Читать книгу: «Тишь»

Глава 1

ГЛАВА 1. ПУСТАЯ

В Кромке пахло солью, ржавчиной и жареным луком — и все три запаха дрались между собой, как псы на привязи.

Яся Ольхова шла по Верхнему ярусу, прижимая к груди деревянный ящик с печатью Меры. Внутри, в гнезде из войлока, лежал залоговый камень — серый, величиной с кулак, тёплый, как живой. Яся знала, что камни тёплые. Она таскала их четвёртый год подряд и давно перестала спрашивать, что внутри.

— Не тряси, — сказала она себе под нос. — Трясёшь — значит, интересуешься. А интересуешься — значит, полезут.

Ящик не отвечал. Камни вообще редко отвечали.

Утро выдалось ясное, и Кромка сверкала, как мокрый камень на солнце. Город спускался вниз ярусами — Верхний, где жили счётчики и торговцы рыбой; Средний, где пахло варёной требухой и краской; Нижний, куда Яся старалась не ходить без нужды. А под всем этим — Прорва. Чёрная воронка в сердце города, такая широкая, что противоположный край терялся в дымке.

Если долго стоять у парапета и слушать, можно было услышать, как гудит Нить. Яся слышала её всегда, даже когда не слушала. Как будто в соседней комнате кто-то тихо держал одну ноту на виолоне. Иногда нота была тёплая. Иногда — злая.

Сегодня она была никакая. Просто гудела.

— Эй! Рыжая!

Яся обернулась. Из переулка вывалился Костик, приютский, мелкий, с разбитой губой.

— Чего? — сказала Яся.

— Там это… — Костик задохнулся. — Там девчонка на лесах. У Мельника. Сорвалась.

Яся не помнила, как поставила ящик. Просто в какой-то момент он стоял на земле, прислонённый к тумбе, а она уже бежала.

Леса стояли у стены старой сушильни — три этажа кривых досок, перевязанных верёвкой. Наверху, вцепившись в перекладину, висела девочка лет семи. Пальцы скользили. Под ней — восемь метров и булыжник.

Внизу уже собралась толпа. Никто не двигался. В Кромке всегда так: сначала смотрят, потом думают, потом зовут Меру. Порядок важнее человека.

Яся не думала вообще.

Она остановилась, вдохнула и почувствовала Нить — как всегда, под левой ключицей, тонкую, натянутую, тёплую. Она не знала, как это объяснить. Это было похоже на то, как если бы у тебя в груди была струна, а ты знал, что если потянуть — мир подастся.

Она потянула.

Нить зазвенела.

Девочка упала — но не вниз. Она поехала вбок, медленно, будто проваливаясь сквозь воду, и мягко легла на кучу прелой соломы у стены. Солома даже не разлетелась.

Толпа выдохнула.

Яся стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как по левой ладони расползается холод. Так бывало всегда. Залог — это холод. Сначала в ладони, потом в груди, потом внутри пусто. Ты платишь.

Она подождала.

Холод прошёл.

Яся посмотрела на ладонь. Обычная ладонь. Она попробовала вспомнить, что потеряла. Так всегда делают: после залога надо честно проверить, что у тебя забрали. Какое-нибудь мелкое воспоминание — вкус чего-нибудь, цвет чего-нибудь.

Она перебрала: вкус хлеба — есть. Запах дождя — есть. Имя приютской кошки — Мурза, есть. Песня, которую пела тётя Нюра, когда развешивала бельё, — есть, даже с припевом.

Ничего не пропало.

Яся потрясла головой. Так не бывает. Она потянула Нить — сильно, по-настоящему, — и не заплатила.

И тут у неё в висках что-то щёлкнуло.

На четверть секунды она увидела не рынок, не толпу и не леса. Она увидела комнату. Низкую, с зелёным абажуром. Дождь стучал в окно, и чьи-то руки — женские, с тонкими пальцами и кольцом на безымянном — застёгивали ей куртку. Пахло мокрой шерстью и чем-то тёплым, вроде молока с мёдом.

А потом кто-то тихо засмеялся. Не зло. Просто тихо.

Комната исчезла.

Яся стояла на рынке, и её трясло.

— Ты чего? — спросил Костик.

— Ничего, — сказала Яся. — Ничего.

Из толпы уже пробирались двое. Яся узнала их сразу: серые плащи с серебряной ниткой по подолу, а на груди — молоток и весы. Мера.

Счётчики.

Они не бежали. Счётчики никогда не бегут. Они шли ровно, как люди, которым платят за спокойствие.

Первый — сухой мужчина с бородкой, — достал из сумки книгу. Не бумажную. Каменную. Тонкую плитку, на которой сами собой проступали строчки. Второй, молодой, смотрел на Ясю так, как смотрят на что-то, что надо будет потом описать в отчёте.

— Кто тянул? — спросил бородатый.

Толпа расступилась. Яся осталась одна.

— Я, — сказала она.

— Имя.

— Яся Ольхова. Приют на Сваях.

Счётчик провёл пальцем по каменной странице. Строчки поползли, зашевелились, как черви. Он искал.

Он искал долго.

— Ольхова… Ольхова… — бормотал он. — Приют… найдёныш… семь лет назад…

Он замолчал.

Молодой заглянул ему через плечо. Оба уставились в книгу.

Яся вытянула шею. И увидела.

В каменной странице, между двумя записями — «Ольгин, Тихон, залог: слух, срок: 4 года» и «Ольшанский, Пётр, залог: имя матери, срок: 11 лет», — была пустая строка. Ровно одна. Как будто кто-то аккуратно вырезал строчку и оставил дырку.

В дырке стояла одна буква.

В.

Бородатый счётчик закрыл книгу. Резко. Так резко, что камень щёлкнул.

— Ошибка, — сказал он. — Реестр повреждён.

— Тут написано «В», — сказала Яся. — Я видела.

— Реестр повреждён, — повторил счётчик, и голос у него был уже не такой спокойный. — Ты пойдёшь с нами.

— Куда?

— В Меру. Для уточнения.

Яся сделала шаг назад. Не потому, что боялась Меры. Просто если взрослый говорит «для уточнения» — беги.

И тут между ними встала женщина.

Она появилась так тихо, что Яся даже не заметила, откуда. Серая куртка, седые волосы, собранные на затылке, и глаза — бледные, как разбавленное молоко. На левой руке у неё была перчатка. Только на левой. И Яся почему-то сразу поняла, что под перчаткой нет руки.

