Читать книгу: «Наследницы»

Name: Наследницы
Author: Лиан Долан
ISBN: 978-5-04-252860-6

Лиан Долан

Шрифт:

Иллюстрации на переплете и во внутреннем оформлении Полины Мерунки.

Lian Dolan

THE SWEENEY SISTERS

* * *

Посвящается моим семерым братьям и сестрам

Глава 1

– А есть такая же в бирюзовых тонах?

Лиза оторвала взгляд от компьютера, стараясь всеми силами скрыть свое презрение. За десять лет, прошедших с открытия галереи Суини-Джонс, она все это слышала уже миллионы раз. А есть такая в бирюзовых тонах? А побольше размером? Сможете подобрать что-то, что сочетается с шоколадным оттенком? Все эти вопросы показывали, что у клиента крайне ограниченные познания в искусстве, но при этом, скорее всего, имеется неограниченный бюджет на покупки. Два посетителя, уставившиеся сейчас в переднюю часть галереи, выглядели как одинокая парочка, дети которой уже давно покинули дом, оставив вопрос – что делать с освободившимся временем, деньгами и пространством. Лизе совсем не хотелось оскорбить загорелую женщину в ярко-желтом летнем платье или ее спутника – мужчину в футболке с вышитым логотипом местного хедж-фонда (Олимпус? Пегас? Икарус? Они же все одинаковые!). Но Лизе не нужно было и заискивать перед ними, она не беспокоилась о рейтинге качества обслуживания клиентов. Как владелица галереи, Лиза несла обязательства исключительно перед своими художниками и собственной репутацией. Были ли у нее амбиции откопать на побережье Коннектикута Баския ¹ нашего поколения, пишущего парусники и золотистых ретриверов? Конечно, нет. Однако она все еще управляла картинной галереей, а не филиалом сервиса услуг.

– Не уверена, что у нас есть такая же в бирюзовом цвете, – ответила Лиза, встав из-за стола и направившись к покупателям. – Художницу зовут Анна Окланд. Она местная, и большинство ее работ связаны с природой: Лонг-Айленд, топи, болота, наша флора и фауна. Но ее талант кроется в абстрагировании от традиционных пейзажей и натюрмортов. Здесь, например, очень точно передано цветение кизиловых деревьев, сезон которого у нас в мае, отсюда и розовый оттенок. Так что нет, точно такого же полотна, но в бирюзе вы не найдете, потому что кизил не бывает синим. Но у нас есть и другие ее работы, в том числе несколько картин с изображением гавани Саутпорта. Они… слегка бирюзовые. Возможно, вам приглянется что-то из них. Пройдемте.

– О, спасибо. Мы из Джексонвилла. Муж здесь по работе, всякие встречи и тому подобное…

– Дорогая, не стоит рассказывать ей всю нашу подноготную, – оборвал жену мужчина, и Лизе показалось, что он делал так уже тысячи раз.

– Я просто хочу, чтобы она знала, что мы не местные, но нам очень понравился этот маленький городок, так что картина, которую можно взять с собой вместо открытки, будет отличным решением. Милый маленький рисуночек отлично вписался бы в нашу гостевую ванную и стал бы приятным сувениром из поездки.

Стороннему наблюдателю Саутпорт действительно мог показаться городком с открытки: исторические дома двух- и трехсотлетней давности, большинство из которых сохранились в первозданном виде благодаря дорогущей покраске; великолепные ландшафты и водоемы; очаровательная гавань, имевшая важное стратегическое значение во времена Революции, местные антикварные магазины, художественные галереи, элитный продуктовый рынок, традиционная аптека, а также любимые рестораны и бары ничуть не изменились под влиянием крупных сетевых магазинов и экономических качелей. Даже пожарные гидранты, краска на которых придавала им сходство с моряками времен колонизации в синих жилетках и треуголках, были ужасно фотогеничны. На первый взгляд с 1700-х годов городок почти не изменился, однако внутри дореволюционных коттеджей и домов неогреческого и викторианского стиля дело обстояло совсем по-другому.

– Какая чудесная идея, – отозвалась Лиза, словно леди из Джексонвилла сейчас в одиночку вывела универсальную формулу для всего декоративно-прикладного искусства.

По правде говоря, около двадцати процентов бизнеса Лизы составляло именно это: продажи картин вдохновленным туристам, пораженным тем, как этот городок в Коннектикуте яростно и чутко охраняет свои традиции и нормы. «Место, где Нью-Йорк встречается с Новой Англией», как гласит надпись на городском сайте. Именно поэтому Лиза работала с такими художниками, как Анна Окланд, которые могли взять знакомую вещь (Новая Англия) и довести ее до крайности (Нью-Йорк). «Все же тысяча долларов на дороге не валяется, – подумала Лиза, двигаясь к лестнице, ведущей наверх. – Не так уж и плохо для утра среды».

Лиза всю свою жизнь прожила в Саутпорте, несколько лет училась на факультете истории искусств в колледже (ну ладно, это был университет в Вермонте и формально она его так и не закончила, но все-таки), являлась экспертом с десятилетним опытом работы в качестве куратора коллекций масляных, акварельных и литографических работ; в ее поле зрения иногда случайно попадали и картины в смешанной технике, которые и являлись той самой золотой серединой, где абстрактное искусство могло стать элементом дизайна интерьера. У Лизы на такое глаз был наметан, а глубокое уважение к художникам и внешняя образованность завоевывали доверие клиентов.

Сама Лиза прекрасно понимала важность такой комбинации качеств. Она была хорошо воспитана и удачно вышла замуж – по крайней мере, хорошо с точки зрения финансовой стабильности. Ее бизнес успешно развивался, хотя Уит, ее муж, когда дарил ей договор аренды и стартовый капитал на Рождество, полученный благодаря особенно крупной годовой премии, не надеялся ни на что, кроме налоговой льготы. Вручая ключи от помещения, он сказал: «Держи небольшой подарок, который поможет тебе занять свободное время». Лиза действительно заняла себя по полной, организуя пространство для искусства, на которое горожане могли бы ссылаться как на знак безупречного вкуса и которое она могла бы использовать для создания собственного бренда за пределами сложившейся репутации ее отца или местного многовекового наследия мужа. Так что нет, Лизе не было нужды заискивать перед посетителями, но после десяти лет работы в продажах она также осознавала, что ты никогда не знаешь, у кого на самом деле есть деньги, а у кого нет. Она как-то совершила подобную ошибку в начале своей карьеры, оценив клиента по бренду обуви и позволив ему уйти, лишь позже узнав, что он был новоиспеченным миллиардером. Никогда больше она не позволяла своему бессознательному предрассудку по поводу дешевой обуви или кричащей одежды затуманить профессиональную хватку.

Внезапно раздался телефонный звонок. На экране высветилось имя «Джулия Руиз». Джулия была домработницей отца, хотя эта должность даже близко не вмещала весь тот спектр услуг, который она оказывала, и то душевное спокойствие, которое она приносила на протяжении последних двух десятилетий. Джулия скорее была мини-агентством по уходу за домом: домработница, сиделка, повар, собачий грумер, флорист и тренер по личностному росту. Она пришла в семью Суини, когда мать Лизы заболела, и больше их не покидала. После смерти Мэйв Джулия взяла на себя заботу о младших сестрах Лизы, Мэгги и Трише, а теперь и о стареющем отце.

Лиза с самого первого дня была главной помощницей Джулии; вдвоем они не давали семье Суини сбиться с курса. Обычно домработница не звонила ей в середине рабочего дня. Они общались преимущественно с помощью сообщений или записок на холодильнике.

– Простите, пожалуйста, – сказала Лиза своей новой лучшей подруге, направлявшейся на второй этаж. – Мне нужно ответить на звонок. Не стесняйтесь, проходите пока наверх и осмотритесь. Я буду через минуту.

Оглядываясь спустя время на этот телефонный звонок, все, что Лиза помнила, это умоляющий голос Джулии, так непохожий на ее привычный собранный тон, и ощущение безнадежности, ведь ее поспешное прибытие в дом на Уил-лоу-Лейн уже не смогло бы что-то изменить. Лиза помнила, как ее внезапно охватил приступ паники, который затем уступил место полнейшей сосредоточенности, благодаря которой она смогла каким-то образом объяснить флоридцам, что ей необходимо немедленно покинуть галерею по семейным обстоятельствам.

Мужчина в гольфийке выглядел обеспокоенным.

– Могу я чем-то помочь?

Извиняясь и параллельно выпроваживая гостей из дверей Суини-Джонс, Лиза успокоила их:

– Нет, ничего серьезного, просто кое-что, требующее моего внимания. Я понимаю, что вы скоро уезжаете из Саутпорта, так что оставьте мне ваши контакты. Я попрошу своего помощника прислать вам фотографии картин, которые идеально подойдут для вашей гостевой ванной. Доставка в подарок.

Пока мужчина вручал Лизе свою визитку, женщина спросила, не могла бы она сообщить им номер краски, которой выкрашена дверь в галерею, раз уж она все равно будет отправлять им имейл.

– Это именно тот синий цвет, который я искала.

– Это «Бенджамин Мур Кенсингтон Блю», – тут же ответила Лиза таким бесцветным тоном, что покупательница невольно вздрогнула.

– Хорошо, спасибо. Милый, можешь записать в телефон? – Она повернулась к Лизе и, к своему собственному удивлению, крепко ее обняла. – Надеюсь, с вашей семьей все будет в порядке. Да благословит вас Бог!

«Да благословит вас Бог» было той фразой, которую Лиза не смогла бы произнести и за миллион лет, но от миниатюрной блондинки в желтом платье она звучала вполне утешительно. Это позволило ей сделать глубокий вдох, чтобы руки перестали трястись, и запереть дверь галереи. Она даже не потрудилась включить сигнализацию. Она обязательно позвонит своей ассистентке Эмили или воскресному менеджеру Дженни, как только доберется до Уиллоу-Лейн.

Но сначала Элизабет Суини Джонс нужно позвонить сестрам.

Глава 2

Мэгги налила себе еще одну чашечку кофе, собрала длинные рыжие волосы в пучок и задумалась, как долго ей следует позволять парню спать в ее постели. На часах почти одиннадцать. Очевидно, Тиму пора уходить. Она планировала завершить несколько мелких дел и, возможно, даже заскочить в дешевую парикмахерскую рядом с продуктовым магазином, чтобы подстричься перед тусовкой, на которую она обещала прийти в эти выходные. Что там планировалось? Какая-то летняя коктейльная вечеринка? Что-то вроде того. Может быть, она даже успела бы немного порисовать, однако присутствие Тима явно этому не поспособствует. Сегодня должен быть хороший день, и она извлечет из него максимум пользы.

«Боже, Мэгги, повар на раздаче?» – поморщилась она про себя. Тим был очередным неудачным выбором, но даже в иерархии всех ее неудачных выборов, которые она делала начиная с шестнадцати лет, он все равно стоял почти в самом конце списка. Восьмилетняя разница в возрасте была самым большим минусом в его копилку. Он работал поваром в единственном приличном ресторане в забытом богом Милл-Ривер, крошечном городке на западе Коннектикута, где она должна была провести целый год в качестве местного художника, с бесплатным жильем, студией и несколькими публичными выступлениями, позволявшими заработать на пропитание. Разница в возрасте не была бы проблемой, если бы ей было двадцать шесть, а ему – тридцать четыре, потому что она всегда считала, что у нее умудренная опытом старческая душа. За последнее десятилетие она значительно оторвалась от неопытного Тима: первый брак в двадцать три года (как сказала ее сестра Лиза: «Боже, ну переспала с барменом, но не выходить же за него замуж!»), несколько неудачных попыток закончить колледж, одна из которых увенчалась госпитализацией от нервного срыва; краткосрочная карьера актрисы в Лос-Анджелесе, в основном в качестве сожительницы начинающего и абьюзивного режиссера; множество диких ночей, несколько «Коачелл», один «Бёрнинг мэн» – этот период ее жизни сестры окрестили «Мэгги Суини: Потерянные годы»; недавнее паломничество в Индию и двести часов занятий йогой, которые она выклянчила после разрыва с Дарреном, вышеупомянутым режиссером; а также несколько приступов депрессии, которые на несколько недель выбивали ее из колеи. Два года, которые Тим прожил на лыжном курорте в Стоу, попросту не шли ни в какое сравнение с таким жизненным опытом. Сама невинность, но ему стоило уйти, и как можно быстрее.

– Эй, Тим! – крикнула Мэгги голосом, больше напоминавшим вожатую лагеря, чем экзотическую немолодую женщину, которую она изображала прошлой ночью. – Вставай! Пора уходить. Прямо сейчас.

Зазвонил телефон. Это была Лиза.

Черт, Лиза наверняка сейчас пристанет к ней по поводу двух картин, которые она ждала – обе на заказ, обе с отличным гонораром, о чем Лиза не преминула напомнить ей в сообщении на прошлой неделе. Мэгги не потрудилась ответить, потому что, ну, ей просто не хотелось. Обе картины нуждались в доработках, а мотивация Мэгги была сейчас на нуле. Сколько еще таких симпатичных простых рисунков она сможет наваять, прежде чем ее творческий запал обратится в камень? Раньше Мэгги достаточно было просто дать слово, теперь над ней довлела зарплата. Иногда это сбивало ей весь настрой.

Но она не могла сказать об этом Лизе. О таком не жалуются женщине, которая умудряется одновременно строить карьеру, воспитывать двух успешных детей, руководить домом, где живет еще муж, постоянно улетающий в командировки, заботиться об их отце с тяжелым характером, да еще и находить время на занятия теннисом. Галерея Лизы поддерживала жизнь Мэгги на плаву, без этого ее работы вообще никогда бы не увидели свет. И обе сестры знали об этом, но старались не произносить вслух. Да, даже такая работа появилась у Мэгги лишь благодаря тому, что Лиза заставила ее подать заявку и написала письмо, подтверждающее, что у Мэгги Суини будет собственная громкая выставка в Суини-Джонс в конце года. («Уезжай из ЛА. Возвращайся домой. Мы обеспечим тебе спокойный переезд, но уходи от Даррена. Он тебе не пара», – сказала Лиза по телефону примерно восемнадцать месяцев назад, когда Мэгги позвонила ей посреди ночи, чтобы спросить совета после очередной ссоры с Дарреном из-за одного из его романов на площадке с очередной восходящей звездой. Мэгги тогда сказала: «Он постоянно находит кого-то моложе. Это невыносимо».)

Лиза была права насчет Даррена, насчет отъезда из ЛА и возвращения на родину, где люди на похороны одевались в черное, как и полагалось. В течение нескольких месяцев Мэгги без отдыха занималась живописью. Ее работы отличались жизнерадостностью, яркими красками Индии и понятностью для рядового посетителя. И, говоря словами Лизы: «Их буквально сметали со стен галереи». Но в последние несколько недель привычная темнота поглотила ее, заставляя Мэгги притормозить.

И как бы Лиза ни поддерживала ее, Мэгги знала, что та никогда по-настоящему не поймет ее. Не поймет, как сестра может провести целый день, просматривая почту, возясь в саду или лежа в кровати и скролля в социальных сетях аккаунты художников, которыми восхищается, или инфлюэнсеров, которых презирает. Не поймет, почему сестра не в состоянии собраться с силами, чтобы выйти в магазин, не говоря уже о рабочем дне в студии. Лиза бы никогда не позволила своему дню пройти мимо без какого-либо достижения.

Мэгги решила лишний раз не утруждать себя, объясняя ситуацию своей младшей сестре Трише, которая вышла из утробы матери уже готовой покорять мир, ставя цели и достигая их с поразительным успехом: стипендия в подготовительной школе, досрочное поступление в Йельский университет, учеба на юридическом факультете и участие в марафонах. Триша старалась быть полезной, вмешиваясь всякий раз, когда нужно было составить контракт или определить логистику, но эмпатией она не отличалась. Мэгги была единственной из сестер Суинни, кто преуспел в эмоциональном интеллекте, и только ей удавалось связывать их отца с сестрами и остальным миром. Она была тем клеем, который скреплял всю семью.

На телефоне Мэгги раздался звук голосовой записи от Лизы. Девушка проигнорировала его. Она перезвонит ей завтра. Возможно.

– Тим, ты встал? Мне нужно собираться, так что тебе стоит уйти. – Шансы на то, что Мэгги действительно куда-то пойдет, были малы, но Тиму точно стоило уйти. Телефон зазвонил опять. Снова Лиза. Мэгги неохотно подняла трубку.

– Алло. Прости, что пропустила первый звонок. Бежала домой из студии. Что стряслось?

Когда Тим вышел из спальни, Мэгги стояла на крыльце, изо всех сил пытаясь не потерять самообладание и держа в руках чашку кофе, которую она приготовила для него.

– Надеюсь, ты пьешь молоко, – сказала она.

– Ты в порядке?

– Нет, не в порядке. Мой отец… – Мэгги знала, что если она сейчас начнет плакать, то какое-то время точно не сможет остановиться. – Сестра звонила. Мой отец умер.

– Ох, блин. Мне жаль. – Тим, в джинсах и футболке, которая пахла картошкой фри, засунул ноги в свои «вансы», прежде чем обнять Мэгги. Затем быстро отстранился. На такое он не подписывался, когда прошлой ночью флиртовал в баре, играя в дартс. Тем не менее он спросил: – Тебе чем-то помочь?

– Можешь присмотреть за котом? Мне нужно будет уехать домой на пару дней. Ключ под ковриком на заднем крыльце.

– Конечно. Скинь эсэмэской все детали. – Тим забрался в свой фургон и помахал Мэгги рукой. Сейчас их обоих устраивало, что Тим был молод и бестолков. Когда он скрылся из виду, Мэри Магдалина Суини обхватила голову руками и зарыдала.

Глава 3

У Триши выдался перерыв в восемь минут между встречами, и она поспешила выйти на лестничную клетку. Вверх, вниз, вверх, вниз между двадцать третьим и двадцать пятым этажами офисного здания в центре города, служившего домом для юридической фирмы «Кингсли, Максвелл и Трауб». Большая часть гениальных идей приходила к ней в перебежках от своего офиса на двадцать третьем этаже и конференц-залами на двадцать пятом. Там она могла отключиться от рабочего шума: гудков телефонов, сигналов компьютеров и других девайсов, раздававшихся отовсюду, – и сосредоточиться на мелодичном эхе собственных шагов. Эти ежедневные тридцать минут подъемов и спусков с интервалами по восемь минут были для Триши единственным способом занятия медитацией, классы которой внезапно пооткрывали по всему Манхэттену.

Иногда это становилось единственной физической нагрузкой за весь день. Подобное угнетало ее, учитывая, что во время учебы в колледже они с командой пробегали семьдесят миль в неделю. Сейчас же счастьем считалось, если после работы она успевала пробежать один круг на треке вокруг водохранилища в Центральном парке, так что во время каждого перерыва она выходила на лестничную клетку и отсчитывала шаги, как считала оплачиваемые рабочие часы. Трише нравилось держать все в своей жизни под четким контролем.

