гул водопада, и вот они пробрались по еле освещенным коридорам, пахнущим затхлостью, к плотно закрытым дверям. Чтобы не показываться перед стражниками, они притаились за углом и прислушались. Поблизости никого не было. Тогда Альб подошел к старому гобелену, потерявшему все краски жизни, вытащил из-за вазы со скрюченным деревом молоток и его задней частью начал вынимать гвозди, приковывающие гобелен к стене. Пару усилий, и его маленькая часть была открыта. Альб спрятал молоток и гвозди в проходе, открывшемся перед ними, взял подсвечник и повел за собой Дию, предварительно осмотрев тайный коридор.

Это был узкий невысокий проход, куда мог протиснуться ребенок или невысокий человек. Под ногами скрипел гнилой пол, поэтому приходилось тщательно продумывать каждый шаг.

— Кто построил эти проходы? Они ужасные, — с отвращением прошипела Дия, стряхивая с волос прилипшую паутину. Ей хотелось кричать от страха, но она смело держалась.

— Не знаю, но Миренд сказал, что они здесь уже много лет. Замок сплошь каменный, поэтому кто-то специально тщательно продумывал пристройку этих деревянных коридорчиков, связывающих целый ряд здешних комнат. Гляди.

Он указал на маленькие дырочки, из которых излучались тоненькие струйки света. Этих дырочек было много — весь длинный коридор был усеян только ими.

— Вот это, кажется, Тихий зал.

Альб поставил подсвечник и заглянул в отверстие. Дия тут же пристроилась рядом около другого. Она увидела просторную обитель, ничем не отличавшуюся от остальной части замка: такое же холодное мрачное убранство, только мебель была побогаче — лакированная и обитая кожей. Вместо окон здесь был один длинный балкон, чьи створки были нараспашку открыты и впускали свежий морской воздух.

— А здесь и правда тихо, — шепнула Дия. — О, смотри, твой папа!

Король Гетиберт восседал за столом, попивая вино. Детям его было хорошо видно, потому что он сидел в пол оборота. Рядом с ним пристроился Никомар. Дия сразу же заметила его привычный презрительный прищур и поджатые губы.

— Фригор не пожаловал, — последнее, что донеслось до любопытных детских ушей.

Дия перевела взгляд на другую сторону. Несколько человек в походных грязных плащах с обветренными непроницаемыми лицами смело смотрели королю в лицо. Они были похожи на дикарей, чем на обычных людей: глядели волком, от предложенного вина отказались, и сидели гордо, скрестив руки на груди. А еще у них были густые бороды. У короля и здешних графов она тоже была, но в качестве гордой кичливости, а не внешнего превосходства.

Один из них, крутивший шляпу в руках, подал голос. Он был такой же грубый и неотесанный, как у того заключенного, которого подслушала Дия в пути:

— Герцог плохо себя чувствует. Он не так давно лишился сына и до сих пор пребывает в трауре.

— Да, я слышал об этом несчастном случае. Очень жаль, — протянул Гетиберт, тяжело вздохнув. Но от Дии не укрылось, как он пренебрежительно поднял верхнюю губу прежде чем скрыть это от послов. — Но ведь когда король совершает правосудие над его же людьми, я думаю, можно было выкроить время в своей печали. Какая разница, где горевать — дома по сыну или тут по его подданным.

От его беспечности — или, скорее, намеренного провоцирования конфликта, — рудийцы стиснули челюсти и заскрежетали зубами.

Тут вмешался Никомар.

— Из года в год мои люди находят следы ваших охотников на моих землях. Какую цену вы назначаете леопардовым шкурам?

Рудийцы промолчали, недовольно переглядываясь друг с другом. Было видно, что вся эта беседа сидела у них комком в горле, который они все не могут проглотить.

— Отвечайте! — рявкнул Гетиберт.

— Десятки салсов, — нехотя ответил тот мужчина, который говорил за всех, — иногда сотни, если шкура целая и все остальное на месте.

Никомар молча достал из кармана увесистый мешок и кинул на стол. Монеты больно звякнули друг о друга.

— Я предлагаю вам тысячу салсов. И никакой охоты. Как мне известно, такую сумму получает многоуважаемый герцог Конгелат за троих китов, которые достаются ему огромными усилиями. Если этого недостаточно, я добавлю еще.

Рудийцы, похоже, возмутились его предложению, потому что один из них резко поднялся с места, не заботясь о нарушенном этикете, а другие начали судорожно шептаться. Кто-то из них сохранил самообладание, приглушил звериный рык, готовый вырваться из горла, и ответил:

— Мы не возьмем ваши деньги, герцог.

— Отчего же? — непринужденно удивился тот. — Вы пересекаете границы моих владений, преодолеваете такие расстояния, заготавливаете ловушки чтобы поймать каких-то редких зверей. И для чего? Только не говорите, что не ради денег. Я откупаюсь. И предлагаю вам хорошую сделку — деньги, которые вы тратите на поимку одного леопарда — и то не факт, что вы его поймаете, — без особых усилий.

