Читать книгу: «Пришельцы из звёздного колодца»

Клён над потоком

Пелагея в роли феи неудачницы

Околоземный город-спутник завис над Северным полюсом. Волшебная планета простиралась внизу, и сравнить её по цвету можно было и с васильковым сапфиром, и с зыбким аквамарином, и с мерцающим размытым, прозрачно-фиолетовым аметистом. Она включала в себя всё их сияние и великолепие. Живой космический кристалл – Земля. И Пелагея, стоя на смотровой, довольно обширной площадке, давилась слезами от вида её, не заслуженной ничем, божественной красоты.

Сколько чудовищных травм, зарубцевавшихся ран и тёмных снов о прошлом таила в себе её необъятная память. А сами они, разумные и только собирающиеся таковыми стать, странные создания разве не являлись также её сохранителями и не тащили в себе, как наследие предков, те же упрятанные в глубинах всеобщего подсознания страшные сваленные комья былых не прощаемых грехов? Или прощаемых? Кто ответит? Если Высшего открытого Суда пока что над человечеством не было. А индивидуальный, – да. Он происходит всегда, но над каждым ли?

Спутник носил имя Борей. Имя северного ветра, имя русского оружия прошлой Эпохи глобальных войн…

Рядом веселилась группа молодых ребят и девушек. Девушки выделялись оригинальными и, можно сказать, нарядными комбинезонами, созданными, скорее всего, по индивидуальному замыслу каждой. То есть, они уже пришли сюда в своей личной одежде. Тогда как парни выглядели стандартно, облачённые в те комбинезоны, какие и полагались всем посетителям спутника.

Пелагея спросила себя, а что именно её привлекло к этой стайке вчерашних школьников? Она пригляделась и выделила сразу же одного из них. Стройный и высокий мальчик стоял он на ощутимой дистанции от всех. Он не смеялся, даже не улыбался, а сосредоточенно вглядывался через панорамную стену в то, ради чего сюда и приходили, В космос, собственно. Однако же, и особого восторга она в нём не уловила, он словно вслушивался в некие голоса, идущие снаружи, которые по понятной причине отсутствовали. За стеной смотровой площадки царила вековечная, начиная от точки создания всего, тишина,

Парня никто и не затрагивал из группы, не потому, что пренебрегали, или он пренебрегал, – нет, этого не чувствовалось. На редкость сплочённая и дружная группа. Пелагея сразу же ухватывала сам общий дух любой компании, Кто за кавычками любой, ситуативной даже, коллективной психики, она обычно ощущала. Тут другое, -принимали: не хочешь нашего общего веселья, так и туманься себе наедине.

Приглядевшись уже откровеннее, Пелагея не заметила и тени того сложного комплекса чувств и скрытых переживаний, что бывают свойственны таким юным одиночкам в молодёжных коллективах. Молодой человек, казался преисполненным очевидной самодостаточности,

Она подошла к юному человеку, не сумев себе отказать в этом в силу странного беспокойства, решила разглядеть его поближе, чтобы уяснить, что за всплеск она в себе ощутила? А подойдя вплотную, внезапно узнала его. Он-то её нет. Да и не мог, поскольку и не видел её никогда.

Тут у Пелагеи настолько не забыто, хотя и без давней остроты, защемило нерв души. Одно дело то изображение, что и послала ей вдруг то ли подруга, то ли недруг, – прошлая соперница, короче, другое – живой человек в реальном своём теле и весе, что и стоял рядом.

Нет, Пелагея не страдала тайным изъяном, женской слабостью, и вовсе не отслеживала судьбу своей давней соперницы. Той самой, которая и породила сего высокорослого гордеца – своё подобие в мужской только форме. Она им невероятно гордилась, она хотела вдарить по глазам Пелагее, узнав, что та вернулась на Землю. На, гляди! Какого красавца я поставила на крыло. И заметь себе, без особого вклада папаши в его становление. Только я одна! У тебя такой разве есть? Нет. Одни девки у тебя. Мой великолепный гипербореец, не в пример неуклюжему отцу – неудачнику. мой вклад в будущее человечество, избыточно обременённое некачественными порождениями и далёкими от совершенства людьми.

Его мать Карина Венд считалась немкой, не будучи ею ни единой каплей своей крови. Исконно-русская. Пелагея это выяснила. Когда-то один профессор из восточной части Германии, приглашённый прочесть курс лекций по истории религиозных войн в одну из московских Академий, обнаружил в детском городке глазастое белокурое сокровище – крошечную девочку Карину. Её мать погибла, а родственников как-то не оказалось в наличии. Или не до неё им было. Коллега погибшей матери девчушки, – а папаша предпочёл остаться где-то в тумане неизвестности, да так оттуда и не вынырнул, – указала бездетному немцу на то, что ребёнка можно удочерить. Одарённое по всем параметрам дитя необходимо пристроить в особенную семью, интеллектуальную, прочно оседлую, подходящую для дальнейшего её развития и становления. Условие такое, – чтобы родители не имели связи с космическими структурами. Люди оттуда дают самое статистически значимое количество сирот. Женщина же узнала случайно, что жена профессора жаждет для себя ребёнка и занята поисками именно девочки, желательно европеоидной, дабы у малышки по мере её взросления не возникало ненужных расспросов, почему я не похожа на вас?

И вот старик со своею старухой, а профессор был стар, вывезли русскую снегурочку в свои старые Альпы, где и воспитали её в нерусской среде. Правда, и русским языком она овладела в совершенстве. Но вот правду о подлинной русской природе самой девочки старики утаили, внедрив в неё миф о своём семейном чуде – чуде зачатия в утробе девяностолетней матери. Наша. Кровная дочь. Точка. И это их право. Насколько право было глубинно-справедливым по его существу? Их никто не осудил, а сами они искренне забыли о том, что дочь была найдена на просторах Русской необъятной равнины.

Подойдя сбоку, Пелагея заглянула в сосредоточенное лицо юноши. Он не придал значения, что его изучают.

«Нет, Карина!», – злорадно решила Пелагея. – «Он на тебя не похож. Как ни напитана ты профессорской премудростью дома своих приёмных родителей, но до чего же и ограничена всегда! Раскрашенное статичное изваяние, сошедшее с какого-нибудь постамента, вроде одной из архаичных скульптур древнего фонтана Дружба народов, скажем. Улыбка напоказ, декоративная красота, а душа твоя черства, себялюбива и бездарна». Стоп! Тут Пелагея одёрнула себя.

«Ты не девушка, моя милая, чтобы впадать во внутреннюю истерику, реанимировать злую ревность, опускаться в настолько и нижайшие уровни своего существа»!

А ведь сын мог быть и её собственным. А вот каким бы он был? У Пелагеи рождались только дочери. Три дочери как в земных сказках. Только обитали они в другой сказке – на далёкой планете, почти сплошь покрытой океаном. На планете, названной её именем – Пелагея-бусинка. Такой вот дар преподнёс ей муж и отец её дочерей, весьма преуспевший в космическом масштабе деятель.

«Майн Гот!», – воскликнула Карина, когда они общались по скайпу, – «Ты такая плодовитая оказалась! А ведь такая маленькая по виду, такая щупленькая. На Земле тебе не позволили бы родить и одного ребёнка…»,

«Такая страшненькая, такая неказистая», – добавила Пелагея и засмеялась.

«Твой муж, как я осведомлена, тайный долгожитель», – сказала Карина. – «Тебе с ним как живётся? Конечно, он давно уж выбыл из категории космических странников, и сделал себе блестящую карьеру в ГРОЗ, став там главным. Бывает же такое! Ты и такой выдающийся человек рядом…»

«Не знаю, кому и как с ним живётся, – ответила Пелагея. – Он на данный момент не мой муж. И уже давно».

«Выходит, ты одинока? Как и я…», – Карина вдруг опровергла мнение Пелагеи, что она чёрствая и неискренняя, став задумчивой и печальной. – «Мой сын вырос. Ты же знаешь, как резко мальчики отдаляются от своих матерей, когда взрослеют..

И она показала бывшей подруге и бывшей уже сопернице видеоизображения со своим сыном.

«Я не жила и не живу в одиночестве. Никогда», – сказала ей Пелагея.

Пелагея давно жила на той самой новооткрытой планете. Так уж сложилось. И она вовсе не была безупречной сама, обманув себя даже в минуты воспоминаний о дочерях. Да ей и не надо было вспоминать дочерей, поскольку она о них и не забывала никогда, а вот…

Вот, вот! Одну из дочерей она помнить не то, чтобы не желала, а боялась всегда ворошить память о ней. Та дочь родилась у неё первой. Тот самый случай, когда вины вроде бы и нет, а она есть. Дочь по имени Вика для матери не явилась некой «победой – викторией», а только её своеобразной аллергической «ягодкой – клубничкой», и что называется, выпала из прорехи кармашка её собственной судьбы навсегда. Была отдана мамочкой добровольно бездетным родственникам, а те потребовали, – девочку не тревожить, о себе не напоминать. Отец в данной конфигурации ничего не решал, поскольку о рождении дочери не знал, любимым мужчиной так и не стал, а был тем, о ком вспоминать не хотелось, а потому и незачем. Но краем зрения и слуха, краем неспокойного сердца, информационным короче способом, Пелагея о дочери кое-какое представление имела, и было оно по любому не беспечальным. Девочка не получилась красавицей, не развилась в уникальную умницу, хотя и не бракованной совсем-то уж, а вот будет ли счастливой, неизвестно. Но мать как-то и в этом сомневалась, поскольку сама же изначально дочь свою обделила любовью, да и фей-дарительниц к девочке никто не пригласил. На Земле они где-то попрятались, затаились, если и обитали когда-то открыто…

Она ощутила, как прилив жара изнутри, то особое состояние, чему не знала словесного определения. Она увидела будущее брошенной дочери, как-то непостижимо привязанной к тому, кого она и обошла вокруг как монументальную колонну.

Он хмыкнул, но принял вид безразличия к чудачеству маленькой незнакомой тётеньки. Пелагея закрыла глаза и разочарованно выдохнула зажатый внутри воздух. Нет! Её дочь и тут болталась где-то по самому краюшку того сияющего контура, что вычерчивала судьба вокруг красавчика. А то и за его пределом, поскольку невзрачной и неудачно-случайной девочке с ним рядом не просматривалось. Может, она и выглянет пару раз с девичьей печалькой из-за плеча той, кто станет для него по-настоящему ценной, и всё! Чудес не просматривалось. Отринутая доченька – метафорическая хроменькая уточка будет лишь незаметной подружкой той феерической птицы, к кому фея счастья, всё же, заявилась. И не удастся ей сбросить свои серые пёрышки никогда. А всё же…

Пересечение судеб будет, но с кем-то, кого нет у Пелагеи в дне сегодняшнем. И такое вот будущее не просматривалось уже в силу невероятно отдалённой перспективы, сходящейся в незримую уже точку. В мистической же и обратной перспективе Пелагея ясно видела, что сын соперницы каким-то чудом даст продолжение её линии, – то, от чего отказался его отец.

– Уф! – она отчего-то вспотела. Она сочла себя умалишённой, пусть и на краткий миг. Но образ возник, и словно бы получил право на грядущее воплощение. Она увидела, – тем самым третьим своим глазом, – забавного ребёнка –девочку, светленькую и глазастую, которой придётся родиться в таких местах, кои в сказках названы тридесятым царством – тридевятым государством, когда у юного человека рядом останется за плечами не только его юность, зрелость, но и непостижимо насыщенный, запутанный длинный путь, где он потеряет больше, чем обретёт. Кем она, сей милый хрономираж, будет? Дочкой или внучкой? Кто, спрашивается, вмонтировал в Пелагею такую вот престранную особенность, не дар, поскольку проку в нём не было никакого и ни для кого. А может, всё блажь и временное помутнение сознания? Да и проверить ничего невозможно. Осталось только дожить до собственного же пророчества самой себе. Лик ребёнка возник изумительно ясный и забавный, а финал грядущей сказочки отчего-то тягостно томил тёмной и взбаламученной неопределённостью…

Затяжной диалог с сыном бывшей соперницы.

Встав рядом ещё ближе к панорамной стене обзора, она обратилась к знакомому незнакомцу, – О чём задумался?

. Он не без удивления взглянул на невысокую женщину с большой тёмной родинкой в центре лба. Пелагея не без умысла оставила родинку и не позволила её удалять ни в детстве, ни потом. Родинка давала ей не только то, что её запоминали с первого взгляда практически все, а и счастье. Личное счастье и везение во всех начинаниях и замыслах. А то, что когда-то у неё из любящих рук вырвали возлюбленного, что же, и это впоследствии принесло ей жизненную удачу. Она стала женой человека, подарившего ей, Пелагее, целую планету. А вот отец сына соперницы стал рядовым агропоселенцем в одном из купольных городов в Космосе. Красавица же Карина, ставшая Карин на немецкий лад, его давно бросила, засев и сама в какую-то музейную замшелую развалину в искрошившихся Альпах.

– Я думаю о тщете всего, – так он ей ответил. Не сразу сообразив, о чём он, она какое-то время впитывала в себя звучание его голоса, так похожего на тембр голоса ничуть незабытого изменника.

– То есть? В каком смысле всего?

– О смерти.

– О смерти? – тут Пелагея невольно педагогически успокоительным жестом тронула его весьма мужественно развёрнутое плечо. – Смерть приходит как необратимость и стирание всего достигнутого, хочешь сказать?

– Она приходит как наказание. Она родительница всей той неправедности, что творилась, и ещё будет твориться на Земле. А исцелиться от неё можно только праведностью. И решение, кажущееся простым, не является таковым. Ведь праведность должна быть всеобщей, тотальной, без всякого исключения. Чтобы все мысли, все чувства, все бездонные чёрные глубины стали прозрачными – только так. И как этого добиться?

У мальчика оказался на диво развитый язык. Тут вклад мамы несомненен, особы заземлённой и избыточно-рациональной. Характер? Так ему ещё только предстоит себя проявить, оформиться чётко, но что-то подсказывало, мальчик – ясноликий сфинкс не станет ни для кого счастливым приобретением. Пожалуй, влияние деда – приёмного отца Карины могло бы сформировать из его не податливой и слоистой родовой структуры экзотический шедевр, настолько талантливым человеком и педагогом тот был, но увы! Дедушки Венда нет в живых.

– Ты любил своего дедушку? – спросила Пелагея, подумав о том, что у людей бывает очень глубокая порой память, и они могут помнить самые ранние и даже первые годы своей жизни. Ответ ошарашил по любому. Оказывается, она не знала трагических хронологических дат чужой семьи.

– Как я мог его любить, если он погиб до моего появления на свет? – Он усмехнулся, вовсе не проявляя юношеской и такой естественной, казалось бы, неуверенности перед лицом явно старшей по возрасту женщины. Пелагея всматривалась в насмешливое, – поскольку неприветливое, – мерцание ярко-аквамариновых глаз молодого человека, и назвать его добрым или легковесным она бы не смогла.

– Чего же улыбаешься, если речь зашла о смерти твоего же дедушки? – она ощутила себя нешуточно задетой. И кем? Мальчишкой!

– Улыбка лишь дань вежливости, – ответил он, усилив картинную улыбчивость. «И чего пристала»? – так она расшифровала его подавляемое раздражение.

– К тому же всё произошло столь давно… – перестав улыбаться, он опять показался неодолимо привлекательным, не по возрасту серьёзным.

– Когда же? Карина ни словом не обмолвилась о том, что её отец погиб столь давно… Конечно, мы виделись с нею в последний раз… – она замолчала, поскольку виделась она не с Кариной, а с её мужем, то есть с отцом самого мальчика. Тот отчего-то не посчитал нужным даже словом обмолвиться о том, кто стал в своё время его ближайшим родственником. Или же старый Венд и не мог таковым родственником стать в силу того, что к тому времени отсутствовал в земном своём плане.

– Вы так просто про дедушку сказали или знали его? Моя фамилия Венд. Рудольф Венд. Вообще-то, у меня два имени. Мой отец продолжает называть меня детским именем Радослав.

– Венд? Почему же не Паникин? Как твой отец мог не дать тебе свою фамилию?

– Я сразу понял, что вы что-то обо мне знаете. Вы как-то уж пристально следили за мною с самого начала. Да, Ростислав Паникин – мой отец. Но я живу сам по себе. Даже мать мне почти посторонняя. Я редко к ней приезжал в свои выходные дни из школьного городка.

– Так у вас тут ритуал прощания со школьной порой? То-то я смотрю, все такие нарядные. И что же ты? Будешь космодесантником, как был в своё время отец? Ростислав… – она не без усилия произнесла имя, не произносимое вслух столько уже лет.

– Нет. Я поступил на отделение геологической разведки с перспективой выхода в глубокий Космос впоследствии.

– Ты, я смотрю, не любитель коллективных празднеств. А вот Ростислав, – и имя было произнесено во второй раз уже легко, – был всегда душой любой компании. Неунывающий, надёжный для всех… Какой крепкой опорой он казался…

– Теперь он неунывающая душа в компании селян – марсиан, сеющих картошку под куполом. Ну и капусту. Чего там ещё? Не знаю, как там насчёт опоры для прочих, когда он прибывает на Землю для отдыха и восстановления, опора часто требуется ему самому.

– В смысле?

– В том самом позорном смысле, что он позволяет себе пристрастие к потреблению виноградных вин. Считает, что это его право. А кто его оспаривает? Если до сих пор существует виноделие как род деятельности, и своеобразный глобальный клуб его поддержки, то есть любителей выпить. Так что из хронического неудачника он вполне может перейти в разряд хронических алкоголиков. Как вам такая косая перспектива выдающегося в прошлом деятеля космических структур? А вы говорите – всеобщая праведность!

Он к тому же не любил своего неудачника отца. Сын Ростислава Паникина, фигурально выражаясь, не физически, конечно, но духовно клон своей матери – её мужская версия. На его породистом лице, на гладких юношеских скулах проступил нервный румянец.

Пелагее, в охватившем её забвении реальности, захотелось прижаться к его груди, – так он стал похож в миг запальчивого обличения глобального несовершенства на своего отца! Папа тоже позволял себе выступать в роли указателя на тот или иной изъян. Пелагея понимала, специфика характера такая, – прирождённые надзиратели-обличители или учителя-пророки, всё зависело от качества самого человека. Никто не любит быть поучаемым, а вот поучать других – дело совсем другое. И всё же, мальчик-то как хорош! Папа и мама вложились в его проектирование от всей души, с затратами не посчитались. А вот как там с воспитанием-формированием? Жизнь покажет. Она резко откачнулась в сторону от парня и едва не утратила равновесия. Вышло довольно-таки нелепо.

