Читать книгу: «Я сошла с ума»

Пролог

Вы когда-нибудь чувствовали, что вот-вот сорвётесь с края? Что, если скажете вслух то, что крутится в голове, вас просто перестанут слушать - или, хуже того, начнут слушать слишком внимательно?

Моя история началась на улице Вязов, 14. В той части Ривертона, где старые дома шарахаются друг от друга, а между участками гниют заросли сирени и высоченные изгороди.

Слишком медленно. К делу.

Меня зовут Лира. Я с рождения вижу то, что белые халаты называют шизофренией. Диагноз мне, не дрогнув лицом, выписал доктор Леонард Вэнс. Мужчина за сорок, идеальный пробор, седина и борода, подстриженная с пугающей точностью.

— Расскажи мне, что ты слышишь, Лира. Только правду.

Давайте мыслить здраво: Скажу правду - он, не моргнув глазом наденет на меня смирительную рубашку. Буду врать - мама сдаст меня со всеми потрохами, едва мы выйдем за дверь. Выбор без выбора.

— Всё началось, когда мне было шесть. Я собирала пазл прямо на полу. И тут стены начали шептаться. Словно в комнате включили сломанное радио. Я завизжала и бросилась к маме. Она стояла у плиты и переворачивала котлеты, даже не обернувшись.

— И как часто ты стала их слышать?- спрашивает Вэнс.

Я должна помнить все свои детские галлюцинации? А вы, доктор, точно лучший психотерапевт в Ривертоне? Или просто самый дорогой?

— Не так часто, как после происшествия в школе. Лира вскочила посреди урока и, глядя в пустоту, спросила: «Кто здесь?». Учитель отправил её к медсестре и позвонил мне. С того дня Лира обучается на дому.

— Ну спасибо, мам.

Вэнс чуть поёрзал в кресле, а пальцы крепче сжали авторучку.

— Хорошо... А когда ты это слышишь, ты что-нибудь видишь? Что-то или кого-то?

— Не всегда. Это... как тень. Ту самую, которую замечаешь лишь потому, что она не двигается со светом. Как контур, прочерченный тончайшей линией. Стоит моргнуть - и пусто. Но в ту секунду, когда он есть, я точно знаю: мужской или женский. Без лиц. Без одежды. Только вибрация формы. Плотность пустоты.

Вэнс не моргал. Его авторучка зависла над страницей блокнота, так и не коснувшись бумаги. Он медленно, почти незаметно кивнул, словно подтверждая что-то самому себе.

— Ты говоришь «ощущение формы». То есть ты не можешь описать ту же причёску, цвет глаз?

— В основном да... Но бывали случаи, когда я шла по улице и видела мужчину. Не тень, а именно «живого». А потом видела, как он прошёл сквозь прохожего.

— «Живого», - эхом отозвался он. — В какое время суток это обычно происходит? И... эти люди, сквозь которых он проходил... они спотыкались? Вздрагивали? Или продолжали идти, как ни в чём не бывало?,-

Он подался вперед, упираясь локтями в колени. Маска сочувствующего врача окончательно растворилась. Перед Лирой сидел хищник, почуявший самую чистую добычу в своей карьере.

В кабинете повисла тишина. Уже в ожидании того, как на меня наденут рубашку, у меня началась тряска ноги. Мелкая, высокочастотная дрожь, от которой завибрировала плотная ткань брюк.

Вэнс не моргал. Его взгляд, только что хищно изучавший мою коленку, остекленел - он фиксировал «пилообразный паттерн» тремора.

Но вдруг на моё колено легла рука мамы.

Дрожь оборвалась. Не затихла постепенно, а именно оборвалась, словно перерезали натянутый провод. Контраст был пугающим: только что вибрировавшая ткань брюк теперь казалась неестественно, мертвенно спокойной.

Рука была тяжелой и горячей. Я почувствовала не успокоение, а удушье. Это была не поддержка. Это был якорь, брошенный в бездну, чтобы не дать мне упасть - или чтобы не дать мне сбежать. Вэнс перевел взгляд с моей ноги на её пальцы. Его улыбка стала чуть более задумчивой.

— На сегодня хватит. Запишите на повторный приём, скоро моя смена в библиотеке, нехорошо опаздывать, думаю, вы согласитесь, доктор. - Прозвучал холодный голос матери.

Вэнс медленно моргнул. Его взгляд переместился с неподвижного колена Лиры на лицо женщины. Он не изменил позы, но в его «исследовательском» азарте произошла тонкая, почти хищная перенастройка. Он больше не смотрел на Лиру как на сломанный механизм. Теперь он смотрел на них обоих как на единый, странный организм с двумя головами.

— Библиотека, - повторил он, но теперь, адресуя это слово ей. — Что ж, стремление к каталогизации хаоса - это очень по-человечески. Но видите ли, я категорически не согласен с пациентами, которые уходят ровно в тот момент, когда мы подходим к сути.

Он не повысил голос, но его тихий тон перекрыл её «холодный голос». Вэнс медленно положил ручку на стол - звук был резким, как щелчок предохранителя. Он подался вперед, упираясь предплечьями в стол, сокращая дистанцию. — Я видел тремор вашей дочери, - продолжил он, глядя прямо на мать. — А теперь я вижу, как вы пытаетесь «отменить» его, просто переведя стрелки часов. Вы думаете, если мы вовремя выйдем отсюда и успеем в библиотеку, вибрация в её ноге исчезнет? Это не библиотечный формуляр, который можно просто вернуть на полку. Это распад. И если мы закончим сейчас, вы заберете её домой в таком же состоянии, в каком привели. С проводом, обрезанным под напряжением. Вы действительно хотите везти её через весь город в таком виде?

— Хорошо, доктор. Как скажете. Но если она сорвётся прямо здесь, на этом ковре... — вся ответственность будет на вас. Я умываю руки. Вы ведь, по всей видимости, знаете мою дочь лучше, чем я.

Вэнс не моргнул. На его губах проступила та самая, пугающая улыбка исследователя, но теперь в ней не было и тени веселья — только чистое, академическое удовлетворение. Он медленно, почти вкрадчиво сложил руки на животе. Переводя взгляд с матери на Лиру, его голос стал мягким, гипнотическим, лишённым всякого врачебного этикета.

— Вы слышали, Лира? - спросил он, полностью игнорируя застывшую у двери женщину. — Ваша мама. Она... умывает руки. Это ведь то, чего вы боитесь на самом деле? Не смирительной рубашки. Не моего диагноза. А того, что в ту секунду, когда ваша нога начнёт дрожать слишком сильно, она просто отвернётся?