У Дии от волнения вспотели ладошки. Она оглянулась на Альберика — тот тоже был озадачен и прислушивался с диалогу со всем вниманием.

— Мы не возьмем ваши деньги, — с нажимом повторил рудиец. — От лица герцога Фригора Конгелата мы даем слово, что больше ни один из нас не появится в Рабелисе с целью убить леопарда. Но не ожидайте, что все будут следовать нашему примеру. Помимо рудийцев есть много других браконьеров, которые хотят наживиться за счет нашего положения.

Похоже, это был камень в огород самого короля. И Гетиберт не стушевался:

— Граф Сапрас был наказан за свою жадность и сговор. Ваши соратники последуют его примеру.

— Вы тоже изгоните их из Адантии? — смело спросил посол.

— Нет. Казню.

Наступила пронзительная тишина. Дии даже показалось, что далекий водопад слышно лучше, чем дыхание собравшихся.

Рудийцы встали поочередно: напряженные, как натянутые струны, и бледные — бледнее чем их белоснежная кожа.

— Если такова воля короля, то так тому и быть, — поклонился посол. — Ваше величество, позволите попрощаться с нашими соотечественниками?

— Нет, но тела вы сможете увезти.

Тот сдержанно кивнул. Гетиберт махнул рукой, позволив им удалиться, и те поспешили вон. Больше дети ничего интересного не услышали.

Они побрели обратно, каждый в своих мыслях. Дия думала о том, какие же рудийцы все-таки глупые, раз отказались от денег. Это бы решило все их проблемы! Для чего им еще охотиться за леопардами, кроме как не из-за золота? Что же им надо, чтобы они окончательно поняли, что поступают плохо? Ее взяла такая злость, что слова короля и его решение показались ей мягкими по сравнению с тем, что хотела сделать она. Хорошо что королева не она, иначе бы рудийцам пришлось очень-очень плохо.

— Нет, я все еще не верю, что Миренд действительно мог с ними сговориться, — продолжал бормотать Альб, когда они заколотили полотно обратно и побрели прочь. — Неужели из-за денег? Он получал такое низкое жалование?

— Мы уже никогда этого не узнаем. А может дело вообще не в деньгах. Может рудийцы заключили с ним сделку, чтобы иметь своего шпиона в королевском дворце. Я читала такое в книжке моего учителя.

— Не говори глупости. Не может такого быть.

— Чего не может быть?

Дети вздрогнули и встали вступор. Голос королевы она не спутает ни с чем — все такой же ледяной и пронзительный, как в первую встречу.

Ливигонда, спрятав руки в объемных рукавах платья, плавно приблизилась. Она с прищуром взглянула на сына, потом на Дию, и в ее взгляде совершенно отсутствовала доброжелательность. Вот тут Дии стало страшно.

— Да так мы о своем болтали, — пролепетал Альб.

— Что вы делали в этой части замка? — продолжила она.

— Я показывал Дии нашу соколиную башню, — тут же нашелся принц. — Она не была на птичьей охоте, поэтому я предложил ей посмотреть

Поверила ли королева в его сказки или нет, но виду она не подала. Вместо этого она отвернулась от детей и пошла дальше, бросив через плечо:

— Альберик, я пригласила портного. Казнь состоится через пару дней, и ты должен выглядеть соответствующе.

— Да, мама, — уныло ответил тот.

Он одними глазами извинился перед Дией и побежал за королевой. Но та была слишком поглощена услышанным, чтобы обижаться на него или на его недовольную мать. Впрочем, от королевы все равно веяло таким неприятным холодком, что Дия рядом с ней чувствовала себя голой посреди зимы. Почему она такая неприятная? И почему так ненавидит отца?

Об этом она подумает потом. Надо поскорее сообщить брату об увиденном, пока об этом не стало известно всем. Вот он обзавидуется!

Глава 5. Еще не последняя казнь

Ссамого раннего утра Альберика мучили портные и швеи, доводящие его парадное одеяние до идеала. Выбранная матерью дорогая парча была искусно преобразована в дублет с золотыми застежками в виде клинков. Под ним на него надели легкую рубаху с пышными рукавами и кружевными манжетами. Альб кружева не любил — из-за них он очень чесался. А высокий ворот еще и душил.

Он молча боролся со сном, стоя у зеркала, и покорно отдавал себя на растерзание иголкам и гребням. Служанка матери пыталась уложить его волосы, но не могла понять — завязать их в хвост или оставить на плечах. Альб со всем равнодушием вперил взгляд в свое отражение: красные глаза в обрамлении длинных ресниц, высокий нос, выделяющийся на бледном овальном лице, искусанные от невыраженных слов губы. Он выглядел глубоко несчастным и чувствовал себя покинутым, брошенным. Пытаясь найти утешение во снах, он только больше сталкивался с отголосками кошмаров, а когда просыпался, боль стальной хваткой удерживала его в мире живых. И так длилось неделями с тех пор, как под стражу заключили Миренда Сапраса, а затем изгнали. Изгнали его самого близкого друга, чтобы оставить на растерзание мира.