– Вам нехорошо? – спросил он участливо, подхватив её и предупредив саму возможность падения. – Тут такое возможно с неподготовленными людьми. Бывает, что голова вдруг закружиться.

– Так разве это я о праведности? – пробормотала Пелагея, ёжась от холода, только что не замечаемого. В помещении было действительно не жарко, и следовало бы при выходе не обзорную площадку утеплиться. – Холодно тут.

– Разве? Скорее всего, вас повело от психологического состояния зависания над бездной.

Смешной! Он даже и не подозревал, с кем ведёт речь о «зависании над бездной». – Вы необычная, если внешне, – тут он сделал ей комплимент, – вы похожи на изображение богини из древнего индийского пантеона. Я, к сожалению, не помню их имён. Их там столько!

– Да. Моя внешность отнюдь не эталонная. Да и жила я не в зеркалах, если уж на то пошло. Я с детства человек космический. Я и родилась на космическом корабле. И сколько кровей во мне намешано, уже и не вычленишь. Да и кому оно надо? Вот ты считаешь себя каким, по крови если?

– Двухсоставным. По матери – немец, по отцу – русский.

Пелагея внутренне недобро усмехнулась, а внешне ласково улыбнулась ему. –Твой отец одержал верх над весьма холодной и излишне прагматичной природой матери, – и тут же она поспешила оправдаться, – я имею в виду не конкретно твою мать, – но имела-то она в виду именно её, Карину Венд, – а тот национальный архетип, что обычно приписывают германским народам. Ты совсем другой. Ты наполнен русскими страстями, хотя они и пребывают в тебе запечатанными до времени. А ведь в каждом народе заложены не только лучшие качества, но ведь и исторически сформировано столько всякого хлама, если честно. Наносы такие, что так вот запросто не разгребёшь…

Неправедность, – задумалась она над столь редко употребляемым словом, так что казалось оно каким-то немыслимо архаичным, вроде тех, коими заполнены древние религиозные книги, нравоучительные трактаты, поучительные сказы всех времён и народов. Что такое неправедность? Болезнь цивилизации, оставившая столько рубцов в теле и человечества, и самой биосферы? И никто не даёт гарантий, что и опять она не выгрызает исподтишка живую плоть мира. Не вьёт себе привычных и преемственных в поколениях землян гнёзд разврата, – если в глубинных бессознательных уровнях протекания всех информационных процессов. Ведь внешне-то вычистили все вавилонские башни, а архитектура-то сохранена! Удобно же и привычно. И такая прочность – даже всепланетные катаклизмы не смыли их без остатка. Мудрость предков. А если и не было такой уж безупречной мудрости, чтобы пыль с неё сдувать в освящённых традицией хранилищах этой самой премудрости? И так ли уж неправы все революционеры всех прошедших эпох, когда сносят её, куда подальше с глаз долой? Чтобы начать своё собственное чистописание и опять не избегают чёрных и корявых ошибок.

Навязанные разговоры по душам

– Странный у нас разговор, не находишь? – спросила она у сынишки Карины Венд, самоуверенного не по возрасту. – Для такого праздника, как прощание со школьной порой и первый взгляд в манящую глубину Вселенной стоило бы подыскать и более жизнеутверждающие темы для общения.

– Я не навязывал вам никаких тем для общения, – огрызнулся он.

– Да? – ответила она, дружески улыбаясь, а в ответ не получила и тени улыбки. Он смотрел пристально, хмуро даже и ещё как-то так, что ей хотелось от него отпрянуть и убежать. Но вышло бы глупо. – Хотел бы стать живым носителем революционной информации для какой-нибудь закрытой системы – вполне себе человеческой и неправедной планеты, чтобы её выправить к необратимой уже человечности?

– Абсолютно закрытых систем не существует, – ответил он вполне вежливо, не собираясь обрывать разговор на полуслове. – Они лишь абстракция теоретической физики. И не может индивидуальный носитель самой передовой информации выправить такую колоссальную систему как социум целой планеты.

– А вот сам оплавиться вполне себе и может. Так хочешь сказать?

– Не знаю. Не люблю теоретизировать в пустоту.

– А разве пустота есть? Она тоже только абстракция ошибочных физических теорий прошлого…

– У вас жемчуг на шее и в ушах уникально-красивый. Подлинный или искусственный? – спросил он, неожиданно оборвав все «теоретизирования в пустоту», как он выразился.

– Он вырос на планете «Пелагея-бусинка». Самый подлинный. Может, когда-нибудь ты и посетишь мою «Пелагею», и мы с тобою породнимся настолько и причудливым образом…

– Каким? – тут он совсем по-мальчишески опешил.

– Таким. Я рожу ещё дочь, последнюю, а потому и самую прекрасную. А ты к тому времени устанешь от своих ошибочных путей и выберешь путь к праведности, как и мечтаешь теперь. Ты её полюбишь, и вы родите по-настоящему праведное потомство. Ведь и состояние психики и всех структур человека важны для момента зачатия ребёнка. А пока человек молод, он пребывает под воздействием и мощным излучением своего внутреннего реактора – своих инстинктов и прочих вожделений. Весьма часто идёт в разнос. Если его плохо обучили в детстве самодисциплине, науке управлять собою.

Она буквально зашлась собственным уже «теоретизированием в пустоту», от чего мальчишка стал пятиться от неё. А она наступала, – Потом, когда он обретёт эту науку в мучительных поломках самого себя и долгом исцелении впоследствии, внутренний реактор начинает гаснуть в силу естественных природных причин, и энергия соответственно уже не та по накалу и мощи, что была…

– Да кто этот «он»? – спросил он.

– Ты! Они, – она указала в сторону группы ребят, вдруг обнаружив, что те ушли. – Да кто угодно! Разум очнулся, а сил-то былых и нет! Да и времени зачастую только куцый хвостик. А всё же и тогда не всё потеряно, если Всевышний даст шанс, чтобы человек внёс свою малую лепту в грандиозный проект всеобщей и будущей праведности, отменяющей смерть. А уж я постараюсь воспитать свою будущую дочь пригодной. Для столь необходимой и невероятно трудной деятельности я и сама пока не дотягиваю.

– Да вы фантаст! – он засмеялся, сочетая в своём смехе неловкость и неприязнь к ней одновременно. Он не знал, как себя вести. – Я-то уж точно не стану персонажем вашего фантастического романа. Или он у вас будет не только космическим, но и лирическим, немного эротическим, а в целом комическим?

– Он будет скорее трагическим. Да ты им уже и стал. Моим персонажем.

– Как вы замахнулись прямо-таки на божественные права в отношении любого встречного. Вы кто?

– Судьба, должно быть. Твой отец так ничего тогда и не понял, поэтому он и лишён подлинной жизни в настоящем.

– Самомнение у вас, женщина! – и он опять рассмеялся, но уже намного веселее.

– А ты ведь воображаешь, повиснув тут в вышине как Саваоф, что уже и праведник, раз таков в своих мечтаниях? – Пелагея не разделяла его веселья. Он начинал её раздражать, он перестал ей даже нравиться. Она уже сожалела, что подошла к нему вплотную, что увидела нечто такое, что отменить уже невозможно.

– Саваоф? – процедил он, отлично уловив выплеск её уже негатива, – Он кто? Ваш сослуживец? Ваш бывший друг или враг? – не только чувствительным, но и язвительным оказался, стервец – сын мамы стервы.

– Как же? Если учесть профессию твоего деда, мог бы и знать о ком речь. Он же был религиовед.

– Именно что был. Я же не видел его живым. А книг его я не читаю, потому что мне скучно читать всякий надуманный и глубоко-архаичный бред, – тут мальчишка посмотрел на неё с открыто неуважительной насмешкой, как смотрят недобрые персоны на юродивых и прочих убогих, не имея в себе сочувствия ни к кому и не желая себя напрягать игрой в человечность. Поскольку в их представлении человечность, она только для человеков, а звания человека достоин не всякий. – Если ваша дочь будет похожей на вас, то можете и не стараться.

Нет! он не собирался выглядеть вежливым, дерзкий и наглый, – Я люблю совсем другой тип девушек.

– Каких же? Подобных твоей маме? Белокурых и длинноногих, беломраморных, но живых богинь?

– Я не пойму, у вас комплекс неполноценности, что ли? В мире колоссальное количество народов, обладающих настолько разнообразным вкусовым восприятием, что и на ваш экзотический вид имеется многочисленный спрос.

Пелагея вздохнула, но она вовсе не собиралась ретироваться от юного наглеца куда подальше. Вышло бы, что она признаёт его необоснованное превосходство. Она осталась стоять на месте, как монолитная небольшая скала, усыпанная сверканием иноземных жемчужин. Она улыбалась в чёрно-фиолетовую глубину опасно загадочной Вселенной, мнимо распахивающейся навстречу существу, чья значимость в сравнении с нею стремилась к нулю. И парень ни на шаг не сдвинулся в сторону. Играя на её выдержке, он был заинтригован беседой со странной, некрасивой, а магически притягательной женщиной. Он с любопытством и даже жадно изучал невероятный жемчуг в её волосах и на вороте её костюма. Он чего-то ожидал, как ждут развязку захватывающей сказки.

– Твои друзья-соратники уже ушли, – сказала она.

– И? – спросил он. – Я же не из группы детского школьного городка, чтобы ходить за всеми гуськом. Какие же они соратники? Никаких ратных дел за ними не числится. Да и я не военный. Пусть и ушли. Все эти друзья из закрытой школьной песочницы мне уже без надобности.

Подарок для заклятой подруги

Пелагея сняла пару натуральных жемчужин, размером с полновесный грецкий орех, из своих маленьких ушей с растянутой мочкой. Он наблюдал за её действием, двигая верхней губой в намерении что-то сказать, а молчал. Жемчужины были густо фиолетовые, полупрозрачные, внутри сиял радужный блик, похожий на глаз колдуна. Зрелище завораживало любого, кто видел её украшения.

– Отдай своей матери. Я ей обещала, когда с ней связалась, но реальной встречи как-то не получилось. Ведь твоя мать – коллекционер редких драгоценностей. А имя она вспомнит и сама. – Пелагея протянула ему серьги. Он замер, не зная, как быть. Взять или отказаться? Но ведь дарят не ему. Он взял дар для матери от её бывшей подруги и сунул его в карман комбинезона.

– Мама будет рада, – на самом деле Пелагея ничего Карине не обещала и вовсе не была уверена, что та не выбросит такой вот дар данайца, чем и может посчитать инопланетный драгоценный презент. Карина была мистиком и весьма суеверной, как и многие ценители камней и прочих минералов. К тому же напитана в силу профессии массой древних легенд и забытыми эзотерическими преданиями.

Она так и не узнала, что скверный мальчишка забудет о подарке странной тётеньки, а обнаружив, отдаст своей рыжеволосой девчонке, решив, что у мамы и так добра полные стеллажи и прочие шкатулки. Зря! Зря он так поступил. Недобрый посыл из далёкого прошлого разрядится потом на той самой девчонке, принеся ей бездну страданий. Считают жемчуг лёгким по своему воздействию, тогда как он есть аномалия, болезнь влажной плоти моллюска. Когда его собственные защитные механизмы при помощи особых веществ обтекают жемчужными слоями страдания инородную песчинку, внедрившуюся в него.

– Очень красиво! Благодарю вас вместо неё. У неё точно таких диковинок нет. Не ожидал такой щедрости от женщины, которую я уж точно разозлил.

– А зачем злил-то?

Он пожал плечами, – Не знаю. Особо-то и незачем было. Так уж разговор наш заплёлся, что я разозлился. – В минуты такой откровенности он имел чисто-мальчишеский вид озорника, осознавшего своё плохое поведение. Казалось, что он и не способен вести подобные разговоры в силу своей незрелости, какие только что они вели. Милый, ладный, можно сказать лучезарный мальчик – мечта любой мамы, а также любой взрослеющей девочки.

– Сколько думаю, столько и поражаюсь. На чём именно держится в этой бездне Земля? – спросил он.

– На паутинке Всевышнего, на ней и держится Земля в космической беспредельности, – ответила Пелагея. – И она крепче всех стальных тросов. Мощнее всех совокупных демонов и всех недоразвитых дураков из числа их обслуги.

Мягкий розоватый свет залил площадку, давая понять экскурсантам, что сеанс созерцания планеты окончен. И тут неожиданно возникло то потрясающее и редчайшее явление, которому до сих пор не было внятного объяснения, а тем ни менее его наблюдали. В голубовато-сиреневой фате – атмосфере возник разрыв – линза, а в ней как в экране замелькали вполне себе различимые картины земной реальности. Вот как будто они совсем рядом, а сами наблюдатели едва лишь и приподнялись над поверхностью самой планеты. Словно зависли в банальном транспортном средстве передвижения – аэролёте.

– Ты видишь?! – вскрикнула Пелагея, обращаясь к собеседнику. Но он уже ушёл. Он счёл её назойливой некрасивой тёткой – любительницей поболтать о том, о сём на досуге, да ещё и с нравоучительным подтекстом в виду того, что собеседник намного моложе. А то, как критически он её осматривал и оценил нижайшим из возможных баллов, она поняла безошибочным женским чутьём. Тут проявилось то самое наследственное качество – вклад матери. Затаённое чувство превосходства по отношению к ближнему, да и всякому дальнему. А его отец, каким он был?

У каждого своя Вселенная

Поначалу весёлый приятель, затем восторженный обожатель, ставший незаменимым мужем. И вдруг, и внезапно, и неожиданно, и вероломно изменник. Пусть и осознавший свою измену как непростительную ошибку, но так и не прощённый, поскольку никогда и не просил прощения.

Она знала в той самой непостижимой глубине залегания уровней всякой живой души, что он всегда жалел о ней. Он, терзался виной как судьбоносной ошибкой. Ведь там, в той неисповедимой глубине, они встречались, время от времени, потому и знали друг о друге всё. Для этого и не надо было реальных встреч, информация перетекала беспрепятственно – связь двух душ не оборвалась с разлукой физической. Только она это знала осознанно, а его чувствования не доходили до порога осознания. Она так и осталась для него безвозвратно утраченной, неповторимой. Вот бы он удивился, узнай о том, какой безжалостной уценке она подвергнута его сыном.

Она, бывшая когда-то одной из исключительных девушек среди космических десантников их общего выпуска, дружила со многими, но так и не нашла среди них себе единственного и глубоко личного друга. Ну, да, несколько маловата ростом, а в остальном? «Искорка, Бусинка, Чёрная жемчужина» и даже «Ведьмин глаз» – вот перечень её прозвищ в среде мужского звёздного экипажа, где и возникло между ним, Ростиславом, и ею, маленькой девушкой – космодесантницей Пелагеей то, что так и осталось неповторимо яркой и счастливой вспышкой её жизни. Правда, оставившей в ней горючие угли, вначале чёрные и удушающие, а теперь бесцветно-холодные, запорошённые песками-снегами, звёздной пылью.

Тогда все знали, едва Ростислав возник у них в группе, причём на самом последнем году обучения, а он был уже опытным космическим странником к тому времени, и профессиональные навыки получал непосредственно в космической колонии, где и родился, – что он в кого-то безнадёжно и безответно влюблён. В кого? Никто из друзей прекрасный объект его мечтаний и мучений никогда не видел. Она обитала довольно далеко от тех мест, где они учились и жили в те годы. Они в России, а она где-то в Альпах. Потом уже Ростислав рассказал Пелагее о том, где и когда он встретил впервые Карину. Рассказал скупо, но она представила всё ярко и в подробностях.

Едва молодой космический странник прибыл на Землю, довелось ему попасть на одно из солёных озёр в Азии, то самое, где можно было не тонуть, а просто лежать на поверхности воды и покачиваться, как не знаю что, поскольку плотность воды невероятная. Вот он и лежал, и наслаждался, и покачивался, и растворялся в счастье своих ощущений, и сливался с нестерпимо-синим небом, краше которого не бывает ничего.

На берегу росла, высаженная там ровными рядами, роща зонтичных акаций, практически не дающая тени. Вот в её-то сквозной тени он и встретил ту девушку, как устал покачиваться на солёной глади. Она не покачивалась и не наслаждалась ни озером, ни фиолетовой дымкой прибрежных гор, ни высаженной тут экзотической рощей. Она сидела недалеко от воды на скамеечке для отдыха и ждала старого отца. Тот как раз тоже покачивался и наслаждался, и растворялся в красотах Мироздания, как только что и сам Ростислав.

Из-под кроны растительных сетчатых зонтов, пробившиеся без особых препятствий вниз солнечные лучи – золотые космические кисточки рисовали на её удивительной фигуре удивительные узоры. Белое платье казалось облаком, в котором она сидела, а светлые тяжёлые и обильные волосы спадали на плечи и на спину ниже её талии. Изменчивые по цвету глаза, вбирая в себя как в зеркало и небо, и озеро, отливали то синим, то зелёным оттенком, то матово серебрились далёкой и безбрежной далью неведомых пространств.

Изучив её на расстоянии вытянутой руки, он понял, что она едва вышла из подросткового возраста, хотя и была крупной, пышной. Как был в купальном халате, так он и сел рядом с нею. Она повернулась к нему и взглянула прямо и спокойно, если не сказать равнодушно, примерно так же, как и на ствол дерева, растущий рядом. Даже не подвинулась, а сидела по самому центру скамьи.

– Ноги, что ли, не держат? – нелюбезно, если не грубо, спросила юная красавица сочным и звучным, очень самоуверенным голосом.

– Есть маленько, – жизнерадостно отозвался Ростислав, ничуть не застеснявшись её, поскольку был значительно старше неприязненной, а всё равно чудесной девчонки.

–Твой прадедушка? – спросил он у неё, увидев, как она машет рукой старому человеку, блаженствующему неподалёку от берега.

Яркое ожерелье, составленное из разноцветных минералов и напоминающее гроздь диковинных цветов, охватывало высокую и по-детски нежную шею девушки-подростка, издали так напомнившую зрелую женщину из-за своих впечатляющих форм. Такой же браслет в несколько рядов болтался на её запястье.

– Красиво-то как! – восхитился непосредственный и простодушный парень, так и не дождавшись её ответа на свой вопрос.

– Он не мой прадедушка, а мой папа, невоспитанный ты и мокрый бегемот. Кто дал тебе права мне тыкать?

– А тебе? – опешил от неожиданной грубости юной и облачной Флоры бравый космический странник.

Но ни холода, ни злого презрения, глаза играли заметным возбуждением, естественным для девушки, на которую вдруг обратили восхищённое внимание. Глазами они вели совсем другой диалог.

– Плохо же воспитал тебя твой дедушка, хотя он тебе и за папу, – донимал её уже умышленно Ростислав.

– Он не за папу, он подлинный мой папа. Ему, действительно, уже за сто лет. Сто девять, если точно.