Когда раздался звонок, она выругалась. Звонила Лиза, и Триша знала, что должна взять трубку, но связь на площадке была никудышной. Она задолжала сестре звонок. Обычно она добросовестно отвечала на звонки, но этот коллективный иск настолько захватил ее жизнь, что она приобрела несколько плохих привычек, например отдалилась от друзей и семьи, предполагая, что они войдут в положение молодого юриста. Чувство вины овладело ею, она ответила на звонок, зная, что продолжить разговор будет невозможно, и заговорила прежде, чем Лиза успела произнести хоть слово.

– Привет, сейчас я отойду туда, где смогу говорить. Повиси. – Триша взбежала по ступенькам, перепрыгивая через несколько подряд, и проскользнула в коридор на двадцать четвертом этаже, где располагались администрация и юридическая библиотека. Там царила тишина. Тяжело дыша, Триша спросила: – Приветик, сейчас слышишь?

– Да, я слышу тебя. – Это были последние слова, произнесенные Лизой, которые Триша смогла разобрать из всего, что последовало в следующие несколько минут. Между рыданиями Лизы и ее сдавленными фразами, когда она пыталась сдерживать слезы, Триша осознала всю чудовищность ситуации. Очевидно, Лиза пыталась держаться, пока не услышала голос Триши. Бедная Лиза. И бедная Джулия. Как же это ужасно для них обеих.

Триша знала, что должна делать. Находясь в Саутпорте, Лиза буквально разрывалась, занимаясь всеми организационными мероприятиями – эвфемизм для обозначения ужасных последствий смерти, – и не могла справиться ни с одной из более сложных задач, которые необходимо было решать, в частности – проинформировать коллег отца. Мэгги, жизнь которой и без того напоминала бардак, теперь и вовсе будет не в себе ближайшие несколько дней, если даже не недель. Уравновешенность и сосредоточенность всегда были сильными сторонами Триши. Она была единственной из сестер Суини, кто на данном этапе может служить опорой и эмоциональным стержнем для всей троицы.

– Я позвоню Кэпу. Он знает? – В ответ послышалось приглушенное «да». Триша была не удивлена, что Лиза уже позвонила Кэпу, близкому другу и адвокату отца. Это было правильным решением. – Нужно будет разобраться с публикацией в прессе. Мы обсудим все с Кэпом. Не беспокойся. Занимайся тем, что нужно с точки зрения государственной процедуры. – Остальная часть разговора была краткой и механической и закончилась обещанием Триши: – Приеду, как только смогу. Пиши, если нужен будет совет. Мы справимся.

Триша спустилась обратно в свой офис. Ей потребовалось около семнадцати минут, чтобы сделать все необходимые звонки, отправить электронные письма и перенести встречи. Она провела две краткие беседы с коллегами, быстро и четко введя их в курс дела. Триша подумала обо всех своих тренировочных пробежках, о тех несчастных знойных и душных милях в горах недалеко от Беркшира, где они проводили август с командой, и о морозных тренировках ранним утром в январе на трассе в Нью-Хейвене. До этого момента она думала, что смыслом этих занятий был бег, но сейчас вдруг осознала, что все это готовило ее к последним семнадцати минутам и последовавшим за ними часам внутренней боли, когда нужно оставаться сосредоточенной, чтобы добраться до квартиры, собрать кое-какие вещи и сесть на поезд до Саутпорта. Сегодня настал тот момент, когда упражнения на выносливость и высокий болевой порог наконец-то принесли свои плоды.

– Могу я увидеть Дона? Это срочно, – обратилась Триша к Данетт, исполнительной ассистентке одного из управляющих партнеров, на которого она работала, по имени Дон Дональдсон. Это имя Триша и ее коллеги по «КМТ» уже успели обсудить за выпивкой в «Пи Джей Кларк». («Насколько ленивыми должны быть родители, чтобы не придумать ребенку имя, отличное от его фамилии? Неужели они поставили крест на своих родительских обязанностях уже через несколько секунд после его рождения?») Дон считался «крупной рыбой», которую переманили из другой фирмы с помощью гигантского начального бонуса и уже успели включить в число партнеров из-за впечатляющего списка клиентов и дерзкого поведения, которое, кажется, очень поощрялось на каждом углу Нью-Йорка. Триша была отнюдь не поклонницей его персоны, но это не означало, что она не работала изо всех сил последние девять месяцев. «Только не расплачься перед этим парнем», – подумала она, заходя в его офис.

– Дон, мне потребуется взять несколько выходных. Мне позвонили. Мой отец… – Триша глубоко вздохнула. – Мой отец умер сегодня утром. Мне нужно домой.

– Оу, Суини, мне очень жаль. Ты в порядке? – Это был самый личный вопрос, который он когда-либо задавал ей, за исключением того раза, когда он случайно толкнул ее в грудь во время игры «Лигал Лиг» по софтболу, а затем спросил, не искусственная ли она. «Я просто имею в виду, ты ведь такая худая. Как вот это может быть настоящим? Ведь правда?» – обратился он тогда к небольшой толпе, ища одобрения своему поведению.

– Это определенно не то событие, к которому можно быть готовой, – ответила Триша.

Дон кивнул, как будто бы ему было не все равно, но затем быстро вернулся к делу:

– Так, значит, по работе ты завершила все дела? Конечно, я понимаю, ты сейчас должна быть с семьей, но ты же закрыла важные вопросы, верно?

Он говорил о коллективном иске о дискриминации на рабочем месте, поданном женщинами из одной из пятерки лучших автоконцернов. «Кингсли, Максвелл и Трауб» представляли интересы концерна. Он знал, что сделанное Тришей было бесценно для дела; к тому же не мешало и то, что она – женщина.

– Иск только что сертифицировали. Время поджимает.

«Вот козел».

– Да, все готово. Я переслала вам и Данетт несколько электронных писем с описанием своей части работы. Пенни Карузо и Райан Ли возьмут на себя все главные положения. Я буду с ними на связи.

– Отлично. Что ж, удачи!

Дон сказал это таким тоном, словно Триша отправлялась в экзотический медовый месяц на Коста-Рику, а не спешила на поезд «Метро-Север», чтобы похоронить своего отца. Скорее всего, он почувствовал, как холодно прозвучали его прощальные слова, поэтому поспешил добавить что-то более человечное:

– Чем занимался твой старик, Суини? Адвокатурой?

«О, этим бы он никогда не стал заниматься».

– Отец был писателем.

Вот оно, прошедшее время. Мой отец был писателем.

– Да ладно? Что-нибудь, что я мог читать?

«Ну да, это ведь признак качества, если Дон Дональдсон слышал о тебе», – подумала Триша.

– Мой отец – Уильям Суини.

Его усталые глаза осенило светом.

– Тот самый Уильям Суини? Написавший «Никогда нет ничего»? И ту книжку о Вьетнаме? Как там она называлась? Хм, «Горький плод». Этот Уильям Суини?

Вот оно, дармутское образование, всплывшее из болота обыденных рабочих разговоров Дона Дональдсона. Да, Дон, ты не только слышал об Уильяме Суини, он наверняка поразил тебя в начальной школе в Хочкисе или во время выпускных семинаров в Ганновере. Тебя и миллионы других читателей – таких же умных, самодовольных, всезнающих белых парней, которые получили отличную взбучку, любезно предоставленную классиком Уильямом Суини. До этого вы думали, что являетесь героями собственной жизни, но благодаря Уильяму Суини осознали, что не более чем среднестатистические болваны, влачащие посредственное существование, которое в конце концов может вас к чему-то привести, а может, и нет, и эта мысль вдохновила вас на целый семестр, а если повезло, и на всю жизнь. Скорее всего, на полках в твоем лофте в Челси, который ты делишь со своей подружкой-юристом, до сих пор стоят его книги, хотя ты вряд ли прочел до конца хоть один роман с тех пор, как два лета назад обнаружил в съемном доме на Блок-Айленде Джона Гришэма.

– Да, этот Уильям Суини.

Адвокат сокрушенно опустил голову.

– Мне правда жаль. Он был… гениален. Я прочитал статью в «Нью-Йоркере», которую он написал несколько лет назад о Джетере. «Капитан». Я чуть ли не рыдал в поезде.

Тут Триша почувствовала, как слезы подступают к глазам. Все по новой, все как в те дни, когда умерла мама. Триша могла оставаться невозмутимой на людях лишь до тех пор, пока кто-то не говорил что-то приятное, что-то доброе, и тут вся печаль мира наваливалась на нее. Это могло случиться в продуктовом магазине, в обувном отделе «Блумиз» или во время покупки сэндвича в гастрономе. Одно доброе слово от незнакомца или знакомого пробивало ее броню и попадало в самое яблочко. Но не сегодня, не в офисе этого парня. Дон Дональдсон не заслуживает того, чтобы первым стать свидетелем ее скорби.

Триша прикусила губы, чтобы прийти в себя.

– Спасибо. Он был блестящим писателем. – Она только повернулась, чтобы уйти, как ее осенила мысль. – Могу ли я попросить вас не рассказывать никому? Мы бы хотели убедиться, что вся семья в курсе, прежде чем эта новость станет достоянием общественности. Как вы поняли, отец был публичной фигурой, поэтому у нас есть определенный протокол по поводу того, как делиться с прессой.

Конфиденциальность была единственной вещью, которую уважали юристы, даже ДД, как Дон часто называл сам себя во время совещаний.

– Конечно, Суини.

На самом деле Триша не хотела, чтобы Дон Дональдсон привлек внимание «Нью-Йорк таймс» каким-нибудь постом или твитом о том, что умер его литературный герой, вызвав тем самым ажиотаж в прессе. Отец заслуживал лучшего, по меньшей мере, достойного мемориала в новостях, за которым бы последовали излияния поклонников в социальных сетях.

Триша улыбнулась, подумав, что именно так Уильям Суини отозвался бы о каком-нибудь коллеге-писателе, чей важный некролог был бы подорван каким-то ноунеймом с двадцать третьего этажа. Она даже слышала у себя в голове его хамденский акцент: «Бедняга. Паршивый адвокат разболтал все в интернете. Даже не удостоился официального пресс-релиза. Ужасный способ уйти из жизни». Ее отец мог придумать историю буквально из ничего. Самая простая встреча могла превратиться в эпопею. Кто теперь будет рассказывать подобные истории?

– Спасибо, Дон. – Она не сомневалась, что теперь история о том, как он хранил новость о смерти Уильяма Суини, обязательно станет одним из его любимых анекдотов.

Выходя из офиса, Патриция Беккет Суини поняла, что, хоть забота об отце последние десять лет была не из легких, заботиться о его наследии будет еще сложнее.

Глава 4

«Этот день длится вечность», – подумала Лиза. Все произошло так быстро, но в то же время словно в замедленной съемке. Джулии, потрясенной смертью своего работодателя, потребовалось несколько часов, чтобы прийти в себя и поехать домой. Она только недавно ушла, в последний раз со слезами на глазах обнявшись с Лизой, и теперь девушка сидела одна на кухне родительского дома на Уиллоу-Лейн, запивая бокалом белого вина и заедая жареным арахисом этот длинный и грустный день, в который она мерила шагами комнату, заполняла кипу официальных документов касательно смерти отца и принимала быстрые мрачные решения. В один момент Лиза должна была отправить в какое-то государственное учреждение факс с подписями всех трех сестер Суини, чтобы тело их отца могли кремировать. Она даже не стала с ними связываться, так как обе, очевидно, находились в пути; она подделала их подписи, отсканировала документы и отправила по электронной почте в соответствующее ведомство. Лиза знала, что сестры поймут.

Телефон издал звук: Мэгги сообщала, что ждет Тришу на железнодорожном вокзале Саутпорта. «Будем в десять. Держись. Люблю, целую».

По привычке Лиза окинула взглядом старинную кухню и начала подсчитывать, сколько будет стоить ремонт. Она проделывала этот ритуал почти в каждом доме: от неогреческих особняков своих клиентов до типичной американской коробки родителей мужа. «Хотела бы я жить здесь? Стоит ли вообще пытаться его ремонтировать?» Ее собственный дом находился всего в нескольких кварталах, поэтому она миллионы раз проделывала этот путь с тех пор, как вышла замуж за Уита и переехала в трехэтажный викторианский дом на Уэствей-роуд. В детстве они называли его «Домик из мятного мороженого», так как он был выкрашен во всевозможные, но не самые эстетичные, оттенки розового и зеленого. Сразу после того как Лиза в двадцать два года удивила свою семью (и, возможно, даже саму себя) желанием выйти замуж за местного паренька Уитни Джонса III, ставшего инвестиционным банкиром, Лиза положила глаз на этот дом, усердно стараясь убедить миссис Дженнингс переехать в дом престарелых. В итоге здание даже не выставлялось на продажу. Уит сразу вмешался и сделал заманчивое предложение, после чего Лиза принялась за работу по реновации. Теперь это был традиционный белый особняк, очень просторный и уютный внутри, один из тех домов, мимо которых люди прокладывали свой путь, когда хотели впечатлить приезжих. Лизе нравилось наблюдать из окна, как прохожие достают телефоны и фотографируют их жилище.

Сегодня она лишь мельком поговорила с Уитом. Он уехал в Северную Каролину по работе и смог позвонить лишь в перерыве между встречами. «Мне очень жаль, милая. Мне приехать? Твои сестры ведь будут там, верно? Когда похороны?» Все это вполне резонные вопросы, но ей бы хотелось, чтобы Уит сказал, что уже сегодня ночью сядет в самолет и будет рядом с ней, помогая со всеми делами. Несмотря на то что они с отцом никогда по-настоящему не ладили, они вполне себе выносили общество друг друга. Уит восхищался интеллектом и взглядами Уильяма Суини, и Лизе казалось, что отец видит в ее избраннике достойного кормильца и отца – во всяком случае, когда Уит находился в городе. Впрочем, Лиза не могла знать наверняка. Суини не из тех семей, где все изливают друг другу душу – по крайней мере, если в дело не вмешивался виски, но все же Уит мог бы проявить больше участия.

Кроме того, на следующей неделе дети должны были уехать в лагерь. Подобные события редко откладывались в сознании Уита, особенно когда у него начинался разгар очередной сделки. За последние два месяца Уит практически не появлялся дома. Если она не посадит детей на лагерный автобус, ей придется самой везти их до Мейна. Лиза лишь надеялась, что близнецы Виви и Фитц нормально перенесут потерю в компании матери Уита, Лолли, согласившейся взять их с ночевкой. Ей хотелось сейчас находиться с ними. Они были очень близки с дедушкой, часто бегали к нему, чтобы занести ужин или поплавать и порыбачить с ним у причала. Как и многие мужчины своего поколения, Билл Суини оказался более внимательным дедушкой, нежели отцом. В жизни детей это была первая потеря, так как даже их лабрадор, Медвежонок, все еще оставался рядом, несмотря на преклонный четырнадцатилетний возраст, будучи на год старше самих близнецов. Лолли же не только взяла на себя заботу о детях, но и вызвалась приготовить ужин. «Ты сейчас должна быть со своими сестрами».

Главной чертой характера Лолли была доброта. Она никогда не ошибалась и всегда четко знала, что сказать в любых обстоятельствах, что написать в благодарственной записке и какое блюдо приготовить для книжного клуба. Лолли Джонс и Билл Суини подружились в мгновение ока. В его компании Лолли могла запросто рассказать грязную шутку, а Биллу нравилось, что женщина действительно читала его работы и не боялась давать конструктивную критику. Лиза осознала, что это одна из многих дыр, которые оставит после себя смерть отца: никаких больше семейных обедов с чуть более чем достаточным количеством вина и оживленных бесед на темы, на которые не полагалось говорить в приличном обществе: от политики до секса и религии. А иногда политики, секса и религии, которые волшебным образом пересекались – например, когда отец заводил разговор об администрации Трампа. Лиза всегда заставляла детей идти убирать со стола, чтобы они не услышали прозвища, которые Билли Суини придумывал для представителей кабинета министров. Лолли, у которой были свои убеждения на этот счет, и ухом не вела. Теперь за столом будет сидеть только семья Джонс, но отцу Уита, Уитни, никогда не удастся заменить ее отца. Честно говоря, Уиту тоже.

Иногда Лиза задавалась вопросом, не живет ли она с Уитом исключительно потому, что его мать очень милая женщина и ее не хочется расстраивать.

Послышался звук автомобильных колес, затормозивших на гравии подъездной дорожки. Вот и сестры.

«Считаешься ли ты сиротой, если тебе уже тридцать?» – задумалась Лиза. Она не знала ответа, но сейчас точно чувствовала себя осиротевшей. Она подозвала старого ретривера отца, стоящего позади в изумлении:

– За мной, Джек. Это Мэгги и Триша. Сестры. Пойдем поздороваемся.

Так сестры Суини вновь вернулись в Уиллоу-Лейн.

– Ты хоть когда-нибудь думала, что Уильям Суини уйдет тихо, во сне? – спросила Триша, когда они стояли на краю причала.

Слева от девушек начинался ряд кораблей, бросивших якоря в гавани Саутпорта, а справа начинались открытые воды пролива Лонг-Айленд. Лиза посвятила сестер во все детали сегодняшнего дня, начиная с того, как Джулия обнаружила отца утром в спальне, и заканчивая звонком Кэпа, рассказавшего об одной короткой детали в завещании – Билл хотел, чтобы его прах развеяли во время прилива. Впрочем, даже такие подробности не сделали ситуацию более реальной. Смерть отца в возрасте семидесяти четырех лет не то, к чему хоть одна из них была готова.

Один на один или все вместе они уже несколько лет вели разговоры о том, что делать, когда отца не станет, но это всегда были разговоры, нацеленные на далекое будущее, а не на ближайшую неделю. Это не казалось чем-то срочным. Хотя никто не мог обвинить Билла Суини в том, что он не заботился о своем здоровье, в последнее время он перестал пить и по-прежнему проходил пять миль каждый день, до пляжа Саутпорта и обратно, в компании Джека, своего золотистого ретривера. Его отец тоже всегда ходил пешком, и всегда с золотистым ретривером. Мать болела на протяжении многих лет, поэтому ее смерть в возрасте сорока пяти лет казалась чем-то неминуемым – но отец всегда производил впечатление человека, который никогда так просто не исчезнет. По крайней мере, не без шумихи.

– Человек, который не мог сходить на почту, не превратив это в событие, достойное страниц «Эсквайра», без единого слова покинул этот бренный мир, – заметила Триша.

– Жаль, что у нас нет возможности поговорить хотя бы еще раз, – вздохнула Мэгги.

В этой, пожалуй, самой банальной фразе была заключена вся тяжелая правда. Сестры замолчали, представляя, каким этот последний разговор мог стать для каждой из них, если бы они знали, что он последний. Лиза подумала, что, возможно, отец извинился бы за то, что выместил весь гнев из-за болезни Мэйв на ней. В своих финальных словах для Мэгги он выразил бы поддержку ее работы и таланта, что помогло бы ей двигаться дальше. А в разговоре с Тришей не помешала бы небольшая разрядка, позволившая бы им обоим хоть раз оказаться правыми, особенно в непрекращающихся спорах по поводу закона и социальной справедливости, а также преимуществ бейсбола перед баскетболом. Уильям Суини лучше выражал себя на бумаге, чем в личной беседе; когда дело касалось того, чтобы заглянуть внутрь себя и обнажить душу, он делал это через вымышленных персонажей, и его дочери знали, что любой воображаемый разговор принесет больше удовлетворения, чем реальный.