Альб прикрыл глаза, чтобы унять надвигающееся жжение, и глубоко вздохнул. Что толку сейчас пускать слезы, все равно отцовское решение останется неизменным. Теперь Миренд был предоставлен самому себе, и только боги знали, какая участь ему уготована. Найдет ли он пристанище в Викурсии или станет бороздить моря, не останавливаясь в хижинах под названием «дом»?

Он унял трепещущее сердце и сосредоточился на братской болтовне, не умолкающей все утро. В отражении зеркала виднелся силуэт Берта в таком же изящно вышитом кафтане с шелковой рубашкой, только более статный и покладистый, нежели неотесанный и неловкий Альб.

— Она действительно невероятная, в ней все идеально, — говорил он, гордо поправляя брошь на груди. — Она скромная, тихая, в ее глазах я настоящий принц!

— Ты и есть принц, — заметил Альб не без смешка.

Берт не ответил на его комментарий и продолжил прихорашиваться, попутно добавляя парочку восклицаний о том, как нарядно выглядит его костюм, и что все в городе должны видеть, как он хорош, особенно Селения Делицей.

Приятно видеть брата занятым исключительно собой, а не его привычными шалостями. Еще бы он свою радость не пытался распространять на весь замок — и цены бы ему не было, а то у Альба завяли уши за это утро. Наверное, даже хорошо что завяли: этот день обещает быть очень и очень долгим, ведь сегодня состоится долгожданная для всех казнь рудийцев, на которую Альб не пошел, если бы у него был выбор.

А так как у него его не было, то он сидел здесь, в покоях матери, и готовился к церемонии как к какому-то празднику.

— а ее сестра? Ты что скажешь?

Альб нахмурился, но на самом деле под сведенными бровями он всего лишь пытался скрыть свое смущение.

— Обычная девчонка, — сказал он, радуясь, что нерасторопная служанка закрыла половину его лица, расчесывая локоны, — мы быстро нашли общий язык.

— И это все?

— Ну мы просто друзья.

— Берт, довольно, — мать холодно остановила сына и быстро попыталась скрыть вылетевшую грубость под милостью: — Нам скоро выезжать, не трать силы попусту.

Тот пожал плечами и продолжил наводить последние штрихи в и без того идеальном наряде, а Альб наконец-то смог освободиться из тисков служанки, получив на голове такое же гнездо, какое было до этого.

С тех пор как к ним приехали Делицеи, Ливигонда стала раздражительной и молчаливой. Альб не мог не заметить в ней эти перемены, потому что она никогда такой не была. С отцом она всегда вела себя сдержанно, а теперь к ней добавилась бессильная злость. И эта стычка с герцогом Никомаром в первый же день ей точно не нравилась эта семья, но почему — Альб не догадывался. Его это расстраивало, потому что Селения очень понравилась его брату, и если все сложится, то она когда-то станет их королевой. Может из-за этого матушка негодовала? Из-за ревности?

Впрочем, за последнее время воздух в замке стал плотным и густым, как будто перед бурей, и это началось с тех пор, как из Рабелиса пришло письмо с просьбой о совершении королевского правосудия.

И сегодня оно должно было состояться.

Ливигонда взглянула в зеркало, опустив руки на плечи Альба. С ней он казался маленьким и беззащитным. Как всегда на ней было платье с высоким воротником, закрывающим шею и руки, а на собранных сзади волосах блестела серебряная паутина сеточки с блестящими неограненными синими камнями. Служанка поднесла ей корону на велюровой подушечке, и та с легкостью водрузила ее на макушку.

— Пора, — сказала она, ласково дотронувшись до щеки сына.

Наверное она заметила его красные то ли от слез, то ли от отсутствия сна глаза. Они оба скорбели по своей общей потере. Как-никак, Миренд тоже был ей другом и верным соратником, соотечественником, ведь они оба выросли в одном герцогстве Сантилии, их отцы знали друг друга так же крепко, как единая семья. Была ли она согласна с решением короля или нет, верила она в то, что Миренд мог опуститься до браконьерства, имея высокий статус и множество привилегий, — Альбу было неизвестно. В тот день, день суда, он видел ее в такой же растерянности, как половину двора.

Он отмахнулся от воспоминаний и двинулся вслед за братом.

Вся дворцовая процессия спускалась вниз, в Подземные ворота за водопадом, чтобы сесть на лодки и двинуться в Леменс. Гетиберт решил провести казнь публично, пригласив не только ближних графов посмотреть на захватывающее зрелище, но и сделать своих подданных неотъемлемой частью выступления.