– Молодец старикан! «Его пример другим наука, но Боже мой! какая скука».

– Пушкин – бессмертный русский гений. Так принято считать, но все дружно его не читают. Жуткая архаика.

– Ты же читала, если сразу догадалась?

– Я не все. Я как раз исключение.

– Скромное замечание, учитывая твой возраст.

– Здравое. И возраст это не мерило ума. Если ума и таланта нет, они не проклюнутся и в старости. Другое дело, что бывают запоздало распускающиеся способности, вроде примороженных неблагоприятным воздействием древесных почек. Я умная в папу.

Девчонка горделиво приосанилась, повертев высокой шеей, что называется, лебяжьей. У «мокрого бегемота» дух захватило, рот пересох. Он еле усидел на краюшке скамьи, едва не свалившись от изумления её развитостью.

– Вид твоего бодрого папы – праздник для души любого мужчины. Дабы они не теряли веру в себя. Всякому бы такую прыть на перевале ко второму столетию жизни.

Она глянула с любопытством, – Ты образованный, если исторически, а не похож. По виду ты лопух.

– Лопух так лопух. Уже ближе к сути, чем бегемот. Лопух растение родное и плодовитое, с крепким корневищем, заметь… – тут он поелозил, ибо намёк был на сугубо сокрытую для непосредственного изучения деталь, так что девушка невольно скосила глаза на то самое место, которое он тщательно укрывал купальным халатом. Мокрые плавки валялись где-то, а где, он забыл.

– А то «бегемот», – дополнил он, – Слишком уж экзотичный зверь, неповоротливый к тому же… Даже не представляю, как такие звери милуются в тот самый период, когда им оно и надо…

– Я не зоотехник, – оборвала она, – и не наблюдатель за повадками диких животных. Подробности о репродуктивных инстинктах животных это не в моей зоне интересов. Заход, однако, именно как у бегемота. Тупо и грубо!

– Признаю, сморозил ерунду. Так это от смущения. Я очень застенчивый парень…

Они помолчали. Девушка снисходительно улыбнулась, приняв его наигранное самоуничижение за собственную победу. Всякий, кто бы ни сунулся к ней, отпор получит!

– А у тебя есть друг? – спросил он радостно, не придавая значения нелестному обозначению себя, поскольку это могло быть всего лишь разновидностью девчоночьей игры от ответного смущения, – Не вообще друг, а личный и единственный и уж точно не лопух.

– А ты что тут делаешь? – спросила она.

– Я-то? Да вот ищу свою космическую мечту среди земных воплощений. Не желаешь присоединиться к моим поискам?

– Нет. Ты-то уж точно не воплощение моей мечты. Да её у меня и нет. Для меня идеал мой папа, но подобные ему давно не рождаются.

– Ну, уж идеал! Ты стариков, что ли, любишь? Чтобы дышать ветхозаветной пылью и чихать всю жизнь, ступай работать в какой-нибудь стылый музей. Да ведь пропадёшь там среди старья и бездыханной ветоши.

– Папа не ветошь, папа – реальный гений. Он академик и почётный член трёх глобальных академий.

– Да уж, член действительно уникальный, раз родил столь прекрасную дочь, будучи почти столетним.

– Свои скабрезности оставь при себе. Я сказала бы, что разочарована в тебе, но я ведь и не была тобою очарована. Я же сразу определила твой подвид – заурядный и повсеместно встречающийся лопух! А моя мама самая счастливая женщина, поскольку прожила с ним с самой своей юности больше восьми десятков лет, прежде чем меня родила в девяносто лет.

– Да не бреши! – изумился он, прислушиваясь к счастливым воплям со стороны солёного озера. Это баловался столетний гений и почётный жизнеутверждающий член трёх глобальных академий, пытающийся выбраться со своего плавучего матраса, дабы отдохнуть от лечебных процедур.

– Карин! – завопил гений, сильно грассируя, взывая о помощи, поскольку никак не мог выбраться на берег. Примерно так понял его Ростислав.

Девушка встала перед Ростиславом, уходить ей явно не хотелось. Лопух или не лопух, а он её развлекал.

– А ты на русском разговариваешь как на своём родном, – сказал он удивлённо. – И откуда поняла, что я русский?

– По лицу твоему и поняла. Оно у тебя такое… – девушка затруднялась с определением или не хотела хамить, чтобы совсем уж грубо.

– Словно бы вылепленное из хлебного мякиша? – подсказал он весело.

– Скорее, ты похож на пряничного человечка, которому вместо носа прилепили здоровую морковину.

– Может, я и был пряничный когда-то, да давно зачерствел. Хочешь сказать, что я носатый? А ты любишь тех, у кого нос пятачком?

– Я хотела сказать, что у тебя вкусное лицо.

– В смысле? – опешил космический десантник, – Ты людоед, что ли?

– Вкусное означает только то, что человек мягкий и чрезмерно доверчивый, а его жизненный ресурс всегда может с лёгкостью быть поглощён тем, кто окажется подлым и беспринципным. Мой отец называет избыточно благородных и доверчивых людей, позволяющих себя использовать, «пряничными человечками». Так что я не хотела тебя обидеть. Ты взрослый, а лицо у тебя мальчишеское какое-то. Наивное и открытое. Даже среди моих сверстников такие лица – редкость уже.

– Я же в космической колонии вырос. А там, понимаешь, все люди друг другу домочадцы.

– Я и сказала. Ты добрый. Это сразу видно. И нос у тебя очень красивый и сам ты… мужественный… – она сощурилась, глядя в ослепительную гладь озера, чтобы скрыть свои подлинные чувства. Ростислав на самом-то деле сильно ей понравился. И она вовсе не хотела, чтобы он ушёл прочь, унося обиду на неё.

– А кто же языку так здорово обучил, если ты не россиянка? Шпаришь, будь здоров! Я и то так не умею складно говорить.

– У папы своя методика. Я полиглот, – ответила она, сохраняя внешнее безразличие.

– И какого рода пыль мы глотаем? Земную или космическую? – Очарованный «лопух» отчётливо рассмотрел идеальные очертания девственной груди с розовеющими бутонами сосков, увидел, как дышит её втянутый живот через тончайший батист. А ниже чётко просматривалось её вполне себе созревшее женское, сакральное преддверие к главному сокровищу всякой живой Флоры. У бедняги Ростислава опять перехватило дыхание. Ни насмешка, ни юмор положения не спасали. Как мало полудетское лицо увязывалось со всем прочим, роскошно-цветущим, неодолимо-зовущим к полноценной уже любви. И если так уж необходимо, он был согласен ждать её календарного взросления. Сколько? Год, два?

– У меня нет друга, – призналась вдруг девушка. – Я смогу полюбить только того, кто будет носить меня на руках. А поскольку я очень тяжелая и плотная, думаю, этого никогда не произойдёт. Да и мальчишки от меня всегда на расстоянии. Они очень глупые.

Ростислав встал и с лёгкостью подхватил её на руки, – Я буду носить тебя на руках, – прошептал он. – Ты же серьёзная девушка и хозяйка своему слову?

– Какому слову? – расширив глаза, прошептала она, обхватив его за шею, чтобы не выронил вдруг, и царапая своими перстнями и каменными браслетами. О чём говорила такая вот любовь к украшениям? Родители баловали свою уникальную кровиночку? Или же она сама пока что не рассталась с теми девчоночьими играми, когда они воображают себя принцессами или изукрашенными сказочными феями?

– Что полюбишь того, кто будет носить тебя на руках. Вот ты и попалась, Карина…

Кто кого и куда увёл?

Попалась не Карина, попался он сам. Пелагея, хотя и прошло столько лет, хотя она сама и выстроила всю эту художественную воображаемую инсталляцию внутри самой себя, ощутила боль в неопределимой, если локально, области, именуемой душой. Когда она впервые увидела Ростислава, то отчего-то сразу обратила внимание не на его крупное тело, не на скульптурно-чёткое и безупречно прекрасное, как ей сразу и навсегда показалось, лицо, а на его загорелые сильные мускулистые руки человека, привыкшего к самому разнообразному физическому труду. И она почувствовала с защемляющей остротой, меняющей пульс и учащающей дыхание, что именно эти руки будут первыми, что обнимут её настоящим мужским объятием. Ей хотелось бы, чтобы они так и остались единственными. Но не случилось. Карина Венд вышла однажды из призрачной тени зонтичных акаций, из легковесной юной игры по случаю, из мимолётного прошлого в настоящее Ростислава и втащила его в одиночество и сиротство своего собственного настоящего. Пленила его на годы и годы, нисколько его не ценя, не оберегая, не любя своим, разбитым к тому времени совсем другим человеком, сердцем себялюбивой и мстительной Флоры. Своего подлинного возлюбленного она отчего-то простить не захотела, закрылась от него как щитом судьбою Ростислава. Родила Ростиславу сына. А потом отбросила надоевший живой и обременительный щит – мужа, так и не сумев его полюбить. Он так никогда и не стал её внутренним самым драгоценным жильцом, оставаясь всегда только внешним раздражителем, то необходимым от случая к случаю, то невыносимым и нежелательным. Первое впечатление его не обмануло. Холодная статичная гордячка навсегда осталась для него Наиной из пушкинской сказки.

«Наина, ты ли, ах, Наина! Наина, где твоя краса? Скажи, ужели небеса тебя так страшно изменили»?

Нет, современные небеса Карину-Наину не изменили. Она продолжала пребывать при своей редкой красоте, в короне солнечно-сияющих волос, в драгоценных ожерельях и перстнях, сидя как в снежном облаке на недоступной вершине, никого не любя. Даже единственного сына. Справедливости ради назвать ту вершину недоступной было уже неправильно, поскольку желающих её одолеть давно не было. Флора с редкой патологией души – неспособностью ни к кому привязаться, давно устарела для атак на себя романтичных авантюристов, и уж как там она устраивала свой быт и досуг, никого не интересовало. Представить ту Вселенную, в которой она обитала, не было ни малейшей возможности. У каждого из нас своя Вселенная, хотя, как объективная реальность она одна на всех.

А вполне он мог быть, не по возрасту статный, не по существу собою гордый и очевидно своевольный мальчишка, её сыном. Только намного умнее, добрее был бы он. Непременно талантливым…

Но тогда у Пелагеи не родилась бы дочка Вика-клубника, произрастающая на сиротской делянке. Получается, мальчик Рудольф Венд своим появлением на свет дал импульс желанию Пелагеи в отместку его отцу, не мешкая, родить ребёнка, но… от нелюбимого мужчины. От того, кто рядом и оказался по случаю. Родилась девочка Вика, ненужная ни матери, ни отцу, чьих имён, возможно, она никогда и не узнает.

Отцом стал некий Рудольф – носитель экзотического отчества Горациевич по фамилии Разумов. Он о рождении девочки просто не узнал своевременно. Не сообщила она ему о том, вытолкнув его из своего личного пространства, как происходит часто у женщин, кого закрутила в себя воронка житейской беды под названием «мужская измена», когда смирения нет, а активности хоть отбавляй. И стал симпатичный и во всех смыслах отличный парень по имени Рудольф Разумов ответственным за чужое предательство, стал виноватым за сиротство дочери, о рождении которой ему сообщили совсем уж посторонние люди, а сама Пелагея того не пожелала. Он девочку нашёл, но семья, ставшая ей родной, упросила его оставить всё так, как оно и случилось. Не рвать сердце ни себе, ни им, прикипевшим к малышке. И Рудольф Горациевич, – а он к тому времени уже удостоился именоваться по имени-отчеству за свои заслуги в ГРОЗ, – приказал себе о пятнистой от родинок кукушке забыть навсегда.

А родинками Пелагея была щедро помечена, одним лбом природа не ограничилась, – на шее, на груди, на животе и на предплечье. Патология налицо, или как думали иные, это признак глубинной мутации. Она того знать не хотела, на здоровье не жаловалась, а энергии имелось в ней столько, что иной и позавидует.

Ей ли и рассуждать о праведности, да ещё с позиции превосходства, с юным и наивно-самонадеянным Рудольфом Вендом, не совершившим в своей жизни пока что ничего предосудительного. Распушилась -расчирикалась, кукушка пятнистая, как и обозвал её в сердцах другой Рудольф по фамилии Разумов, кому нанесла она столь незаслуженную и, – хорошо, если неглубокую, ещё лучше пустяшную, – а всё же рану. Ей его слова передали, вместе с наказом впредь уж не соваться в тёплую и душевную, поскольку родную по-настоящему, обитель доченьки. Теперь она для неё чужая девочка. Можешь и глянуть когда, со стороны, но клюв свой негодный не раскрывай о своём с ней родстве! Да и вообще, о нас тоже можешь забыть как о родственниках. Нет тебе нашего уважения, пусть и вершинная ты птица, и поёшь с мистическим переливом, с замахом на провидческие возможности, ты кукушка! И что за дурь такая – сиротская делянка? Девочка растёт любимицей в дружной семье. Знать не знает, что её появление было актом мести некому космическому страннику Ростиславу, хотя он сей мести попросту и не заметил, о тебе забыл.

Она не поправила, что не забыл, а пребывал в затяжном беспамятстве от нахлынувшей любви-напасти к Карине Венд, приворожившей его, чистого простака, свалившегося на Землю со своих звёзд, незамутнённых земным коварством. А очнулся слишком поздно…

Пелагея осталась на площадке одна, продолжая обращаться к ушедшему хорошо эрудированному, да плохо воспитанному юноше, потрясённая открывшейся её взору чародейской иллюзией, или чем это было? Милостивой улыбкой Творца своему маленькому чаду?

– Ростислав, это же то самое место в Подмосковье, где мы впервые… ты помнишь? Там потом построили тот печальный Центр, якобы исцеления обречённых людей, а мы с тобой всё сожалели о том, что под его строительство забрали огромный кусок живописнейшей территории. Я вижу тот самый лесной массив, берег реки и клён над потоком…

Сон как продолжение абсурда реальности

Приснилась космическая чёрная дыра. Только чёрной она вовсе не выглядела, а бесцветной, кристаллической и в то же время текучей воронкой, утягивающей в себя привычные созвездия, как в слив раковины стремительным завихрением утягиваются вместе с водой случайные соринки. И вдруг всё загустело и встало без шанса сдвинуться куда-либо.

«Я нахожусь за горизонтом событий»? – спросило просыпающееся сознание. Ксения уже ощущала себя лежащей в своей постели и закутанной в легковесное покрывало до самого носа. Возникло желание поиграть в сновидения, смоделировать какой-нибудь любопытный мир и побродить там, оттягивая момент окончательного пробуждения. Да не тут-то было! Перламутровая воронка встала как вкопанная.

Вот только где она встала колом? В ней самой, в её дремотной черепушке? Зависшее на грани пробуждения сознание с хлопьями оседающего в нём сна с его игрушечным представлением – визуальным макетом «чёрной дыры», раскрашенной как в детском фильме о тайнах Вселенной, закручивалось и тонуло, утягиваемое в точку сжатия.

Может, то проявили себя информационные поля, океан бессознательного, лизнувший сверхплотной волной порог её сознания? И оно сотрясалось, сопротивлялось открывшейся вакуумной бездне, размыкающей его живую мембрану. А бездна явила вдруг дрожащий, покрывающийся инеем, облик матери. Она стояла на границе света и мрака, как замерзающий путник на чужом пороге, молящий о спасительном тепле. И кто-то, не проявленный и жуткий, таился за нею, тоже стремясь влезть из черноты в чужой освещённый дом. Отталкивая прочь наваждение, как ни пыталось оно обмануть фантомным родным лицом, напяленным на себя, Ксения барахталась в усилии проснуться окончательно. Что-то происходило с её собственным лицом. Оно твердело и застывало, как лицо приснившейся матери только что. Ксения хватала себя за лицо и ничего не ощущала.

Точкой опоры вдруг стало зеркало, появившееся внезапно. Ксения увидела поволоку от собственного дыхания на тускло отсвечивающей глади, не уловив момента трансформации отражающей поверхности в лесное озеро, как и бывает во сне. Нагая, она стояла по пояс в воде, окружённая плохо проявленным, но знакомым пейзажем. Природная глушь спутанными космами нависала над берегами. Озеро было небольшое по размеру, резко-холодное и, чувствовалось, глубокое местами. Несколько лет тому назад она действительно храбро искупалась в таком озере, не побоявшись лягушек, пиявок, зубастых щук, или кто там обитает в реликтовых водоёмах.

Тёмная и прозрачная одновременно, аметистовая гладь казалась одушевлённой, а может и не казалась, а была таковою. Она перетекала от фиолетовой волны к почти чёрной, и явно обследовала свою добычу на предмет её годности. Старый дух местного водяного залезал мягкими стылыми перстами туда, где не было его прав владения, – немощная ласка вызывала дрожь на грани отвращения. Быстро-быстро, как делала наяву в тот воссозданный памятью день, Ксения поплыла прочь к берегу, брезгуя зацепить ногами противные колеблющиеся водоросли рядом с фарфоровыми кувшинками.

Снизу, из-под широких плоских листьев этих телесно-белых надводных красавиц, из глубокого омута в изгиб её спины целился стоячий вожделеющий взгляд. Молодая и возможная жертва убегала, унося свою горячую плоть, свою живую подвижную кровь, оставляя враждебный дух одного стынуть в его вековечном анабиозе. Равнодушное к её страхам, закрытое для человека в истинной своей водной сущности, озеро опять медленно застывало в зеркальную гладь. Оно светлело и подобно лунному камню адуляру мерцало призрачной иризацией белых озёрных лилий, чётко проявляя опрокинутое отражение хвойного старого бора, где и находилось озеро. Оно дряхлело, усыхало, съёживалось, отдавая свои прежние просторы суше. Высоченные сосны по его берегам были несопоставимыми малолетками в сравнении с его возрастом. Когда-то озеро имело внушительные размеры, а неизмеренное никем, непроглядное дно продолжало таить в себе угрозу слишком резвым смельчакам, пытающимся его переплыть. Ледяные ключи продолжали питать и поддерживать дикую угрюмую красоту.

В его центре-сердцевине как завиток далёкой Галактики голубело небо, вдоль берегов струилась чешуйчатая закопчённая бронза отражённых стволов сосен, а вместо лица самой Ксении, не подвластная законам дневной реальности озёрная гладь из сна отразила ту маску из старых запасников музея, в кракелюрах на красочном слое и застывшую в улыбке Будды. Ровный нос, идеальный овал, губы в блёстках. Смеясь, маска плакала, это изображали пошлые сердечки на щеках, имитирующие слёзы для внешнего зрителя. И стащить маску было невозможно. Она стала её кожей. Под ней не было её подлинного лица, оно стало каменным, как и всё вокруг неё – воздух, солнечные лучи, её прошлые и её настоящие мгновения, а будущего не будет.