– Мы уверены, что это был сердечный приступ? – Триша всегда предпочитала факты домыслам.

– Скорая сказала, что похоже на сердечный приступ. А что?

– Я просто задумалась о годах депрессии.

– Он чувствовал себя нормально. Он бы не причинил себе вреда, – произнесла Лиза.

– Ты уверена?

– Ну, я не психиатр, – ответила Лиза, раздраженная намеком на то, что она каким-то образом могла пропустить, как их отец скатывается в депрессивное состояние.

– Я знаю, прости. Но об этом нужно было спросить.

– Мы виделись с ним два дня назад и обсуждали отпуск Джулии. Хотели дать ей немного выходных этим летом, чтобы она могла съездить домой в Пуэрто-Рико. Папа планировал снять хижину в Вермонте, куда ездил последние пятнадцать лет. Даже забронировал билеты на август.

– Думаю, он познакомился там с женщиной, – хмыкнула Мэгги, или, как называла ее Триша, Королева конспирологических теорий.

– Как тебе хватает… – начала Триша.

– Это правда. Помните ту приглашенную преподавательницу из Миддлбери, с которой у него что-то было? Как там ее имя, кажется, Надя, та юркая учительница по литературе, которую он звал на свой день рождения миллион лет назад. Думаю, у них было что-то вроде договоренности встречаться в то же время в том же месте каждый год.

– Правда? – Лиза была заинтригована и решила не обращать внимания на упреки Триши.

– Да. Когда я жила здесь несколько месяцев, он рассказывал мне, как плавал на лодке с Надей, а потом внезапно замолчал, как будто не должен был об этом никому говорить, нарушил кодекс чести или типа того, – уточнила Мэгги. – Я порадовалась, что у него кто-то появился.

– Даже не знаю, что сказать. За исключением того, что я уверена, что это не самоубийство. Ты действительно так подумала?

– Нет. На секунду эта мысль промелькнула у меня в голове, но только потому, что я никогда не думала, что он умрет вот так. В одиночестве.

Прячась от комаров, сестры поспешили к машинам. Лиза решила, что они переночуют у нее дома, а не в Уил-лоу-Лейн.

– Поверьте мне, будет ощущаться как место преступления. Лучше переночуйте у меня. Лолли принесла свой фирменный беф бургиньон. Она замораживает его огромными партиями как раз для таких случаев. Достаточно просто разогреть.

– Как думаешь, она захватила тот классный кофе и парфе с черникой и чиа из «Гранола Бара»? – спросила Мэгги. У нее были особые отношения со свекровью Лизы. Лолли постоянно приносила ей еду, дарила винтажную одежду семидесятых годов и отправляла благодарственные открытки.

– Думаю, да, – ответила Лиза и, поскольку она была любителем все планировать, выдвинула идею, о которой размышляла последние несколько часов: – Что, если мы устроим поминки у меня дома? Можно прямо в это воскресенье, чтобы опередить общественные церемонии и организовать все так, как хотел бы папа. Это будет легко, у меня уже все готово. Кэрол, повар, прекрасно знакома с моей кухней. И она так здорово справляется с приготовлением стола для собраний школьного совета, что я бы хотела подкинуть ей лишнюю работенку. Я могу все расписать до конца завтрашнего дня.

Мэгги и Триша переглянулись, прежде чем начать говорить, что не ускользнуло от взгляда Лизы. Такого рода тайные сговоры приводили ее в бешенство. «Они не понимают, как трудно спланировать крупное мероприятие, от цвета салфеток до меню и уборки», – подумала она. На каждый День благодарения все приходили с назначенными им блюдами, но Триша покупала свое в какой-то модной лавке на Верхнем Ист-Сайде, потому что, судя по всему, обжаривать и мять мускатную тыкву считала ниже своего достоинства. Мэгги же неизменно заявлялась в шелковой блузке, потому что знала, что в шелковой блузке никто не станет заставлять ее мыть противень от индейки. Если бы не Лиза, День благодарения, любимый праздник их матери, состоял бы из замороженного горошка, магазинного пирога и хипстерского салата из киноа, который придумала Мэгги. «И вот они снова усмехаются надо мной за то, что я беру все в свои руки». В этот раз Лиза не сдержалась, будучи совершенно опустошенной этим тяжелым днем:

– Ну? И что не так с моим домом? Не знаю, что вы там переглядываетесь. Я прекрасно понимаю, что вы считаете меня помешанной на контроле. Я слышала, как вы шепчетесь на кухне во время семейных посиделок. Но ведь кто-то должен обо всем позаботиться.

Мэгги, которая была всего на восемнадцать месяцев младше Лизы, своей самой верной подруги детства, решила промолчать. Она знала, что ей нечем крыть в подобных спорах. Последнее, чего она хотела, это оказаться должной покрывать даже самый ничтожный процент счетов за ужин, или цветы, или, боже упаси, выпивку, если на поминки придут собутыльники отца из «Башмака Лаундж», которую местные именовали просто «Башмак». Мэгги была на мели, и если искать в сегодняшних новостях хоть один положительный момент, так это то, что скоро ей придет денежное облегчение в виде части имущества. Но она знала, что лучше этого не говорить, особенно Лизе, поэтому просто ободряюще кивнула Трише.

Триша, как и любой хороший адвокат, поняла намек. Она умела спорить о чем угодно, и даже то, что она была на шесть лет младше, не останавливало ее.

– Лиза, тут и говорить нечего. Мы ценим все то, что ты делала последние несколько лет. Абсолютно все. Но Уиллоу-Лейн очень много значит для папы, для его друзей, для нас. Вполне логично устроить поминки здесь. Это единственное правильное решение. Мы можем вместе все организовать. Конечно, найми того, кому доверяешь. Но тебе не обязательно брать все заботы на себя. Мы же тоже здесь. Однако я полностью согласна с тем, что лучше провести поминки сейчас, – продолжила Триша, используя тактику ведения переговоров и слегка поворачивая разговор в другую сторону, показывая, что вопрос с местом уже решен и пора переходить ко второму пункту – времени. – Если мы хотим иметь возможность контролировать, кто придет, мы должны заняться этим как можно скорее. Я сегодня разговаривала с заведующей кафедрой английской литературы, там хотят провести официальную церемонию весной, когда возобновятся занятия. И, как ты и сказала, я тоже уверена, что библиотека Пекуот устроит что-то в его честь. Хотя они, вероятнее всего, захотят, чтобы мы выделили на это деньги, но с этим разберемся, как только Кэп ознакомит нас с завещанием. Оба этих мероприятия привлекут много людей и будут тщательно продуманы. – Триша потихоньку исчерпывала аргументы и пыталась найти тот самый эмоциональный крючок, чтобы зацепить Лизу. – Но да, мы обязательно должны сделать что-то личное. Что-то исключительно для папы. Что-то достойное его памяти. Для семьи, для его близких друзей и коллег. И для тех парней, которым он разрешал ловить рыбу с причала по воскресеньям. Думаю, папа бы этого хотел: феерия памяти Уильяма Суини. Помнишь поминки, которые устраивали маме? Мы должны превзойти их по размаху.

Лиза съежилась при упоминании матери. Она вспомнила, как они втроем нарядились в мамину одежду, которую отыскали в шкафу, и пели «Теперь с обеих сторон», хотя Триша до смерти боялась выступать перед публикой. Присутствующие не могли сдержать слез.

Триша была права. Конечно, поминки должны проходить здесь, в Уиллоу-Лейн, и вобрать в себя все: радость, слезы, песни и шалости и беспорядочные воспоминания во всей их красе. Конечно, Лиза просто устала и плохо соображает. Лиза была благодарна Трише за констатацию очевидного и Мэгги за то, что усмирила свой пыл и сохранила молчание. Если бы еще Уит вернулся домой… но он этого не сделал.

– Да, конечно. Устроим поминки здесь. Это был долгий день. Обсудим все детали утром.

Они уже рассаживались по машинам, когда у Триши запиликал телефон. Она по привычке тут же взглянула на экран.

– Ну что ж, официально. Колонка в «Нью-Йорк таймс». – Триша зачитала вслух: – «Известный американский писатель Уильям Суини скончался в возрасте семидесяти четырех лет.»

Остальную часть некролога она прочитает позже, когда сможет сосредоточиться и остаться одна. Она хотела насладиться похвальными отзывами; это все, что осталось ей на прощание.

Лиза посмотрела на сестер, помогая Джеку с его больными лапами забраться на заднее сиденье «Вольво».

– Мы справимся.

Глава 5

– Могу с уверенностью сказать, что Билл Суини с удовольствием поприсутствовал бы здесь сегодня, – раздался британский акцент Патрика Кеннерли, духовника церковной школы Йеля. – Взглянул бы на эти лица и поднял бокал за людей, которыми дорожил. Да, Уильям Суини, скорее всего, задержался бы здесь до самой ночи и был бы последним, кто ушел, если вообще ушел бы. А утром он бы тихонько выскользнул через заднюю дверь, оставив тебя наедине со своими мыслями. Он всегда так делал, не так ли?

Патрик и Билл были давними друзьями. Они познакомились в «Гринвич-Виллидж» и сразу сблизились за игрой в дартс в «Максорли» и спорами о философии. Спустя годы религиовед и писатель встретились в Йеле. Сегодня Патрику приходилось прощаться со своим другом.

– Сейчас я произнесу молитву, вы можете либо склонить голову, либо просто смотреть в сторону моря, как это делал Билл…

Стоял прохладный хмурый вечер. В этот день вместо «красного неба», обещанного старой рыбацкой песенкой, был лишь соленый береговой бриз; сестры заранее озаботились тем, чтобы поминки пришлись на время прилива. Около сотни членов семьи, друзей, соседей, приятелей по рыбалке, местных торговцев и достопочтенных коллег расселись на складных стульях вдоль лужайки в Уиллоу-Лейн, чтобы «отдать дань жизни и слогу Уильяма Суини», как говорилось в приглашении. В отличие от традиционных поминок, тела Билла Суини не было рядом, но его дух, несомненно, присутствовал. Совсем скоро начнутся пение, танцы, выпивка и тосты, но сперва следовало дать волю слезам.

Коллективные всхлипывания раздались, когда группа кузена Шона заиграла «Медленно бей в барабан». Мэгги выбрала музыку после разговора с Шоном, который днем работал биологом-исследователем, а по ночам вполне достойно выступал в качестве певца и скрипача.

Когда Мэгги вернулась обратно в Коннектикут после того, что окрестила «Калифорнийским экспериментом», она шесть месяцев жила в своей детской спальне, чтобы «пересобрать» себя. В список достижений периода «пересобирания» входило обучение отца пользоваться айподом. Она создала целую дюжину плейлистов для его ежедневных прогулок. Песня Эммилу Харрис была его самой любимой, и даже несмотря на то, что внешний вид солистки больше подходил для метал-вечеринки в стиле девяностых в СиГрэйпе, нежели для поминальной службы в Саутпорте, отличного голоса у нее было не отнять.

Мэгги сделала мудрый выбор; траурная переработка классической народной песни подтолкнула Кэпа Ричардсона к тому, чтобы рассказать об их пятидесятилетней дружбе с Биллом Суини, которая началась с соседства в Йеле, а потом переросла в нечто гораздо большее. Кэп был адвокатом отца, его духовником и бессменным помощником. Кэпу удавалось направить Билла в нужное русло: к написанию историй, смеху, любознательности и мрачноватому альтруизму, который заставлял его скептически относиться к сильным мира сего и доверять смиренным.

– Не то чтобы Уильям Суини сам был хотя бы в малейшей степени смиренным, но он ценил это качество в окружающих, – сказал Кэп под смех гостей, а затем добавил: – Единственное, что по-настоящему принесло ему смирение, – это отцовство. Он с трепетом относился к своим дочерям.

«Дорогой Кэп, – умилилась Триша. – Мы для отца, считай, не существовали».

На протяжении многих лет Кэп наблюдал за тем, как Билл разрушал себя выпивкой, женщинами, азартными играми и демонами, обитающими в глубинах души, а затем помогал ему восстанавливать жизнь с помощью писательства и уединения. В свою очередь, Билл никогда не поднимал вопрос о положении Кэпа в статусе «убежденного холостяка». В «Горьком плоде» был персонаж по имени лейтенант Мэдиган, которого Билл создал в честь Кэпа. Мэдиган был главным героем этой истории. Теперь Кэп прощался со своим лучшим другом.

Триша оглянулась на сестер, сидевших, как всегда, по старшинству: Лиза, затем Мэгги, потом Триша. «Три рыжеволосых в ряд» – написал их отец в «Моей Мэйв», мемуарах о смерти жены и последовавшей за этим двухлетней депрессии. Для всего остального мира эта книга была смелым исследованием депрессии, в которой мужчины в то время редко сознавались. Она выиграла национальную книжную премию и дала новый толчок его топчущейся на одном месте писательской карьере двенадцатилетней давности. Для Триши и ее сестер книга представляла собой внутренний монолог отца о том периоде, который они предпочли бы забыть.

– «Подавляй и отрицай» должно быть нашим семейным девизом, – однажды произнесла Мэгги за ужином по случаю дня рождения отца, когда ни одна из сестер не поздравила его с выходом книги, вместо этого обсуждая текущие события в мире, финал «Баффи – истребительницы вампиров» и предстоящую церемонию «Оскар». Никто из них так и не прочитал «Мою Мэйв» полностью. Но сегодня они были здесь, три рыжеволосые в ряд.

– Отличная ночь для короткого плавания. Плыви вперед, мой старый друг, – произнес Кэп свои прощальные слова срывающимся голосом. Во времена учебы в колледже изысканный Кэп Ричардсон научил Билла Суини, выходца из рабочего класса, ходить под парусом – и это стало подарком всей жизни. Первых нескольких нот скрипки Шона было достаточно, чтобы все присутствующие осознали, что Уильяма Суини действительно больше нет.

Когда мелодия припева песни затихла, со своего места поднялся щупленький Дэвид Хьюз, бессменный редактор издательства «Аллегори Паблишинг». По пути к микрофону он обнял Лизу, Мэгги и Тришу. Мужчина поделился эмоциями от первого прочтения «Никогда нет ничего»:

– Провести выходные наедине с этими строками, пока весь остальной мир еще не открыл для себя Уильяма Суини и эта книга не изменила их жизни, – величайший подарок в моей издательской карьере.

Мэгги, стоявшая посередине, сжала руки сестер. Вечер был идеальным, и это была их заслуга. Лиза превзошла саму себя, приведя дом на Уиллоу-Лейн в порядок при помощи Джулии, которая настояла на возвращении к работе, несмотря на собственный шок и скорбь. Если бы у Лизы в запасе была еще хотя бы неделя, она, скорее всего, успела бы выкрасить дом и переорганизовать природный ландшафт, но тщательной уборки, кучи привезенных новых полотенец, подушек и дешевых ковриков вполне хватило, чтобы освежить выцветший интерьер. Лиза пригласила компанию, которая занималась рождественским декором в ее собственном доме, чтобы те развесили сотни белых гирлянд, которые замаскировали ветхий внешний вид дома. Внимание к деталям было ее сильной стороной. Она даже умудрилась помыть Джека и повязать ему пестрый платок.

Триша связалась с гостями, написав всем тем, кого их отец действительно хотел бы видеть, например механику, который поддерживал в рабочем состоянии его старенький «Мерседес», и давно ушедшему на пенсию секретарю из «Нью-Йоркера». Она не стала звать тех, кого отец считал «фальшивками», например Милли Ривз, главу исторического общества Саутпорта, отказавшую отцу в особой благодарности по случаю семидесятилетия, потому что ей не понравился слог некоторых его книг. У дверей собралась небольшая охрана в виде одного здоровенного вышибалы из местного бара и двух помощников из галереи Лизы, чтобы отличать местных любителей похорон от фанатиков. Местных пропускали без скандалов.

Даже Мэгги, обычно на мероприятиях любившая стоять в стороне, а не работать, бросила все свои силы на создание художественного трибьюта отцу в западной части, где придомовая лужайка переходила в луг: там она подготовила инсталляцию из его любимых парусов и спинакеров, подвешенных высоко в воздухе на специальных подставках, позаимствованных у старого бойфренда-фотографа, который привез их на грузовике из Нью-Йорка вместе с генератором и светом.

Когда Дэвид Хьюз закончил свою речь, Лиза, Мэгги и Триша встали и вместе двинулись к сцене. Лиза хотела, чтобы Триша была рупором всех сестер, утверждая, что она будет «менее эмоциональна» и сможет произнести речь без пауз. Триша была одновременно польщена и ранена таким заявлением. В итоге Мэгги настояла, что они выступят вместе, сказав:

– Мы же сестры Суини. Это наша сильная сторона. Награды за публичные выступления, шестой класс, Милли-Хилл, «Зачистка Суини». Говорить – наш конек.

Триша согласилась.

– Каждый из нас должен прочитать что-то из написанного папой. Что-то, что откликается у нас в сердце.

Именно это они и сделали. Лиза, будучи самой старшей, должна была говорить первой. По пути на сцену она обняла Виви и Фитца. Встав у микрофона, она несколько раз глубоко вздохнула. Обычно она была уверенным в себе оратором, но сейчас несколько раз сбилась из-за приступов слез в попытке произнести вступительные слова. Она взглянула на сестер и окунулась в спокойный ритм рассказа о рабочей этике их отца. Она поделилась с гостями тем, как отец за обеденным столом зачитывал им свои эссе или пассажи из книги.

– Мы всегда были его первой аудиторией. В детстве многое из того, о чем он говорил, мы не понимали, но знали одно – нам нравится слушать его рассказы.

Затем она зачитала отрывок из статьи в «Йель Ревью» под названием «Предчувствие конца» об инстинктивном умении определять, что произведение закончено, когда оно «полностью написано, отполировано до самого блеска, но не настолько, чтобы можно было усомниться в его искренности». Лиза закончила словами:

– Мой отец достиг того самого блеска, яркого, но не настолько, чтобы вы хотя бы на минуту могли в нем усомниться. Желаю, чтобы все мы могли так же хорошо почувствовать свой момент, когда настанет пора уходить.

Мэгги была следующей, она изящно поднялась на сцену и обняла Лизу. На ней было длинное черное платье с ярким оранжево-розовым платочком в волосах и круглые серебряные серьги. Сперва она слегка нервничала, представившись прозвищем, которое дал ей отец, когда она была подростком:

– Некоторые из вас знают меня как Безумную Мэгги. Так отец называл меня большую часть моего подросткового возраста. Понятия не имею почему, – сказала она с усмешкой.

Затем она вспомнила, как часто в канун Рождества, украсив елку, они собирались у камина и слушали, как отец читал классику Трумена Капоте «Воспоминания об одном Рождестве».