— Доброе утро, счётчики, — сказала женщина.

Бородатый дёрнулся.

— Магистра Северин.

— Она пойдёт со мной, — сказала Северин. — Не с вами.

— Мера имеет право на первичный осмотр…

— Мера имеет право на всё, — согласилась Северин. — И всё же она пойдёт со мной. Потому что если вы заберёте её в Меру, к вечеру о ней будет знать весь Нижний ярус, а к утру — Немые. А мне бы не хотелось, чтобы Немые узнали о девочке, которая тянет Нить без залога, раньше меня.

Повисла тишина.

Молодой счётчик открыл рот. Бородатый положил ему руку на плечо.

— Это нарушение, — сказал он.

— Запишите, — кивнула Северин. — У вас же книга.

Счётчики ушли. Толпа начала рассасываться — быстро, как всегда, когда становится скучно или страшно.

Северин повернулась к Ясе.

Она смотрела долго. Не на лицо — на левую ладонь. Яся невольно сжала руку в кулак.

— Покажи.

— Зачем?

— Потому что я старая и мне можно, — сказала Северин.

Яся разжала пальцы.

Северин взяла её руку — правой, единственной, — и повернула к свету. Долго молчала. Потом отпустила.

— Как тебя зовут?

— Яся.

— Яся, — повторила Северин. — Скажи, Яся. Когда ты потянула Нить, ты что-нибудь отдала?

— Нет.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— И что ты почувствовала?

Яся заколебалась. Про комнату она не рассказывала никому и не собиралась.

— Холод, — сказала она. — В ладони.

— Холод — это знак залога, — сказала Северин. — Знак. Не сам залог. Холод приходит всегда. А вот что уходит…

Она замолчала. Посмотрела на Прорву — туда, где город обрывался в чёрную воронку.

— Яся, — сказала она наконец. — Так не бывает. Нельзя тянуть Нить и не платить. Нить — не река, из которой можно черпать ведром. Нить — это долговая книга. Кто-то всегда платит. Всегда. Вопрос только — кто.

У Яси по спине поползло холодом.

— Значит…

— Значит, — сказала Северин, — кто-то платит за тебя. Давно. И, судя по тому, что ты жива и не превратилась в Тень, платит много.

Она отвернулась и пошла к лестнице, ведущей вниз, к Среднему ярусу. Через несколько шагов обернулась.

— Ты идёшь?

— Куда?

— В Заруку, — сказала Северин. — В училище. Где учат не быть должником.

Яся стояла. Ящик с залоговым камнем так и остался стоять у тумбы, забытый. Костик куда-то исчез. Девочка, которую она спасла, ревела в объятиях матери — живая, целая.

Обычная жизнь продолжалась.

А Яся почему-то знала, что в обычную жизнь ей теперь нельзя.

— А если я откажусь? — спросила она.

Северин не улыбнулась.

— Тогда тебя найдут другие, — сказала она. — И вот они-то не будут спрашивать, что ты хочешь.

Она снова пошла вниз. Перчатка на левой руке висела пустая, и Яся вдруг отчётливо поняла: под ней нет не только руки.

Под ней нет ничего. И Северин не считает это потерей.

Яся догнала её через три ступени.

Они спускались по длинной лестнице — Верхний ярус, потом Средний, потом ещё ниже, к самой кромке Прорвы, туда, где стояло здание Заруки. Яся видела его раньше, но издалека: длинное, серое, без окон на первом этаже, с чёрными решётками на верхних. Она всегда думала, что это тюрьма.

Оказалось, тюрьма.

По дороге Северин не сказала ни слова. Только у самых ворот остановилась и спросила:

— Ты видела что-нибудь, когда тянула?

Яся молчала.

— Не ври, — сказала Северин. — Пожалуйста. Враньё — это роскошь, которую могут позволить себе люди с полной памятью.

Яся посмотрела на неё. На седые волосы. На пустую перчатку. На глаза, которые не спали двадцать лет и не собирались начинать.

— Комнату, — сказала она. — Зелёный абажур. Дождь. Женщина застёгивала мне куртку.

Северин закрыла глаза. На секунду. Всего на секунду. Но Яся успела заметить, как у неё дёрнулась щека.

— Магистра?

— Ничего, — сказала Северин и толкнула ворота. — Просто я думала, что это будет кто-нибудь другой.

— Кто?

Северин не ответила.

Ворота Заруки закрылись за ними с глухим стуком, и Яся впервые в жизни почувствовала, что Нить под её ключицей не просто гудит.

Она дрожит. Как дрожит человек, который узнал чей-то голос.

Глава 2

ГЛАВА 2. ЗАРУЧНИКИ

Зарука внутри оказалась не тюрьмой.

Тюрьмой она была снаружи.

Внутри был длинный коридор с высоким потолком, выкрашенный в цвет старой кости, и окна — огромные, от пола до потолка, забранные частой решёткой. Сквозь решётку лился серый свет Прорвы, и от этого казалось, что здание стоит под водой. Пахло мокрым камнем, мелом и кашей. Обычной, приютской, с комками.

Яся шла за Северин и считала шаги. Двадцать три шага до поворота. Потом ещё сорок. Потом лестница вниз — и снова коридор, только уже с дверями. На дверях были таблички, а на табличках — номера и буквы. «Артель 1-А». «Артель 1-Б». «Артель 2-А».

— Это что, классы? — спросила Яся.

— Артели, — сказала Северин, не оборачиваясь. — Класс — это когда ты один отвечаешь за себя. Артель — это когда за твои залоги отвечают ещё пятеро.

— И они тоже… платят?

— Нет. Они отвечают. Это разные вещи. — Северин остановилась у двери с надписью «2-В» и толкнула её. — Заходи.

Комната была небольшая, но светлая. Вдоль стен — столы, на столах — весы. Настоящие, медные, с чашечками. На одной чашке лежали камешки, на другой ничего. Весы стояли ровно и чуть покачивались, хотя ветра не было.

За столом у окна сидел мальчик.

Он был старше Яси — лет пятнадцати, наверное. Худой, с длинными пальцами и растрёпанными тёмными волосами, которые он то и дело смахивал со лба. Перед ним лежала раскрытая тетрадь, и он что-то писал, низко склонившись, — так низко, что нос почти касался бумаги.