– Доигралась, Коломбина обшарпанная!

Она увидела его удаляющуюся фигуру со спины, играющей великолепными мышцами под загорелой кожей. Он передёргивал плечами, стряхивая с себя остатки воды, как делает породистая псина.

Он оставлял её одну, беспомощную, в бледной наготе, сродни тому оттенку, какой имеют поганки в сыром сумраке под рассыпающимися заплесневелыми пнями. И Ксения отчётливо, с липким ужасом увидела, она стала трухой! А-а! Куда же делись непрожитые годы? И какая такая ошибка или сбой программы во вселенском компьютере бесформенно смяли предначертанный ей личный путь?

– Кто бы ни был виновником слома, выправлять собственную судьбу придётся только тебе самой! – отчётливо произнёс возникший вдруг прадед, сидящий на берегу. Его седые космы перепутались с высушенными водорослями, повисшими на ветвях прибрежного ивняка. Как будто местный леший ходил по ночам и развешивал их то ли для просушки, то ли как гирлянды для украшения на свой дикий безумный вкус. Огромные босые ступни старика серы как песок, рубашка и штаны из неокрашенного льна.

– Я спасу! Исцелю душу лебяжью. Приходи ко мне в мой лес. Иначе отдашь свою женскую, сладкую и насыщенную долю деве инопланетной, а сама коркой пустою так и проживёшь! – и тянул руку, норовя вытащить из омута. Он был страшен, хотя и в реальности был не херувим. Из яви чётко пробивалось спасительное понимание, – кошмар! Сон…

Она взглянула вниз, себе под ноги и увидела собственное отражение на водной глади. И сама вода вдруг преобразилась, став прозрачно-бирюзовой, светлой. Но отражение посылало ей облик девушки в алом платье, с длинными волосами, и мягкие тёмно-русые завитки обрамляли лоб и виски. Тогда как сама Ксения давно остригла свои ярко-медные волосы, ибо они завивались как пружинки и всегда раздражали её. Распрямлять же волосы надоело, как и таскаться по салонам красоты по тропе, проложенной стареющими особами, чего-то так и недополучившими за годы и годы своей естественной молодости.

Платье такого цвета у неё тоже было, но так давно, что уж и не упомнишь, сколько лет тому назад. У этого же фасон чудной, собранный в складки как вычурный занавес, или типа античной туники, сползающей с одного плеча и схваченной золотым пояском в талии.

– Чужое платье? – спросила она у отражения, – Меня фасончик что-то не устраивает, да и личико ваше тупенькое и кукольно-глазастое не моё, как бы. А я, знаете, со своим лицом как-то и сжилась уже, да и к волосам своим привыкла…

Она стянула ремешок, невольно любуясь его искрящейся красотой, – он оказался набран из мелких пластинок и изгибался как змейка. Поясок выскользнул из пальцев в воду, заискрил, прежде чем утонуть, исчезнуть. После чего она скинула платье с себя, в воду, – Плыви, плыви алый парус! Пусть это будет гуманитарная помощь какой-нибудь обездоленной Лоролее, живущей где-то в измерениях, мне неведомых! – и тут…

О, ужас! Всё та же нагая старуха слегка подрагивала в водяном зеркале, поскольку вода струилась, искажая отражение.

– Это не я! Это колдовская поганка Рита скинула на меня свою старость, чтобы взамен облачиться в мою юную кожу!

Она панически бухнулась в глубину, поскольку берег круто обрывался сразу же, судорожно пытаясь задрапировать старое тело в ледяной водный шёлк. Только вода соскальзывала, не желая её таить. Никогда в своей жизни она не видела столь удручающей человеческой ветхости, поскольку на планете Земля давно уже не было такой вот старости. Но, видимо, из бездонного информационного омута родовой памяти, если не из коллективной памяти всего человечества, вдруг вынырнула сия одутловатая кикимора – жуткий архетип женского увядания и предельно возможного телесного безобразия.

– Я не хочу стареть! Я так мало жила в ослепительном мире любви!

– Умри! – шепнула ей Лоролея, опять сумевщая облачиться в то самое алое платье. – Я буду жить вместо тебя. Буду любить его вместо тебя, – и она засмеялась, дразня некрупными жемчужными зубками. На её запястье поблёскивала змейка – браслет. В волосах белый живой цветок с розовым донышком. – Мать Вода лишила меня женской доли, а ты её мне подарила! И теперь у нас с тобой будет одно счастье на двоих! Потому что я добрая, и частичку счастья оставлю тебе. Может, ты и красивее, стройнее, а я буду желаннее. На, держи! – и та, кто угрожала захватить её счастье, протянула ей тот самый цветок с розовато-телесным донышком, с полупрозрачными лепестками, – Тебе от меня гуманитарная помощь! Он же подарил мне целый букет этих надводных цветов, которыми Мать Вода украшает свои одеяния…

– Какая ещё мать вода? Иди ты, к своей матери, на самое дно!

– Я не умею плавать. А ты сама уже на дне…

Колышущийся зыбкий песок дна предлагал ей себя в качестве обволакивающей ласковой пелены и вечной колыбели, где она вместе с ним отвердеет и минерализуется в хрупкую опаловую окаменелость, как некая ящерица из пустынь Австралии, где находили временами их целые скелеты, полностью состоящие из драгоценных опалов.

– Разве не я остерегала тебя от подобного разворота событий? – от сосновых стволов отделилась высокая и такая же деревянно-равнодушная ко всему его мать Карин. Сумбур не удивлял, как вообще никого не удивляет нелепость происходящего в сновидениях, часто перемешанная с пронзительной, долго не забываемой ясностью.

– О чём?

– Обо всём. Ты играла в дурочку, и он поверил. В итоге предпочёл ту, кто сыграла умницу. Он же считает себя умником, хотя он дурак. Твоя искренность – дурость.

– То я искренняя, то я играю. Вы хотя бы определитесь для себя.

– Твоя игра и была твоей искренностью. Ты играла, как вечно играют дети, как играют утренние лучи, согревая камень, но сами они становятся добычей камня и глохнут в его неподвластной им структуре.

– Но ваши камни в ваших стеллажах и нишах, они играют и мерцают, улавливая в себя лучи, становясь драгоценными.

– Не твой случай! Мои камни – осколки иных временных эонов, иных миров, а ты выпала из того кристаллического Рая на современную Землю, где не полетаешь. В её атмосфере твои ангельские крылья просто увязли, как и ты сама.

И возникло глупое желание протянуть руки и растолкать то, что уже сбылось, окаменелые уже дни, чтобы отпихнуть их – неудачные, глумящиеся своей необратимостью, и дать место чему-то другому, что могло бы и сбыться. Но уже не сбудется…

Источник света, смысл её жизни, он ушёл. Он уже не давал живительных лучей убиваемому тонкому цветку – её душе, живущей в тени не сдвигаемого уже никуда валуна непоправимой судьбы. И напрасно почти бесплотные лепестки трепетали, дышали, мечтая о глотке украденного света, натягивали мукой бессмысленного стремления истончившийся стебель.

Пробуждение для страданий

Ксения металась вспотевшей головой по постели. И вдруг вскочила, будто кто её пихнул, выбросил из воды – мокрую. Она помотала головой тем же самым жестом искупавшейся собаки, сбрасывая с себя ошмётки страшного призрачного кокона, будто и впрямь успела необратимо состариться. Пора было заняться своим здоровьем. Хроническое нервное напряжение размыло её прежнюю и совсем недавнюю бело-розовую насыщенность в унылую блёклость. Реальная возможность утраты красоты вместе с угрозой утраты и здоровья являли себя как следствие утраты любви, утраты счастья. И если вернуть прежний порядок вещей, когда он, Рудольф, принадлежал только ей одной, всё вернется, и она станет прежней без врачей и экспертов по восстановлению психофизического равновесия.

Она включила кондиционирование. Жаркое утреннее солнце уже заливало комнату. Вечером она забыла включить режим защиты прозрачной панели стены от солнца. И тут же вспомнила, что сделала так умышленно, чтобы не проспать.

Декоративное дерево, выращенное мамой, стоящее в прозрачном контейнере у стены, поразило её своими почерневшими листьями и съёжившимися сердечками цветов, ставших сухими и ржавыми. Выходит, растение увяло, забытое ею, поскольку, чтобы так засохнуть нужно было время. Сколько же недель она не обращала внимания не только на него, но и на всё прочее вокруг себя? В досаде она потрогала почву у корней умершего былого чуда, ставшего растительной мумией. Ни капли живительной влаги. Из её ладоней на пол высыпалась пепельная по виду почва.

Вяло размышляя по поводу участи сгинувшего и уникального растения – сейчас или потом убрать его, она услышала низкий голос отца, что-то тихо бубнящий матери. Он был в доме, значит, у неё ещё есть время в запасе.

Вскоре она увидела взметнувшийся вверх блеск аэролёта за прозрачной панелью стены. Отец улетел туда, куда следом помчится и она, надеясь на то, что валун непоправимого удастся сдвинуть. И девушка протянула руки вверх, – навстречу уже набирающему ярость будущего дня светилу, моля не отпускать за пределы своей мощной гравитации сильного и неумного человека, всё губящего. Он сейчас уже топчется там, на космодроме, собираясь после того, как межпланетный челнок оторвётся от родной планеты, уносясь в бездну, где не будет Ксении, сбросить ей на плечи их общее прошлое, его двойную тяжесть ей одной.

Она вбежала в столовую и остолбенела, окончательно проснувшись, поскольку вспомнила, что не мог отец разговаривать с мамой, ведь мама в медицинском Центре, а отец говорил по связи, и у неё, Ксении, уже начался распад связности нейронов в мозгу. Кофейная чашка, мамина, из которой пил отец, валялась с кофейным осадком на дне. Он не стал активировать кухонного робота из-за спешки. Ксения, лихорадочно снуя по дому, дала команду роботу на приготовление кофе. Без кофе она не могла, несмотря ни на какую спешку, после чего помчалась в душ.

Почему столь явственно почудилось, что мама в доме? Анализировать сейчас своё безумие не хотелось. Некогда. И Ксения не знала о том, что именно в момент её пробуждения, когда она тянула свои руки в эгоистической мольбе к утреннему солнцу, произошло то, что не должно было происходить в мире людей, но происходило рано или поздно, всегда и со всеми. В прохладе помещения лечебного корпуса, на фоне утренней ясности неба за панорамными панелями с их игрою солнечных зайчиков, мама издала свой последний, удивлённый и совсем детский всхлип, открыв ещё шире и без того круглые глаза навстречу тому, что открылось ей за вдруг упавшей декорацией земной жизни…

Было ли это тем же самым, что увидела Ксения во сне, – втягиванием в некий проран в страдающей ткани бытия и одновременно застыванием в том самом, что именуется невнятным термином «горизонт событий», она знать не могла. И содрогалась потом всегда, едва прикасалась душой к так и не исчезнувшему из памяти сновидению, считая, что умирала тогда вместе со своей матерью.

«Она протянула руку, прикоснулась к моему сердцу, а я не поняла, испугалась, не удержала, а могла… Могла? А если бы я была рядом и не пустила? Только лишь минута упадка сердечной деятельности, и никого не оказалось рядом именно в такой момент! А я дрыхла и расслаблялась в эротических сновидениях, и только перед самым своим концом мама смогла постучаться в мою эгоистичную убогую черепушку».

Зачем же мама сбросила вниз за ограждение лоджии свой сигнальный персональный браслет? Хотя могло быть и такое, что он просто соскользнул с её похудевшего запястья, когда она любовалась рассветом. Неправильно был отрегулирован, а никто не удосужился проверить.

«Если бы я не вела себя как похотливая ослица»… а если мама поступила так сознательно? Посчитала себя окончательно выздоровевшей и хотела прогуляться по утреннему парку как полностью прежний человек, сбросив с себя символ боли и неволи.

Накануне вечером Ксения решила, что на сей раз, поскольку ей предстоял не санкционированный никем визит на закрытый космодром, она обязательно навестит маму, но уже вечером. Поскольку мама вставала очень рано, то обычно и ждала дочь, навещавшую её перед началом своих занятий в Университете. Они вместе пили чай, и Ксения, довольная, что у мамы дела идут на лад, подбодрив маму, напитав её собственной молодой силой и уверенностью, отправлялась на учёбу и к прочим своим делам – суетам. Поэтому Ксения тоже привыкла вставать рано, а тут, промаявшись всю ночь, вдруг уснула под утро, едва не упустив и сам момент отлёта Рудольфа с Земли.

Всю жизнь впоследствии Ксения помнила тот сон. Предатель и распутник не дал спасти маму, неся вину даже за её сны. Ведь из-за него она отменила свой привычный распорядок. Всю ночь мысли о нём изводили тоской, крутились вокруг него, а потом он и втянул её в то озеро, где когда-то они искупались после прогулки по сосновому бору и блужданию на лесной вырубке. Там выросла невероятно-сочная дикая малина. В воде они устроили шумную возню с его смехом и с её визгом, поскольку ей не хотелось там плавать, а он тащил на глубину. Не хотелось, чтобы волосы намокли, поскольку погода не была жаркой. Кто-то смеялся и аукался из глубин бора, или же это разбуженное эхо с готовностью отзывалось из своего незримого гнезда на их жизнерадостные вопли. Пессимистичный прогноз на будущее дала вдруг откликнувшаяся кукушка из верхних далёких измерений леса, хотя её никто ни о чём и не спрашивал, если вслух.

– Я не верю ни в какую народно-историческую мистику! Не верю тебе, лесная потаскушка, бросающая своих детей! -а про себя загадала, сколько лет им отмеряно вместе жить-поживать? И получила. Три раза ку-ку! – и молчок.

– Курица ты еловая, а не пророчица!

Рудольф обхватил её и утаскивал с мелководья, смеясь над досадой Ксении. Умилялся её очевидной вере в пернатую зловредную пифию. Ах, как было им хорошо! Как был он мил и весел. Родной, созданный только для неё, предопределен Свыше. И она висла на его надёжных плечах, ничего не боялась.

За что и рассвирепел на неё тайный дух озера, холодный и стерильный, но введённый в соблазн молодыми любовниками. Той любовью была переполнена настолько и недавняя ещё реальность, а как будто давным-давно, за тем самым «горизонтом событий».

Сегодняшний сон ясно говорил о необратимости свершившихся событий. Человек из сна, сотканный из её собственных информационных потоков, из сознательных и бессознательных представлений, полностью совпадал с настоящим, находящимся в данный момент на космодроме. Он будто не имел отношения к тому, кто до сих пор также пребывал в ней, в тех же её информационных потоках, и настолько, видимо, успел совершить необратимый заплыв, что и во сне куда-то ускользал своим лицом. Будоражил прикосновениями, но не давал себе ответить. И всё равно, он был главнее всего для неё, в снах ли, в бодрствовании ли, в то время как больная мать одна барахталась в своём предсмертном ужасе. Ладно, отец – пусть он останется навсегда с не искупаемой виной, но она, она-то, единственная дочь…

Мама Ника

Всё произошло быстро, даже внезапно. Мама просто легла поперёк постели, чтобы уже никогда не встать. Всего за несколько минут перед фатальным приступом она босиком, но в нарядном платье с фиолетовым ирисом на груди, выходила на смотровую лоджию, после чего заказала себе чай у обслуживающего робота. Вот, вот, это и был тот самый временной интервал, когда они с мамой пили вместе чай. Но утром дочка и не явилась.

Мама спросила у дежурившей девушки-практикантки через визуальную связь, – Можно пойти сегодня погулять без обуви

– Не знаю, – ответила удивлённая практикантка – первокурсница Медицинской Академии. Летом студенты проходили практику в лечебных центрах, ухаживая за больными.

– Жара стоит. И чему бы прогулка может повредить? Последнее желание смертника – закон, – как бы пошутила мама. – Мне неодолимо хочется ощутить ступнями траву и песок. Мне станет легче. Я чувствую.

Она собиралась на свою несостоявшуюся прогулку как на свидание. Даже большую брошку в виде аметистового ириса прицепила к груди…

И позже Ксения убрала драгоценность в её гробовой контейнер, как просила мама. Зачем? Рецидив язычества или вера, что маме было так нужно? Первый подарок отца, он был испепелён в подземной плазменной печи вместе с окоченевшим и безжизненным телом мамы…

Отцу сообщение передали сразу же, но он отчего-то решил дочь до времени не тревожить, не будить, понимая, что уже ничего нельзя изменить. Оттягивал страшное известие, жалел её, хотя чего уж…

Сам же, прежде чем отправиться в медицинский Центр, помчался в степи, где располагались космодромы. У него был ответственный инструктаж экипажу, отбывающему через несколько земных недель к звезде Магниус, к планете Трол или Паралея. Так называли её местные жители. Там находилась военная база особого типа, в которой помимо исследователей обретались также провинившиеся в том или ином проступке земные космические вояки, где они служили свой исправительный срок. Ещё на Земле они могли отказаться от штрафной командировки сроком в два земных года при условии навсегда покинуть космическую структуру.

Но Радику никто подробностей не открывал. Для него подлинный статус военной секретной базы являлся закрытой информацией, поскольку сам он стал объектом мести со стороны отца Ксении. Радик возомнил себя героем-космодесантником, наделённым ответственным заданием освоения дальних миров. Так оно и было, но лишь наполовину, а на другую половину по-другому.

Ксения не сразу решилась его спасти, объяснив про ловушку. Сначала молилась, пропади! Распылись в вакууме! Расшибись при жёсткой посадке с последующим испепелением! Выбор был не простым. С одной стороны, любящий отец-лжец, с другой стороны изменник возлюбленный. И тот, и другой пропахали её жизнь как гусеницами инопланетного вездехода, вывернув ровную и нежную, изумрудную луговину ухабистой и вязкой чернотой наружу.

Отмечая, что независимо от её лихорадочных сборов, идёт в ней поток размышлений о маме, вызванных собственной утренней забывчивостью о том, что мамы дома нет, а показалось, что она тут, Ксения ничего ещё не знала о внезапной её смерти.

Она будто улавливала колебание воздуха, производимое маминым любимым домашним платьем, похожим на кимоно с картинами, буквально рядом за своей спиной и, оборачиваясь, никого не видела, что было и естественно. Но кто-то вдруг зазвенел чашками на кухне, а робот был введён в спящий режим, чтобы не путался под ногами, наводя никому не нужную чистоту. И чашки, две, так и валялись там с кофейным осадком на дне.

– Мамочка, я сразу, как только. К тебе, моя ласточка, подожди. Я же понимаю, что зовёшь. Но, он же идиот! Бежит в приготовленную ловушку, как к торжественному финишу. Да! Награда ждёт своего героя.