– Отец описывал это произведение как «все, что имеет значение в жизни, выраженное на десяти страницах». В колледже мне пришлось туго, возможно, некоторые из вас об этом знают. Мама только что умерла, в голове у меня была привычная путаница. Я не могла рисовать, не могла есть, и единственное, на что была способна, – заниматься различными способами самолечения и целыми днями валяться в постели. А потом приехала эта открытка со Снупи. – Она подняла вверх открытку с изображением бигля, лежащего на крыше своей собачьей будки, которую прислал отец. В толпе раздался смех. – Внутри была двадцатидолларовая купюра и надпись: «Для твоего фонда Фруктового пирога». – Мэгги сделала паузу, собираясь с мыслями, и продолжила: – В качестве постскриптума отец добавил: «Этот момент – величайшее испытание твоей силы, моя Безумная Мэгги. Используй эту боль и преобразуй ее в творчество». Используй эту боль и преобразуй ее в творчество. Спасибо, папа. Я сделала это тогда и делаю это сейчас.

Триша немного подождала, чтобы дать Мэгги побыть на сцене. Мэгги воспользовалась этим, аккуратно поклонившись и отбив удар кулачком для сестер. Триша ни капельки не волновалась. Она писала свою речь до самой ночи, а с утра встала, надела кроссовки и отрепетировала ее несколько раз во время пробежки. Триша вернулась к тому, куда, как знали все присутствующие, нужно было вернуться, – к началу.

– Как и некоторые из вас, я прочитала «Никогда нет ничего» подростком, потому что это роман о взрослении, предназначенный для чтения молодым людям. Честно говоря, я не понимала всей его популярности, возможно, из-за того, что каждый персонаж казался мне знакомым. Отец, конечно, напоминал главного героя Итана. Тетушка Фрэнни была в роли младшей сестры. Наш дорогой Кэп Ричардсон превратился в лучшего друга со сложным характером. Мне нравится думать, что моя мама Мэйв представлена там в роли Элспет. Во время написания книги родители еще не были знакомы, но я уверена, что, когда папа встретил маму, он понял, что нашел свою Элспет. Это были не просто персонажи из книги; это были люди из моей реальной жизни. Однако два года назад, летом, после трудностей в личной жизни, я обнаружила себя сидящей в кофейне в Гринвич-Виллидж, и там, наряду со шпионскими триллерами и книгами по самореализации, нашелся и экземпляр «Никогда нет ничего». И вот я начала читать ее за чашечкой латте. Когда через несколько часов я дочитала ее до конца, не вставая с места, я поняла, что нахожусь как раз в том возрасте, в котором был отец, когда писал ее, поэтому она откликнулась у меня в сердце совершенно по-новому. «Никогда нет ничего» – книга про поиск себя и невозможность жить в соответствии со стандартами, созданными кем-то другим. Но это ты понимаешь лишь годы спустя после собственного совершеннолетия, не так ли? Моему отцу понадобилась дистанция, чтобы написать эту историю, и это справедливо для всех нас. Нам нужно оглянуться назад, прежде чем мы сможем двигаться дальше. Но что я больше всего упустила в момент первого чтения «Никогда нет ничего» – это желание быть частью чего-то: семьи, группы друзей, жизни любимого человека. Я была частью каждого из персонажей книги, по крайней мере, так я думала в шестнадцать. Но к тридцати годам я утратила эту связь. После прочтения я поняла, как важно то, что я принадлежу к семье Суини. Время, расстояние и потери заставили меня вновь почувствовать необходимость быть ее частью. Я думаю, в этом причина, по которой книгу продолжают читать и любить: мы все – маленькие Итаны, ищущие своих людей, свои отношения. Взгляните на всех вас – вы все были близкими людьми моего отца, вы делали его жизнь целостной, даже в те дни, когда он сам не чувствовал себя полноценным. Большое вам за это спасибо. Благодарю вас.

Триша вновь сделала паузу, на этот раз всего лишь на мгновение, и сказала:

– Обязательно оставайтесь на угощение, выпивку и веселье. Вы же знаете, что отцу всегда нравилось веселиться. Но сперва – отрывок из «Никогда нет ничего»… – Триша подняла глаза, произнося хорошо знакомые ей финальные строки книги наизусть, и заметила, что многие в толпе делают то же самое, как будто подпевая исполнителю на концерте. – «Итан знал, что уже никогда не будет прежним. Мгновение, которое покрыло солнце волдырями, остыло и сгорело. Иди, молодой человек, продолжай свой путь».

Когда музыканты перешли к песне Вана Моррисона «В мистику», Мэгги включила свет, и паруса со спинакерами ожили. Картина поражала воображение: мерцающая ткань, подсвеченная сзади, развевалась на ветру на фоне темнеющего неба. Толпа захлопала на словах: «Позволь своей душе и духу летать».

Пока Лиза с семьей вели процессию от лодочного домика до внутреннего дворика, она всматривалась в гостей. Ей хотелось запомнить, каким был этот день и с кем она его разделила. Сестра отца, тетя Фрэнни, вытерла глаза и улыбнулась Лизе. Она по-прежнему проживала в Хамдене, преподавала обществознание в средней школе и посылала своим племянницам поздравительные открытки с денежкой внутри, намекая, что они теперь уже совсем взрослые.

На похоронах был Дэвид Ремник из «Нью-Йоркера» вместе с несколькими другими редакторами, а также писателями, даже конкурентами типа Ричарда Форда, Джона Макфи и Дона Делайло. Издательский дом ее отца, представленный здесь редакторской группой и отделом маркетинга, прислал цветы и ограниченную серию M&Ms исключительно зеленого цвета в качестве реверанса «Горькому плоду». И, конечно, его агент Лойс Хоппер в черной шляпе и очках, которые она не сняла даже с наступлением темноты, вместе со своим давним помощником Робертом.

Команда яхт-клуба «Пекуот» в синих блейзерах и клубных галстуках в тон и завсегдатаи причала, который ласково называли «яхточный дворик», в менее модных синих блейзерах и галстуках со спасательным кругом, но все они были здесь, чтобы отдать дань уважения своему товарищу-моряку. Пришли соседи с Уиллоу-Лейн, женщины надели темно-синие или черные платья фирмы «Талбот». Мужчины шли с абсолютно трезвыми лицами: Билл Суини привнес в их жизнь нечто особенное, а теперь его не стало. Среди присутствующих оказалось и несколько друзей детства, сестер, сыновей и дочерей Саутпорта, молодых версий своих родителей, которые теперь тоже пополняли генофонд привлекательными детьми с дорогущими выбеленными волосами.

Персонал Йельского университета пришел в полном составе – от неприметных деканов и коллег-преподавателей до пораженных выпускников, которые, казалось, были в шоке оттого, что оказались в доме своего кумира. Одна высокая блондинка показалась Лизе очень знакомой. Была ли она его коллегой? Или чем-то бо́льшим? Лиза была уверена, что видела ее раньше. Возможно, это одна из тех женщин, остающихся после чашечки кофе, которых она видела выскальзывающими через заднюю дверь Уиллоу-Лейн, когда приходила проведать отца. Но Лиза не могла вспомнить, а разговаривать с незнакомцами не было настроения.

Пришли даже несколько актеров, таких как Эд Харрис и Уиллем Дефо, которые хотели экранизировать книгу о Вьетнаме. От предложения Билл отказался, но это не помешало им стать друзьями.

«Триша пригласила правильных людей, – подумала Лиза. – Она всегда умела видеть полную картину». Затем встретилась глазами с тем, кого никак не ожидала увидеть. «Господи, какого черта он здесь делает?»

Мэгги, шедшая позади нее, увидела то же лицо ровно в тот же самый момент и прошептала Лизе:

– Черт побери! Это что, Грэй Каннингем? Я не видела его целых пятнадцать лет. – Мэгги за секунду перешла от рыданий к оцениванию мужчины. – Боже. Он выглядит потрясающе.

Из всех событий последних дней ни одно не потрясло Лизу так, как появление Грэя Каннингема. Мальчик, который был полной противоположностью Лизы: циничным, мрачным, легкомысленным. Мальчик, который заставил ее бросить вызов отцу и разочаровать мать. Мальчик, который разбил ей сердце и оставил, уехав на Западное побережье, когда ее мать умирала. Лиза оправилась от этого, закрутив бурный роман с обычным надежным парнем Уитом Джонсом, и шесть месяцев спустя пошла с ним к алтарю, чтобы мама могла поприсутствовать на свадьбе. По прошествии многих лет ей удалось свести размышления о том, как бы повернулась ее жизнь, будь она с Грэем, до нескольких часов ночью, когда она позволяла уму отдохнуть. В последнее время она даже перестала гуглить его имя. Зачем он здесь? Был ли он спутником кого-то из друзей Триши из подготовительной школы или принадлежал к небольшому отряду тусовщиков, старых знакомых Мэгги, которые всегда умудрялись пройти куда-то без приглашения?

Лиза отвернулась, чтобы взглянуть на Уита, который прождал целых сорок восемь часов, прежде чем сесть в самолет после получения новости о смерти ее отца. Он избежал конфликта лишь тем, что буквально ни на шаг не отходил от близнецов, чьи заплаканные лица разбивали ей сердце. Неплохо, хороший отвлекающий маневр. Лизе нужно было выпить, прежде чем заговорить с Грэем Каннингемом. Она повернулась, чтобы сказать об этом Мэгги, но сестра уже направлялась в его сторону.

Ну конечно, чего еще можно было от нее ожидать.

По мере наступления ночи настроение из мрачного становилось все более праздничным. Гости расправились со всеми закусками, включая обожаемые отцом роллы с лобстерами, сэндвичи с говядиной и гигантское печенье «Гарелик&Хербс», и с большей частью напитков, в их числе пара ящиков виски «Джемесон», несколько бочонков местного пива и бочонок «Гиннесса». Чем больше алкоголя поглощалось, тем быстрее исчезал барьер между местными жителями и представителями мира литературы. Начались танцы, за которыми последовало пение. В перерыве между песнями звучали тосты и благодарности Биллу Суини с непристойными историями и плохо рассказанными строками Шеймаса Хини ², любезно продекламированными капитаном пожарной охраны, и ужасной версией песни «Мальчик Дэнни» ³, спетой пьяными рыбаками, которые обязательно, хотя бы в числе одного, должны были присутствовать на любом празднике Суини. Слезы грусти вызвал симпатичный коллега-библиотекарь из Йеля, чье уважение к Уильяму Суини чувствовалось даже через историю о последнем разговоре, который случился между ними на прошлой неделе, а плакать от смеха всех заставил Эд Харрис, исполнивший свой этюд «Билл Суини на встрече в Голливуде».

На протяжении всего вечера сестры танцевали, смеялись и пели вместе с музыкантами. Лиза и Триша делали обход. Они бродили от гостя к гостю, благодаря их, слушая истории и принимая соболезнования. Мэгги провела большую часть вечера с Грэем, попеременно то вступая с ним в спор, то агрессивно флиртуя. Триша отыскала Лизу, которая решила передохнуть на веранде, откуда смотрела вниз на толпу, и показала ей на Мэгги, танцующую босиком с соскользнувшей с плеча лямкой от черного длинного платья. Рядом был Грэй, исполняющий собственную версию джиги под ирландскую песню «Скажи мне, мама».

– Она выглядит разбитой, – прокомментировала Триша.

– Завтра она будет совершенно бесполезна и не сможет помочь с уборкой, – огрызнулась Лиза. – Мне вообще-то нужно посадить детей на автобус до лагеря. Я не могу взять все на себя.

– Не переживай. Я позабочусь о ней. Когда она вообще помогала нам с уборкой? Вот серьезно.

Лиза выдохнула, и они обе рассмеялись, вспомнив, что Мэгги всегда пропадала из виду, когда дело доходило до применения физического труда. Когда нужно было выносить мусор, Мэгги сразу же исчезала.

– Но она действительно превзошла себя с этими парусами.

– Я знаю. Она талантлива, если бы только она могла… – Триша не потрудилась закончить свою мысль. Последние десять лет они с Лизой постоянно обсуждали одно и то же, когда разговор заходил о Мэгги. Вместо этого она решила сменить тему: – Ты уже говорила с Грэем? Знаешь, он ведь вернулся. Живет в родительском доме на Харбор-роуд.

– Теперь понятно, почему дом не был выставлен на продажу, когда Каннингемы переехали на юг, – вздохнула Лиза. – Не сегодня. Мне нужно несколько дней, чтобы переварить все это. Только не с ним, только не сегодня.

– Я едва успела поздороваться. Мэгги тут же его утащила. Тебе нужна еще какая-нибудь информация? Я могу немного покопаться.

– Пожалуйста, не надо, – поморщилась Лиза. – У меня теперь совсем другая жизнь.

– И где же эта твоя другая жизнь? – спросила Триша, высматривая Уита. Она тоже чувствовала, что он последние несколько дней постоянно находился в тени, никак не реагируя на потерю тестя. Из-за своей конкурентной натуры она делила мужчин всего на две категории – босс или заклятый враг. Любого парня в колледже или на юридическом факультете она воспринимала как соперника либо в спорте, либо в учебе. Список ее бывших бойфрендов был крайне коротким и несерьезным, за исключением недолгих и неуместных отношений с клиентом, которого она вычеркнула из своей жизни по многим причинам, но не последнюю роль в этом сыграл этический конфликт. Триша никогда не претендовала на то, чтобы разбираться в браке, особенно в браке Лизы, но ее удивило, что Уит не выражал большой поддержки ни жене, ни ее сестрам. Единственным, к кому Уит, судя по всему, испытывал хоть какое-то сочувствие, был пес Джек.

– Он увез близнецов домой час назад, – ответила Лиза, делая глоток пива и ставя стакан на каменную ограду. – Тьфу. Не давай мне больше пить это. – Лиза и Триша некоторое время молча смотрели на танцующих, затем Лиза наконец произнесла: – Кто эта блондинка? Я еще раньше ее заприметила. Мы ее знаем?

Блондинка, о которой шла речь, крутилась под музыку на танцполе, но танцевала сама по себе, без компании. Высокая, худая и подтянутая, густые светлые волосы зачесаны назад, открывая лицо. Элегантные черные брюки и черная шелковая рубашка. На вид ей было столько же, сколько сестрам. Казалось, она всегда находилась вместе с гостями из Йеля; но Лиза видела, как она общалась и с некоторыми соседями. В голове у сестры Суинни не было никаких идей.

Триша покачала головой.

– Не знаю. Лицо выглядит знакомым, но я могла видеть ее на каком-нибудь мероприятии в Йеле. Похоже, что в голове у нее играет «Грэйтфул Дэд» ⁴, а не братья Клэнси ⁵, которых исполняет Шон. – Сестры рассмеялись, и Триша вновь перевела тему: – Некоторые гости пришли парами, хотя это не такого рода мероприятие. Но что здесь делает Грэй? Он, скорее всего, узнал об этом от кого-то, потому что я точно его не приглашала.

– Я знаю, Триша. Я на тебя и не думала. – Лизе не хотелось говорить о Грэе. – Только мне кажется, что солистка почти голая?

Музыканты начали исполнять быструю версию «Рожденный бегать», которая заставила всех рвануть на танцпол, потому что никто не мог устоять перед «Боссом». Сестры знали, что это финальная песня. Музыканты и без того уже сыграли все песни из своего репертуара, включая «Давай, Эйлин», которая обычно звучала только на свадьбах.

Мэгги бросила Грэя и, пританцовывая, добралась до Триши и Лизы, схватив их за руки.

– Последняя песня! Бедняги вроде нас должны танцевать. – И, в последний раз находясь в Уиллоу-Лейн, сестры бросились танцевать.

Пришло время финального тоста. Последний поезд до города отправлялся через полчаса, и многим гостям нужно было успеть на него, иначе им придется провести ночь на ротанговых диванах в гостиной. Это не остановило тетю Фрэнни, которая, будучи властной старшей сестрой, захотела сказать последнее слово и подошла к микрофону.

– Мой брат Билл был счастливым человеком благодаря окружавшим его замечательным женщинам. У него была я, его любимая сестра. – Лиза и все гости засмеялись. – У него была наша мать Бэсс, просто святая. – Даже Триша фыркнула после этой фразы, так как то, как Бэсс Суини пила и забивала на детей, было отлично задокументировано в знаменитом очерке в «Харпер», который позже стал главой в «Моей Мэйв». – У него была Мэйв, жена, которую он не заслуживал и знал об этом. У него были дочери – красавица Лиза, безумная Мэгги и умничка Триш, которые собрали нас всех в этот вечер. Билл… – сказала Фрэнни, глядя на небо, но затем перевела взгляд вниз, – …возможно, ты наблюдаешь оттуда. Но, Билл, где бы ты ни был, знай, что твое самое великое творение – это эти девочки. – Фрэнни подняла свой бокал: – За сестер Суини!

Лиза, Мэгги и Триша стояли рядом, три рыжеволосые в ряд. Все присутствующие одновременно подняли бокалы и закричали:

– За сестер Суини! – Перед девушками появились три бокала с виски, присланным Уиллемом Дефо, который, судя по всему, расчехлил сегодня свои секретные запасы. Сестры взяли бокалы, чокнулись и подняли их вверх, а Лиза прошептала:

– За нас.

Вдалеке сияли паруса, ласково колыхаемые легким ветерком.

Глава 6

– Будешь булочку? Кто-то из агентов по недвижимости оставил их сегодня утром на крыльце в качестве соболезнований. – Триша протянула Кэпу огромную корзинку с выпечкой. Там была открытка от агентства «Миллер Кромвелл», возглавляемого местной легендой Нэн Миллер. В команду Нэн входила заклятая подружка Мэгги со времен участия в школьном драматическом кружке – Лиза Джерусалем, так что найденные булочки спровоцировали настоящий переполох в семье. Однако в них было большое количество углеводов, необходимых для впитывания вчерашнего виски.

Кэп Ричардсон приехал в Уиллоу-Лейн, чтобы обсудить завещание. Он специально дождался окончания поминок, чтобы приступить к делам.

– Сперва поплачь вволю, – сказал он Трише, которая хотела разобраться с деталями намного раньше, чтобы поскорее вернуться к работе, но Кэп настоял на своем. – Доверься мне. Я проходил через это неоднократно с разными клиентами, а вы для меня нечто большее, чем просто клиенты. Попрощайся с отцом, а потом уже будем двигаться дальше.

И вот время двигаться дальше настало.

Сестры и Кэп собрались в столовой, окна которой выходили на лужайку с водоемом. Все в этой комнате было Кэпу отлично знакомо – настенная роспись, чехлы на стульях, восточный ковер – но этот интерьер всегда приводил его в восторг. Вода искрилась, намекая на наступление лета.

Мэгги и Триша продержались в гостях у Лизы меньше суток. Их накрывали приступы стресса во время наблюдений за тем, как сестра одновременно организует поминки и собирает детям чемоданы в лагерь, к этому добавлялась и ее склонность к разыгрыванию из себя первоклассной хозяйки с тщательно продуманными завтраками и постоянными напоминаниями о том, как правильно пользоваться душем в комнате для гостей. Мэгги подкараулила Тришу в коридоре:

– Мне кажется, будто нас держат в заложниках. Давай просто вернемся на Уиллоу-Лейн. Даже если там бродит призрак папы, мне все равно. Лиза сведет меня с ума.