— Гриша, — сказала Северин. — У нас новенькая.

Мальчик поднял голову. Посмотрел на Ясю. Потом на Северин. Потом опять на Ясю.

— О-она т-тянула без залога? — спросил он.

Голос у него спотыкался на некоторых буквах — как будто он шёл по лестнице и на каждой третьей ступеньке запинался.

— Тянет, — сказала Северин. — Гриша, проверь её. Мне нужно к счётчикам, пока они не написали в гильдию официальную жалобу. У нас часа два.

— Д-два часа, — повторил Гриша. — А потом что?

— Потом они напишут ещё одну, — сказала Северин и вышла, закрыв за собой дверь.

Стало тихо. Гриша смотрел на Ясю, Яся смотрела на Гришу.

— Ты всегда так делаешь? — спросила она.

— Что?

— Ну. Спрашиваешь «а потом что», когда взрослый уже ушёл.

Гриша чуть улыбнулся, одними губами.

— П-привычка, — сказал он. — Взрослые уходят, а последствия остаются. Обычно со мной.

Он встал, подошёл к весам и щёлкнул пальцем по чашке. Чашка качнулась.

— Это весы залога, — сказал он. — Садись.

Яся села. Гриша подвинул к ней весы.

— Положи руку.

— На что?

— На чашку. На пустую. Просто положи, и всё. Не колдуй. Не тяни ничего. Просто положи.

Яся положила ладонь на медную чашку. Металл был холодный.

Гриша сел напротив и раскрыл тетрадь.

— Теперь расскажи мне, что ты помнишь о себе.

— Что?

— Всё, что помнишь. С самого раннего. Как тебя нашли, где, кто нашёл. Что ты ела на завтрак. Как звали твою первую воспитательницу. Всё.

Яся нахмурилась.

— Зачем?

— Затем, что весы показывают, сколько у тебя осталось, — сказал Гриша. — Но они не показывают, что именно. Для этого нужен ты. Или я. Или кто-то ещё, кто знает, что было. Поэтому я спрашиваю. А ты отвечаешь. И если чего-то не можешь ответить — не ври. Просто скажи «не помню».

Яся помолчала. Потом сказала:

— Меня нашли на краю Прорвы. Мне было семь. Нашёл старик, который собирал металл. Он отвёл меня в Приют на Сваях. Как его звали — не помню. Как звали первую воспитательницу — не помню. На завтрак была каша. С комками.

— С комками, — повторил Гриша и записал. — Это хорошо. Каша с комками — это точно. Что ещё?

— У меня была подруга. Нюся. Мы с ней дрались с мальчишками из соседнего приюта. Я помню, как её зовут. — Яся подумала. — Помню, как её зовут, — повторила она тише. — Но не помню, какого цвета у неё волосы.

Гриша поднял на неё глаза.

— Это норм-мально, — сказал он. — Забывать мелочи — нормально. Все забывают. Даже без магии.

— А если это не без магии?

Он не ответил. Посмотрел на весы.

Чашка под ладонью Яси дрожала. Медленно, едва-едва, но дрожала — как будто что-то под ней пыталось просочиться сквозь металл.

— Странно, — сказал Гриша.

— Что странно?

— Весы не показывают залог. — Он наклонился, посмотрел на чашку снизу, потом сверху, потом сбоку. — Совсем. Ноль. Пусто. Так не бывает. Даже у меня, а я… — Он запнулся. — У меня не всё в порядке с залогом. Но даже у меня весы что-то показывают.

— А что у тебя?

Гриша помолчал. Потом сказал:

— Голос. Я его заложил, когда мне было двенадцать. Потом вернул. Но не весь. — Он пожал плечами. — Осталось вот это. — Он показал рукой на свой рот, на запинающиеся буквы. — Магистра говорит, это навсегда. Мне повезло, что я вообще могу говорить. Некоторые после возврата не могут.

— А зачем ты его заложил?

— Спасал сестру, — сказал Гриша просто. — Она тонула. Я не умел плавать. Я тянул Нить, чтобы её вытащить, и отдал голос. Мне было двенадцать. Я не думал.

Он сказал это без жалости к себе. Просто как факт.

Яся посмотрела на него другими глазами.

— И что с сестрой?

— Жива. — Гриша улыбнулся, и улыбка была настоящая. — Она живёт на Верхнем ярусе. Ей девять. Она не помнит, что я её спасал. Ей тогда было шесть. Но она жива, и это главное.

Он вернулся к весам.

— Ладно. Весы тебя не видят. Это плохо. Не потому, что ты плохая. Потому что тебя нет в системе. А если тебя нет в системе, Мера не может тебя защитить. И не может тебя контролировать. — Он помолчал. — А Мера не любит, когда не может контролировать.

— А Немые?

Гриша резко поднял голову.

— Кто тебе сказал про Немых?

— Магистра. Она сказала, что если бы меня забрала Мера, к утру обо мне узнали бы Немые. И что она не хочет, чтобы они узнали раньше неё.

Гриша закрыл тетрадь. Медленно.

— Немые — это плохо, — сказал он. — Не потому, что они злодеи. Они не злодеи. Некоторые из них — очень хорошие люди. Мой дядя был Немым. — Он сглотнул. — Но они верят, что страдание — это ошибка. Что если убрать память, убрать боль, убрать прошлое — мир станет добрее. И они начали с малого. Сначала помогали старикам, которые отдали всё и не хотели возвращать. Потом начали забирать залоги у тех, кто их держал. Потом — у тех, кто их не хотел отдавать. И теперь они забирают у всех.

— Зачем?

— Потому что верят, что это милосердие, — сказал Гриша. — Они забирают твою боль, твою память, твоё прошлое — и говорят «тебе станет легче». И иногда, правда, становится. А иногда ты просто перестаёшь быть собой. — Он посмотрел на Ясю. — И они не спрашивают, чего хочешь ты.

Яся долго молчала.

— А если я не хочу, чтобы мне было легче? — спросила она тихо.

Гриша посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — по-настоящему, широко, так, что стало видно, что он не такой уж и мрачный.

— Тогда ты в правильном месте, — сказал он.

Дверь открылась.

Вошла девочка. Ровесница Яси или чуть старше — лет четырнадцать. Тёмные волосы, забранные в тугую косу, прямые плечи, лицо спокойное, как у человека, который давно ничему не удивляется. Она несла стопку тетрадей и держала их так аккуратно, будто они были из стекла.