Вызвав общественный аэролёт, Ксения нажала навигатор, задав координаты назначения. В салоне валялись освежающие конфеты, женская сломанная заколка в виде перламутрового аммонита, похожего на ту самую дыру-аттрактор, засасывающую её во сне. Плохой знак! Кто-то уже подбрасывал ей зримые и вовсе не пустяковые, а именно знаки судьбы. Стоял запах резкого мужского дезодоранта от пота. У Рудольфа никогда не было столь безвкусных и резких средств от пота, хотя его подлинный запах был для неё самым изысканным из всех запахов на свете. Родным, ароматом любви. Ксения ощутила, что её качнуло вниз всем существом, словно некий люк без дна открылся под ногами. Но нет! Аэролёт дурил, раздолбанный и старый.

Внизу открылась причудливая живая картина. Облака зелёного массива переливались в струях остаточного утреннего тумана, испаряющегося на глазах и оставляющего после себя скупые прозрачные слёзы на безмолвных травах. Выцветшие до серебристого оттенка на вершинах деревьев и насыщенные, почти чёрные в непроглядных нижних ярусах, ровные гряды окультуренного леса у границ мегаполиса рассекались шнурами пешеходных троп. Жадное буйство кратковременного русского лета поражало глаза своим растительным изобилием.

Возникла россыпь цветников, они окружали искрящийся на солнце фонтан. Искусственные миниатюрные водопады, созданные с определённой периодичностью между ними, с учётом холмистой местности, превращали неширокую речку в стеклянную подвижную лестницу – если смотреть сверху. Посреди живописного Эдема распласталась разноцветными лучами огромная звезда. Здание Центра продления жизни, оно так и называлось Утренняя звезда. Каждый луч как кристаллическое щупальце. Фиолетовое щупальце – аметист. Золотистое под цвет топаза. Голубое это аквамарин. Ярко-синее – сапфир, зелёное – изумруд. Ксения перечисляла про себя название камней, чьим подобием казался ей искусственный материал, из которого создали сей архитектурный шедевр. Мама лечилась в изумрудном ответвлении. Но Ксении казалось, что её там нет, и мама дома.

Центр называли на сленге РОУ – райская обитель умирания. Горько и цинично, безжалостно и правдиво. Отсюда редко кто возвращался в мир человеческой суеты. Но сколь прекрасной она казалась, пыльная и бестолковая часто суета, тем, кто там гулял в своих райских тенистых лабиринтах. Этот рай был фальшивкой.

– Мамочка, – обратилась Ксения к райским кущам, – жди, я скоро. К тебе, родная.

Сердце сжалось, защемилось предчувствием, что всё будет неудачно, бесполезно, бессмысленно. Безотрадным виделся ей начинающийся ликующий летний полдень, будто пришёл он в этот мир для кого-то другого, но не для неё.

Она стала дышать глубоко, медленно, чтобы снять невротическую боль в том месте, где билось её двадцатилетнее сердце. Она представила тело-глыбу отца, его лысый череп, безжалостные, обманчиво добродушные глаза, давно утратившие к ней снисхождение, считывающие её ложь всегда, проницательные, переставшие её жалеть и прощать. Ненавидя Рудольфа, он стал с ним заодно в его безжалостности к ней, в его презрении.

Что творят другие, всё им прощается, всё сходит с рук. Но стоило ей соскользнуть, подвернуть не туда занесённую ногу, неловко оступиться лишь однажды, мир уподобился несущемуся навстречу наземному экспрессу, что курсирует между жилыми мегаполисами по пространствам, где сажают сельхозкультуры, и никто не живёт, кроме работающего вахтовым методом персонала. И вот махина-молния сшибла её с ног в низину, в овраг и умчалась вдаль, утащив за собою прежнюю ослепительную её юность, обещавшую только счастье.

Она чувствовала себя одной из тех, кто бродил, шаркал, тосковал в том РОУ, у кого всё позади. А впереди что? Ксения представила, как она бросится к нему при всех, при отце, повиснет, не пустит! И при всех, ну их! Будет кричать о своей уникальной любви, данной на всю жизнь, данной свыше. Вцепится намертво, сорвёт подлый отлёт, утащит в дышащие подлинным травяным дыханием степи за пределами космодрома. И они упадут в травы, заполняющие бесконечные просторы под синим небом, в душистые щекочущие метёлочки, чтобы целоваться и прощать друг друга. Любить и прощать. И ветер утащит все их взаимные обиды в древние скифские пространства.

Мамин Бог глянет через своё синее окно-небо и, Милосердный, даст им шанс всё вернуть. Удалит ещё совсем короткую память о глупых и совсем нечаянных грехах.

– Радик, – шептала она, – ты читаешь мои мысли, допускаю. Но сам себе ты неясен. Ты сумбурен. Ты импульсивен. Ты самонадеян. Послушай, прошу! Ты ещё не понимаешь, что творишь, а я понимаю и вижу твоё будущее. Страшные неудачи, провалы не туда, если меня не будет рядом. Я твой ангел-хранитель, да, глупая дурочка, но всё понимающая в тебе, всё прощающая. Пусть у меня нет гордости и, вроде, я унижаюсь, но только я спасу тебя от неправильного пути, ведущего вкривь и вкось, и совсем не туда.

И если ты убежишь, то тем самым докажешь, что не достоин такого дара как любовь подлинная и вневременная. И я буду наказана, если уж отдала дар любви недостойному и тому, кто его отшвырнул. И если отринешь, то Вселенский наш Создатель, Галактический Реставратор наших изломанных путей, или Бог, выражаясь языком верующих, уже не даст нам ничего, никакого такого вечного счастья. И мы уже не сможем войти в будущий замысел Творца единым целым ни тут, ни там. Но будет ли оно, загадочное «там», последующее наше и посмертное будущее? Чем это мы его и заслужим, если настолько не ценим настоящее.

Мечтательная и начитанная девушка, она проговаривала всё про себя, будто репетировала выход на сцену, куда войдёт со своим искренним и подлинным лицом, не нуждаясь и в самых изысканных театральных масках-ролях. То будет не роль, а подлинная жизнь, пусть смешная, пусть корявая. Её изгнали со сцены, но она уже не сыграет, а проживёт свою жизнь талантливо, не зря. Он всё поймёт, потрясённый её, вдруг открывшейся ему глубиной, невозможностью отпихнуть…

Как он пихал её в спину в последний раз, – Иди, иди уж, Коломбина! Играй свои жалкие истеричные роли другим ценителям.

Разлучница – болтливая матрёшка

Так ведь он не жалел и Лору, вдруг подвернувшуюся из-за первого попавшегося поворота и ставшую зачем-то женой. Как ни старалась Лора пребывать в иллюзии домашнего счастьица с приторным привкусом ванильных кексов по утрам, её оттуда вышибла неумолимая реальность. Лора теперь наедине с утренним ором так быстро родившегося ребёнка, в тесноте семейного общежития для рано обзаведшегося нечаянным потомством молодняка. Маленькое прибежище «большого сексуального комфорта», пропитанное запахами студенческих завтраков на скорую руку, детских питательных смесей и записанных подгузников, превратилось в большую неудачу её жизни.

Ксения со странной завистью представила, эти времянки для юных семьянинов, нелепо зачастую обустроенные внутри из-за их вынужденной тесноты, шумные, галдящие, ссорящиеся и смеющиеся, окутанные особой аурой из-за коллективных устремлений всех там живущих в несомненно отличное будущее.

Потому и мало заботило плохое кондиционирование, тесные лифты, узкие холлы, душные лестницы, забросанными фантиками от освежающих конфет, скорлупой орехов, а также и плевками особо недоразвитых персон. А такие там имелись, как ни шлифовало их продвинутое земное воспитание. Роботы – уборщики в таких местах без конца ломались, изношенные и старые, а сами молодые обитатели ввиду вечной занятости и временности своего пребывания в подобных «обителях счастья» мало заботились об украшательстве и идеальной чистоте.

Ксения нещадно критиковала то, чего ей самой уже не пережить никогда. Ругай, не ругай, а вот Лора смогла втащить его в такое вот сомнительное благоухание семейного счастья, а оставленной за скобками Ксении только и остаётся, что усиливать градус злорадства. Чем она и занялась.

Эта матрёшка, буквально вломившаяся в чужую судьбу, хотя имела свою собственную мелодию, направляющую свыше каждого. Она же оказалась глуха. До Рудольфа у Лоры был некий друг Рамон с довольно неопрятно звучащей, но исторически звучной фамилией Грязнов. Давно уже не экзотический для северных русских широт человек смешанных кровей, он, несмотря на редкую телесную симфонию своего внешнего облика, характером был наделён невнятным, бестолковым. Или же характер пока что не успел сформироваться, чётко проявиться.

Гиперборейская принцесса, кем возомнила себя русская матрёшка не без помощи космодесантника – шатуна, решила поменять простоватого умом мальчика на мужественного гиперборейца. Вначале возникло что-то вроде безобидной игры, развлечения. Ради кофепитий в студенческом кафетерии, якобы чтобы болтать об исторической ерунде, неизвестно кем и придуманной. Словесные тюр-лю, тюр-лю полились из её вдруг открывшихся, вдохновенных уст.

Выход Лоры на жизненную сцену Ксении совпал по времени, когда подлинные соловьиные трели наполняли ночами влажные майские рощи и лесопарки, окаймляющие мегаполис. Ксения не могла спать из-за ликующего птичьего многоголосья той весны, поскольку дом её родителей находился в полосе лесов.

Голос соловья-разбойника в женском обличье завораживал сам по себе, ласковый и переливчатый, с шёлковой подкладкой, не имеющей отношения к странным диспутам об окаменелых и полуистлевших загадках всемирной истории. И все, кто там в то время прохлаждались по случаю, попивая горячий чаёк-кофеёк, оборачивались и замирали, даже не вникая в суть её речей. Ещё в детстве в школьном городке у неё выявили уникальные голосовые задатки, а она серьёзно заниматься постановкой голоса не захотела. Её увлекло другое. В такой голос, безусловно, можно влюбиться, даже не видя саму его носительницу.

Молодые люди с обласканными звуковыми волнами ушами невольно скашивали глаза в её сторону, иные разворачивались, ища в её лице искомый идеал. Трудно сказать, как оценивали парни девушку с длинными, но безвкусно осветлёнными волосами. Ксения считала её банальной особой с лицом раскрашенной сувенирной матрёшки. К тому же те, кто искали сближения с ней, пойманные, как считала опять же Ксения, лишь на акустический крючок её заманчивого голоска, отчего-то надолго не задерживались.

Только Рамон Грязнов и завяз, захлебнулся серьёзно по своему малолетству. Рамон стал тенью Лоры, но на открытую летнюю площадку кафетерия она в последнее время от него ускользала, вернее, убегала. Там её ждал гипербореец…

Ничего не значащие посиделки за кофейным столиком, усыпанным крошками, вдруг переросли во что-то совсем неожиданное, хотя Рудольф и смеялся над ревностью Ксении, – Я над ней прикалываюсь, ты же не любишь пить кофе? А я отдыхаю от вас, тупых ботаников.

– Там не кофе, а жидкий кофейный суррогат!

– Мне нравится. Я парень не избалованный. В отличие от тебя мне мама кофе в постель не приносила.

– Она тебе нравится? Лора – цветик-семицветик? – напрямик спросила Ксения.

– Почему семицветик?

– Потому, что меняет своих парней с тою же частотой, как и свои цветочные одуряющие платья. Они у неё, если не в розочку, то в ромашку. Не платья, а цветочные атласы. Ты любитель-цветовод? Чего ты на неё пялишься, даже когда рядом я?

– А что? Платья красивые, и ноги красивые… – напрямик брякнул вдруг «космический башмак», как обозвала его же соловей-разбойник Лора. И добавил, опережая разрядку её гнева, – Ты тоже давно уже окосела. Один глаз всегда у тебя в другую сторону смотрит.

– На что или на кого?

– Да на того же Бёрда – старого павлина. У ветерана космических странствий все сдерживающие швы давно разошлись, вот из него и прёт как вата его старческая слюнявая похоть. Видел я, как ты с ним обнималась.

Она задохнулась, – Радик, ты что?! Он к отцу пришёл, я-то ему зачем? Он меня с детства любил как дочь, мы с ним так весело всегда играли…

– И во что играли?

– В лошадку…

Тут он кое-что добавил из того самого вечного запаса, отнюдь не золотого, что является изнанкой всякого разговорного языка. Казарменная грубость пёрла из него самого почище той похоти, какую он углядел в почти родственных прикосновениях друга отца. Всё же прожить несколько лет среди курсантов и не пропитаться духом окружающей среды, вряд ли было возможно.

– Скотина без копыт! Я же маленькая тогда была! – Ксения ткнула его в грудь кулачком, сделала разворот – к нему спиной и… не ушла. А надо было. Причём с видом, что навсегда. Может, тогда до него дошло бы, что он сделал крен не в ту сторону.

Рудольф оказался в числе тех, кого направили к ним на курс для проведения практики по освоению космических спасательных модулей малой вместимости – перед отлётом на околоземной спутник, в экспериментальный купольный город. Там студенты должны были пройти краткую стажировку в экспериментальных же оранжереях.

Внизу за пределами, вознесённого над парком, кафетерия, что располагался на самой крыше учебного здания, где и возносилась в экстазе своей эрудиции Лора, дозором бродила покинутая тень Отелло Грязнова, начисто лишённого агрессивности шекспировского мавра.

Рамон злил Ксению инфантильным лицом и неспособностью отвоевать свою заболтавшуюся Дездемону у похитителя. Будучи девушкой смелой, а тут и ревность попутала, она подошла к Грязнову и сказала, – Да вдарь же ты ему, наконец! Чего он там девчонок наших совращает! Или Лора не твоя девчонка?

Рамон поглядел на неё дико и даже испуганно, поскольку никогда она с ним прежде не общалась, – Да тебе-то что? – спросил он неприязненно, – Неизвестно, кто там кого совращает.

– Ага! Ещё один конь без копыт! А то бы давно уж лягнул свою растрёпанную кобылу!

– Тебя человеческой этике общения не обучали что ли? – окончательно опешил Рамон. Он даже не разозлился, что его уподобили коню, а Лору кобыле. Он такого не умел!

Впоследствии драка, всё же, состоялась, но позорная для Отелло. Судя по подавленности Грязнова и взгляда свысока со стороны Венда, победа осталась за поглотителем кофейного суррогата на пару с матрёшкой.

Но матрёшка и сама безудержно устремилась слиться со встречным импульсом могучего посланца из Космоэкспо. Платье до той самой границы, где начинаются трусы, поднимал весенний ветер из открытой панели кафетерия, когда она вставала из-за столика и устало облизывала щебечущие губы. Наконец смолкала, и очарованный будущий странник Вселенной – космодесантник Рудольф Венд вдруг вспоминал о том, что связан любовными клятвами верности совсем не с длинноволосой сиреной, а с другой, томящейся где-то за пределами кафетерия.

Хотя и открытый ради тёплого времени всем ветрам кафетерий был пропитан густым духом потного молодняка, причудливо смешанным с ванильным запахом сдобной выпечки, бутербродов с рыбой, зелёным луком и прочей нехитрой закуской для вечно голодных студентов. Но тяга к мимолётной интрижке это вам не романтика, она зарождается, где ни попадя.

Ксения кляла свою игру в конспирологию, она таила от сокурсников их давнее знакомство. Лора, вдруг ярко засветившаяся своей, откуда ни возьмись, неотразимостью, не подозревала о том, что у Ксении с любителем истории давняя связь-любовь. Ксения коварно выпытывала у неё подробности, веря в его игры понарошку. А тем временем шальная птица Соловей-разбойник преобразилась в осанистую Птицу Сирин. Она мотала волосами-перьями, смеялась и щурилась в тайной экстатической приподнятости над всеми живущими, имея какие-то свои гарантии грядущего и несомненного счастья.

Звёздным Персеем, обзывался небольшой молодёжный бар с экспериментальным интерьером, дающим иллюзию бескрайней внеземной среды обитания. Там и обретались в свободные вечерние часы будущие завоеватели просторов Вселенной, но в настоящем курсанты Космической Академии. Там-то любитель релаксации и сажал Птицу Сирин к себе на колени. Черешню сменили вишни, любимые Лорой. Он кормил её вишней, суя ягоды в грешный разинутый клювик. Остальные недоеденные ягоды высыпали в куль и тащили в мамину постель, чтобы жрать их там.

Ксения как мазохист, стеная, представляла, как он кладёт сдвоенные ягоды ей на живот, на ложбинку между грудей, на лобок «гиперборейской» скромницы и ловит их губами, спускаясь всё ниже, выплёвывая косточки в белейшие мамины простыни…

И ведь вездесущая мама Карин – женщина архаично-традиционная, так их и не словила! В отличие от Ксении, которую ловила постоянно, укоряя в утрате достоинства девушки.

– Что означает достоинство девушки в вашем понимании»? – спрашивала Ксения, дразня укоряющую живую реликвию – носительницу музейного кодекса женской чести.

– Кому я должна это объяснять? Уж не тебе ли?

– Такое чувство, что вы из машины времени вывалились. Ещё из Домостроя процитируйте,

– Я ваш русский фольклор не изучала. Не мой профиль. Твой папа в том знаток.

– Он знаток, вам не уступает. От избыточных знаний все волосы потерял.

– Отшлёпать бы тебя за такие речи.

– А говорите, что Домострой вам неведом. Да вас, похоже, по Домострою учили чтению! – назревала откровенная ссора, но и без её реализации с выходом на личные уже оскорбления, чего мама Карин никому и никогда не прощала, отношения разладились окончательно. Разлаженность эта совпала с загулом самого Рудольфа.

С матрёшкой, раскрашенной в алые бутоны, он во что-то там играл, и вдруг женился! С Ксенией не играл, любил, но послал куда подальше. Игра стала жизнью, подлинность отброшена «космическим ботинком» с циничной беспощадностью. Всё превратилось в легковесную игру для него – жизнь Лоры, жизнь Ксении и его собственная жизнь к тому же.

Конечно, жениться сейчас не то, что в стародавние времена. Тогда давали клятву суровому небесному Вопрошателю из воображаемых высших миров, что не означает, что такого Вопрошателя, как и самих эфирных миров нет в наличии. Всё дело в человеческой мере, с какой он туда суется. Подлинному Богу уж точно не нужны законы о совместно нажитом имуществе и праве обладания общими детьми, словно они также вещи. Или взять существование когда-то контрактов-ограничений на тему того же имущества. И клятвы перед алтарём, как и перед столами госчиновников, также не спасали положения, если люди обитали во внутреннем и внешнем разладе с самими собою и с окружением, а как следствие, с самим Всевышним.