Лиза была недовольна тем, что сестры предпочли бросить ее ради дома своего детства, но ей нужно было совершить еще один набег на «Олд Нэйви» за зелеными футболками и трусами, так что у нее не было времени спорить.

– Хорошо, но только постарайтесь сохранить там порядок, – попросила она. Это было абсолютно ненужное замечание одной взрослой женщины двум другим взрослым женщинам, но Мэгги и Триша решили пропустить его мимо ушей, чтобы сбежать из-под гнетущей опеки.

Однако в Уиллоу-Лейн порядок в принципе отсутствовал. Требовалось заменить крышу, поменять проводку, покрасить комнаты и переделать полы – и это только цветочки. Лизу раздражало, что Уиллоу-Лейн придется выставить на продажу и агенты по недвижимости уже начинали подбивать к ним клинья.

– Триша, я не понимаю, как ты можешь шутить о булочках и продаже дома. Тебя совсем не расстраивает, что они начали давить на нас всего через неделю после смерти папы?

– Нисколько, – пожала плечами Триша. – Меня бы больше расстроило, если бы они не появлялись, потому что это означало бы, что рынок в упадке. Верно, Кэп?

Юристы общались на своем собственном языке. Для Лизы и Мэгги Кэп всегда оставался доброжелательным дядюшкой; для Триши же он был коллегой и наставником.

– Несколько человек подходили ко мне на поминках с предложениями. Причем сразу с наличными. Хорошие цифры, – ответил Кэп, беря булочку с черникой и кладя ее рядом с чашкой кофе. – Не думаю, что многие вспомнят об этом, но некоторые из них действительно могут позволить себе это место. Нужно было сразу сунуть им что-нибудь на подпись.

Триша и Мэгги громко рассмеялись, но Лиза изо всех сил старалась не улыбаться, представляя, какие предложения могли поступить Кэпу. Ей хотелось выглядеть расстроенной мыслью о продаже семейного дома какому-то пьяному покупателю (они всего несколько часов назад избавились от последних скорбящих, обнаружив пару рыбаков спящими на кожаных диванах в библиотеке). Одни только участки на Уиллоу-Лейн стоили несколько миллионов долларов. Кэп надеялся, что, как только он сообщит все новости – хорошие и не очень, – сестры согласятся, что сейчас не время для сентиментальностей. Эта собственность могла потенциально стать их самым большим активом, и они обязаны были максимизировать ее стоимость. Он надеялся, что они готовы это услышать.

– Ну что, приступим к документам? Это займет какое-то время.

Три сестры подождали, пока новости устаканятся в их голове, затем первой заговорила Триша. Все время, пока Кэп знакомил их с завещанием и финансовыми отчетами, она делала пометки в желтом блокноте. Триша исписала несколько страниц, которые на самом деле сводились всего к нескольким вопросам.

– Итак, наличных очень мало, на доме куча долгов, а рукопись мемуаров, которые папа задолжал своему издателю, находится где-то здесь, но мы не знаем, где именно. Все так?

– Да.

– Ну, по крайней мере, папе хватило ума назначить ответственным за завещание тебя, а не бармена из «Башмака». У тебя широкое представление о возможностях, открытых для его интеллектуальной собственности. Меня интересует вопрос о доходах с роялти. Я не знаю точных цифр, но папа не раз упоминал, что они довольно большие. Он говорил, что, если школьные учителя и профессора колледжей продолжат задавать его книги, мы будем обеспечены на всю жизнь. Что случилось с этими деньгами?

– Отчасти это правда, но, думаю, ваш отец преувеличил, когда сказал, что вы будете обеспечены на всю жизнь. Это небольшая шестизначная цифра каждый год, очень небольшая шестизначная цифра. После того как Лойс вычтет свои комиссионные, на каждую из вас придется меньше ста тысяч в год.

– Вот так сюрприз. Как это могло случиться? То есть я понимаю, что ты не хранитель его казны и это не твоя вина, но как он смог потратить аванс в полмиллиона долларов и зачем так много раз закладывал дом? Пожалуйста, только не говори, что он просто покупал всем выпивку в баре за свой счет. Это именно то, что он говорил маме, когда с деньгами было туго, и мы еще тогда знали, что это ложь.

– Ваш отец разбрасывался деньгами. Он внес залог за свою сестру Фрэнни после развода, оплатил образование Шона. Он вкладывал деньги в несколько схем по быстрому обогащению, которые, очевидно, не помогли ему быстро разбогатеть, и давал в долг друзьям, которые его так и не возвращали. Однажды он одолжил одному джентльмену денег на покупку рыбацкой лодки для бизнеса, а тот умер на следующий год. Биллу не хватило духу взыскивать сумму с его вдовы. Но, как вы знаете, у него была и авантюрная жилка. Он играл в азартные игры. Это стало настоящей проблемой, но он надеялся, что смог с ней справиться, однако ставки на спорт снова втянули его в это дело. Баскетбольные матчи в колледже, футбол. Думаю, он даже делал ставки во время Кубка Америки. Он не распространялся об этом, но за последние несколько лет у него было несколько крупных проигрышей, которые и съели большую часть аванса.

– Он пользовался услугами букмекера? Или ездил в Атлантик-Сити? – Триша достаточно разбиралась в законах азартных игр, чтобы знать, что в Коннектикуте и Нью-Йорке букмекерские конторы были запрещены, зато в Нью-Джерси оставались законными.

– Атлантик-Сити. К букмекерам он не ходил. Он не хотел вновь погружаться в это, но думал, что сможет пережить парочку поездок в Атлантик-Сити.

– Мысль о том, что он проводил выходные в одиночестве в Атлантик-Сити, расстраивает меня больше, чем все потерянные деньги. – Триша не хотела думать, что он мог быть не один, но все же спросила Кэпа: – Были ли у него женщины, которых он содержал?

– Нет. Он бы сказал мне об этом.

– И рукопись. Ты сказал… – Триша заглянула в свои заметки, чтобы зачитать точную цитату, – «она закончена, но ее местонахождение неизвестно». И что папа спрятал ее где-то, потому что хотел, цитирую, «добавить послесловие и внести некоторые дополнения, а затем опубликовать после своей смерти», но ты не думаешь, что он добрался до послесловия. Верно?

Кэп терпеливо относился к расспросам Триши:

– Все верно, хотя я не имел в виду, что он спрятал рукопись. Я уверен, она где-то в его кабинете. Ваш отец говорил, что не готов отдавать ее и предпочел бы, чтобы она была опубликована после его смерти.

– Но почему? Он же всегда любил шумиху.

– Он усмехался, что в этой книге оторвался по полной. Так и сказал – «оторвался по полной». И чувствует себя слишком старым, чтобы отвечать за свои грехи на каком-нибудь радиоинтервью во время промокампании. Изъявил желание, чтобы публикация состоялась только после смерти.

– Жутко слышать от него такое. Казалось, что он вообще никогда не думал о смерти. О чем там вообще?

– Не знаю. Не читал. Не думаю, что кто-то ее видел, но издатель очень жаждет ее заполучить. По крайней мере, так было на прошлой неделе, когда ваш отец отбивался от их звонков, прося дать больше времени. А теперь, после его смерти, они захотят ее еще больше.

– Вы поэтому сказали нам запереть дом в ночь поминок? – спросила Триша, и ее глаза озарились пониманием. Это очень серьезно, такая непредвиденная проблема могла нанести ущерб не только дому, но и всему наследию Уильяма Суини. Посмертные предельно искренние мемуары являлись огромной ценностью и потенциально могли наделать шуму. «Господи, папа».

– Ты не хотел, чтобы люди из издательства что-то вынюхивали там, да?

– Верно. Или кто-нибудь из офиса Лойс Хоппер. Она, может, и его агент, но он точно для нее не на первом месте. Мы должны сделать все на наших условиях и в нужное время. Если вы позволите помочь вам с решением этих вопросов.

– Конечно, Кэп.

После быстрых вопросов от Триши Лиза тихо спросила:

– Кэп, он знал, что болен? Решение прятать книгу до смерти выглядит очень продуманно.

– Думаю, он мог догадываться. В последнее время он упоминал про сердце и внес несколько изменений в свои привычки.

Кэп специально говорил с сестрами расплывчато. На самом деле он был совершенно уверен, что Билл Суини знал о своих проблемах с сердцем, и видел, как тот вел себя гораздо медленнее последние несколько месяцев, но девушки не согласились на проведение вскрытия, так что никто никогда не узнает наверняка.

Наконец заговорила Мэгги:

– Я не понимаю, как так случилось. Я думала, что продажа дома принесет миллионы, а ты говоришь, что мы ничего не получим?

Лиза и Триша тоже думали об этом, но только Мэгги была достаточно отчаянна, чтобы высказать мысль вслух. Мэгги рассчитывала на золотую жилу, ей нужны были эти деньги, чтобы привести в порядок свою жизнь. У нее не было мужа, как у Лизы, или стабильной зарплаты, как у Триши. На ее пути хватало всякого: периодически случающиеся периоды удачи (финансируемые богатыми бойфрендами, щедрыми друзьями или покровителями творческих личностей) и времена, когда она едва сводила концы с концами, полагаясь на доброту своих сестер и совершенно незнакомых людей, например Комиссии по искусству Милл-Ривер, которые в настоящий момент финансировали всю ее жизнь. Даже машина была подарком отца, хотя это то, что женщина в тридцать четыре года вполне должна позволить себе купить сама. Или, по крайней мере, взять в аренду. Но когда Мэгги вернулась домой в прошлом году, Биллу Суини достаточно было одного взгляда на нее, чтобы сказать:

– Я куплю тебе машину. Какую ты хочешь? – Он был огромным поклонником широких жестов.

Мэгги надеялась, что благодаря наследству ей удастся приобрести крошечный домик на Мартас-Винъярд или Ки-Уэсте, или, на худой конец, в Остине, если это окажется единственным, что она сможет себе позволить. В общем, таких новостей она точно не ожидала и разрывалась между проклятиями и рыданиями.

– Как такое возможно?

На этом моменте вмешалась Триша, которая обычно приходила на помощь, когда Мэгги слишком несло:

– Послушай, мы найдем рукопись и тем самым избавимся от возможных судебных разбирательств и денежных неустоек. Если аванса больше нет, мы обязаны отдать рукопись или каким-то образом вернуть деньги, например продажей дома. Как только мы с этим разберемся, все будет в порядке в финансовом плане, так ведь, Кэп? – Он кивнул. – Дом не потерял в цене?

Кэп покачал головой:

– Не потерял. Конечно, на нем много долгов, но можно выжать из продажи немного денег, если установить хороший ценник.

Триша это понимала.

– Тогда мы продаем дом как есть и не ставим заоблачных цен. Посмотрите вокруг. Это место – полная развалюха. Какой-нибудь финансовый магнат будет не прочь завладеть этой площадью, чтобы построить комплекс, и точно заплатит немало, чтобы добиться желаемого. Дом не внесен в реестр исторических зданий, так что давайте не поддаваться эмоциям и не пытаться найти покупателя, который захочет сохранить Уиллоу-Лейн из уважения к папе. Давайте выжмем из ситуации все, что в наших силах. – Триша кивнула в сторону Лизы, зная, что та будет недовольна. – И давайте посмотрим правде в глаза: мы можем получать доход от продажи книг и, возможно, других штук типа продажи прав на экранизацию. Всех это устраивает?

Мэгги с трудом сдерживала слезы, а Лиза была погружена в собственные мысли. «Как мы позволили такому случиться?» Уит бы сейчас глумился над ней, услышав подобные новости. Он постоянно говорил Лизе, чтобы та заставила отца отдать все свои финансы под ее контроль, опасаясь, что Билл Суини сделает именно это – разбазарит капитал и наличные. Банкиром Билла Суини выступал далеко не финансовый гений, а просто приятель по парусному спорту, который работал в местном банке, больше известном своим очаровательным историческим зданием, нежели эффективным управлением активами. «Я уверен, однажды нам придется возвращать долги твоего отца», – говорил Уит практически после каждого семейного ужина.

– Почему тогда папа не продал дом, если ему нужны были деньги?

– У вашего отца было много недостатков, но он знал о них. Он чувствовал, что если продаст дом, то тут же потратит все деньги. Дом был частью вашего наследства, и он не хотел рисковать им.

– Господи. Разве это не полная жесть? – воскликнула Триша. – Его лучшим качеством было то, что он решил не рисковать собственной крышей над головой. Ну спасибо, Билл!

Все четверо рассмеялись. Это было правдой. В голове гениального Уильяма Суини царил чертов бардак. Смех перерос в фырканье. Ох, знали бы люди.

Когда сестры пришли в себя, Лиза спросила:

– В завещании упоминается Джулия?

– Рад, что ты спросила. Жизнь вашего отца была застрахована на вполне приличную сумму благодаря работе в Йеле. И единственным бенефициаром является Джулия Руис.

– «Приличную» – это сколько? – Мэгги обязана была спросить, потому что копить обиду было у нее в крови.

– Двести пятьдесят тысяч долларов. – Сестер еще больше рассмешил тот факт, что домработница получит нормальную долю наследства, вполне заслуженного, в то время как им придется разбираться со всеми отцовскими проблемами.

Лиза сказала, что Джулия будет точно шокирована, но использует деньги с умом.

– Джулия рассказывала мне о своей двоюродной сестре, которая посвятила двадцать пять лет семье из пяти человек из Саутпорта, начиная с крещения первого ребенка и заканчивая проводами в колледж последнего, только чтобы в финальный рабочий день получить подарочную карту в аптеку и два пакета со старой одеждой. Возможно, она рассказывала об этом и отцу. Я рада за нее. Она это точно заслужила. Ей пришлось несладко последние пятнадцать лет. Но она была рядом.

– И мы тоже, – заныла Мэгги. Снова раздался смех.

«Их черный юмор сослужит им хорошую службу», – подумал Кэп, собираясь сбросить на сестер Суини самую большую бомбу.

– Как вы знаете, ваш отец был мужчиной во всех смыслах этого слова. Он прожил жизнь одновременно насыщенную и сложную, результатом чего стали блестящие сочинения и непростые отношения с окружающими. Пока вы переживаете его смерть, я должен рассказать об еще одном нюансе. Около месяца назад до меня дошли сведения о том, что у вашего отца был ребенок вне брака с вашей матерью. – Кэп сделал паузу, чтобы сестры смогли свыкнуться со сказанным. Неизвестный до этого момента ребенок, рожденный вне брака. – И я обязан рассказать вам о ребенке как с юридической, так и с моральной точки зрения. Где-то на земле есть ваша сводная сестра, и вы должны об этом знать.

Наступил момент тишины. Мэгги заговорила первой, вновь начав с денежного вопроса:

– Вы серьезно? Что еще принесет нам сегодняшний день? Со сколькими еще людьми нам придется делиться деньгами?

– Какого черта… – пробормотала Лиза.

– Кто этот человек? И как ты об этом узнал? – спросила Триша.

Все сестры по очереди задались этим вопросом, после чего Лиза сказала:

– Только не говори, что это ребенок одной из его аспиранток.

Сестры содрогнулись при мысли о том, что их семидесятилетний отец обрюхатил одну из студенточек, смотрящих на него широко распахнутыми глазами.

Кэп понимал их панику.

– Нет, ребенок, о котором идет речь, не новорожденный. На самом деле она старше всех вас. Билл Суини – биологический отец мисс Серены Такер. – Он вновь сделал паузу, чтобы до сестер дошло, кто это. – Как вы помните, семья Такер жила по соседству, в голубом доме голландского типа, с которым вы делили живую изгородь. Похоже, что ваш отец и Берди Такер какое-то время были близки, результатом чего стала мисс Такер, которой сейчас тридцать восемь лет.

Триша, будучи адвокатом, сразу перешла к сути дела:

– Имеет ли она право на какую-то часть имущества?

– Ваш отец действительно назвал ее равноправной владелицей части недвижимости, так что она должна будет получить четверть выручки от продажи дома.

– А что насчет интеллектуальной собственности?

– На это у нее прав нет. Лишь вы трое являетесь прямыми наследницами всех работ вашего отца, начиная от книг и статей и заканчивая наработками сценария, который, насколько я знаю, лежит у него в столе. Небольшой процент денежных средств от доходов с продаж интеллектуальной собственности также полагается его сестре Фрэнни, но это всего пять процентов, и у нее нет права голоса. Что касается новоиспеченной наследницы, то исполнителем будет человек, не связанный с вами семейными узами, что упростит это дело.

– Спасибо за то, что предусмотрел это, Кэп. Я уверена, что здесь не обошлось без твоего влияния, – сказала Триша, на что Кэп кивнул.

Лиза была больше сосредоточена на имени, нежели на законе.

– Стойте, Серена Такер? Она же была на поминках. – Она еле подбирала слова. – Триша, это же она, та блондинка, которая танцевала одна весь вечер. Высокая и худая.

В голове Триши зажглась лампочка.

– Та самая, которая вот так пьяненько раскачивалась на танцполе?

В этой ситуации не было абсолютно ничего веселого, но Мэгги не сдержала смешок, взглянув на довольно точную пародию Триши. Мэгги тоже видела эту пьяную девушку на танцполе. Затем до Триши дошло:

– Папа спал с Берди Такер? Как это возможно? Она была такой, такой… загорелой. Помните, она всегда только и делала, что играла в теннис. Думаю, я никогда не видела ее в чем-то, кроме теннисной юбки «Ральф Лорен».

И это правда. Упоминание Берди Такер тут же вернуло их в то лето, когда мама записала девочек в теннисный лагерь. Лагерь проводился в загородном клубе и считался неким обрядом посвящения для многих местных детей, чьи родители верили, что хорошая подача может обеспечить им счастливую жизнь. Мэйв Суини не была одной из таких матерей, предпочитая теннисному клубу пляж, спортивные занятия в клубе мальчиков и девочек Америки, гуманитарные науки и прикладное искусство, но ее подруга Эмми, которая желала добра, но видела лишь один путь к успешной жизни, уговорила ее записать Лизу и Мэгги на теннис. Товарищи по лагерю постоянно напоминали сестрам, что они не были «настоящими членами» этого объединения, то есть шкафчики в раздевалке не передавались по наследству и не были спонсированы вложениями в клубные акции.

Лиза и Мэгги, которым тогда было четырнадцать и двенадцать соответственно, ненавидели каждую минуту занятий. Под палящим солнцем с них сходил седьмой пот, а мамочки сидели у бассейна, попивая чай со льдом и коктейли. Единственной причиной, по которой сестры не взбунтовались окончательно, был профессиональный теннисист Джон Уилтон, парень с растрепанными каштановыми волосами, в футболках с эмблемой колледжа Коннектикута, разъезжающий на бордовом «Саабе». Лиза и Мэгги могли говорить о нем бесконечно. Плюс ко всему в конце дня всем раздавали фруктовое мороженое.