— Гриша, — сказала она. — Магистра просила передать тебе план на неделю. — Она положила тетради на стол и только потом заметила Ясю. — Это кто?

— Новенькая, — сказал Гриша. — Яся. Она тянет без залога.

Девочка посмотрела на Ясю. Долго. Взгляд у неё был ровный, без любопытства и без враждебности. Как будто она просчитывала.

— Без залога? — переспросила она.

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

Девочка подошла ближе. Яся невольно напряглась.

— Лида, — сказала девочка. — Лида Ворон. — Она протянула руку. — Не обижайся, но я должна проверить.

— Что проверить?

Лида не ответила. Она просто взяла Ясю за левую руку — за ту самую, на которой был холод, — и посмотрела на ладонь. Потом на тыльную сторону. Потом перевернула и посмотрела на запястье.

— Чисто, — сказала она. — Никаких следов изъятия. Никаких следов залога. — Она отпустила руку. — Это странно.

— Магистра тоже так сказала, — буркнула Яся.

Лида села напротив, рядом с Гришей, и сложила руки на столе.

— Ладно, — сказала она. — Раз новенькая, объясняю правила. В Заруке четыре артели. Мы в артели «2-В», это значит — второй год, третья по счёту. В артели шесть человек. Четыре заручника и двое… — Она запнулась. — Ну, нас сейчас четверо. Ты будешь пятой.

— А шестой?

— Шестого нет, — сказала Лида. — Ушёл. — Она не стала объяснять, куда. — Правила простые. Первое: в артели всё общее. Если у кого-то забирают залог, остальные должны знать. Второе: нельзя тянуть Нить в одиночку, если это больше мелкого фокуса. Третье: если чувствуешь, что залог уходит глубже, чем обычно, — говоришь сразу. Всем. Магистре в первую очередь.

— Почему?

— Потому что залог — это не просто «забыл что-то», — сказала Лида. — Это дырка в тебе. И если дырка слишком большая, в неё может заглянуть что-то извне. — Она помолчала. — Мы это проходили. В прошлом году. Один мальчик из «3-А» отдал слишком много и не сказал. Ночью через него прошла Тишина. Он теперь в лазарете. Не помнит, как его зовут.

Яся поёжилась.

— А ты? — спросила она. — Ты что заложила?

Лида посмотрела на неё. Долго. Потом сказала:

— Боль.

— Что?

— Я заложила боль. — Лида говорила ровно, без эмоций. — Четыре года назад. Не всю, но почти. Я не чувствую физической боли. — Она чуть улыбнулась, и улыбка была неприятная. — Это удобно. Можно драться, падать, резаться — и ничего. Но это значит, что я не знаю, когда мне опасно. Я могу истечь кровью и не заметить. — Она пожала плечами. — Так что, если увидишь, что я бледная или шатаюсь, — скажи. Я сама не пойму.

Яся молчала. Смотрела на Лиду, на её прямые плечи, на спокойное лицо — и понимала, что за этим спокойствием что-то есть. Что-то, что Лида не собиралась показывать.

— Теперь ты, — сказала Лида. — Что ты помнишь о своём залоге?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем. Я не знаю, что я отдала. И когда. И кому.

Лида переглянулась с Гришей.

— Это плохо, — сказала она.

— Почему?

— Потому что залог — это долг, — сказала Лида. — И у каждого долга есть держатель. Если ты не знаешь, кто держит твой долг, — ты не знаешь, когда и как его потребуют. — Она помолчала. — А его потребуют. Рано или поздно. Всегда.

Яся открыла рот, чтобы ответить, — и не смогла.

Потому что где-то глубоко, под рёбрами, она почувствовала, как Нить дрогнула. Не зазвенела. Не натянулась. Просто дрогнула, как дрожит земля перед землетрясением.

И в голове у неё снова, на секунду, мелькнула комната. Зелёный абажур. Дождь. И женский голос — тихий, усталый, — который сказал:

«Яся, не надо. Пожалуйста. Не надо».

Моргнула — и всё исчезло.

— Ты чего? — спросил Гриша.

— Ничего, — сказала Яся. — Просто… — Она потрясла головой. — Ничего.

Но Лида смотрела на неё очень внимательно. И в глазах у неё было что-то, чего Яся не ожидала.

Узнавание.

— Знаешь, — сказала Лида медленно, — я тебя где-то видела.

— Где?

— Не помню. — Она нахмурилась. — Это странно. Я помню всё, что видела за последние четыре года. Это… — Она запнулась. — Это тоже был залог. Мой залог. Я отдала не только боль. Я отдала… — Она замолчала. Потом тряхнула головой. — Неважно.

Но Яся уже поняла: Лида что-то вспомнила. И это что-то было связано с ней.

— Лида, — сказала она. — Пожалуйста.

— Не сейчас, — сказала Лида. — Мне надо подумать.

Она встала и вышла, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Гриша посмотрел на Ясю.

— Это было странно, — сказал он.

— Очень, — согласилась Яся.

— Она никогда никого не узнаёт. — Гриша почесал затылок. — Она даже меня не узнала, когда я вернулся из лазарета. А мы с ней два года в одной артели.

Яся смотрела на закрытую дверь.

— Гриша, — сказала она. — А что, если она видела меня раньше? До того, как я потеряла память?

Гриша помолчал.

— Тогда это значит, — сказал он, — что ты была в Кромке до того, как тебе исполнилось семь. И кто-то очень постарался, чтобы ты об этом забыла.

Он закрыл тетрадь и положил её в ящик стола— Добро пожаловать в Заруку, — сказал он. — Здесь все что-то забыли. Но обычно не так много, как ты.