Сидя в карете, Альб тихо наблюдал за городом в тени и подмечал перемены в народе. Мощеные булыжником улицы, множество мостиков и рыночных ларьков набивались до отвала: все хотели посмотреть на кровавую расправу, всем не терпелось воздать по заслугам гнусным рудийцам. Альб сомневался, что они все знали истинную причину обвинения; всех обуяла слепая ненависть к народу, с которым когда-то все жили бок о бок. Всего лишь неподеленный между братьями престол стал точкой невозврата, расколов единое государство на две части — Имитию, Рабелис, Сантилию и Девитай против одного Рудия. И король этому с радостью потворствовал.

— Зачем устраивать это напоказ? — не удержался он. — Он мог бы провести казнь в замке.

— Уверена, это Делицей настоял на публике, — фыркнула Ливигонда. — У него гораздо больше причин ненавидеть рудийцев.

— Альб, ты задаешь глупые вопросы, — Берт с заумным видом толкнул брата локтем и указал на окошко кареты. — Разве не видишь, что людям это нравится? Почему бы не удовлетворить их жажду и не наказать виновников? Может быть другие рудийцы окажутся умнее и наконец-то перестанут нарушать закон. Да и какая разница при всех или за стенами, если результат тот же.

На это младший принц промолчал: ему не нашлось что сказать. Чтобы избегнуть душевных терзаний, на которые у него не осталось сил, он поддался всеобщей волне и растворился в ней. Так он вымещал боль за потерю друга на настоящих виновников, размышляя, а не совершили ли они сами заговор против Миренда, чтобы его подставить.

Кареты остановились на просторной площади. С одной ее стороны блестели купола церкви — небольшого каменного здания с высокими колоннами и кучей прислужников в белых и черных рясах; с другой — крыши Большой Скриптории. Альб мечтал попасть туда с самых ранних лет. Леменс славился ученой славой, которую ему привнесли вышедшие из Скриптории великие умы. Именно туда съезжаются со всех уголков Адантии молодые люди, чтобы получить признание и славу на учебном поприще. Трактатам и истории Альб собирался посвятить всю свою жизнь.

На площади установили помост с висельными веревками. Напротив помоста, у круглого фонтана со скульптурой одного из короля Салуса, соорудили смотровую площадку для королевской четы и знати. Этот небольшой полукруг охраняла королевская гвардия, а улицы патрулировали городские стражники, охраняя покой города.

Гетиберт уже был тут, восседая в своем кресле. Подле него Альб увидел Делицеев, и Дию в том числе. Она помахала ему, и он помахал в ответ, чем вызвал недовольство матери. Альбу пришлось молча пристроиться в кресле рядом с ней, не смея подойти к новоиспеченной подруге, тогда как Берт открыто поприветствовал и герцога Никомара, и Селению.

Пока вокруг собирался народ, глазея на представление с крыш и окон домов, вытягивая шеи за плечами стражи и патрульных, на площадь привели заключенных. Альб наблюдал за тем, как их грубо выталкивали на помост и завязывали на шеях тугие веревки. Грязные, оборванные, тощие. Покинутые. Альб почти не видел рудийцев до этого, не считая тех, кого он подслушал вместе с Дией, но теперь знал, какими они могут быть высокими, поджарыми и яростными. Несмотря на железные цепи на ногах и руках, не глядя на изможденные лица можно было ощутить самую настоящую звериную злобу. Один из них, шатаясь на слабых ногах, бросил ледяной взгляд на Альба и оскалился, отчего по спине мальчика пробежал ворох мурашек.

Заключены они, а страшно было ему.

Отец встал, звонко хлопнув в ладоши. Протрубили трубы, извещая весь город о начале представления. Голоса замолкли, лишь шум водопада и фонтана доносился до них тихой трелью.

— Сегодня мы собрались здесь под чутким взором лика Единого, чтобы отправить эти грешные души лику Отвергнутого, — проговорил он и прижал к груди ладони, повернутые друг от друга.

Все вокруг повторили вслед за ним как общая человеческая плоть. Альб повторил тоже, невольно взглянув на купола церкви, возвышающиеся над городом безмолвной защитой. Даже отсюда он увидел висящие полотна со знаменами веры — два месяца, два лика одного бога, отвернувшиеся друг от друга. Лик Единого — добрый, любящий и благоденственный — никогда не забывался своим народом с начала времен. К нему обращались дети, требуя защиты, матери, прося о новой жизни, и старики, умоляющие о хорошем урожае. Зато лик Отвергнутого — греховный, злой, алчный — никогда не имел четких черт. Его лицо было замазанным и покрытым пылью времен. К нему не обращались — от него убегали. Его именем проклинали. Если душа была полна черноты, она отправлялась в его руки, чтобы мучиться всю оставшуюся жизнь.

Когда короли умирали, церковь решала, к какому лику его душа будет причислена. Если государь делал все для своего народа, то Единый принимал его к себе, а люди приходили и без страха молились ему. Если же он был несправедлив и бесчестен, то его имя забывалось, и единственный, кто его принимал, был Отверженный.