Игра не игра, но возник запретительный знак, шлагбаум, вроде непроходимой границы между тем, что было и тем, что есть. А если переступить, то это и означало нравственное преступление. По любому привкус скверности лишал добытое счастье смысла. Из прежнего полёта, из лазури вдруг выпало нечто кособокое с отгрызенными крыльями и низко засеменило по грешной пыли, ища укрытия в любой подходящей щели. Пыли-щели…

Дедушка лесник

Возникший в интерьере странного сна дед тоже требовал некоего осмысления, коли уж сон выпадал из разряда обычной мути, в какую и ныряет сознание в процессе своего отключения от яви.

Будучи дедом её отца, он носил то же имя – Артём Андреевич Воронов. Отец же отца Ксении, тот, кто был Андреем Артёмовичем Вороновым, бесследно пропал в космической экспедиции ещё во времена детства своего сына, ставшего впоследствии отцом Ксении.

Прадед и вообще-то не казался добряком, а поскольку по неизвестной причине маму Ксении – жену внука не любил, то и Ксения платила ему взаимностью, удвоенной за счёт мамы, поскольку сама мама никак не отзывалась на нелюбовь старого лесника. Вполне возможно, она даже не знала его в лицо.

Жил прадед в зоне реликтовых, охраняемых лесов, где построил себе деревянный терем на месте когда-то там существовавшей древней деревни. Он лечил деревья на своей территории ответственности, следил и за здоровьем зверей, чтобы никто их не убивал ради неизжитых агрессивных и древних комплексов, всё ещё воспроизводившихся в поколениях иных людей.

– Зачем люди убивают зверей? – спрашивала маленькая Ксения у него.

– Зачем? А затем, что они рабы древнего и страшного чудища, которого сами же люди и создали, а в течение тысячелетий питали его утробу своими преступлениями, войнами и кровавыми жертвоприношениями. За это он, этот информационный эгрегор, а природа его полевая и информационная, дарит таким злодеям часть своей энергии, силы то есть, и она их опьяняет. Вроде, как алкоголь или наркотик. Они впадают в эйфорию всякий раз, как льют живую кровь, неважно чью, человека или загнанного зверя. Но если звери – они твари Божьи и подчинены законам биосферы матери Земли, то эти убийцы неправомочно названы зверями в исторической традиции. Поскольку они хуже. Они деструкторы, информационные разрушители, деформаторы земной биосферы. И тяга к подобному уже закладывается в геном человека, и такие люди воспроизводятся в поколениях, поскольку, прежде всего это информационное зло, воздействующее, понятно, и на вещественные структуры.

Эгрегор рисовался воображению маленькой девочки как огромная чёрная грозовая туча с выпученными бельмами злобных глаз, без рук, без ног, но с огромным коровьим выменем, к которому и присасываются злодеи-убийцы зверей.

– Что ты с ними делаешь, когда их ловишь? С убийцами зверей?

– А что с ними делать? Есть закон. Я же их обездвиживаю, вяжу им, оскверненные убийством животной души, руки и закрываю в тёмный холодный подвал на целую ночь, чтобы обдумали хоть что-то на досуге. А потом прибывает лесная охрана, и дальше не моё дело, что там с ними делают, как их обрабатывают посредством закона.

– Но, если они тебя также убьют? Ты же говоришь, что им нравится убивать.

– Могут, – соглашался прадед, – Гнев, злоба это также происходит от эгрегориальной подпитки бессознательных уровней психики, а у подобных людей сознание не в состоянии управлять эмоциями. Ведь что есть эмоции? Это сверхплотная упаковка той же информации, но уже на уровне подсознания. Я же не такой простак, как им кажется. У меня есть дистанционное волновое оружие, поскольку я служил в молодости в той же структуре, что и твой отец, и твой дед погибший. И мне позволено им владеть. А у них такого нет. Я и обездвиживаю их на время, достаточное, чтобы обезвредить недоумков.

– Как же ты носишь их в подвал, ты же старый, а они тяжёлые?

– Сами идут. Они, когда парализующее воздействие прекращается, подчиняются любому приказу, как в гипнозе. Таково это оружие. Опасное, что ни говори, а как с душою глухою и опасной вести диалог? Были случаи, желали мстить некоторые за якобы унижение. Но я всегда предвидел их козни заранее, поскольку мне открыты их помыслы, а для них моя душа, что гора – они внизу, а я вверху.

Можно было сказать, как говорил отец, «забавный старик». Но нестандартный прадед не вписывался в это однобокое определение. Однозначно хорошим он точно не был в глазах маленькой девочки, хотя и защищал зверей и лес, где эти звери обитали. Поскольку, будя её любопытство к себе, внушал страх своим пристальным светлым взглядом, лишённым умильности, как бывает свойственно старым людям при общении с детьми. Голосом он обладал низким, хотя и очень выразительным, а на детскую душу такой тембр действует подавляюще.

У отца тоже был низкий голос, но отец был родной и любимый, а старик всегда чужой, всегда на ощутимой дистанции. Густая, очищенная от малейшего пигмента седина падала красивыми кольцами на ворот его рубашки из льняной, и только льняной ткани. А поскольку ткань изо льна не бывает белоснежной, легко мнётся, то он, похоже, и не гладил никогда свою одежду. Так и ходил вечно мятый, будто отчасти замызганный, что правде вещей не соответствовало. И только волосы сияли чистой белизной, да глаза неподкупного сурового архангела немо вопрошали о скрытых проступках, вызывая ощутимое жжение в оступившейся душе.

– Ссадины-то дай я полечу тебе, – обратился он к внучке, когда она зацепилась за корень, прикрытый лесной подстилкой. – Заодно и ссадины души твоей неплохо бы умягчить, чтобы не ныли. Вот попьём чайку, потом пойдём ко мне в рабочий кабинет, там ты мне всё и расскажешь.

– Чего ты к ней привязался! – крикнул отец деду, как будто тот был глуховат. – Какие ещё ссадины души? Откуда они возьмутся в столь юном-то возрасте? Не видишь, что ли, девочка светла глазами как чистый херувим.

– Оно и видно, какой хер без последнего слога завладел её душой, – ответил дед. Он пил чай из самовара, разливая его в большие тёмно-зелёные чашки с изображениями белых лилий на них. В детстве девочке Ксении казалось, – из-за красоты самих чашек вкус чая усиливался. Она лизала язычком изображённую белую нимфею, мерцающую на фоне зелёных листьев и золотых бликов. Цветок казался сладким, как сахар, поскольку его никто в чай не добавил. Дед сахар не употреблял, навязывая нелюбимый мёд. В предпоследний приезд чай казался заваренным сеном, горьким, из-за попыток деда взломать сервер её души. В самый последний раз даже чаю не попили.

Обычно рядом на массивном столе стоял керамический графин-петух с клюквенным морсом, слабосолёная рыба кусочками в узкой фарфоровой селёдочнице и мёд в деревянном, игрушечном по размеру бочонке. Вкус мёда был неприятен Ксении, казался шершавым и приторным, но прадед настаивал съесть хоть ложечку, и она подчинялась, обильно запивая его вкус крепким чаем. Мёд на пасеке производил его сосед, охраняющий соседний сектор леса. После мёда прадед пихал в рот рыбу, заедая всё чёрным ноздреватым хлебом. У него была вполне себе современная хлебопечка – автомат, и хлеб он выпекал сам, вернее, хлебопечка, выпекала. Зимой он ходил в валенках, солил грибы в дубовых кадушках, хранимых в погребе. Любил человечество как некую всепланетную общность, любил старые книги из бумаги и читал их зимними ночами, а не только работал с «информационным носителем». Так называл он компьютер, мало любя при этом людей конкретных и совсем уж не любя человеческую цивилизацию, считая её обречённой и приговорённой, как и все предыдущие, поскольку она была технократической и не в ладу с Богом. Поэтому и жил он отшельником. Не совсем таким, конечно, каковы они были в давности времён, но современным отшельником.

Он любил рассказывать про то, что такое «область Божьего попущения», как работает «Закон времени», и что есть Мир как процесс, устроенный по принципу Триединства – материи-информации-меры. И если информацией люди насыщены под завязку, то с мерой, как были, так и остались не в ладу. От того и закрыто для людей познание Будущего, от того и живут они не всегда в ладу друг с другом и Космосом. Может, и была у него причина для нелюбви к маме, он её не объяснял, но Ксении в последний раз объявил, когда она с отцом навестила его, а происходило это очень редко, хорошо, если раз в пятилетку.

–Ты дура. Ты сгоришь в собственных страстях, как и твой отец сгорает в том же. Поскольку в тебе нет внутреннего лада твоего сознания с собственным подсознанием, нет и понимания вследствие этого закономерности плохого в собственной жизни, нет понимания связи причин и следствий…

– Ты с кем разговариваешь? – одёрнул его внук, – С юной девушкой или сам с собою? Чего она там понимает из твоих речей?

– Какая она юная девушка! У неё обесцвеченные глаза запутавшейся потаскухи…

–Тише, тише, дедушко-мудроедушко, ты помягче ступай! В валенках-то не броди там, где тропочка уж очень узка. Только босой ножкой и почуешь, где скрыт камушек, а где песочек чистый, – так с видимой ласковостью, но еле удерживая гнев, отвечал отец вместо дочери, ничего не понимающей в речах старика.

– Цыц, хохмач! – прикрикнул дед. – Я тебе не средний род! Я старший того рода, из ствола которого ты и проклюнулся! Или в том запредельном болоте вместе с волосами и ум утратил?

Ей и сразу не хотелось в гости к тому, кто, очевидно, выживал из ума. А поскольку дедушка был сердит, то желания приласкаться, тая своё юное снисхождение к старости, не вызывал ни малейшего. Внучка уловила только то, что её обозвали «потаскухой», поэтому презрительно усмехалась в бревенчатые углы терема, не осмеливаясь дать смелому борцу с браконьерами ни менее обидный ответ. Она и к чаю не притронулась. Как ни манили прикоснуться к себе белые лилии с золотым ободком на изумрудных боках чудесной чашки. Как ни хотелось погладить керамического петуха по его зелёным, синим и оранжевым пёрышкам, чтобы уловить через прикосновение к старинной глазури чистый отзвук далёкого уже детства.

Прадед никогда и ничего не говорил по поводу красоты подросшей правнучки. Он цепко и с какой-то затаённой провидческой печалью держал Ксению в поле своего внимания даже тогда, когда по видимости на неё не смотрел. Она понимала, что он её жалеет, стремиться утешить, не умея, что называется, приголубить. Родная простота, старческая ласковость это были не его качества.

– А мама? – спросила Ксения, – она тоже плохая?

– Она не плохая, она несчастная. А виноват в её болезни самонадеянный программист, возомнивший себя Богом и закрывший её собственную душу в подсознании на замок, якобы тем самым избавив её от ненужных страданий. Да ведь через страдания душа может переключиться на качественно иной и более высокий режим работы разума. Вовсе не обязательно душевная мука приводит к разрушению жизненного смысла. Если человек Творцу открыт, Тот и есть подлинный и благодатный Целитель его душе, поскольку все болезни проистекают от информационных деформаций.

– Заладил – бла-бла-бла! – нелюбезно перебил его внук, теряя остатки патриархальной деликатности, – Деревьям своим проповеди читай, а мы за грибами приехали.

– Все болезни твоей жены от искусственного беспамятства, в которое её запихали. А ты не защитил её, хотя и мог. Посчитал себя сильным, а её слизняком? И если подлинное знание о ней самой ворвётся в её сознательные уровни, то её психика захлебнётся, не выдержит этого потопа. Она погибнет, поскольку здоровая психика человека его информационный скелет и держит на себе равновесие всех систем организма. Зачем дал её искалечить? Сделать из неё дефективного ребенка без памяти о прошлом? Ты ответишь за неё грядущими несчастьями, и не только своими собственными.

От его речей стало страшно, смутно, но отец сумел развеять его пророчества в пыль и смех, как и самого старого седовласого человека низвёл до уровня смешного ворчливого лешего из замшелого дупла. Он воспринимал его как курьёз вместе с его белыми валенками, с его квашеной капустой, украшенной красными блестящими шариками клюквы и виноградом, выращенным им на солнечном склоне горы. Провожая их, прадед вдруг спросил у Ксении, – Жених-то любит тебя?

– Любит, – ответила она, хотя отвечать ничего ему не хотела.

– Имя какое носит? – спросил он. Она хотела пошутить, для чего же ему понадобились личные данные того, кто сегодня есть, а завтра след его простыл. Да и был этот «жених» чужим мужем уже. А всё же она ответила, не умея противостоять пронзительному взгляду старика, – Рудольф.

Он не отставал, он продолжал где-то блуждать в глубине её собственного мозга, так ей показалось, если верить в то, что в голове и спрятан тот самый носитель нажитой, а также и переданной предками, информации. Дед будто насадил её на незримый острый штырь и держал близко-близко к себе в момент допроса, поскольку на родственное воркование прадедушки и правнучки похоже не было. От него пахло каким-то свежескошенным сеном, хотя она не видела, чтобы он косил траву. Он причинял ей реальную муку, она его ненавидела и подумала, что и прежде так было, – просто ребёнком она того не понимала.

– Рудольфий? – так дед, похожий больше на «вещего Баяна» какого-нибудь из вымысла или былины, что не суть, для чего-то исказил имя Рудольфа. – Какой же он фамилии носитель?

– Венд, – ответила она.

– Паникин он по отцу, – встрял тут отец.

– Ростислава сын? – спросил прадед. – Чего же Ростислав дал ему такое чуждое имя?

– Мать так решила.

– Фамилия матери Венд? Не был Венд её отцом. Старый Венд удочерил дочь Змеелова!

– Какого Змеелова? – изумилась Ксения.

– Змеелова давно нет в живых, – сказал отец, – так что, кто воспитал Карину, тот и отец.

– Змеелова нет в живых? – прадед засверкал глазами так, что будто подключил их к источнику неведомой энергии. – Да ты дурак, хохмач! А главенствует над тобою кто? – он буквально взревел, что было страшновато. – Никуда этот змей не пропал, а сменил свою внешность, омолодился и стал белым и пушистым Вайсом!

Отец окаменел, но ненадолго. Дед наступал уже на отца, – Ты чего смотрел? Ты чего допустил девочку свою единственную до логова змея? Отдал змеёнышу на забаву? А ты, дочка, – рыкнул он в сторону Ксении, – изгони его из своей души! Вымети начисто его следы. Забудь! Этот Рудольфий станет аномалией всей твоей жизни, если не оторвёшь себя от него! И напрасны будут все твои зазывные крики: «Рудольфи-ий»! – тут он с гримасой, которая способна была ужаснуть, а не насмешить, повторил, – Рудольфи-ий! А он не обернётся на твой зов. И как ни безвкусна будет твоя участь дальнейшая, бабья, его жизнь без тебя будет куда как хуже! Кто обозвал-то его так? При рождении другим именем его нарекли. Забыл я только…

Отец закрыл дочь собою, – Карина переиначила имя сына на свой иноземный лад. Ростислав назвал его Радославом. В честь того, кто его спас однажды, помнишь? Тот Радослав под твоим же началом был…

– Забыл я всё. Закрыл, замуровал.

– С чего бы сын Карины должен отвечать за прошлые преступления Змеелова? – начал отец, – если и сама Карина не знает о том, кто был её отцом? Она дочь Венда. И точка!

– Она не знает, а структура души? Её родовая, так сказать, кристаллическая решётка. Её как изменишь?

– Что я мог? – беспомощность отца перед ветхим старцем поразила дочь. – Нельзя вмешиваться в выбор детей. Бесполезно это, а зачастую и зловредно.

– Вмешиваться – да. Так отчего ты не отдал её с детских лет в космический городок, как я и настаивал? Чего с полупомешанной матерью, с калекой, оставил? И опять говорю я бессмыслицу, как будто можно отменить прошлое. Этот Рудольфий, сам того не зная, волочёт в себе все родовые изъяны, как оно и водится. А это груз! Так ведь и своё добро наживёт к нему в придачу. Тяжело! А потому никому с ним рядом легко не будет. Разве хочу я страданий лишних своей кровиночке? Или ты того хочешь?

– Да не драматизируй ты! – закричал отец, – вещие гусли – самогуды! Сегодня один, завтра другой. Девочка ещё и к взрослению не приступала. Ты из времени-то не выпадай раньше смерти. Забыл, как оно было, как есть? Большинство и не помнит ни имён, ни лиц своих прошлых жён и мужей. Не все ж такие однолюбы, как ты сам был.

– Жён, мужей может быть и много, а избранный души единственный бывает. Другое дело, что не всякий находит.

– И как же понял, что Венд именно её избранный? – спросил отец.

– Ты сам успел уже дочь изломать, – ответил старик. – Сам стал аномалией, вспахавшей её ровную тропочку в будущее. Да пахота сия не ради блага была тобою затеяна, а ради утоления собственной злобы. Для чего лишил её будущего ребёнка? Приказал невольнику – несчастному человеку вырвать вызревающий плод первой, а потому праведной любви из чрева юной дочери? А ей потом мужа ненужного для чего навязал? – и тут прадед замахнулся, но застыла его раскрытая ладонь у самого искажённого лица внука. Отец пошатнулся, ожидая удара, и вдруг опрокинулся, упал у резного под старину крыльца. Зрелище потрясло Ксению. Вокруг была трава, мягко, отец, если и ушибся, рук, ног не повредил, но унижение на глазах у дочери его также потрясло.

– Всё знаешь, – пробормотал отец, поднимаясь. Чего он упал, если его никто и не толкал? Но возникло такое чувство, что он упал не от неудачного движения, а некая сила пихнула его внезапно. – Значит, не разучился применять свои прежние приёмы, космический колдун? Кто ж вести эти донёс в такую глушь? Ворон что ли на крыле притащил?

– Птичка-невеличка принесла, – бросил дед, – Смуглое пёрышко, глаза-звёзды, во лбу бусинка.

– Пелагея!?

Худенький старик, казавшийся почти маленьким рядом с богатырём внуком, осиянный как нимбом белыми волосами, не опроверг, но и не подтвердил. Казалось, он уже и забыл о тех, кого выпроваживал столь нелюбезно. Отнюдь не тёмное, как ему было бы положено по глубокому старчеству, лицо было спокойным и отстранённым. Он смотрел на птиц, на уходящие облака, выпускающие солнце из недавнего заточения. Отец стоял с багровым лицом и лысиной, с промокшими на заднице штанами, поскольку он елозил по траве, чтобы встать. Совсем недавно прошёл сильный ливень, лужайка была мокрая. Ксения, бледная и вмиг ставшая немощной какой-то, присела на обширный и также сырой пень, оставшийся от сломанного давним уже ураганом дерева. Дед ушёл в свой терем, и она подумала, что чаем в красивых зелёных чашках ей уже не насладиться, керамического петуха не погладить, как и дедушкину трёхцветную кошку Муську. Та где-то бегала по пустынной местности, вероятно, искала себе одичавшего кота для сотворения потомства. Муська была совсем юная, а угроза стерилизации ей не угрожала в силу отдалённости центров цивилизации от территории её охоты и загулов. Хотя удалённость эта была мнимой, разумеется. Отец потащил Ксению в сторону площадки для аэролётов, чтобы улететь отсюда уже навсегда.