Глава 3

ГЛАВА 3. ПЕРВАЯ ПЛАТАУрок Нитения проходил в подвале.Яся ожидала чего-то торжественного — свечей, кругов на полу, бархата. Вместо этого был низкий сводчатый зал, выкрашенный всё той же костяной краской, лужи подтёков на полу и двенадцать заручников, сидящих на деревянных скамьях, как в церкви, только без бога.Магистра Северин стояла в центре, заложив единственную руку за спину. Пустая перчатка висела вдоль бедра.— Нитение, — сказала она, — это не заклинания. Забудьте слово «заклинание». Заклинания — это то, что вы видели в уличных балаганах: фокусник шевелит пальцами, из шляпы летит голубь. Нить — не голубь. Нить — это долговая книга мира. Вы не приказываете ей. Вы просите. И просьба ваша стоит денег.Она подняла со стола медный шар размером с яблоко.— Кто мне скажет, что произойдёт, если я подниму этот шар Нитью?Тишина. Потом Гриша, сидевший через два места от Яси, поднял руку.— Он п-поднимется.— Верно. И что я за это отдам?— З-зависит от того, что вы выберете.— Именно. — Северин положила шар обратно. — Нить не берёт то, что ей вздумается. Она берёт то, что вы ей предлагаете. Это важнее всего, что я скажу вам сегодня, и важнее всего, что я скажу вам до конца года. Вы — не жертвы. Вы — плательщики. Вы выбираете валюту.Она обвела взглядом скамьи.— Плохой плательщик отдаёт то, что плохо лежит: случайное воспоминание, обрывок сна, вкус вчерашней каши. Так делают все новички. Это работает — месяц, два, три. А потом выясняется, что вы отдали всю свою жизнь по кусочкам, и от вас осталась одна обёртка. — Она помолчала. — Хороший плательщик отдаёт то, что решил отдать. Осознанно. По счёту. И записывает.Она щёлкнула пальцем, и на доске за её спиной сами собой проступили мелом три слова.ВЫБОР. СЧЁТ. ЗАПИСЬ.— Три правила, — сказала Северин. — Первое: выбирайте залог до того, как потянете Нить, а не после. Второе: считайте. Всё считается. Если вам кажется, что вы отдали мало, — вам кажется. Третье: записывайте. Каждый залог, каждую мелочь, каждую дату. — Она постучала по доске. — В Заруке есть выпускники, которые не помнят, как звали их родителей, потому что не записывали. И есть выпускники, которые помнят всё, потому что вели тетрадь. Разница между ними — не сила. Разница — дисциплина.Кто-то на задней скамье тихо хмыкнул.— Что-то не так, Стёпа? — не оборачиваясь, спросила Северин.— Никак нет, магистра.— Тогда не хмыкайте. Хмыканье — это залог, который вы платите мне вместо внимания.Яся прикусила губу, чтобы не засмеяться. Гриша рядом тоже дёрнул щекой.— Сегодня, — сказала Северин, — вы будете тянуть Нить осознанно. По-настоящему. Мелкий фокус, не больше. Каждый выберет свой залог сам — и назовёт его вслух до того, как потянет. — Она достала из кармана маленькие медные пластинки, похожие на монеты. — Это метки. Кладёте метку на ладонь — она нагревается, когда Нить отзывается. Так вы поймёте, что вы действительно тянули, а не просто напряглись и покраснели. Разбирайте.Пластинки пошли по рукам. Яся взяла свою — тёплую, шершавую, с выдавленным на ней числом «17».— Что надо сделать? — шёпотом спросила она у Гриши.— П-поднять что-нибудь, — сказал он. — Н-не тяжёлое. Перо. Камешек. Главное — назвать залог вслух.— А что ты назовёшь?Гриша поморщился.— У меня плохо с голосом, — сказал он. — Я не могу отдавать голос по кусочкам, у меня его и так мало. Я буду отдавать «вкус». — Он пожал плечами. — Я уже два года отдаю вкус. Я не помню, каков на вкус шоколад. Зато говорю.Яся посмотрела на него и вдруг почувствовала что-то острое, режущее — не жалость, а злость. На мир. На Нить. На эту комнату.— Ладно, — сказала она. — А я…— Ольхова.Северин уже стояла перед ней.— Встань.Яся встала.— Ты будешь первой, — сказала Северин.— Почему я?— Потому что у тебя нет залога, — сказала Северин ровно. — И я хочу, чтобы все в этой комнате увидели, как это выглядит. — Она повернулась к скамьям. — Смотрите внимательно. Это единственный раз, когда вы это увидите, и я не уверена, что это стоит повторять.По залу прошёл шорох.Северин поставила перед Ясей на стол медную чашку — обычную, из тех, что в приюте.— Подними её, — сказала она. — Не рукой. Нитью. И перед тем, как потянуть, назови залог.Яся смотрела на чашку.— Какой залог? — спросила она.— Любой, — сказала Северин. — Выбери что-нибудь маленькое. Что-нибудь, чего тебе не жалко. Запах скошенной травы, если ты его знаешь. Или вкус яблока. Или цвет первой воспитательницы.Яся подумала.— Я не помню скошенную траву, — сказала она. — И яблоко не помню. И цвет первой воспитательницы.По залу снова прошёл шорох, теперь громче.— Тогда выбери то, что помнишь, — сказала Северин, и в голосе у неё не было ни капли жалости.Яся подумала ещё.— Каша, — сказала она. — Каша с комками. Я помню, как она выглядит. Как серые камни в молоке.— Хорошо. Годится. — Северин кивнула. — Теперь слушай меня внимательно. Скажи вслух: «Я отдаю вид каши с комками». Потом потяни Нить. Потом положи метку на ладонь и смотри на неё.Яся положила метку на левую ладонь. Металл был холодный.— Я отдаю, — сказала она, и голос её дрогнул, — вид каши с комками.И потянула.Нить под ключицей натянулась, как струна, и мир — Яся даже не смогла бы сказать, как это происходит, — подался. Чашка дрогнула и поплыла вверх, ровно, медленно, на пол-ладони над столом. В зале кто-то ахнул.Метка на ладони стала горячей.Яся держала чашку в воздухе три секунды. Потом отпустила, и чашка мягко стукнула о стол.