Такеры были постоянными посетителями кортов загородного клуба, либо играя и беря частные уроки, либо попивая коктейли во внутреннем дворике. Лиза вспомнила Серену Такер, которая была на несколько лет старше сестер Суини и куда лучше играла в теннис, вспомнила, как Серена тусовалась в теннисной будке и флиртовала с Джоном, пока тот натягивал ракетки; то же самое делала и ее мать, Берди Такер, так что они выглядели как соперницы. И это та женщина, с которой спал их отец?

Теперь Лиза состояла в этом же клубе и записывала своих детей на те же уроки.

Голос Мэгги слегка дрогнул, когда она сказала:

– Мама же была тогда такой красивой, здоровой. Как он мог с ней так поступить? И тем более с кем, с этой совершенно типичной женщиной из пригорода?

Лиза и Триша молчали. Сроки этого романа, если его можно так назвать, поразили их. Их отец изменял своей молодой, красивой жене – не больной или умирающей жене, и даже не после того, как Мэйв умерла – к этому они отнеслись бы с пониманием, да впрочем, если бы сестры были честны с самими собой, они и без того закрывали на подобное глаза, зная, что это происходило с разными женщинами на протяжении многих лет. Но чтобы их отец изменял молодой, прекрасной жене-поэтессе, собственной музе, с этой чопорной мамашей, живущей по соседству и постоянно кричащей на сестер Суини, чтобы они шли по тротуару, а не по середине улицы, так и так ведущей в тупик? Такого они и представить себе не могли.

Кэп ответил так, как мог только он:

– Ваш отец был человеком, который постоянно искал новые впечатления, ему не нравилось плыть по течению. Он не загадывал наперед, ну если только в собственных сочинениях. В его жизни часто все менялось от одного мгновения к другому.

– Он рассказывал тебе о Серене? – Триша вернулась к делу.

– Нет, Серена сама пришла ко мне где-то месяц назад. Она сделала почтовый ДНК-тест. Когда результаты пришли, она получила дополнительное электронное письмо, которое показало, что ее ДНК на 99,9 % совпадает с ДНК некой Суини из Саутпорта, штат Коннектикут.

– Какой идиот будет сдавать эти тесты и разбазаривать направо и налево свою ДНК?

– Например, я, – сказала Мэгги, поднимая руку. – Пожалуйста, не злись. У меня была паника, что я заболею раком молочной железы, как мама, и я хотела проверить, есть ли у меня какая-либо генетическая предрасположенность.

– Так сходила бы к врачу, а не обращалась бы к комплектам всеобщего доступа, – вмешалась Лиза. – Ладно, не думаю, что проблема в этом. Пусть Кэп расскажет нам все, что нужно знать.

– Я понимаю, что это грустные новости, но Лиза права. Некоторые детали не имеют большого значения, но какие-то очень важны. Для начала, эти ДНК-тесты действительно имеют силу в суде, так что, если вы решите оспорить права Серены в отношении завещания, есть вероятность, что вы потеряете и свою долю недвижимости. – Кэп сделал паузу, чтобы до всех дошло. Судебная тяжба не избавит их от этого бардака. Затем продолжил: – Серена Такер родилась в мае 1982 года. Я не знал ничего об этих отношениях до прошлого месяца, когда мисс Такер сама пришла ко мне. Вам стоит кое-что узнать о ней: она умная и внимательная, одинока, детей нет, так что нет и других родственников, которые могли бы на что-то претендовать; опытный журналист-исследователь в Вашингтоне. Работала в «Зэ Поуст», затем в «Слэйт», а теперь на политическом портале «Стрэйт Ап».

– Я слышала ее в некоторых подкастах «Стрэйт Ап». Я слушаю их все время, и она там нередко появляется. Она действительно умная, – произнесла Триша так, будто бы это было чем-то плохим. – Но я слышала, что у «Стрэйт Ап» сейчас финансовые проблемы. У них заканчивается финансирование. О-оу, это плохой знак.

Лиза и Мэгги решили не спрашивать, откуда Триша знает столько всего о начинающей медиакомпании, посвященной политике, о которой они никогда даже и не слышали. Триша всегда как губка впитывала новую информацию и запоминала имена и сведения с поразительной точностью. Это делало ее хорошим адвокатом, но ужасным собеседником. Ей было нелегко сдерживать свое всезнание.

– И почему это плохо? – спросила Мэгги, явно не улавливая суть.

– Серене нужны деньги или громкая история, так как она может остаться без работы хоть завтра, – объявила Триша тоном новостного репортера.

Кэп поспешил вступиться:

– Я бы описал ее как уравновешенную и сдержанную. Она довольно долго никому ничего не рассказывала, но потом поговорила с матерью, которая подтвердила родство с вашим отцом. И только потом пришла ко мне.

– Жутко, что она была на поминках. Мне некомфортно от одной мысли, – поежилась Мэгги, про себя больше думая о том, что она заметила Серену на поминках благодаря сногсшибательному наряду в том дерзком преппи стиле, который сама Мэгги никогда бы не смогла себе позволить. Мэгги имела формы; Серена же была худой, как тростинка, и обладала тем, что Мэгги любила называть «идеальными европейскими чашечками». Мэгги завидовала ей, понятия не имея, кто она такая, теперь же, от мысли, что они сводные сестры, в ее голову закралась детская ревность. – Не понимаю, что она о себе возомнила?

– И что ей нужно? Она сказала, что ей нужно? – спросила Триша, убежденная, что в деле имеется скрытый мотив.

Кэп продолжил:

– Пока мы разговаривали, у меня не сложилось такого ощущения, что она чего-то хотела, кроме как повидаться с отцом, если он этого захочет. Она не упоминала о деньгах или о чем-то таком.

– Бред сивой кобылы. Извини, Кэп, но время она выбрала странное, – огрызнулась Триша. – Так она встретилась с отцом? Он, скорее всего, знал, что она от него. Учитывая, что они были нашими соседями на протяжении тридцати пяти лет.

Лиза, которая до этого момента сохраняла молчание, наконец сказала:

– Возможно, они переспали всего один раз. Мы даже не можем быть уверены, что папа помнил о ночи, проведенной с Берди Такер.

Такое было вполне возможно. Если верить рассказам на поминках прошлой ночью, главным ингредиентом любого сборища в Уиллоу-Лейн всегда был алкоголь, в огромных количествах. Может, и ситуация с Берди Такер произошла в одну из таких вечеринок.

Кэп осторожно продолжил, так как эта часть истории показывала его старого друга не в самом хорошем ключе:

– Поговорив с вашим отцом о Серене, могу сказать одно: он помнил об их связи; он утверждал, что не знал, что ребенок от него; и он не захотел встречаться с Сереной. О последнем она пока не знает. Честно говоря, я тянул время, надеясь, что ваш отец передумает. Я предложил добавить данный пункт в завещание в качестве признания ее своим ребенком хотя бы после смерти. Билл довольно быстро согласился. А потом он умер, и, как и вы, я был очень удивлен, увидев ее на похоронах. Но не сильно. Она очень хотела узнать больше о вашем отце, о своем отце. И о вас троих.

Сестры Суини задумались над сказанным Кэпом. Если их отец был спонтанным человеком, не планировавшим свою жизнь наперед, почему он не захотел увидеться с Сереной? Неужели ему было не интересно увидеть, к чему привела случайность 1981 года? В итоге Лиза произнесла вопрос, который висел на языке у многих:

– Кэп, чем он объяснил нежелание видеться с ней?

Кэп взглянул на лица трех молодых женщин, которых он очень любил.

– Он сказал, что встреча со взрослой Сереной Такер, которой он не уделял внимания в детстве, лишь напомнит ему обо всех неудачах, которые он потерпел в своей жизни. Он сказал, что разговор с ней сейчас разобьет ему сердце.

Никому из сестер Суини не хотелось строить из себя «доктора Фила», как называла это Мэгги, и бежать навстречу с потерянной сестрой со слезами на глазах.

– Возможно, такая новость была бы чем-то положительным для некоторых семей, но не для нашей, – заметила Лиза.

Триша поддержала ее:

– Предлагаю действовать с осторожностью.

Кэп предложил для начала провести официальную встречу вместе с адвокатом. Сестры согласились, и Кэп пообещал, что все устроит.

Когда Кэп ушел, было уже больше пяти часов, или, как сказала Мэгги, наливая себе бокал вина, «время для розэ». Сестры чувствовали себя истощенными морально и физически, учитывая последние четыре дня, состоящие из скорби, планирования и решения тяжелейших вопросов. Они уже обсудили «следующие шаги», как выражалась Триша, касательно «ситуации с Сереной». Завтра они подумают над планом по поиску рукописи и выставлению дома на продажу, но прямо сейчас каждой из них требовалось время, чтобы переварить все то, что рассказал Кэп.

Триша, обычно самая рассудительная из сестер, была вне себя от ярости. Даже самые взвешенные ответы Кэпа не смогли ее успокоить, поэтому, как только он ушел, она вновь начала закипать.

– Я не могу поверить. Я просто не могу в это поверить, – твердила Триша в десятый раз с тех пор, как они узнали о Серене. – Я так зла на отца за то, что он свалил это на нас вот так. «Привет, девочки, мы в ужасной финансовой ситуации. Ах да! Я говорил вам о внебрачном плоде любви? Кстати, ей принадлежит четверть дома».

– Не называй ее «плодом любви». Пожалуйста. Берди Такер не из тех женщин, которая вынашивает «плоды любви», – поморщилась Лиза. – В последний раз, когда мы виделись, она орала на кассира в «Стоп энд Шоп» из-за отсутствия крем-фреша. Она ужасный человек. Меня тошнит при мысли о том, что она когда-то общалась с мамой.

– Меня тоже. Я не могу не видеть перед собой мать, размышляя о ситуации с ее дочерью. Но нам придется. – Триша ходила туда-сюда по веранде; решения приходили быстрее, когда она находилась в движении.

– Мы ничего уже не исправим. Это случилось давным-давно, так что нам придется работать с последствиями, – внесла свою лепту Мэгги голосом инструктора по йоге.

– Нам? Вообще это не наши проблемы. Это проблема папы и Берди Такер. Я в принципе не понимаю, почему мы должны разбираться с последствиями. Я не нуждаюсь в новых родственниках.

– Это жестоко. Мы же даже не знаем эту девушку.

– Когда мама умерла, Берди Такер уже на следующий день заявилась к нам на порог. Я открыла ей, пока все остальные спали. И она стояла там в своем термокостюме, с огромной головкой бри и теми крекерами в зеленой баночке.

– Вафли «Бремнер», – вспомнила Лиза. – Разумеется, нет лучшей еды для успокоения, чем бри и вафли «Бремнер».

– Я знаю. Она вручила мне сыр и эту банку и попыталась прорваться в дом. Она палец о палец не ударила, чтобы помочь нам, пока мама была больна, но как только она умерла, Берди вдруг понадобилось выразить свои соболезнования. В 8 часов утра. И с чего она решила, что папе или кому-то из нас понадобится бри? Я не впустила ее. Мне было пятнадцать, и она набросилась на меня, называя меня бесстыжей или типа того. Ей не было жаль маму. Теперь, понимая, что там происходило за закрытыми дверями, мне кажется, что она в тот момент хотела наконец-то рассказать папе, что Серена – его ребенок, – вздохнула Триша. – Это так ужасно.

– Я согласна с Тришей. Как я объясню все это близнецам? Или родственникам мужа? Да вообще кому угодно из знакомых? Вы обе уедете через пару дней, но мне-то здесь жить, – сетовала Лиза. – Грядет самый настоящий скандал. Это плохо отразится на моей семье.

– Но это не вина Серены, – напомнила Мэгги.

Сестры замолчали. Они знали, что Лиза права; ей придется взять на себя основную тяжесть социальных последствий такой новости, но также они были согласны и с Мэгги: их злоба направлена не на того человека.

– Давайте, по крайней мере, обрадуем Джулию хорошими новостями, – вздохнула Лиза. – Я позвоню ей и договорюсь, чтобы она пришла к нам, и мы сможем рассказать ей все вместе. Она уже отослала мне десяток сообщений, спрашивая, все ли в порядке, но, думаю, она единственная, кто все еще не может оправиться. И я еще хочу порекомендовать ей нашего финансового консультанта, чтобы она не отдала все деньги своей семье. Она всегда выручает своих племянников, которым нужны новые тормоза, или двоюродного брата, потерявшего работу, а я хочу, чтобы деньги остались у нее в качестве финансовой подушки.

– Да, хорошая идея. Она прислушается к тебе, – кивнула Триша, вставая из-за стола. – Я на пробежку. Нужно привести мысли в порядок.

– Уверена, что не хочешь вместо пробежки выпить вина? – спросила Мэгги, наливая себе очередной бокал.

– Сначала пробежка, – ответила Триша. – Но прибереги немного для меня.

Лиза тоже предпочла отказаться.

– Боже, прекрати. Это розэ, а не текила. Это едва ли можно назвать алкоголем.

– Я поеду к себе. Нужно рассказать обо всем Уиту, прежде чем он снова уйдет завтра утром.

Она боялась возвращаться домой и встречаться лицом к лицу с мужем. Семья Уита вела вполне спокойный образ жизни и всегда имела четкие ожидания и предсказуемые результаты. Джонсы никогда не скандалили, у них не могло возникнуть никаких неожиданных родственников, появившихся в результате интрижки, и Уита это устраивало. Не было необходимости заботиться о репутации, потому что их семейное древо представляло собой длинную и солидную историю о накоплении богатства и о том, как держаться подальше от прессы. Все, что сегодня рассказал им Кэп, могло стать проблемой для Уита.

Лиза только сейчас начинала понимать, как может измениться ее жизнь после смерти отца. Полуразрушенное имение, свалившаяся как снег на голову сестра, и это еще не считая возвращения Грэя Каннингема, поселившегося по соседству. Лиза была старшей из сестер. Она наслаждалась этой ролью и подходила к ней со всей ответственностью. В прошлом она всегда решала все проблемы. Теперь же эта позиция рушилась на глазах: Серена на два года старше Лизы. Теперь она – самая старшая из сестер Суини.

Телефон завибрировал: пришла эсэмэска от Уита. Он писал, что, поскольку она не пришла домой в пять, как обещала, он уехал играть в гольф. Может, она хочет встретиться с ним в загородном клубе на ужин?

Образ Берди Такер в ее кроссовках «Эллесс» и с коралловой помадой на губах тут же промелькнул в голове у Лизы. Нет, ответила она; она не была готова идти в клуб сегодня. «Без проблем, поешь в баре», – написала она Уиту, зная, что именно этого разрешения он и добивался. Им обоим только на руку, что она отказалась. Лиза повернулась к Мэгги:

– Знаешь что? Думаю, я все-таки выпью бокал вина. Нет причин спешить домой.

Кроссовки Триши двигались по привычному пути. Уиллоу-Лейн, следом Олд-Саус, затем Пекуот, потом Бичсайд и пляж Беринг-Хилл, и в конце тем же путем обратно. Она следовала этому легкому пятимильному маршруту сотни раз с тех пор, как после смерти матери начала бегать. Сперва она выходила на пробежку, чтобы выбраться из дома, сгладить острые углы тревожности, которую она ощущала каждый день, поскольку состояние матери ухудшалось. Затем она сбегала от гнетущей грусти, добавляя мили, склоны и пляжи, чтобы как можно дольше оставаться на улице после школы. Она становилась быстрее и сильнее. Именно бег привел ее в частную школу, вкупе с усилиями Кэпа, который потянул за веревочки и, скорее всего, вложил немного своих денег в обучение, чтобы ее приняли в середине года. В колледже она бегала, чтобы проявить свой соревновательный дух, а на юридическом факультете – чтобы сохранить рассудок. «Бег поможет и сейчас», – думала Триша, позволяя звуку кроссовок по асфальту и концентрации на дыхании делать свое дело. С каждым шагом клубок стресса в животе и мысли в голове распутывались и прояснялись все больше. И первая мысль, которая внезапно стала четко ясна: «Я не потяну еще одну сестру».

– И что ты об этом думаешь на самом деле? – спросила Мэгги Лизу, как только стало понятно, что Триша их не услышит.

– Я даже не знаю, что сказать. У нас свой круг, состоящий из нас троих. Ты – это ты. Я – это я. Триша – это Триша. А с этим человеком я не чувствую никакой связи. Не понимаю, как мы можем принять четвертого человека в нашу компанию.

Лиза налила себе еще вина и погладила Джека по голове. Бедный милый пес, такой потерянный без своего хозяина.

– Особенно кого-то, кто такой высокий и худой. Это меня просто выбешивает. Почему я не получила ген высокого роста?

– Зато ты куда лучше танцуешь.

– Это правда.

Лиза посмотрела на лужайку, на воду. Конечно, дом знавал лучшие времена, но все воспоминания, связанные с Уиллоу-Лейн, были отчетливыми и яркими. Несмотря на всю печаль, которую они испытали здесь, радостей было больше.

– Мне страшно даже думать, что дом снесут. Это кажется таким неправильным. Не то чтобы их похоронили здесь, но я хочу приходить именно сюда, чтобы побыть с ними. Я хочу иметь возможность сюда приходить.

– Не заставляй меня снова плакать, или мы прикончим всю бутылку до того, как Триша вернется со своей пробежки, – грустила Мэгги, подливая вино в бокалы. – Но ты права. Это место хранит все воспоминания.

Уильям и Мэйв Суини купили дом на Уиллоу-Лейн в начале восьмидесятых, когда стоимость недвижимости в округе Фэрфилд упала, а цены на отопление выросли. Никому не нужен был огромный участок площадью в три акра, с непригодным для использования причалом, заплесневелым лодочным домиком и захудалым домом с пятью спальнями 1930-х годов постройки, который сейчас агенты назвали бы «галечный стиль Саутпорта». Никому, кроме поэтессы Мэйв Суини, видевшей романтику в самых обыденных вещах, и ее мужа Билла Суини, нового светила, зажегшегося на небосводе литературы. Билл искал место для творчества, находящееся между Нью-Йорком и его офисом в Йеле, где ему только что предложили должность. Благодаря наследству Мэйв от тетки из Бостона и авансу Билла за вторую книгу, которую он выпускал после успеха дебютного романа о взрослении, три года находившегося в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс», молодожены смогли купить участок на Уиллоу-Лейн, превратив это место в свой дом и убежище. Главным преимуществом дома, находившегося в конце длинной тупиковой улицы, была уединенность.

Недавно обретенная слава Билла расстраивала Мэйв. Она хотела, чтобы он принадлежал лишь ей еще чуть дольше, как это было, когда они только познакомились. Она недавно закончила Беннингтон и была студенткой факультета искусств в Йеле, проходившей собеседование на позицию ассистента преподавателя на факультет творческого письма; он был самым обсуждаемым профессором на кафедре благодаря своей славе, яркому смеху и ирландской внешности. Их бурный роман удивил одноклассников и коллег, которые считали, что Биллу Суини нужно еще несколько лет погулять, прежде чем остепениться, а также недооценивали интеллект рыжеволосого родовитого представителя богемы. Между двумя писателями немедленно установилась глубокая связь. Билл нашел женщину, которой мог доверить свой талант. Мэйв пробудила в нем гениальность.