Простые люди не удостаивались такой чести. Их именам не молились, но зато они были спокойны за души покинутых, которые обретали мир под рукой Единого.

Возможно, кто-то из этих рудийцев тоже найдет упокоение у Единого. Этого Альб уже не узнает. Нынче они удостаиваются епископских проклятий и молитв к Отверженному после того, как был убит принц Майтус за попытку восстать против брата. Одного такого епископа Альб знал лично, и тот, если бы был здесь, поступил бы с рудийцами точно так же.

Перед Альбом предстал старик — Верховный епископ, который приехал сюда перед изгнанием Миренда прямиком из Сантилии. Это был старик в надушенной рясе из золота и парчи, у него было сморщенное лицо и кривые пальцы. И от него несло смертью. Или он нес смерть.

— Эти заключенные, эти эти рудийцы, — продолжал король, указывая на помост, — преступили негласный закон. Они отправились в Рабелис за леопардовыми шкурами. Испокон веку для их народа эти звери считаются расходным материалом, игрушкой, трофеем.

Альб опустил глаза: ему было неловко и страшно смотреть на заключенных. Вместо этого он понаблюдал за Дией, спрятавшейся за спинами сестры и брата. Она хмурилась, но держалась, в отличие от него, стойко и упрямо. Возможно это не самое подходящее место для леди, подумал Альб, только самый подходящий случай для нее, чтобы увидеть справедливое наказание.

Аметрин и Берт ее молчаливое наблюдение не разделяли: они ликующе сверкали глазами и о чем-то нетерпеливо перешептывались. Селения в их беседу тоже не вмешивалась и беспристрастно, совсем как герцог Никомар, уставилась вперед.

Растянутая за королевской семьей группка знати — приглашенные графы Имитии — не скупились на острые фразы и едкие смешки. Открытые или поданые под флером пафоса и самодовольства, они пронзали нависший купол тишины точно сотни мелких ножей. Одни из них врезались в уши Альба, но многие были направлены на участников преступления.

Теперь это была не церемония справедливого наказания, а обеденный зал, на котором голодно посмеивались и ждали накрытого стола для пирования. А вокруг него кружили вороны, дожидаясь своего лакомого куска.

Одни из них неподалеку перешептывались меж собой. До Альба донеслись обрывки их фраз, которые были громче самой речи отца:

— не пригласил на встречу. Они вдвоем все и решили. Герцогу любой выбор выгоден, ему что золотая ложка во рту, что в одном месте. А мы-то на что?

Альб чуть повернул голову, чтобы краем глаза понаблюдать за советниками отца, вхожих в Королевское собрание. Это были статные и влиятельные мужи, чьи слова ценились на вес золота. Они решают многие вопросы, которые не успевает рассмотреть король, и поддерживать мир в государстве. Одни занимались казной, вторые договорами, третьи дипломатией. Альб знал всех из них, чтобы понять, на что они злы и на кого держали обиду.

— Если бы спросили нас, мы бы не одобрили публичную казнь. Это же провоцирование! — судорожно шептал граф Несакс, королевский посланец, выполняющий роль умельца в торговых делах. — Наши отношения с Рудием и без того шаткие. Фригор Конгелат спит и видит, как насолить нам, а его величество

— Прекратите, мы сейчас все равно ничего не можем сделать, — осторожно шикнул на ворчащих Тимет Пьюнс, новый Хранитель Печати.

— Если бы вы, граф, знали, что на ваше место претендовал Никомар Делицей, то не стали бы так говорить.

Тимет Пьюнс благоразумно промолчал и вытянулся.

Альб сразу же невзлюбил этого долговязого прихлебателя как только его назначили на пост Миренда. До этого он занимал должность казначея, и Альб редко его видел в окружении отца, чтобы понять, что он из себя представляет. Тимет был бескостным и слишком услужливым, чтобы по-настоящему занимать пост второй руки. У Миренда была хватка, а этот вымаливал краюшки хлеба как собака под столом.

Больше никто эту тему не поднимал. Альб отвернулся и вздрогнул, встретившись взглядом с Никомаром Делицеем. Его серые глаза резали так же остро, как внезапный нож — мясо. Слышал ли он то, о чем говорили советники?

— им все равно на давние обычаи, все равно на правосудие, — тем временем продолжал король. — Ради почета в своих дикарских кругах они готовы сотни и сотни раз переступать черту. Но всему есть предел, и чертам свойственно со временем истончаться. Единый будет доволен совершившейся здесь казнью, потому что это наказание достойно их судеб.

Гетиберт отвернулся и посмотрел куда-то за спину Альба. Мальчик обернулся и вздрогнул, заметив послов из Рудия. Они стояли в отдалении, под тенью фонтана, облаченные в черное. Суровые лица вперились в короля; тихая ненависть залегла между их бровей, но Салуса, казалось, это совершенно не испугало. Он ухмыльнулся и сел в кресло, взмахнув рукой.