— Смотри на метку, — сказала Северин.Яся смотрела. Метка была горячей и на ней начали проступать тонкие линии — как трещинки на льду, только мельче.— Что это?— Это счёт, — сказала Северин. — Метка записывает, что ты отдала. Одна линия — один мелкий залог. Смотри, сколько линий.Яся смотрела. Одна линия. Ровно одна.— Одна, — сказала она.— Значит, ты заплатила, — сказала Северин. — Проверь себя. Ты помнишь кашу с комками?Яся закрыла глаза.И увидела.Серые комки в молоке. Ложка, погнутая с одного края. Тётя Нюра, которая всегда дула на ложку прежде, чем дать. Всё это было — целиком, в цвете, с запахом.— Помню, — сказала она. — Всё помню.В зале стало очень тихо.— Тогда ты ничего не отдала, — сказала Северин.— Но метка…— Метка нагрелась, потому что Нить отозвалась. Не потому, что кто-то заплатил. — Северин взяла метку двумя пальцами, посмотрела на свет. — Линия есть. А долга нет. — Она помолчала. — Так не бывает.— Значит, кто-то заплатил за меня, — сказала Яся.— Значит, кто-то заплатил за тебя, — согласилась Северин. — И заплатил только что. При мне. — Она повернулась и посмотрела на заручников. — Урок окончен. Все свободны. Гриша, Лида — останьтесь.Она не сказала им ничего нового.Она сказала только: «Пока она в Заруке, никто за её пределами не должен знать, что она делает. Если кто-то спросит — она пустая, без залога, никаких чудес. Если кто-то предложит ей колдовать вне уроков — она откажется». И отпустила их.Но Яся видела, как у неё дрожала рука. Единственная.Вечером в артели было тихо. Гриша сидел над тетрадью и что-то писал, низко склонившись, как всегда. Лида читала. Яся лежала на своей койке у окна и смотрела, как за решёткой медленно темнеет небо.Койка была жёсткая. Одеяло пахло мылом и чужим домом. Яся думала, что не уснёт, — и уснула, наверное, через минуту.И оказалась не в Заруке.Она стояла в комнате.Низкой, с зелёным абажуром на столе. Дождь стучал в окно — не в решётку, а в обычное окно, с занавеской, с геранью на подоконнике, и одна ветка герани была сломана и подвязана ниткой.Яся стояла посреди комнаты и понимала, что она здесь не гостья. Она здесь своя.Она знала этот пол — скол на доске у порога. Знала, что за дверью — узкий коридор и на стене там висит зеркало, у которого отбит угол. Она даже знала, как скрипит вторая ступенька на лестнице.Она была здесь раньше. Много раз.За столом под зелёным абажуром сидела женщина.Она была худая, с усталым лицом и растрёпанными волосами — тёмными, почти чёрными, не рыжими. На безымянном пальце — кольцо. Она что-то писала, низко склонив голову, и кончик ручки у неё был обгрызен.— Мама, — сказала Яся.Голоса не было. Она открыла рот — и не смогла.Женщина подняла голову. Посмотрела прямо на неё. И — Яся поняла это только через секунду — смотрела не на неё.Смотрела сквозь неё, на дверь.— Не надо, — сказала женщина тихо. — Яся, пожалуйста. Не надо.И в дверь постучали.Три раза. Ровно. Вежливо.Женщина встала. Она встала слишком быстро и задела стол, и зелёный абажур качнулся, и по стенам пошли тени, огромные, как птицы.— Пожалуйста, — сказала она. — Она ребёнок.Дверь открылась.В проёме стоял человек. Молодой ещё, не старый. Сутулый, в простом сером пальто, с мокрыми от дождя волосами. У него было усталое, доброе лицо — лицо человека, который пришёл не ссориться, а помочь.Он посмотрел на женщину. Потом перевёл взгляд — и посмотрел прямо на Ясю.Прямо на неё.— Здравствуй, — сказал он. — Ты, должно быть, Яся.Яся попыталась закричать. Не смогла.Человек присел на корточки, чтобы быть с ней одного роста. Так делают взрослые, которые хотят казаться меньше и безопаснее.— Твоей маме очень больно, — сказал он. — Ты это знаешь. Ты видела, как она кашляет. Видела, что она не встаёт по утрам. — Он говорил мягко, без нажима. — Я могу ей помочь. Совсем помочь. Но за это мне нужно кое-что от тебя. Немного. Совсем немного.Яся смотрела на него. Она не могла пошевелиться. Она не могла даже дышать.— Ты ведь хочешь, чтобы маме стало легче? — спросил он.И Яся — во сне, семь лет назад, в комнате с зелёным абажуром — кивнула.— Тогда скажи это, — сказал человек. — Скажи: «Забери, чтобы не болело».Яся открыла рот.И проснулась.Она сидела на койке, и её трясло так, что стучали зубы.За окном была ночь. За решёткой — чёрная Прорва, и над ней, далеко, огни Верхнего яруса.Гриша спал на соседней койке. Лида спала у стены. Всё было тихо, нормально, обычно.Яся подняла левую руку и посмотрела на ладонь.Метка.Маленькая медная пластинка, которую она не снимала, — она лежала на тумбочке. Яся сама её туда положила, когда ложилась.Но на ладони осталось пятно. Багровое, как ожог.И на пятне проступали тонкие линии. Яся посчитала.Их было шесть.Она не тянула Нить шесть раз. Она тянула один раз — днём, на уроке, при всех.Яся села на койке и обхватила колени руками.И тут дверь артели открылась.На пороге стояла Лида — босая, в рубашке, с распущенными волосами. Она смотрела не на Ясю. Она смотрела на её левую ладонь.— Я тоже это видела, — сказала Лида.— Что?— Комнату. Зелёный абажур. Дождь. — Она говорила очень ровно, но голос у неё был не свой. — Я видела это четыре года назад. Когда закладывала боль. — Она подошла ближе. — Яся. Этот человек. Он приходил и ко мне.Яся смотрела на неё.— Кто он?Лида помолчала. Потом сказала:— Его зовут Тихон Верес. Он был Первым Счётчиком Меры. — Она села на край койки. — А теперь он глава Немых. — Она посмотрела Ясе в глаза. — И он мой дядя.Конец третьей главы.