Вначале Ксения решила, что имя Рудольфа прадед, выпавший из жизни и выживший из ума, коверкал из своеобразного старческого чувства юмора, а потом не знала, что и думать.

Когда мама была живой…

Вчера она была у мамы. Они сидели у притока речки, узкого как ручей. Белые и розоватые кремни мерцали в мелкой прозрачной воде, и солнечные зайчики играли в искусственной запруде, подпрыгивали на камушках, спотыкаясь, разбиваясь вместе с водной гладью о них, сливаясь в одно целое с весёлым журчанием и с брызгами. Огромный клён нависал над водой, обнажив свои корни из чёрного почвенного пласта берега, размываемого течением. А сама речка текла в тенистой расщелине, настолько в этом месте высокие берега были несоразмерны её карликовой величине и мелководью. Клён, казалось, вот-вот низвергнется в поток.

– Нет, нет, – успокаивала мама, – он слишком хорош, чтобы ему дали погибнуть. Платановидный клён, очень старый. Его сохранят и обязательно укрепят берег.

Но клён, как выяснила Ксения позже, придя туда после смерти мамы, был срублен, чтобы не упал на кого и не придавил. Поскольку его огромный ствол, упади он на противоположный берег узкого русла, мог задеть случайного пешехода своей массивной кроной. А место было облюбовано созерцателями природы – обитателями «Центра здравоохранения» и их гостями, как одно из красивейших в лесопарке. «Утреннюю Звезду» специально так называли – «Центр здравоохранения» номер такой-то, а их было немало – подобных учреждений, избегая старых и давно отброшенных названий, вроде «больница или лечебный центр», считая, что людей надо программировать словами исключительно на благо – на здоровье. В здании, называемом словом, где есть звучание боли, нельзя обитать человеку ни минуты.

В корнях клёнов росли папоротники и грациозные колокольчики, похожие на миниатюрные чашечки для лесных эльфов и их дюймовочек. Мама сидела, подстелив шаль, связанную в виде ажурных кленовых листьев. Чей-то подарок, какой-нибудь доброй сострадательной бабушки. В их семье не было бабушки. Ни традиционной бабушки с ветхозаветными спицами из музея бытовой культуры, ни современной бабушки-молодушки с собственной личной жизнью и живущей отдельно. Никакой бабушки, никакого дедушки со стороны мамы, и только один старый прадедушка со стороны отца. Почему было так? Так сложилось. Как в любимой сказке Ксении в детстве: «У козлика не было бабушки, совсем не было бабушки». Однажды козлик нашёл на лугу красивую бабочку: «Бабочка на лугу, будь моей бабушкой». Бабочка ответила: «Я могу, но я живу один лишь день». Потом он обратился к черепахе, старой и вечной как булыжник. «Нет, молода, хороша я», – сказала она, уползая, – «живу я всего лишь сто лет…».

Ксении вспомнилось, как в детстве мама спрашивала у неё, что бы она предпочла, быть лёгкой прекрасной, но кратковременной бабочкой или пыльной и тусклой черепахой, живущей в ином временном измерении? Выбор был сложным. Ксения выбирала бабочку.

У мамы была только Ксения и отец Ксении. В какой степени он был мужем мамы – это был вопрос без ответа, запутанный, болезненный. По сути, мама-сирота в одиночестве таяла с каждым очередным днём в тени искусственного Рая, подобно Снегурочке под клёном.

– Мне снился сон, – сказала мама, улыбаясь только губами, бледными на истаявшем лице, – и я видела мальчика с золотистыми завитками волос, и он сказал, что он твой сын, или это кто-то мне сказал. Он родится в будущем. Его имя Космомысл, и он будет обитать на планете твоего имени. Он будет одним из тех, кто станут прародителями новых людей на той новой планете. Они благоустроят, украсят её, во всём уподобив Земле, дадут ей те же названия, построив города, и она будет нашим подобием, хотя и другая.

– А мы с Рудольфом там будем жить? – Ксения ещё крепче обняла маму, её тщедушное тело, будто могла удержать её от той утягивающей в себя чёрной дыры, существующей в ткани их неизученного пока Мироздания, назначения которой, как и её смысла никто не понимал. Как никто не знал, чем она является за той границей, куда она втаскивает живую трепещущую душу, и чудовищной гравитации которой противостоять никто не мог. Даже бессмертные для человека звёзды.

– Нет, – ответила мама, обиженная на Рудольфа, – ты да, а он нет. Не будет его на той сапфировой планете – двойнике нашей Земли.

– А я, как думаешь, помирюсь с ним? – Ксения всматривалась в мамино лицо как в пифию, сидящую у расщелины. Правда эта расщелина была столь живописна, с корнями и папоротниками по обрывистым берегам, с мшистыми сучьями, будто кто обернул их бархатом, тёмным и старинным, с чистейшим ручьём-речкой, бормочущим в россыпях камней по дну. И даже рыбки проплывали наперегонки с течением.

– У любви, как и у смерти, есть своя неодолимая гравитация. И если человек сопротивляется, она всё равно тащит из него мысли и душу подобно тому, как из плотных образований материи она вытягивает её саму, эту материю, свивая в тонкие жгуты и струи, истончая сам объект. И вместо возможного счастья – слияния возникает процесс разрыва и распыления в пустоту. Но я не умею это описать, хотя и понимаю. То есть любовь и есть притяжение. Нет её, тогда свобода. Но такая свобода подобна бессмысленному распылению в разные стороны, скучной пыли, оседающей бестолково на то, на другое, на десятое. Человек лишь запылит собою других, а кому оно в радость? Кто вспомнит о нём как о счастье? Только досадливо смахнет память – именно как пыль со своей души. Насколько прекраснее сохранить себя звездой, даже если не суждено воссиять с удвоенной яркостью взаимности.

– Мамочка, я нашла в гардеробной твою невероятную шляпку и солнечные очки с кристаллами на дужках. Ты всё это закрыла в прозрачную герметичную упаковку. Но если я захочу, то можно будет мне их достать? И даже пощеголять в этом?

– Конечно. Ты знаешь, для чего я их сохранила? В тот далёкий и такой прекрасный день я лежала на пляже, но в тени. Ты же знаешь, мне нельзя было загорать никогда. У меня и была на волосах та шляпка, а на глазах те очки. Тогда-то я и познакомилась с твоим отцом. На нашем озере. Ну, тогда оно ещё не было «нашим озером». Я попала туда случайно, забрела как-то. И знать не знала, что буду жить в Подмосковье. Так вот, я лежала в тени голубоватых и разросшихся ив. Твой папа меня видел прежде в том Центре, где мы вместе лечились. Но видишь, его вылечили в этом медчистилище, а меня нет. Он заметил меня ещё там, но подходить стеснялся, или ещё почему, я не знаю. А в тот день он шёл мимо и решил искупаться. Сразу узнал меня и подошёл. Спрашивает: «Вы Снегурочка? Почему спрятались»? Я ответила: «Загорать вредно». А он: «Вы же белая, будто из снега». И сел рядом, не уходил. Я на него разозлилась за неучтивое замечание по поводу моей бледной кожи. Он стал рассказывать о чём-то смешном, и я засмеялась. Я вошла в воду, а он следом за мной, схватил и утащил на глубину. Я так истошно визжала, что будь там люди вблизи, то они решили бы, что он меня топит, и поспешили бы на помощь. Но поблизости никого не было. Только очень далеко мелькал кто-то, кому не было дела до игр молодёжи. «Ты не снежная, ты же тёплая и живая», – сказал он, – «Ты самая красивая среди тех, кого я вижу вокруг». «Конечно», – ответила я, – «вокруг же никого. Ты, что ни говори, а специалист по комплиментам. Ты всегда пристаёшь к девушкам, встречая их на своём пути? С чего ты взял, что я тебе рада»? «Таков уж я», – ответил он, – «приставучий репейник», – и погладил свою гладкую безволосую голову. – «Я думал о тебе давно, но не знал где тебя найти». Так мы с ним и познакомились тогда. Он …– Мама замолчала, размышляя, стоит или нет говорить о делах прошлого. Но решила всё рассказать.

Ох уж, эта Карина…

– После нашего сближения, а всё произошло у нас очень быстро, ведь я была очень одинока тогда, да и всегда была, он однажды где-то встретил мать Рудольфа. Она была замужем за русским, хотя сама была немкой. Отца и её связывали какие-то отношения из прошлого. Ты знаешь, как бывает порой велика власть прошлого над человеком? И он ушёл от меня, а она от своего мужа, от которого у неё уже был свой ребёнок, то есть он, Рудольф. Я поехала к ней по скоростной подземной дороге в Альпы, где она жила. Я сказала: «Мне не суждено так долго жить, как большинству людей. Я, видите ли, брак нашего мира мнимого совершенства. Но я хочу иметь ребёнка, и он у меня будет, он уже шевелится во мне. Вы, если вы великодушны, оставьте Артёма мне. Уйдите. Он вернётся ко мне». «Но, если не вернётся»? – спросила она. «Если вы уйдёте, он вернётся».

Она сказала ему: «Всё. Уходи. Я возвращаюсь к своему мужу. Я не собираюсь связывать свою жизнь с блудливым котом». Он был не из тех, кому надо повторять подобное ещё раз. Он развернулся и ушёл. Так он вернулся ко мне. Я простила его. Ради твоего будущего рождения. Мы прожили с ним вполне счастливо.

– Почему прожили? Если вы так и продолжаете вместе жить? Почему ты говоришь о себе в прошедшем времени? Не смей так делать!

Мама не пожелала прокомментировать её выпад, – Видишь ли, он не простил ей прошлой обиды. Я думаю, что он разряжается на её сыне, на Рудольфе, поскольку не способен прощать. Он не оказался великодушным, какой была Карин. Поэтому он и не хотел вашей любви. А сила его притяжения к девушке из далёкой молодости передалась тебе столь своеобразно. Ты полюбила Рудольфа, и он тебя тоже. Но всё у вас оказалось столь запутанно. Не знаю по чьей вине? Может, из-за меня? Может, не надо было их разлучать с Карин. Хотя Карин всё решила сама. Она сказала, что ни за что не будет жить так, будто на свете существует только он один. И не будет виновником чужого страдания, так как это всегда порождает стрелы возмездия, которые с неизбежностью поражают того, кто возжёг очаг человеческого горя. Таков закон нашего духовного измерения существования, закон обратных связей. И если бы люди понимали, как он работает, сколько горя и несчастий они бы избежали. Бог же всегда награждает того, кто способен на нравственный поступок, а того, кто отвергает его нравственные законы, Он отвергает Сам. Он не карает, сам человек карает себя с неизбежностью. Если остаётся в своём неправедном своеволии. Я в то первое время нашего сближения отчего-то стыдилась твоего отца. Он же был лысый, как костяной шар, но его лицо! Молодое, волевое, необыкновенное. А фигура? Его замечали многие девушки. И если быть до конца честной, то я всегда зависела от мнения окружающих. Если, думала, он настолько привлекателен для других, почему для меня это должно быть иначе? Но долгое время я не хотела его любить. Это правда. Что-то вставало между ним и мною, как только он пытался прикоснуться ко мне чуть плотнее, меня обдавало холодом. Хотелось бежать от него. Только личное одиночество и было причиной, почему я так не поступила тогда. Он красиво ухаживал, не был нетерпелив, послушный и ласковый. Он говорил мне: «Ты выпала из иных измерений, поэтому ты не способна к земной жизни. Но я сделаю для тебя всё».

Мама вздохнула, но потом продолжила, – Мне удалось родить тебя, шедевр нашей любви. – И мама роняла слёзы из, казалось, давно пересохших источников. Ксения поцеловала руку мамы, голубеющую жилками на внешней стороне кисти. Её тонкие исхудавшие пальцы были унизаны кольцами со странными переливчатыми тёмно-синими камнями. На правом запястье был серебряный браслет с кабошонами из того же камня. На некоторых особенно крупных мерещились пейзажи фантастических миров.

– Откуда? – спросила Ксения – Зачем тебе реликтовая роскошь? Неудобно же таскать их на себе.

– Подарки отца. А кулон мне подарила Карин. – Мама расстегнула застёжку высокого ворота платья и показала сумрачно-синий крупный камень, прикреплённый к белой серебряной цепочке.

– Он тебя не душит? Такая тяжесть! – Ксения притронулась к яркому перламутрово-синему сгустку, перекатывающемуся по пасмурной поверхности самоцвета, – К чему они тебе? – повторила она с неудовольствием, желая снять с шеи матери увесистый камень из сокровищницы подколодной змеи Карин, кем та для самой Ксении представлялась.

Тяжелые дары от тяжёлого человека

– Если я… – мама помолчала, – ты пообещай мне, что не выбросишь их. Ладно? Сохрани как память о тех днях, когда я была наполнена надеждой, верой и любовью. В старину тёмно-синие камни лабрадора считались камнями жрецов, магов легендарной исчезнувшей Гипербореи – Арктиды. Знаешь, что означает слово жрец? Те, кого изображают в шкурах и уродливых масках в исторических учебниках для школ, якобы приносящих в жертву идолам бедных животных, если не людей, были тёмными шаманами, местечковыми колдунами. Жрец означает совсем другое. Слово сложносоставное. Буква «Ж» – в древнем русском языке читалась как «живёте», а рец – речь – речение. То есть, жрец – тот, кто владеет Жизнеречением. Понимаешь? «Правдив и свободен их вещий язык и с волей Небесною дружен…» Я же тебе читала Пушкина в детстве, помнишь?

– Да. «Грядущие годы таятся во мгле, но вижу твой жребий на светлом челе…» Какой у меня жребий? Твои камни могут тебе указать?

– Нет. Я же не святорусский жрец. А они владели знаниями погибшей древней Гипербореи. Спросишь, почему они их таили? Но если цивилизация погибла, значит, она была против Бога и его Замысла о человеке. Значит, и знания те были небезопасны, или же слишком неподъёмны для последующих после глобальной катастрофы и всё забывших людей, не развившихся пока до их понимания. И ведь не случайно месторождения таких камней, в основном, находятся в холодных широтах. Их считают камнями мудрости, мистическими по своему воздействию. Они пробуждают память о далёких звёздных мирах, откуда мы родом. Но у меня нет никакой мудрости, даже когда я стою у черты, за которой…– она опять немного помолчала. – Однажды мы совершали облёт астероида. Я представила вдруг, что я живу там как маленький принц вместе со своей капризной розой из старой и чудесной выдумки. Была такая милая книга в моём электронном архиве «Планета людей» Антуана Экзюпери. И вот совершаю я воображаемое путешествие по своему крошечному мирку, иду по его безлюдным пространствам, и вдруг то, что представляется человеку линией горизонта, оборачивается обрывом в кромешную бездну. Видение было настолько подлинным, что у меня на короткое мгновение остановилось сердце…

– Когда же ты совершала облёт вокруг астероида? Ты же и в Космосе никогда не была. Это воспоминания о тех космических путешествиях, которых ты насмотрелась в голографических кинозалах за свою жизнь! Я сама такая же. Фантазёрка.

Мама запнулась, верхняя губа вздрогнула, но не от стыда, как бывает у детей, пойманных на собственных выдумках, а от удивления на саму себя.

– Когда мы рассматривали его издалека, он по своей форме напоминал бугристую и лысую человеческую голову. Огромный лоб-плато отражал свет близкой звезды, и чёрные тени казались подвижными морщинами. В его глубоких впадинах, как в глазницах мерцали льды, хребет носа имел две симметричные пещеры – ноздри, а ниже расщелина кривого рта клубилась словно дыханием… Ты слышала о новой вере среди людей Космоса? Хотя и новая она относительно. Суть её в том, что у всех космических объектов есть собственное сознание. У звёзд, у планет, у вмещающих их в себя Галактик. Также если погружаться вглубь микромира. Вселенная одухотворена каждым своим электроном, и как может быть иначе? Я ощутила странное и страшное одновременно чувство, что тот астероид обладал не только собственным сознанием, но сознанием ущербным, поскольку он – осколок неведомой древней катастрофы, чего-то такого, что некогда утратило путь и образ, данный Создателем. Он был заряжен тем, чему я подобрала бы такой аналог из сферы человеческих понятий как ненависть. Ледяная, деструктивная, бесчеловечная. И я подумала, что у смерти должно быть такое лицо…

– Мамочка, это кошмарный сон. Забудь! Так что же Карин? Она настолько щедра? А не похоже. Я-то думала, что у неё и ненужной гальки из сада не выпросишь, – не верилось Ксении, что «змея подколодная» мама Рудольфа была способна на такую щедрость, о которой говорила мама. Но главное, хотелось отвлечь её от ночных страхов, вызванных болезнью.

– Она собирает и обожает камни. А также она любит их дарить тем, кого любит сама. Ведь те камушки, что дарил тебе Рудольф, были её дарами. И мне она их дарила. Считала меня обделённой судьбой и хотела поддержать таким способом. Видишь, как бывают добры люди. Не все они столь плохи, как порой о них думаешь.

– И не всегда столь хороши, как порой кажутся. Вот Лорка казалась добрейшей. А сама? Я думаю, если бы я пришла к ней и сказала о нашей любви с Рудольфом, то она бы сказала: «И что? Я тоже люблю. Была ты, теперь я. Если он сам так решил, причём я»? – Ксения изобразила голос Лоры гротескно – пискляво, что не соответствовало действительности. – А ведь у неё был роман с чистым парнем по фамилии Грязнов. Как он страдал! Ходил как слепой, на всех натыкаясь. Она же смеялась ему в лицо и говорила, что их отношения были отрыжкой её детства! А Рудольф – да! Мужественный гипербореец, герой будущих космических странствий, – голос якобы Рудольфа был подан как хриплый рык – гротеск на мужской бас. Печальная мама засмеялась её невесёлой игре.

– Мама, а Рита тоже вся в камнях. Как ты не переживаешь, что отец дарит ей камни? Уж ей-то точно не Карин их дарит.

– Но ведь Карин её подруга. Почему нет? А отец столь благодарен ей за ту помощь, что она оказывает ему по работе, что в поощрение он и дарит ей всё то, о чем ты и говоришь.