Палач опустил рычаг.

Альб зажмурился, но не успел прикрыть уши — громкий хруст позвонков заглушил все ликования вокруг, заставив его желудок скривиться от боли.

До него дотронулась рука матери. Только благодаря ей Альб удержался от того, чтобы не вывалить при всех свой завтрак и в очередной раз не опозорить отца. Но тот даже ухом не повел в его сторону и о чем-то горячо разговаривал с Никомаром.

— Ну что, теперь ты доволен? — спрашивал он.

— Более чем, ваше величество. Но казни в стенах замка мне бы хватило.

— Не прибедняйся. Фригор не захотел прибыть сам, чтобы держать ответ, так что пусть получит назад свои тела и любовь народа, которую он хотел завоевать.

Тела убитых складывали в повозку, которая отправится вместе с послами домой. Их Альб уже не видел и прекрасно понимал почему они столь быстро и незаметно скрылись с глаз. Никто из присутствующих не преминет задеть их за живое — справедливо или не совсем. Рудийцев здесь не любили и вряд ли когда-нибудь полюбят.

Ливигонда отошла занять графинь, пока подгоняли кареты и лошадей, и Альб воспользовался этим шансом, чтобы поболтать с Дией.

Та стояла в отдалении от своей кареты, вскинув голову, чтобы рассмотреть площадь Леменса со всех сторон. Она улыбнулась увидев друга и вскинула руки в стороны, будто обвивала всю мощь города.

— Столица и правда огромная, — в ее словах сквозило еле заметное неодобрение. — А людей еще больше. И как ты здесь вообще живешь? У меня дома не такой большой город, и такие огромные толпы собираются там только на ярмарки, а не на казни, — от последнего слова она поежилась.

— Здесь я бываю нечасто. Все нужное из города обычно покупается слугами, поэтому мне незачем сюда ходить. И я тоже не люблю толпы — он сделал паузу, неловко переступив с ноги на ногу. Вопрос, который он боялся задать, мог бы ее обидеть. — Ты как? Это ведь твоя первая церемония?

Его опасения оказались беспочвенными: Дия только вздохнула и повела носом, тут же сжав его от отвращения. Альб и не заметил, как сам привык к запаху крови, стекающей в лужи с помоста.

— Это было долго. И мне не понравилось. Отец не хотел, чтобы это выносилось за пределы замка — так он говорил все сегодняшнее утро.

— Да, я слышал, — Альб почувствовал вину, хоть это не он принимал такое решение. — Мой настоял на этом.

Ему не нравились убийства и кровавые расправы, но он не мог не заметить, что наказание было справедливым. Ему было жалко рудийцев только потому, что они не смогли попрощаться с родными. Но закон есть закон. И Дия, кажется, питала те же чувства.

— Я могла остаться в Плачущем Утесе, но пожелала увидеть все своими глазами. Знаешь, чтобы точно удостовериться, что они больше не вернутся в мой дом, — она посмотрела на него с искренней болью внутри, — что они больше не убьют никого. Одного мы спасли, а еще десятки оказались мертвы от их рук. Мама говорила, что раньше леопарды жили в лесах близ городов и деревень, но чем чаще на них велась охота, тем все дальше и дальше они уходили. Теперь их часто можно встретить у Длинных гор, но почти никогда во всех остальных местах. Отец говорил, что отдельный подвид — снежные леопарды — еще встречаются в Рудии, но и на них постоянно идет охота.

— Я бы сказал, что там идет охота на всех. Чтобы стать мужчинами мальчики должны убить леопарда, но только один из сотни выживает и приносит трофей домой. Те, кто не выжил, клеймят свои семьи позором.

— И это жестоко. Они же посылают своих детей на смерть!

— Так у них принято, — пожал плечами Альб. — Это почти то же, как совершать паломничества только в Сантилию, а за лучшими заморскими товарами ехать в Девитай, потому что там центр всей нашей торговли.

— Как и заказывать ювелирные изделия только у нас, — тут же горделиво вставила Дия и добавила: — Нет, я бы точно не смогла жить в Рудии. Там холодно, жестоко, и люди там живут убийствами. Нет ни одного места лучше Рабелиса.

Альб улыбнулся, но спорить не стал. Впрочем, с ее выводом он тоже был согласен. Он бы никогда не захотел жить в Рудии. И вряд ли бы вообще там выжил.

Никомар медленно натягивал на руки перчатки, пока шел к своей маленькой процессии, состоящей из одной кареты, двух жеребцов и пару человек личной стражи. Увидев юного принца он низко поклонился и посмотрел на него с легким прищуром:

— Надеюсь вы в здравии, ваша светлость? — поинтересовался он. — Я видел, что вам стало дурно.