Глава 4

ГЛАВА 4. РЕЕСТР

— Твой дядя? — переспросила Яся.

— Двоюродный, — сказала Лида. — Но да. Дядя.

Она сидела на краю койки, и в темноте её лицо было почти неразличимо — только белое пятно рубашки и тёмная коса, распущенная по плечам.

— И ты знала? — спросила Яся. — Что он… что он делает?

— Я знала, что он Немой, — сказала Лида. — Это не секрет. Половина Нижнего яруса знает. Он не прячется. Он ходит по улицам, здоровается, помогает старухам донести корзины. — Она помолчала. — Он однажды дал мне конфету. На рынке. Я тогда не знала, что это он. Я просто взяла конфету у вежливого человека. А потом мама увидела и… — Она замолчала.

— И что?

— И ничего, — сказала Лида. — Мама не стала кричать. Она просто забрала у меня конфету и выбросила в Прорву. И потом три дня не разговаривала.

Яся смотрела на неё.

— А что случилось с твоей мамой?

Лида долго молчала. Потом сказала:

— Он забрал её память. Всю. Четыре года назад. Она не помнит меня. Она вообще ничего не помнит. Она сидит у окна и вяжет. Вяжет и распускает. Вяжет и распускает. — Голос у неё не дрогнул. — Ей сказали, что это милосердие. Что она была несчастна. Что теперь ей легче.

— А ей легче?

— Она не помнит, что была несчастна, — сказала Лида. — Так что — да. Наверное. Ей легче. — Она подняла глаза. — Только она не помнит и того, что была счастлива. Тоже. Он забрал всё. И хорошее, и плохое. Потому что нельзя забрать только плохое. Это так не работает.

Яся молчала.

— Яся, — сказала Лида. — Я четыре года пытаюсь понять, как его остановить. Я заложила боль, чтобы стать сильнее. Я учусь на одни пятёрки, чтобы попасть в Меру и получить доступ к реестру. Я всё делаю правильно. — Она чуть наклонилась вперёд. — А ты появилась из ниоткуда, тянешь Нить без залога, и он приходит к тебе во снах. Это не совпадение. Так не бывает.

— И что ты предлагаешь?

Лида посмотрела на неё.

— Я предлагаю узнать, что он с тобой сделал, — сказала она. — До того, как он придёт за тобой снова.

План придумал Гриша.

Он придумывал его два дня — молча, за тетрадью, что-то чертя и зачёркивая. Яся в это время пыталась учиться: тянуть Нить по команде, считать линии на метке, записывать залоги в тетрадь. У неё уже была своя тетрадь — тонкая, в клетку, с надписью на обложке, которую она вывела сама: «СЧЁТ».

За два дня она потянула Нить одиннадцать раз. Каждый раз — с разрешения Северин, под присмотром. Каждый раз — с залогом, названным вслух.

И каждый раз на метке появлялась линия.

Но она ничего не теряла.

Она проверяла себя тщательно, как учил Гриша. Перебирала воспоминания: каша с комками, скрип качелей во дворе Приюта, лицо Нюси, вкус варёной картошки, запах мокрой шерсти. Всё было на месте. Всё, кроме одного.

На третий день она не смогла вспомнить, какого цвета были стены в её комнате в Приюте.

Она помнила, что комната была. Помнила, что стены были — какие-то. Но цвет — нет. Просто серое пятно.

Она записала это в тетрадь. Три слова: «стены, цвет — пропал».

И никому не сказала.

Потому что если сказать — придётся признать. А если признать — придётся бояться. А бояться было некогда.

— Мера, — сказал Гриша вечером третьего дня, закрыв тетрадь. — Реестр.

Яся и Лида сидели напротив него за столом артели.

— Мой отец — счётчик, — сказал Гриша. — Не главный. Средний. Он ведёт книгу третьего яруса — там, где записаны все залоги Нижнего. — Он помолчал. — И он иногда берёт меня с собой. Не потому, что хочет. Потому что я помогаю переписывать. Я знаю планировку. Знаю, где стоит ночная смена. Знаю, что в архиве есть окно, которое не запирается с осени.

— Ты предлагаешь нам влезть в архив Меры, — сказала Лида.

— Я предлагаю тебе и Ясе влезть в архив Меры, — сказал Гриша. — Я не пойду. Если меня поймают — отца выгонят. А его нельзя выгонять. У него залог в камне — семнадцать лет стажа. Если его выгонят, он не сможет вернуть залог.

— А если поймают нас? — спросила Яся.

— Вас не выгонят, — сказал Гриша. — Вас ещё не приняли по-настоящему. Вы — заручники. Вас накажут и оставят. Это разные вещи.

Лида смотрела на него.

— А почему ты вообще нам помогаешь?

Гриша помолчал.

— Потому что я видел, что делает Верес, — сказал он. — Не на картинке. Вживую. — Он сглотнул. — Мой дядя был Немым. Я говорил. Он ушёл к ним, когда мне было десять. Через два года вернулся — пустой. Не помнил ни меня, ни сестру, ни своего имени. — Он посмотрел на Ясю. — А потом он умер. Не от магии. Просто умер. Потому что человек, который ничего не помнит, — это не совсем человек. И я не хочу, чтобы это случилось ещё с кем-нибудь.

Он открыл тетрадь и вырвал из неё лист.

— План, — сказал он. — Слушайте.

Архив Меры был не в самой Мере.

Сама Мера — гильдия счётчиков — занимала трёхэтажное здание на Среднем ярусе, с медными весами над входом и вывеской, которую перекрашивали раз в год. А архив был в подвале старой сушильни — той самой, у которой стояли леса. Сушильня давно не работала, но подвал под ней был сухой и крепкий, и Мера снимала его уже двадцать лет.

— Почему не в главном здании? — спросила Яся.

— Потому что там сыро, — сказал Гриша. — Прорва гудит. Камни в сырости портятся. А архив — это залоговые книги. Если книга испортится, залоги в ней… — Он поморщился. — Никто не знает, что. Но ничего хорошего.

Они вышли в полночь.

Кромка ночью была другой. Днём она шумела, торговалась, пахла луком и рыбой. Ночью она молчала — и в этой тишине Прорва гудела особенно отчётливо. Яся слышала Нить под ключицей, и Нить была недовольна. Как будто город поворачивался во сне и не хотел, чтобы его будили.

Гриша довёл их до сушильни и остановился.

— Дальше не иду, — сказал он. — Окно вон то, с левой стороны. Второе от угла. Оно с осени не запирается — там задвижка сломана. — Он посмотрел на Ясю. — Внутри будет темно. Тяните Нить осторожно. Мелко. Свет — это тоже залог. Но если отдавать по чуть-чуть, хватит на полчаса.

— Что мы ищем? — спросила Лида.

— Книгу залогов третьего яруса, — сказал Гриша. — Ту, которую ведёт мой отец. — Он помолчал. — И ещё одну. Личную книгу Первого Счётчика. Она должна быть там же, в отдельном шкафу.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что отец один раз обмолвился. — Гриша смотрел в темноту. — Он сказал: «Реестр реестром, а личную книгу он из архива не выносит. Боится». — Он обернулся. — «Он» — это Верес. Верес был Первым Счётчиком. И после него осталась книга, которую он вёл лично. Если что-то с тобой случилось, Яся, — это записано там. Не в общем реестре. В личном.