Мэйв быстро поняла, что ее муж просто обожает находиться в центре внимания, но когда приближался дедлайн, ему необходимо уходить в подполье, и в эти периоды ни одна вечеринка или светское мероприятие не могли его выманить. Уиллоу-Лейн обеспечил им обоим то, в чем они нуждались. Кроме того, его сосед по комнате, лучший друг и юрист Кэп Ричардсон, жил в нескольких минутах ходьбы, напротив яхт-клуба, чтобы быть ближе к своей лодке. Кэп тут же ввел Суини в свой круг общения и обеспечил им защиту. Он всегда приглядывал за Биллом, ограждая его от своего собственного плохого поведения, но, что не менее важно, он всегда присматривал за Мэйв, которая слегка его околдовала. Эти отношения работали в течение многих лет лишь с небольшими сбоями.

Билл организовал в лодочном домике писательскую студию, где ему предстояло провести следующие сорок лет, создавая основополагающие произведения американского литературного канона, а также десятки не менее важных эссе для «Нью-Йоркера», «Атлантик», «Эсквайр» и «Пэрис Ревью». Во время отдыха от письма он проводил в лодочном домике часы за чтением, оценкой работ студентов или слушая репортаж игры «Янкиз» по радио. Даже по выходным его можно было обнаружить спящим на ротанговых диванах или в спальне на чердаке, который служил комнатой для гостей, где останавливались некоторые величайшие писатели поколения.

Почти еженедельно, потом с годами все реже, редакторы книг и журналов или некоторые из его агентов – сперва легендарный Эйб Экштейн, а после его смерти его протеже Лойс Хоппер – совершали паломничество на поезде из города, чтобы повидаться с Биллом, пытаясь убедить его написать о том или ином событии или уговорить взглянуть на ту или иную историю, а потом непременно завершали день бутылочкой вина, любуясь видом на воду. Лойс имела свой фирменный модный аксессуар – смелую шляпку для каждого наряда. Она как будто пришла из прошлого, сильно отличаясь от молодых агентов, которые одевались во все черное и имели дипломы юриста в дополнение к своим литературным способностям. Биллу нравилась Лойс и ее шляпки, но при этом ничто в ней не могло его соблазнить. Как он однажды сказал Кэпу: «Не существует такого количества алкоголя, которое заставило бы меня переспать с Лойс».

На что Кэп ответил: «Думаю, она о тебе такого же мнения».

В другие дни, после работы в одиночестве с утра до позднего вечера, Билл Суини, взяв в руку бокал, отвязывал свой «Лэйзер» и отправлялся в плаванье в сторону Уэстпорта в свете закатного солнца. Или ловил луфарей с причала, а затем бросал обратно в реку. Лодочный домик всегда оставался прежде всего лодочным домиком, никогда не превращаясь в офис, но являясь чем-то гораздо бо́льшим.

Мэйв превратила дом в райский уголок, чьи двери всегда открыты и где каждый мог почувствовать себя желанным гостем. Или почти каждый: Мэйв не была большой поклонницей фанаток Уильяма Суини, этих тощих образованных молодых девиц, одетых во все черное и темно-синее по последнему писку моды, которые приходили в качестве спутниц младшего редактора или менее известного писателя, но во время вечеринок, часто устраивавшихся в начале их проживания на Уиллоу-Лейн, не сводили глаз с Билла. Но Мэйв была очень щедрой по отношению к своим настоящим друзьям, к детям и их товарищам.

Мэйв было трудно выстраивать собственную карьеру. Она писала периодически, как будто накапливая материал в голове, а потом вываливая это все на бумагу, когда у нее выдавалась свободная минутка. Она публиковала свои стихотворения то в одном, то в другом литературном журнале и даже умудрилась издать небольшой сборник маленьким тиражом, но никогда не была уверена, заслуживает ли ее творчество похвал само по себе или просто является отражением репутации мужа. Снисходительный тон, который использовали коллеги и редакторы Билла, когда она спрашивала их о своей работе, подорвали ее уверенность в себе. Временами она с облегчением возвращалась к материнским заботам, позволяя Биллу сиять.

Соседям по Саутпорту нравилось, что Билл Суини привнес литературную известность в их небольшую деревню, наполненную старыми деньгами, дочерями американской революции, титанами бизнеса, издательского дела и средств массовой информации, юристами из престижных фирм и банкирами, как играющими по правилам, так и идущими против них. Мэйв же привнесла неожиданный оттенок хипстерства благодаря своим длинным вьющимся рыжим волосам, развевающимся юбкам и поэтической чувственности. Однажды она услышала, как одна из организаторов благотворительного вечера в саду сказала про нее: «Кто-то, похоже, заблудился по дороге из Вудстока». После этого Мэйв перестала ходить на благотворительные вечера. Она разъезжала по городу на «Веспе», делилась с пожарниками домашними помидорами и черничными маффинами в обмен на право срезать великолепные гортензии, которые росли перед пожарной частью, и устраивала дом с привидениями на Хеллоуин, так что даже долгая прогулка по подъездной дорожке того стоила. В то время как другие дома в Саутпорте, внесенные в Национальный реестр исторических сооружений, были чопорными и строгими, наполненными неудобной, зато соответствующей эпохе мебелью раннего американского периода, Уиллоу-Лейн больше походил на круглогодичный пляжный домик: ничего вычурного, чего нельзя было бы заменить. Как Мэйв любила объяснять гостям: «Потертый и модный до того, как «потертый шик» вошел в моду».

Пока Мэйв была здорова, она продолжала писать в своей собственной студии, зимнем саду со стеклянной крышей, который находился в дальнем крыле дома. Когда рак молочной железы дал метастазы и стало ясно, что надежды на излечение нет, зимний сад стал ее убежищем, наполненным растениями, музыкой и искусством, так как читать книги ей стало тяжело из-за химиотерапии.

Жизнь в Уиллоу-Лейн не была идеальной; ни у кого не бывает идеального детства. Повсюду бродили слухи о пьянстве и любви к азартным играм их отца, а болезнь матери висела над ними темной вуалью, но для сестер Суини не было лучшего места для взросления. Вода, причал, холмистая лужайка, крытый внутренний дворик, который служил всем, чем только можно, – от детского домика для игр до места проведения свадьбы, когда Лиза выходила замуж за Уита. Тут был гигантский батут, которым могли пользоваться все соседские дети, и живая изгородь из гортензий и ландышей, спрятанных вдоль каменной стены.

Уиллоу-Лейн всегда ассоциировался у сестер с отцовским смехом, песнями матери, светскими вечеринками и шумными играми в покер. Но, сидя сейчас во внутреннем дворике, Лиза также вспоминала и ссоры – баталии между сестрами из-за мальчиков, приглушенные споры между родителями из-за денег или из-за чего там еще могли ссориться супружеские пары. Пока Лиза потягивала из бокала вино, в ее голове внезапно появился вопрос:

– Думаешь, это то, из-за чего мама и папа всегда ссорились? Берди Такер?

– Надеюсь, что нет, – ответила Мэгги. – Надеюсь, мама об этом не знала.

Глава 7

Серена Такер не была первоклассным танцором. Она умела играть на флейте, отбивать вполне неплохой удар справа и писать сильные вступительные абзацы, но любой ее выход на танцпол требовал значительного количества алкоголя. Так и случилось этой ночью. Она явилась на поминки Уильяма Суини, преисполненная уверенности и любопытства, с полной решимостью заявить о себе, но примерно в середине второй хвалебной речи, стоило ей услышать перечисление литературных наград и достижений и похвалу от других писателей, ее бравада рухнула. К тому времени, как отовсюду послышались тосты и Уиллем Дефо предложил ей рюмку виски, она с благодарностью ее приняла, затем быстро последовала вторая. После этого танцы показались хорошей идеей и, возможно, единственным способом пережить остаток вечера, слившись с беснующейся толпой вместо того, чтобы стоять в стороне и наблюдать, что обыкновенно было вполне в ее стиле.

Сейчас же Серена сидела в баре отеля «Деламар», надеясь, что клюква с минералкой выведут из ее организма остатки похмелья и снимут стресс, который копился внутри ее с момента приезда в Саутпорт. Поминки. Виски. Уиллем Дефо. Она была рада, что вернулась в отель, поймав попутку вместе с другими скорбящими, направлявшимися на железнодорожный вокзал. Пройдя пешком полмили от станции до отеля, она быстро вырубилась, стоило залезть в кровать с балдахином и опустить голову на подушку. Роскошный отель был элементом расточительства, но Серена время от времени позволяла себе такую блажь, ведь для этого и существовали трастовые фонды, а качественная простыня и горячий душ стоили своих денег. Она провела утро в постели, глотая ибупрофен и разыскивая странички всех вчерашних гостей, чтобы убедиться, что в социальных сетях не появилось ее постыдных фотографий. Их действительно не нашлось. Очевидно, никто не хотел делиться прощальной ночью с широкой публикой. «Вот для чего нужны настоящие друзья», – подумала Серена.

После долгого душа она битый час читала в социальных сетях памятные сообщения с хештегом #УильямСуини: от президента, наградившего его Президентской медалью свободы, и известных писателей и редакторов, вспоминавших свое первое знакомство с работами Суини, до студентов, впервые открывших для себя его творчество. Ей пришлось оторваться от компьютера, чтобы отправиться на обед в деревню – сэндвич с индейкой, овсяное печенье и диетическая кола, все как обычно. После прогулки до гавани и обратно разум Серены прояснился, и она стала мыслить четче. Она ощущала нечто странное, гуляя по городу и проходя мимо домов друзей семьи – Уиндхэмов, Силлов, Ванкерков – и вспоминая, что она воспитывалась здесь, зная себя лишь наполовину, и только сейчас она обрела целостность. Довольно важное открытие. Есть ли на свете люди, которые испытывали нечто подобное?

Она оглядела бар отеля в поисках знакомых лиц, но Саутпорт изменился с тех пор, как она была ребенком. Изменились не люди, которых привлекал город – хорошо образованные, с традиционными взглядами, привыкшие ездить на работу в Нью-Йорк, но предпочитавшие жизнь в пригороде, – а люди в целом. Многие ровесники родителей Серены продали свои огромные дома на первой береговой линии и переехали в модные квартиры или в места с более теплым климатом. Оглядывая бар, Серена заметила, что лица изменились, но мода словно застыла во времени. Да здравствуют темно-синие блейзеры, которые носили как мужчины, так и женщины!

Серена подозвала официанта, чтобы заказать чашку супа. Это должно вернуть ее к жизни, вот только к какой?

С тех пор как шесть месяцев назад Серена обнаружила свою связь с семьей Суини, она успела подвергнуть сомнению примерно 98 процентов решений, которые когда-либо принимала в своей жизни, включая решение забрать подарочный сертификат на проведение ДНК-теста. Этот сертификат она выиграла на праздничной вечеринке в офисе. Та ночь была знаковой для «Стрэйт Ап»: запуск прошел отлично, отзывы были положительными, а деньги текли рекой, к чему молодые журналисты еще не успели привыкнуть, а опытные уже успели позабыть.

– Прям как в старые добрые времена, когда люди еще читали газеты, – сказал один репортер, поднимая тост за то, как им повезло запустить «Стрэйт Ап», набирающий популярность сайт, в нужное время.

Работавших в издании журналистов переполняла решимость рубить правду по всем фронтам: от политики до бизнеса, от спорта до творчества. Команда состояла из умных людей со связями, которые умели подсыпать перчинку. Сайт финансировался анонимным источником, но ни для кого не было секретом, что золотая девочка биотеха Кэти Макфарланд контролировала все финансы; по крайней мере, до тех пор, пока ее чудо-метод обследования не объявили мошеннической схемой, так что теперь она находилась под федеральным расследованием. Если «Стрэйт Ап» не найдет себе нового покупателя, сайт будет закрыт уже ко Дню труда, а все журналисты, включая Серену, верившие в свою миссию и оставившие стабильную работу в более авторитетных изданиях, останутся без средств к существованию.

Но в ту ночь, во время вечеринки в штаб-квартире компании в модном районе Шоу в Вашингтоне, в жизни Серены все было гладко. Работа мечты, любимый мужчина, с которым она встречалась уже несколько месяцев и которому тоже нравилась, даже несмотря на то, что проходила через ужасный развод. Плюс ко всему она наконец-то нашла путного парикмахера в Вашингтоне, который действительно разбирался в укладках для длинных волос, что довольно тяжело сыскать в столице коротких стрижек. Когда она выиграла свой приз в лотерее, ее редактор Джон, блестящий журналист из Бруклина, окончивший колледж Нью-Йорка и ставший руководителем почитаемой новостной организации, пошутил, что она наконец-то получит доказательства, что на сто процентов принадлежит к роду белых англосаксонских протестантов. Серена чересчур громко и долго смеялась, виной чему были выпитый мохито и тот факт, что она была влюблена в Джона еще с тех пор, как они вместе работали в «Зэ Поуст».

Родословная Серены действительно казалась безупречной. Она была единственным ребенком Митчелла и Ребекки «Берди» Такеров, ранее проживавших в Саутпорте, штат Коннектикут, а теперь поселившихся в Хоуб-Саунде во Флориде. Ее отец, уроженец Уильямса, владел небольшой страховой компанией, которую основал его дед на рубеже двадцатого века, а мать, Берди, была родом из Вассара и возглавляла правление известной библиотеки Пекуот, а также являлась победителем множества чемпионатов по теннису на протяжении 1980-х и 90-х годов, однако ее путь к вершине был остановлен травмой плечевого сустава, который не спасла даже операция Томми Джона. Митчелл коллекционировал электропоезда и превратил чердак в свою святыню, построив там гигантскую альпийскую деревню с железнодорожными путями, швейцарскими шале и коровами, пасущимися на лугах. Берди была более чем счастлива, не докучая ему, когда он играл со своими поездами. Митчи и Берди общались друг с другом лишь по необходимости и с предельной вежливостью, что делало их идеальной парой.

Серена была послушной во всем и не задавала лишних вопросов. С отличем окончила академию «Грин Фармс», защитила диплом по компаративистике в Вассаре и окончила магистерскую программу в Колумбийской школе журналистики. Она играла в теннис и каждое лето в начале августа проводила две недели в лагере в Нантакете без каких-либо возражений, хотя ей и было скучно оттого, что каждый год она делает одно и то же с одними и теми же людьми. Мать Серены всегда называла ее «серьезной девушкой», отчасти потому, что та всегда предпочитала слушать радио и смотреть новости, а не бегать по вечеринкам или за симпатичным парнем. Мать никогда не считала ее достаточно общительной и была расстроена, когда Серена отказалась участвовать в бале дебютанток, вместо этого уехав в Прагу по программе обучения за границей.

После окончания магистратуры Серена должна была стать продюсером утренних шоу – именно такую идеализированную картинку Нью-Йоркской жизни мечты рисовала перед собой ее мать, работавшая раньше помощником продюсера на «Эн-би-си Ньюс», но вынужденная бросить работу из-за замужества и материнства. Берди, полная решимости обеспечить дочери карьеру, которую сама не смогла получить, выбила ей место через знакомую. Дочь ее соседки по комнате в колледже работала продюсером на «Утреннем шоу», и Берди организовала для двух девушек ужин, убежденная, что Серена сумеет произвести должное впечатление и будет обеспечена на всю жизнь, а обеспеченная жизнь в ее представлении непременно включала в себя стильный лофт в Челси, где дочь будет жить в течение рабочей недели, а летние выходные проводить в Саутпорте. Поработав несколько лет и обеспечив себе должность продюсера, Серена будет готова к замужеству и детям, не потеряв при этом способность отбивать удар справа и завидную физическую форму. Берди видела будущее дочери как на ладони, и оно ее устраивало.

Но Серена удивила родителей, устроившись после окончания учебы на гораздо менее гламурную работу в Вашингтоне. Заинтересовавшись политикой в колледже и увлекшись изменившимся после 11 сентября глобальным ландшафтом, Серена устроилась репортером по вопросам национальной безопасности в «Вашингтон пост», освещающим работу Пентагона с целью информировать и просвещать американскую общественность, что заставляло Берди отвечать всем знакомым: «Она работает в той либеральной газетенке. Вряд ли протянет там более шести месяцев». За пятнадцать лет работы Серена сумела сделать солидную карьеру журналиста, проведя несколько лет в Гаагском бюро и освещая проблемы международного правосудия, прежде чем перейти в «Слэйт», где занялась сюжетами о Госдепартаменте. Вашингтонская тусовка устраивала Серену, являясь одновременно разносторонней и очень дружелюбной. Ей никогда не приходилось выходить за пределы своей зоны комфорта.

В «Стрэйт Ап» она сосредоточилась на вопросах пересечения дипломатии, национальной безопасности и прав человека, что было своего рода профессиональным вызовом и приносило личное удовлетворение. Серена превратилась в постоянную гостью некоторых политических подкастов и выражала взвешенную и четкую позицию, что уравновешивало беснования ведущих.

Для Берди, которая сомневалась, что написание статей для веб-сайта было серьезным шагом в карьере, участие Серены в подкастах еще раз доказало, что дочь застопорилась в своем развитии (как сказала Берди в своем бридж-клубе: «Раньше она хотя бы была журналисткой, а теперь ее называют блогером или подкастером. Все образование коту под хвост…»). Личная жизнь Серены разочаровывала мать едва ли не больше, чем ее профессиональные успехи.

В течение восьми лет, пока Серена строила карьеру, она жила с другом-репортером по имени Бен Коэн в отреставрированном доме в Джорджтауне недалеко от Думбартон-Оукс, жилье это она смогла приобрести благодаря трастовому фонду, открытому для нее бабушкой по отцовской линии. (Одно дело – работать журналистом; другое дело – жить как журналист. Серена держала свою личную жизнь в секрете от большинства своих коллег, но она включала в себя качественный кашемир, французское вино и дорогостоящий отпуск, а также должность в совете директоров нескольких благотворительных организаций, что обычно было недоступно для представителей прессы.) С Беном ее не объединял ни штамп в паспорте, ни обязательства, ни дети, ни даже кошка, и Серена была не против такого сожительства. Бен мог поднять ей настроение и никогда не давил, требуя от нее взаимности. Серена нравилась Бену за ее принципиальность и сосредоточенность – отнюдь не те качества, которые выделялись на сайтах типа «ОкейКупидон». В общем, с Беном Серена чувствовала себя в безопасности. Они говорили о работе, Вашингтоне и еще немного о работе, постоянно заказывали еду из ресторанов и смотрели вместе «Си-эн-эн» и «Фронтлайн».

Семья Такер оказалась не в восторге от того факта, что Бен еврей, поэтому трудно было представить, что все это закончится красивой свадьбой под зелено-белым тентом в полосочку на заднем дворе дома Такеров в сопровождении группы Лестера Ланина, но тем не менее в те редкие визиты, когда Бен приезжал в Саутпорт на выходные, Берди изо всех сил старалась вести себя подобающе, а отец, в то время уже вышедший на пенсию, практически не участвовал в обсуждениях, если они не касались поездов, страховки или его героя Джорджа Уилла, так что его вклад в общение был минимальным. Некоторые выходные скорее ощущались как месяцы.