— Да, все отлично, спасибо за беспокойство, — стушевался тот под его пристальным вниманием и поспешил ретироваться, напоследок попрощавшись с Дией: — Увидимся на ужине!

Он посеменил к своей карете в надежде, что мать не заметила его отсутствие. Ему не хотелось, чтобы она всю дорогу выпытывала у него все то, что он услышал.

***

К вечеру замок заполонили со всех сторон. С Большого Грота доносились звуки арф и голоса менестрелей, разносившиеся эхом по всей остальной обители. В такт им свистели тонкие флейты и глухие барабанные дроби. Под общий гул голосов и пьяных возгласов Альб вошел в зал, пытаясь привыкнуть к этой какофонии, какой не было уже очень давно. Отец не особо любил пировать, но ради своего друга и их общей победы пожелал устроить званый ужин и отметить. И показать свою невестку, конечно.

Большой Грот находился в самом центре Плачущего Утеса: стоит лишь подняться из подземелий, пройтись вдоль сада, пройти пару арок и вновь углубиться внутрь скалы. Долгий коридор приведет к двустворчатым дверям и откроет вид на огромную пещеру. На первый взгляд она может показаться простой неотесанной и доисторических времен: стены здесь были грубыми и острыми — такими их оставили работники очень много веков назад, когда прорубали в скале ходы и выходы. Другие короли не стали заморачиваться и оставили все как есть, только прикрыли некоторые углы и места полотнами и картинами. На высоком потолке каким-то чудом увесили массивную люстру, а напротив дверей, где расположились помосты для пирующих, длинные окна с массивными рамами пускали в зал свежий воздух, смешанный с каплями водопада. Но Большой Грот назывался так не просто из-за своей формы, но и из-за плотных стен, заглушающих рокот воды настолько, чтобы можно было спокойно слушать собеседника. Выйдя отсюда все звуки возвращались на свои места, и в смежных залах уже не было так тихо, как здесь.

Поэтому столь просторное и относительное комфортное место древние короли выбрали для приемов, пиров и танцев.

Альберик прищурился из-за тусклого желтого света и поскорее прошел к помосту, держась как можно дальше от центра пьяных танцев и пива, льющегося рекой. Он хотел было прошмыгнуть тихо как мышка, но перед ним внезапно вырос граф Тимет.

— Ваша светлость, скорее проходите на место, скоро его величество начнет свою речь, — Пьюнс чуть подтолкнул принца к столу, чем вызвал у него раздражение.

Да как он смеет к нему прикасаться и указывать что делать!

Альб был так зол на этого червяка, что не заметил, как прошел мимо отца. Но Гетиберт, казалось, вовсе забыл о своем младшем сыне и все внимание уделял не только Берту, но и Никомару, расположившемуся за соседним столом. Кажется, отец хвалил охотничьи навыки сына, а герцог рассказывал, как в старые времена охотился с королем, когда тот проходил обучение в Рабелисе.

Не оставалось сомнений, что Берта отправят именно туда. Это было очевидно так же, как солнечный день завтра. Гетиберт обожал Рабелис не только из-за воспоминаний своей юности, но и за вклад Никомара в случившуюся войну.

В книгах, которые читал Альб от современного летописца Глориса Цесия, было ярко и бурно описано то, что случилось в те годы. Даже слишком бурно. Но он был свидетелем того времени, и Альб ему верил.

У прошлого короля Гетороса, его деда, была неизвестная болезнь, которая снедала его в самом расцвете его сил. Когда он умер, на престол должен был взойти Гетиберт как его первенец. Ему было больше двадцати, но не было невесты, в то время как у его брата Майтуса уже был и брак, и сын.

Майтус всегда был шустрым и взбалмошным: в свои пятнадцать он уговорил отца отправить его в Рудий, который не был так обособлен как сейчас, но еще нуждался в торговой помощи. Салусы не интересовались благополучием самого холодного и сурового герцогства только потому, что не видели в нем перспектив, но благодаря умелой дипломатии принца герцог Конгелат заключил множество соглашений с девитайскими торговцами и даже наладил поставку шерсти и китового жира в Викурсий, в соседний континент.

И именно в Рудии Майтус решил жениться на дочери герцога, приобрел друга в лице наследника Фригора и после смерти отца, видя как ширилась и множилась его империя, решил заявить права на трон. Предлогом послужило отсутствие у Гетиберта мощного подспорья и наследников. Но Майтус ошибся — у его брата был Никомар. Не только родовая ненависть к рудийцам, но и политические убеждения заставили его вступиться за друга, собрать огромную армию и притянуть союзников из соседних герцогств.

Дальше все было проще — два года войны проходили перерывами, но битвы всегда были жестокими. Все знали, что кончиться должно смертью кого-то из претендентов. И Майтусу не повезло. Мощная поддержка рудийского флота не уберегла его от того, что произошло на Лунном поле.