Лида кивнула.

— Пошли, — сказала она.

Окно действительно не запиралось.

Оно открылось с тихим скрипом, и Яся, подсаженная Лидой, скользнула внутрь первой. Пахло пылью и старой бумагой. Пол был каменный, холодный.

— Свет, — прошептала Лида.

Яся потянула Нить.

Она сделала это осторожно — как учила Северин. Выбрала залог заранее, назвала его про себя («пятно на рукаве от варенья, которое я никогда не любила») и потянула.

По подвалу разлился мягкий свет. Не от свечи — просто воздух стал светлее, как будто в комнату впустили рассвет.

На метке на левой ладони появилась двенадцатая линия.

Она не стала проверять, помнит ли она пятно от варенья. Не сейчас.

Подвал был огромный.

Стеллажи уходили в темноту — ряд за рядом, до самого дальнего конца, где свет уже не доставал. На полках лежали камни.

Не книги.

Камни.

— Это и есть книги? — прошептала Яся.

— Нет, — сказала Лида. — Это залоговые камни. Каждый — чей-то залог. — Она прошла вдоль стеллажа, всматриваясь в таблички. — А книги — вон там. В конце.

В конце подвала стоял шкаф из тёмного дерева, запертый на медный замок. Замок был размером с ладонь, и на нём были выгравированы весы.

— Заперто, — сказала Яся.

— Естественно, — сказала Лида. — Отойди.

Она положила руку на замок.

— Что ты делаешь?

— Тяну Нить, — сказала Лида. — Не так, как ты. Иначе. — Она закрыла глаза. — Я не умею открывать замки. Но я умею ломать. Это проще.

Она потянула.

Яся почувствовала это — как будто кто-то дёрнул струну не в лад. Нить под ключицей отозвалась резко, зло, и по подвалу прошёл сквозняк.

Замок щёлкнул и рассыпался. Медные части упали на пол с тихим звоном.

Лида открыла глаза.

— Больше не могу, — сказала она. — Сегодня я больше не могу. — Она посмотрела на свою левую ладонь, но ничего не сказала.

Яся открыла шкаф.

Внутри лежали книги. Настоящие книги — тяжёлые, в кожаных переплётах, с медными застёжками. На корешках были выдавлены номера.

— Третий ярус, — сказала Лида, проводя пальцем по корешкам. — Вот. Тридцать один — тридцать пять. Это годы.

Она вытащила одну — ту, что была за 31-й год. Открыла.

Страницы были исписаны мелким почерком. Каждая строка — имя, залог, срок, дата. Сотни строк. Тысячи.

— Это все залоги Нижнего яруса за год, — сказала Лида. — Здесь есть и мой. — Она перевернула несколько страниц и остановилась. — Вот. «Ворон, Лидия. Залог: болевая чувствительность. Срок: бессрочно. Дата: 4-й день весны, 34-й год».

Яся смотрела на строчку. Просто строчку. Имя, слово, слово, слово.

— А где я? — спросила она.

Лида листала. Страница за страницей. Год за годом.

— Яся, — сказала она. — Тебя здесь нет.

— Как нет?

— Вообще нет. — Лида подняла на неё глаза. — Ты не записана ни в один год. Ни в один реестр. — Она помолчала. — Ни в один.

Яся почувствовала, как холод пополз по спине. Тот самый холод — залоговый, но теперь он был не в ладони, а везде.

— Тогда где я?

— Здесь, — сказала Лида.

Она вытащила вторую книгу.

Она была тоньше остальных. Без номера на корешке. Без года. Только три буквы, выдавленные на переплёте:

Л.К.

— Личная книга, — прошептала Лида.

Она открыла её.

Страницы были исписаны другим почерком — ровным, аккуратным, почти каллиграфическим. Тот же почерк был в записке, которую Яся однажды видела в столе Северин.

Лида переворачивала страницы медленно.

— Здесь не залоги, — сказала она. — Здесь… записи. О людях.

Она остановилась.

— Вот. «Ольхова, Яся. Возраст на момент договора: семь лет. Договор заключён добровольно, в присутствии свидетеля — матери. Предмет договора: весь личный залог, включая память, срок — до совершеннолетия». — Лида замолчала. Потом прочитала дальше: — «Оплата произведена единовременно. Получатель: мать, Ольхова Мария, лечение от рубца Тишины». — Она подняла глаза. — Яся, это договор. Настоящий договор. Ты его подписала.

— Я не подписывала, — сказала Яся.

— Здесь стоит отпечаток, — сказала Лида. — Детский. Ладонь.

Яся смотрела на страницу.

На странице был отпечаток — маленький, аккуратный, пятипалый. И под ним — две буквы, выведенные неровным детским почерком:

Я. О.

— «Договор действителен до совершеннолетия», — прочитала Лида. — «По истечении срока остаток переходит в собственность держателя». — Она замолчала. — Яся. Когда у тебя день рождения?

Яся не помнила.

Она никогда не помнила.

В Приюте всем найдёнышам ставили одну дату — день, когда их нашли. Ей поставили седьмой день зимы. Но это была не её дата. Это была дата, когда её нашли.

— Я не знаю, — сказала она.

Лида перевернула страницу.

— Здесь дальше, — сказала она. — «Срок действия договора истекает в день четырнадцатилетия означенной». — Она посмотрела на Ясю. — И указана дата.

— Какая?

Лида не ответила сразу.

— Лида. Какая дата?

— Через три недели, — сказала Лида. — Двадцать первый день осени.

Яся стояла в подвале, среди тысяч чужих залогов, и смотрела на страницу.

Три недели.

— Что будет через три недели? — спросила она.

Лида посмотрела на неё. И в её глазах было что-то, чего Яся раньше не видела.

Страх.

— Тогда он придёт за остатком, — сказала Лида. — И остаток — это ты.

Где-то наверху скрипнула дверь.

Яся и Лида замерли.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Кто-то спускался по лестнице в подвал.

— Свет, — прошипела Лида. — Погаси.

Яся потянула Нить — резко, неосторожно, забыв про счёт. Свет погас.

Они стояли в темноте.

Шаги приближались.

И тогда Яся услышала голос.

Мужской, усталый, знакомый.

— Я знаю, что вы здесь, — сказал он. — Выходите. У нас мало времени.

Пауза.

— Гриша мне всё рассказал.