Когда Бен съехал, шокировав Серену заявлением о том, что ему пора найти хорошую еврейскую девушку, на которой он мог бы жениться и с кем мог бы создать семью, ей было уже тридцать пять. Она искренне надеялась, что он шутит, пока тот собирал свою коллекцию пластинок, в которой было много джаза и мало чего-то, чему можно подпевать, однако поездка домой в Скарсдейл на девяностолетие бабушки правда убедила Бена в том, что ему нужно серьезно отнестись к своему будущему, найдя себе более заботливую девушку, и желательно менее блондинистую.

– Думаю, мне нужен кто-то, кто… лучше понимает мое происхождение, – объяснил Бен, пытаясь не встречаться глазами с Сереной. Год спустя в «Нью-Йорк таймс» появилась новость о его свадьбе с двадцатисемилетней девушкой по имени Тамар, закончившей Дьюкский университет и работавшей директором по финансам в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне. (Согласно колонке, они познакомились в еврейском лыжном клубе для одиноких сердец, что разозлило Серену еще больше, так как она в течение многих лет пыталась уговорить Бена покататься с ней на лыжах на западе, но он всегда отказывался, говоря: «Мой круг общения – это врачи, а не лыжники».)

– Ну что ж, теперь на тебе можно ставить крест, – произнесла ее мать после нескольких бокалов вина во время Дня благодарения. Она сказала Серене, что они продают дом в Саутпорте и навсегда переезжают во Флориду, добавив: – Какой смысл оставаться на северо-востоке страны, если внуков ждать больше неоткуда?

Это было жестоко даже для Берди, которая была спецом по резким замечаниям. Мать Серены и сама не особо-то наслаждалась своим материнством; Серену удивило, что она в принципе заговорила о внуках, на что Берди ответила:

– Это вполне логично. Что еще нам делать следующие десять лет?

Серена ничего не ответила.

Она испытывала облегчение не потому, что Бен съехал, а оттого, что переедут ее родители. Ей нужно было личное пространство. Сразу после прочтения новости о свадьбе Бена она немедленно подала заявление в Стэнфорд и была удостоена стипендии Джона Найта. Год, проведенный в Пало-Альто в окружении умных незнакомцев, которые не знали ничего о Бене или ее родителях, послужил идеальным способом начать все с чистого листа в плане личной жизни, а также идеальным толчком в профессиональной деятельности. Работа в «Стрэйт Ап» стала для нее скачком во всех смыслах, и она уверенно взялась за нее по возвращении в Вашингтон. Ставить на ней крест было рано, и она это знала.

Набор для ДНК-теста стоял на каминной полке. Был канун Нового года, и за две недели, прошедшие с вечеринки в офисе, она успела узнать, что Дин, тот классный парень, которого она встретила в баре в аэропорту Рейгана одной туманной ночью, на самом деле был счастлив в браке, а не находился в разгаре громкого развода, в чем он пытался ее убедить. Чувствуя себя подавленной, она отказывалась от всех приглашений в дорогущие рестораны от своих незамужних коллег и на небольшие посиделки, устраиваемые женатыми друзьями с детьми, которые собирались отпраздновать Новый год в 9 часов вместо полуночи, что совсем не устраивало Серену, которая считала этот час слишком драгоценным. Следующим утром она уезжала в Хоуб-Саунд на три дня. Распаковка ДНК-теста показалась ей позитивным и слегка дерзким способом начать новый год. Возможно, из этого родится какая-то история или, по крайней мере, личная статья, которую можно будет отправить в «Тайм» или другой журнал.

Шесть недель спустя, когда на имейл Серены пришло письмо с результатами возможных генетических совпадений, она чуть не рассмеялась, увидев заголовок: «Хотите познакомиться с другими Такерами? Они уже здесь». Нет, спасибо, она не хотела больше знакомиться ни с какими Такерами. Ее родителей уже достаточно для того, чтобы восполнить недостаток Такеров. Когда она кликнула по ссылке и увидела совпадение с Суини из Саутпорта, она буквально застыла перед компьютером, надеясь, что коллеги этого не заметят. Как будто в нее только что выстрелили дротиком с транквилизатором. Когда она вновь ощутила свое тело, на нее нахлынула волна облегчения. Серена всю свою жизнь чувствовала себя не в своей шкуре. Несмотря на то, что она унаследовала цвет волос матери, а характером была похожа на отца, она всегда чувствовала себя оторванной от Берди и Митчелла Такер, но до сегодняшнего момента не могла точно сказать почему. Она схватила вещи и выбежала из офиса: нужно было погулять и успокоить пульсирующие нервы.

Если бы у Серены был муж или тесная компания подружек, она бы тут же написала им: «Черт возьми, Уильям Суини – мой отец». Но у нее не было никого достаточно близкого, чтобы поделиться таким грандиозным секретом, так что она нашептывала эту информацию себе под нос, в бешеном темпе шагая по Национальному торговому центру, чтобы справиться с нарастающей паникой.

Тот факт, что она была дочерью Уильяма Суини, объяснял очень многое. Одиночество в детстве, неугомонность в колледже и радость, которую она обрела в отделе новостей, будучи частью команды, ставившей своей целью докопаться до правды. Когда Серена в старших классах открыла для себя писательство, ей показалось, что перед ней распахнулась дверь в потайной мир, который ее родители даже не пытались понять. («На твоем месте я бы взял несколько классов бухгалтерского учета наряду со всей этой литературой», – предупредил Митч Такер, высаживая ее у Вассарского колледжа.) Теперь же писательство, эта потайная дверь, связывала ее с Уильямом Суини, тем самым Уильямом Суини.

Пока Серена бродила от памятника Вашингтону к мемориалу Линкольна и обратно, она пыталась свыкнуться с новой информацией: у матери был роман; ее родители десятилетиями обманывали ее, и, возможно, отец даже не знал, что она не его биологическая дочь; у нее целая семья, которая понятия не имеет о ее существовании. Можно ли вообще верить этим результатам? Впрочем, каковы были шансы, что фамилия ее соседей по Саутпорту могла всплыть просто так? Серена указывала лишь свой адрес в Вашингтоне. Компания никак не могла знать, что она когда-то была соседкой Суини. Серена решила подойти к этому открытию так же, как и к любой другой истории – провести расследование, сформулировать вопросы, опросить ключевых свидетелей, а затем написать историю настолько правдиво, насколько это возможно.

В течение следующих двух месяцев Серена днем работала в «Стрэйт Ап», а по вечерам занималась проектом, который назвала «Проект блудная дочь». Как только она преодолела скептицизм по поводу того, что тест ДНК мог оказаться липой (он ей не был), она прочитала все написанное Биллом Суини и про него, что сумела найти, в том числе и мемуары «Моя Мэйв», которые дали ей представление о том, что происходило в Уиллоу-Лейн в тот период, когда сад пришел в упадок, а к дому постоянно приезжали медицинские сиделки. Из названия и самого текста было понятно, что Уильям Суини имел слабое представление о том, через что проходили Лиза, Мэгги и Триша в моменте и после смерти матери. Серене было жаль их, жаль своих сестер.

Она искала какие-либо упоминания о Берди Такер в его художественных произведениях и мемуарах, найдя только одно в книге «Миллионы миллиардов», его наименее успешном романе 1998 года, который в обзоре «Керкис» назвали «бледной сатирой на Уолл-стрит, с цинизмом «Горького плода», но без какой-либо человечности». (Билл Суини после такого вялого приема и низких продаж не писал ничего в течение семи лет.) Главный герой «Миллиона миллиардов», коррумпированный, но энергичный банкир, сдавшийся ФБР, был женат на женщине по имени Рэн, которая была описана как «амазонская блондинка, стройная шифровальщица, питающаяся джином с тоником и серной кислотой и свято верившая, что внешний вид нужно поддерживать любой ценой». В конце концов Рэн бросает своего сексуального мужа-уголовника ради тихой и безмятежной жизни с бухгалтером на побережье штата Мэн. Серена увидела в Рэн Берди Такер. Жестоко. «Выглядит так, будто он чувствовал себя брошенным любовником», – подумала она, не находя сил поверить, что кто-то уровня Уильяма Суини мог испытывать подобные чувства к Берди Такер, чемпиону клуба.

Серена размышляла, стоит ли поговорить с мамой по телефону или лично. В ее глазах единственным преимуществом личной конфронтации было то удовлетворение, которое она почувствует оттого, что одержала верх, пусть даже и на мгновение, но необходимость после этого смотреть в глаза отцу сводила на нет все плюсы. Вместо этого Серена воспользовалась подходом, к которому часто прибегала с интервьюируемыми: отправила имейл с указанием времени и расплывчатой темой, за которым следовал телефонный разговор, записываемый на диктофон. Серена обнаружила, что это располагало к ней потенциальных объектов истории, поэтому, когда она обращалась к ним уже с конкретными вопросами, они быстро уступали, не ожидая подобного напора. Ей нужно было, чтобы мать была с ней честна и рассказала все быстро, потому что последнее, чего она хотела, – это слышать подробности. Отношения Серены с матерью никогда не отличались особой близостью, и, вероятно, уже не смогут ее обрести.

После месяцев исследований, теорий и мечтаний о том, какой могла бы быть ее жизнь, если бы она открыла правду в течение тридцати восьми лет, а не последних пяти месяцев, разговор с матерью оказался коротким и элементарным, без извинений и удивлений. Когда настал день звонка, Серена, которая ранее брала интервью у известных диктаторов и предводителей банд, боялась разговора с матерью из-за необходимости произнести эти слова вслух и обвинить ее. Но она сумела собраться с силами:

– Я сделала ДНК-тест. Оказывается, Митчелл Такер не является моим биологическим отцом. Для тебя это новость?

Казалось, Берди ждала этого момента; ее голос был размеренным и спокойным.

– Полагаю, что твой отец – Уильям Суини. У нас с Митчем не было других детей, скорее всего, он был бесплоден. Но до сегодняшнего дня я не была в этом уверена, поэтому никому не рассказывала. Включая твоего отца. Митчелла. Твоего папы. – Затем Берди добавила: – Я не горжусь этим, Серена, и была бы признательна, если бы мы смогли оставить это между нами, но, конечно, решать тебе. Я понимаю, что ты вольна делать с этой информацией все, что захочешь.

На следующей неделе у Серены была назначена встреча с Кэпом Ричардсоном. Ей хотелось познакомиться с отцом, хотя в прошлом она уже и видела его десятки раз. Он считался местной знаменитостью. Когда рядом появлялся Билл Суини, его невозможно было не заметить. По крайней мере, для Серены он никогда не оставался незамеченным. На рождественской вечеринке у соседей, на прогулке с собакой, перекинувшись с Сереной несколькими словами и дружелюбно кивнув, на дюжине библиотечных мероприятий, где он очаровывал аудиторию своим умением рассказывать истории и чувством юмора… Но сейчас ей нужно было встретиться с ним в новом качестве. Серене хотелось встретиться не с местной знаменитостью, а со своим отцом.

Как любой хороший репортер, Серена знала, что в ее руках настоящий бестселлер, возможно, она даже могла бы написать собственные мемуары. Безусловно, этого было бы достаточно, чтобы заинтересовать издателя и успеть свалить из «Стрэйт Ап» до того, как он пойдет ко дну. Она решила приехать в Саутпорт, чтобы понять, стоит ли ей рассказывать об этом миру и как после этого изменится ее жизнь. Ей важно было знать, что она потеряет, и это касалось сестер Суини. Она принялась за работу, исследуя каждую из них. Каждой было что о себе рассказать.

Серена не видела их уже много лет, с тех пор как окончила колледж и уехала из Саутпорта. Наблюдая, как сестры танцуют вместе на поминках под старинную песню Боза Скаггза, смеясь и подыгрывая друг другу, Серена вспомнила их подростками, идущими домой из аптеки или с занятий парусным спортом в яхт-клубе. За версту было слышно, как они либо во всю глотку орут песни «Спайс Герлз», либо Лиза кричит за что-то на Мэгги, а Триша умоляет их прекратить ссориться. Серена всегда в такие моменты поднимала глаза от газеты и смотрела на них с большого кресла на веранде. Сестры Суини всегда ходили по середине дороги, не обращая внимания на машины, которые иногда сворачивали на их тупиковую улицу. Казалось, они считали, что машины их непременно подождут. Серену, которая была единственным ребенком в семье и всегда ходила по тротуару, поражала такая уверенность.

Но вот у матери Серены, которая терпеть не могла беззаботных Суини, это не вызывало ни капли восхищения. Она сигналила им из своей машины и прогоняла с дороги на тротуар, объясняя своей дочери: «Эти Суини думают, что вокруг них вращаются луна и звезды».

Это было правдой. Они так и жили.

Серена ожидала, что Суини изменятся намного больше в свои тридцать с небольшим, потеряв обоих родителей, взяв на себя тяжелое бремя и отразив на лицах все свое горе, но вместо этого она обнаружила себя пораженной их легкостью и энергией. (Еще одна причина, почему виски и танцы были хорошей идеей. Как иначе соперничать с этими сестрами?)

Лиза, обладательница темно-каштановых волос и бледной кожи, оставалась миниатюрной и с детства придерживалась одного и того же классического опрятного стиля одежды. В детстве Серена завидовала тому, как одевалась Лиза, ее темно-синим джинсам, французским свитерам в полоску и винтажным эспадрильям от «Папагалло». На поминки она надела простое черное платье, жемчужное ожерелье из трех рядов и балетки, и выглядела идеально. Серена была удивлена, что она вышла замуж за Уита Джонса, скучного, но вполне солидного парня, который предсказуемо превратился в ее отца, дополняя образ загаром от игры в гольф и залысиной. Лизу всегда окружали гораздо более симпатичные мальчики на регатах и занятиях балетом. Ходил слух, что она связалась с Грэем Каннингемом, местным плохишом и первым человеком, который продавал запрещенные товары. (Должно быть, это было правдой, потому что Грэй тоже пришел сегодня и выглядел великолепно, подобно Джейку Джилленхолу в его хорошие дни.) И все же Лиза вышла замуж за Уита, растила близнецов и жила неподалеку в большом викторианском доме с декоративным венком на двери, как и подобает девушке из Саутпорта. «В этой истории точно не все так гладко», – подумала Серена.

Мэгги, дикая Мэгги, «Безумная Мэгги», как ее назвал Билл Суини во время рождественской вечеринки у соседей. Мэгги была до безумия похожа на мать. Она ничуть не изменилась, сохранив свой светло-рыжий оттенок волос, загорелые плечи и большое количество браслетов на запястьях. Она до сих пор сводила с ума парней. Серена помнила, как однажды встретила в магазине семнадцатилетнюю Мэгги Суини в коротком сарафане, широкополой шляпе и замшевых сапожках, забежавшую купить диетическую колу, и все мужчины повернули головы в ее сторону, пока она неторопливо шла к выходу. Серена стояла у кассы, ожидая, когда кассир вспомнит, что она все еще здесь. Мэгги была великолепна тогда, и осталась такой же сейчас. Выше Лизы, с пышными формами, словно взятыми из каталога «Антропологии», в черном платье макси, усеянном белыми звездами, и с розово-оранжевым шарфиком в волосах. «У кого еще могло хватить смелости надеть такое на похороны?» – подумала Серена.

И наконец, Триша, которая удивила больше всего, потому что последний раз, когда они виделись, та еще носила брекеты. Теперь перед Сереной стояла высокая подтянутая девушка, которая выглядела так, будто может спокойно пробежать миллион миль без единого глотка воды. Это было ожидаемо. Серена вспомнила, что, будучи маленькой, Триша всегда прыгала и бегала. На заднем дворе Суини был гигантский батут, и, пока Серена делала домашнее задание в своей спальне наверху, она нередко могла наблюдать, как Триша прыгает на нем целый день. Теперь это была взрослая женщина с прямыми рыжими волосами, собранными в аккуратный боб, в дорогом платье-футляре и аккуратных серьгах с бриллиантами. На пальце не было обручального кольца, так что Серена предположила, что бриллианты она могла позволить себе сама. Она знала, что Триша работает юристом и последние несколько лет представляет свою семью, выступая перед прессой, давая интервью и рассказывая забавные и милые истории, напоминая всем об огромном наследии своего отца.

Во время поминок Серена наблюдала, как Триша бегает вокруг гостей как самый настоящий политик, с которыми Серена была знакома не понаслышке, пожимая руки коллегам своего отца, обнимая соседей и близких друзей и поддерживая зрительный контакт со всеми, кого встречала, пробираясь меж скорбящих, превратившихся в резвых гуляк. У Триши была задача, и она подходила к ней ответственно. Когда Триша направилась прямиком к группе из Йеля, к которой присоседилась сама Серена, Серена отлучилась в уборную.

Ни единого шанса поговорить ни с одной из сестер. О чем она только думала? Она была Сереной Такер, просто соседкой, и никогда по-настоящему не дружила с Суини.

Когда на экране телефона Серены вспыхнуло уведомление от «Нью-Йорк таймс», она почувствовала, что обязана вернуться в Саутпорт и сказать «прощай!» человеку, которого едва ли знала, если не считать его писательские работы. Она предполагала, что в библиотеке или яхт-клубе будут какие-то проводы, которые она сможет посетить, но, когда Люси Уинтроп сообщила ей, что рассылаются пригласительные на Уиллоу-Лейн, она подумала, что у нее есть право быть там и скорбеть со всеми.

Серена заскочила на поезд на станции Юнион Стэйшн в Вашингтоне. Она уставилась в окно и проехала Балтимор, Делавэр, Филадельфию, Ньюарк, Пенсильванский вокзал и, наконец, Стэмфорд, не думая абсолютно ни о чем, что было редкостью для ее живого ума. Она взяла напрокат машину на вокзале и поехала в Саутпорт по живописному маршруту.

Вернувшись, она вспомнила слова матери Берди об «этих Суини», о луне и звездах. Это была их вселенная, и Серене не было места в Уиллоу-Лейн.

Когда бармен поставил суп на стол, ее телефон запиликал. Сообщение от Кэпа Ричардсона. «Сестры хотят встретиться с тобой. Пожалуйста, перезвони утром, чтобы выбрать время».

1.Жан-Мишель Баския (1960–1988) – американский художник, считающийся одной из ведущих фигур неоэкспрессионизма. Автор самой дорогой американской картины, когда-либо проданной на аукционе: в 2017 году его картина «Без названия» (1982) была куплена на аукционе Sotheby’s за 110 487 500 долларов. До появления Бенкси также считался одним из самых успешных уличных художников, работая также с граффити. В 1996 году режиссер Шнабель снял биографический фильм «Баския», где художника сыграл Джеффри Райт, а Уорхола – Дэвид Боуи. – Прим. лит. ред.

2.Шеймас Хини – крупнейший ирландский поэт XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе 1995 года.

3.«Danny Boy» – известная ирландская баллада, написанная в 1910 году на слова английского юриста Фредерика Везерли.

4.Grateful Dead – американская рок-группа с лидером Джерри Гарсией, основанная в 1965 году в Сан-Франциско.

5.The Clancy Brothers – ирландская группа, исполнявшая музыку в стиле фолк. Была наиболее популярна в 60-х годах XX века.

Бесплатный фрагмент закончился.