Альб взглянул на Никомара. Всегда серьезное лицо герцога на этот раз скупо улыбалось. Собравшиеся морщины у уголков рта и глаз может и говорили о тяжкой ноше, но не обманывали наивный взгляд. Может он и не хотел казнить рудийцев при всех сегодня, но завтра, если ему это будет удобней, он передумает. Когда он хотел, то мог быть жестоким. Глорис Цесий об этом очень подробно поведал.

Он понял, что слишком пристально уставился на герцога, и отвернулся, пока стыдливая краска не залила ему щеки. Слуги уже наложили ему всякой всячины, но у него не было аппетита. Хруст костей на площади еще не выходил из его головы. Лицо одного из осужденного появилось на его тарелке, и Альбу стало вдвойне невыносимо.

А в чертоге всем было плевать. Приезжие на представление графы искали повод, чтобы обменяться новостями с остальными. Их жены молча оценивали друг друга и изредка бросали взгляд либо на королеву, ужинавшую в полном молчании и беспристрастии, либо на будущую королеву. Дети, а их было немало, кичились своими достижениями и хихикали, когда указывали на Альба. Или ему просто так казалось.

Невыносимо быть в собственном доме чужаком. В своей скорби он был одинок.

Гетиберт встал с места, и все менестрели разом замолкли. Он наполнил кубок отборным сантилийским вином и поднял его над собой, возвышаясь над всем залом не только в пору высоты помоста, но и величием, сквозившем в его грубом грудном голосе.

— Сегодня все были свидетелями совершившегося наказания. Пусть никто в моем королевстве не сомневается в моем правосудии и справедливости. Лик Единого дал мне власть для моего царствия, да и буду я в земном мире его дланью, чтобы нести свет, — и выпил.

Все повторили за ним.

— Я надеюсь, что мой сердечный друг полностью удовлетворен, — лукаво ухмыльнулся Гетиберт.

Никомар поднял уголки губ и бокал вина:

— Более чем, ваше величество. Я рад, что традиции моего дома так рьяно отстаиваются, а все ваши подданные могут на вас положиться..

— Жду с нетерпением, когда наши династии соединятся в одну, чтобы обратить в страх всех наших врагов, как это было много веков назад.

А вот про это Альб слышал впервые. И что же там было много веков назад? Учитель Ниакон не доставал ему настолько старые трактаты.

К несчастью для его любопытства обмен любезностями завершился и все продолжили пировать — объедать доверху набитые столы.

Посидев за столом столько, сколько требовали приличия, Берт пригласил Селению на танцы, а Альб и Дия остались сидеть над полными тарелками съестных деликатесов и скучающе наблюдать, как все упиваются праздником. Матушка не стала сидеть до ночи и ушла к себе в покои, зато отец наслаждался выпивкой. Одна из служанок принесла ему очередной кубок вина, и тот весело перехватил весь поднос, напоследок шлепнув девушку по ягодицам. Та стыдливо вжала голову в плечи и поскорее скрылась. Если Альбу не померещилось, то он уже где-то ее видел, только он не помнил, где.

Гул барабанов бездонным эхом отскакивал от стен Большого Грота, а флейты задевали нежные струны воздуха, вознося под потолок веселую песнь о коне и змее, которая вовсе не была веселой, но на каждом празднестве было принято петь именно ее. Второй круг танцоров вступил в центр зала, и под гремящие кружки и ложки начал выплясывать. Берт и Сел, уставшие и красные, разошлись каждый по своим кругам. Сел уже успела познакомиться с юными имитийскими графинями. Казалось, что вся дворцовая жизнь была создана только для нее. Одно ее жемчужное платье отливало всеми оттенками белого, став ярким пятном в этом подземном царстве. Альбу такие перемены были по душе. Она ему очень нравилась, что бы Дия там не говорила.

— Ты пробовал вино? — Дия подсела к нему за стол, чтобы он не выглядел так одиноко.

— Нет, не доводилось, хотя Берт пытался меня споить, — он смущенно пожал плечами.

Тогда она придвинула ему кубок и лукаво усмехнулась. Ее карие глаза горели огнем, от которого становилось не только жарко, но и невыносимо.

— А ты попробуй. Сантилийское черное — сладкое, а розовое — горьковатое, зато в нем пузырьки. Аметрин как-то раз попробовал розовое, так потом целую ночь не мог избавиться от икоты, вот смеху-то было!

— Неужели ты все из них пробовала?

— Конечно нет! Мама говорит, что я как леди должна знать каждое вино, но пробовать не дает.

Альб сомневался. Он видел, каким становился отец после выпитого — назойливым, шумным и грубым. Но Дия была такой настырной, а он — слишком расстроенным и любопытным, чтобы отказаться от шанса расслабиться. Придвинув к себе черное, он глотнул и распробовал его на вкус. Оно действительно было сладким и притупляло виноградную горьковатость, а еще отдаленно чувствовались ноты розмарина и специй. По горлу и груди сразу же разлилось приятное тепло, а голоса стали будто отдаленней.