– Поощрения за работу? Вот за какую, хотелось бы и знать… – тут Ксения осеклась. Не надо было маме знать всего. – Да, конечно, Рита – партнёр, каких мало…

– Ты не знаешь всей невероятной сложности их работы. Сколько трудностей она помогла избежать отцу, помогла в его нелёгкой деятельности, да и в карьере тоже, как ни отрицают её наличие в современном социуме великодушные романтики. Тёмный демон честолюбия настолько силён в людях, настолько его беспощадным духом пропитаны все профессиональные и научные уровни человечества, и космические структуры не являются тут исключением, как они ни высоки и не осияны звёздным отсветом. Уж я-то знаю, о чём я говорю. Рита часто у меня бывает. Она, хотя и сдержанна в эмоциональных проявлениях, невероятно добра. Ты ещё поймёшь. Она слишком рассудочна, поэтому кажется холодной, но она жалеет людей и никому не причиняет зла. Не обижай Риту. Ей никогда не было нужды в том, чтобы занять моё место. Она не была моим врагом, не будет и твоим. Не верь порочащим её слухам. Ты же умная девочка и понимаешь, что я больна, а папа здоровяк. – И мама ушла от темы отца и Риты. – Ты ещё будешь счастлива. Как же иначе? Знаешь, есть такая русская яблоня «антоновка»? Эти яблоки поздно зреют, до самой глубокой осени. Они не те, что розовеют летом, когда вокруг столько изобилия и сочности плодов. Они из тех, кто золотится в уже увядшей листве. Но сколько в них свежести и аромата тогда, когда вокруг все деревья давно уже отплодоносили, отблагоухали все скороспелые сорта.

– К чему, мама, твои лекции о яблоках? Я не люблю яблоки, я люблю черешню.

Мама вдруг засмеялась: – Так вот откуда странные намёки Карин о черешневых косточках в её постели.

– То есть? – Ксения заёрзала от стыда перед мамой.

– Карин мне говорит: «Они опять вместе. Чего ради женился»? Я спрашиваю: «Откуда ты знаешь»? А она: «Косточки от черешни валяются в моей постели». «И что это означает»? Но она ничего не пояснила.

– Мама, он жрёт черешню со всеми. Когда валяется в постели со своими шлюхами в доме своей достойной мамы.

– Нет. Карин говорит, что он постоянен в привязанностях. Но с той своей женой он не позволяет себе свинства, только с тобой.

– Чего со мной? Свинство? А с тою выходит святые только чувства?

– Карин так говорит. Не я. Ругает тебя, что ты позволяла ему многое над собой и избаловала его. Считает, что мужчины как псы, если их баловать, будут мочиться в обувь. Их надо дрессировать. Всегда. Давить их низшие замашки. Вседозволенность делает из них животных. Ты так не считаешь?

Змеёныш сын мамы змеи..

– Если он животное, почему она такого воспитала? Ну да, он иногда жуткая скотина. И я не понимаю, когда он стал таким. Или был таким всегда? Но какое-то время притворялся идеалом. Фокусы с камушками показывал. Раз – на ладони ничего, два – сжал пальцы, три – разжал, а там драгоценное колечко. У мамы тащил из её запасников и коллекций. Вот мама орала, если пропажа обнаруживалась! Правда, Лорке ничего он не дарил. Как-то соображал, что на ней колье повиснет, как на лыжной палке, – не того она фасона, чтобы в сокровищах подлинных щеголять! Ей какой-нибудь дутый пластик в самый раз. Она же лыжница, только всё норовит по чужой лыжне прокатиться. А тут смотрю, надела на свою гусиную шею красное, как кровь, колье и ходит, гордая прямая лыжная палка, чтобы все видели, – она любимая жена! Я ей и говорю: «Кто же шею тебе изгрыз? Издали смотришь на тебя, на шее как следы от зубов хищника»!

Мама отвернулась, сделав вид, что никакая Лора её не интересует. Да так и было. Не было в её душе места для этого. Ксения замолчала, давая маме возможность тихого созерцания окружающей природы. А сама продолжала клокотать, – Что может быть чудовищнее, чем красные камни, какой редкости они там ни будь? Но у неё же очевидная подделка! Нацепила бы уж рябиновые бусы, если корчит из себя русскую красавицу. Как ты мне в детстве делала, помнишь? Мило так было…

Как всё началось? Лора издевалась над ним за то, что он был не прошибаемо суров с ними, когда вёл свой практикум по этим модулям. Происходило всё на учебном космодроме. Лора и Рамон смеялись над каждым его словом, жестом. Они претендовали на роль главных юмористов группы. После их проделок он стал следить только за нею, придираясь ко всему. Потом зачем-то выспрашивал у Ксении, почему русская девушка-блондинка с арабом? Разве мало на свете прекрасных девушек со смуглой кожей и тёмными волосами, которые подошли бы Рамону больше, чем Лора?

Она ответила ему, – Тебе-то что за дело? Да и не араб он, а русский парень, только загорелый очень.

– Он такой же русский, как я китаец. Потомство проблемное бывает при расовом смешении, но принято это скрывать из-за ложно понимаемой человечности. Нас, белокожих людей, почти не осталось на планете. В процентном отношении мы в ничтожестве. Негроидные и монголоидные расы только выигрывают в качестве и количестве, смешиваясь с европеоидами. А сами европеоиды? Я мечтаю найти райскую планету, где будут жить мои потомки. Я хочу много детей. Хочу продлить линию древних гиперборейцев – пришельцев из неведомых и непредставимо развитых миров, чьими потомками мы и являемся. Но я вовсе не расист, не считаю, что прочие хуже. Просто я озабочен выживанием расы, к которой принадлежу, и которая практически исчезает с лица нашей Земли.

Лора осветляла волосы, как бы давая зримый знак «гиперборейцу», что она как раз та, кто и есть его дополнение. Ксения только потешалась, – вся эта одуванчиковая красота пустоголовой матрёшки казалась убогой безвкусицей, как и её пристрастия к платьям в цветочек. Лора сообщила как-то, что в детстве была белее пуха одуванчика, но в пубертатном периоде начала резко темнеть. Это когда Ксения выговорила ей о тёмных корнях волос; «Грива у тебя как у пегой кобылы».

Лора или придуривалась, или искренне не понимала причину неприязни сокурсницы, с которой они совсем недавно любили курлыкать на досуге о несовершенстве мужского племени.

– Неужели, ты думаешь, что парням важен цвет волос девушки? – спросила Лора.

– Что же важно? – с фальшивой флегматичностью спросила у него Ксения.

– Важен ум, лёгкий характер, чтобы их не прессовали по пустякам, важен любовный темперамент, если… если уж случилось сближение. Но и главное, не позволять себе бегать за ними. Делать вид своей независимости от чувства привязанности, даже если тебе и невмоготу прожить без него чуть дольше суток. Мой жизненный опыт научил меня этому, а не курсы тупых психологинь что сидят порой под каждым кустом и жаждут всех осчастливить.

– Жизненный опыт? Откуда ж он у тебя? Разве ты старуха, чтобы рассуждать о колоссальном жизненном опыте?

– Можно дожить до старости, а остаться дитём, – засмеялась Лора Любительница лыжных забегов, она всегда обожала лезть в чужие устоявшиеся пары. Она и Рамона у кого-то стащила. У какой-то первокурсницы выхватила, с которой он гулял за ручку. А что Рамон? Мальчик – экзотический и недозрелый плод, стеснительный и очень молоденький. Как-то Лора увидела, наверное, следила, – они целовались с Рудольфом в укромном местечке.

Подошла потом и спросила, – Он тебе нравится, этот киборг? Или ты проверяешь его на наличие человеческих чувств? Он похож на актёра, играющего в исторической версии Эпохи глобальных войн. Мрачный очень. Или правильнее, смехотворно серьёзен там, где люди видят лишь аттракцион развлечений. Поэтому он комичный персонаж. К тому же совершенно не дотягивает до восприятия нюансов в человеческих отношениях. Брось его и пробовать. Зубки обломаешь. Он грубый примитив для такой тончайшей девушки как ты. Ему нужен ваятель, то есть та, кто доведёт его до нужного мужского совершенства.

Может быть, надо было ей сказать, что он занят и прочно? Но Ксения засмеялась, – Да, проверяю. Классно целуется.

– Мне что ли попробовать? – спросила та, кого дразнили секс -тинской мадонной. Нашли мадонну! – Ты знаешь, когда-то я уже испытала такое на себе, – она насупилась, как будто речь шла не о случайном флирте, а о некой беде.

– И как? Не понравилось? – спросила Ксения. – Разница-то в чём? С обычным парнем или с космодесантником – умение такого рода не зависит от выбранной профессии.

Она или издевалась над Ксенией, или же была реально пустотелой матрёшкой. Ни одна нормальная девчонка такого бы не сказала, – Ты знаешь, что они наполовину из искусственных сплавов? Им что-то там вживляют для устойчивости против радиации, для усиления выживаемости во враждебной агрессивной среде, для притупления чувствительности. И силища у них нечеловеческая. Они могут как машины все привычные для человека действия и физиологические проявления усиливать в несколько раз. К примеру, иметь целые гаремы из множества жён…

Она несла ещё разную чушь, но чувствовала тонкая Ксения, как внутри «растрёпанной кобылы» возникла непонятная раскачка всего её существа, готового перейти в неудержимый уже бег…

Ксения озвучила Рудольфу всю эту ахинею, он как бы проигнорировал. Она часто рассказывала ему о проделках своих домашних питомцев, – собаке и кошке, – он такие рассказы также пропускал мимо ушей. Смеялся и тут же забывал напрочь о том, что у Ксении есть любимые братья меньшие. Поскольку для него это было мусорной информацией. Но тут игнор был лишь по видимости, он разозлился.

Подошёл после занятия к Лоре и сказал, – По поводу гаремов это больше соотносится с твоим молочно-шоколадным пупсом. Это у них в преемственности поколений отлажен механизм бурной репродукции. Но является ли это показателем подлинной силы? Пушистые кролики тоже бешено размножаются, в отличие от жёстко шерстистых волков, к примеру. Что же касается лично меня, то я могу до пяти раз за ночь. После практики полетишь? Убедишься.

Содержание их бурной беседы передала Ксении одна девчонка Вика. В тот вечер она как раз гуляла вместе с Лорой после экзамена. Заблаговременно отойдя за кустик, она и не подумала удалиться, а добросовестно подслушала и передала при случае, так её распирал ужас перед злобным «космическим башмаком», как и восторг от ошеломительного успеха Лоры. Вот они, верные подружки! Всё и выдала первой попавшейся, то есть Ксении. А Ксения в то время постоянно ходила по его следу. Это было унизительно, но уже давно пищал сигнал внутренней сирены, надвигается опасность!

Подробности стычки дорисовало воображение. Лорка вспыхнула и стала похожа на закат, который как раз полыхал на небе. На ней было её ярчайшее, дичайшее платье-розалия. Она успела переодеться после практики. Она мнила, её платья, пошлые клумбы, это шик. Никто не подсказал бедной безвкусной дурочке, что платья, сшитые мамой-цветоводом, ужас ужасный.

Будущий космодесантник щурил глаза, наслаждаясь собственным розыгрышем. Вика заходилась в специфическом экстазе всякой сплетницы, – А Лора ему: ты, космический башмак! Сбавь скорость, а то расшибёшься!

– Борзо выдала, – сожалеюще заметила Ксения. – Она же самая отстающая студентка, а от него зависит её допуск до предстоящей практики в городе-спутнике. Что ответил он?

– Ничего, – ответила сникшая за участь подружки Вика. Только Ксения ликовала рано. Вскоре Лора и будущий герой вселенских битв стали пить вместе кофеек в кафетерии «Облачко». Причём, старались приходить тогда, когда все прочие уходили. Какое-то время Ксения думала, что он вправляет Лоре мозги. Он был очень ответственным за тот учебный процесс, который ему и поручили. Он грозил не аттестовать её по этим модулям. Она и впрямь была жуткая тупица и не понимала в технике ничего, будто вывалилась из своего любимого средневековья. У неё явно был низкий коэффициент по интеллекту. Она и училась плохо. Впрочем, как и сама Ксения. Но Ксения прибыла туда из балетной школы, она готовилась совсем к другой жизни. Лора первая стала к ней лезть, считая коллегой по умственной отсталости. В чём Лора разбиралась, так это в своей ботанике. Пестики и тычинки, а также строение майского жука – это был её потолок понимания Вселенной.

Клубок змей внутри и снаружи.

Как-то подвалила к ней в Звёздном Персее потенциальная космовоительница. Ксения одна пила там вкусный коктейль.

– Ждёшь Венда? Он умотал только что с одной метлой, у которой платьице в алых розочках, какими украшена посуда у древних старушек. У вас, у будущих аграриев, мода такая? – а сама ухмыляется.

Ксения ощерилась в ответ, – Она решила изваять из него мужское совершенство. Она нереализованный скульптор, не иначе. И кто тут аграрий? Я будущий биоинженер!

Очень красивая, но и очень недобрая девица ухмыльнулась, – Чем она собралась его шлифовать? Языком что ли? Они настолько запойно тут целовались в своём углу, а её руки шлифовали ему то самое место под его штанами, которое, как я полагаю, её весьма интересует! Девчонка эта лишь маскирует своими инфантильными цветочками свою опытную сучью натуру. Учти также и другой аспект сложившейся ситуации, – её закономерное возникновение рядом с твоим светлоликим Вендом. Тот, кто проходил свою сексуальную выучку у первой леди ГРОЗ, верен тебе уже не будет.

–У вас тут в моде игры в высшее общество времён старой недоброй Англии, если речь о леди и джентльменах? -Ксения сразу же охрипла при усилии сострить. Остроты застряли, и она закашлялась уже по-настоящему.

– По поводу джентльменов, то увы! Нет их у нас. А ту крысу, что выползла из неведомых щелей и бродит по управленческому небоскрёбу, даже не как леди, а как архаичная королева, ты уж точно видела. Возле отца твоего теперь отирается. Она сама Венда бросила, а он-то долго ещё за нею бегал, пока ты не подвернулась. Зря ты с ним связалась, вот что! И разумнее будет забыть тебе о нём. Ты вон какая юная, с развитым вкусом и отменными манерами, аж сияешь вся, другого и более подходящего выбери, пока не скинули тебя в тот самый условный кювет при столбовой дороге жизни, куда я и сама оступилась… – она горестно-задумчиво свесила голову, коротко остриженную под мальчика, – Тут уж точно искать тебе утончённых партнёров не стоит. Не балетная школа, где ты училась. Поднять девушку на руки, – для наших богатырей не проблема, только вот ведь незадача, они воздушных фуэте крутить вокруг тебя не будут! Сама профессия исключает для них единобрачие. Семейные, чтобы ты знала, редко тут продвигаются. Но не потому, что кому-то это нежелательно, а сам алгоритм будущей деятельности заточен под человека, ничем с земным не связанным. Сама же знаешь, каков твой же отец. Часто ли ты видишь его дома? Порой, думаю, и сама забываешь о том, что у тебя отец есть…

Видимо, нашла на неё какая-то особая печальная минутка, что потянуло на откровения. Эта особа из бара была «коллегой» Рудольфа по усвоению особых космических супер знаний в космической Академии. У неё было красивое имя Вега. Можно было бы и признать, что имени своему она соответствовала, если бы не была так недобра и столь ненужно внимательна к чужим тайнам. Вега исподтишка, но проницательно следила за натужной горестной игрой Ксении в абсолютное безразличие к затронутой теме. Вообще же, у Ксении был талант к лицедейству, но радости та импровизация не доставляла.

–А ты что, – спросила Ксения, – общественный надзиратель за поведением недоразвитых девочек? Боишься за их сохранность? Нехорошо наблюдать чужие радости, займись поиском своих утех.

Вега, обидевшись, что её искренность не оценили, зашипела, – Он отличный автомат по изготовлению шлюх. Теперь можешь опробовать себя в этом качестве. Не за этим ли сюда и явилась? А что? Ребят тут много, и почти все несемейные. Не то, что я, – тут Вега вздохнула, – Поспешила я запрячься в эту архаичную колымагу под названием «семья». И как же зря! Не советую тебе в столь юном возрасте следовать по тому же пути. Так что не осуждаю я тебя, а лишь шучу по-доброму, по своему старшинству.

– Как же тебя тогда понять? Семью тут строить не с кем, с твоих же слов, а в то же время сама ты священными узами брака связана? Сетуешь, что я тут не найду себе верного спутника для жизни, и тут же остерегаешь от поспешного замужества? Ты противоречий-то не улавливаешь?

– Да не проблема всякому из этих с тобой окрутиться, да хоть завтра! Лишь бы получить с тебя, чего им требуется, чтобы вскоре и исчезнуть в недосягаемой для тебя космической бездне. Без возврата! Там, если ты не в курсе, человека прошивает заново и по несколько раз, так что они себя, прошлых, забывают очень скоро. И если уж начистоту, не броди ты за Вендом! Он девчонок привязчивых не жалеет. Другого выбери себе. Из танцоров в трико или биоинженеров в шортах!

Тут Ксения почувствовала, как несостоявшаяся космическая амазонка хочет её столкнуть с высокого табурета как бы по нечаянности, и напор её был вполне себе мужской по силе. Пришлось двинуть ей по крепкому тренированному боку. Сдачи Вега не дала, боялась. Не ответа слабосильной Ксении, понятно, а авторитета отца Ксении, его огромной значимости в той самой обширной структуре, куда и вписан был улей, где сама жалящая злыдня и обреталась. Тогда-то и подсел к ним Сенечка Каменобродский. Смешной по виду добряк. Он всегда за Ксенией наблюдал, заметно, хотя и застенчиво. Толстолобик в брючках, пихнув его вместо Ксении, поспешила удалиться. Он усидел, благодаря своим весовым данным, лишь искренне удивился, не понимая, за что огрёб, и обозвал Вегу «вездеходом».

Вега притормозила, – Тебя вездеходом не раздавишь, Сенечка! А вот воздушный мотылёк способен укусить очень больно! Ты на Венда посмотри, во что его это токсичное создание превратило. Высох же весь! А теперь вот бегает, прячется от её запойных укусов.

–Уйди, сука! – не выдержала Ксения и плеснула в сторону Веги томатным соком, который взял себе Сенечка. Не только незримая защита в виде могучего отца делала Ксению храброй, она и сама по себе не была трусихой и с готовностью бросилась бы в атаку на злую фурию. Но фурия дерзкий вызов проигнорировала по причине, не бывшей тайной ни для кого.

– Была бы и нужда из-за тебя быть ко всему прочему выгнанной из Академии.

– Где без тебя уж точно померкнет всё вокруг! – злорадно добавила Ксения – победительница в поединке.

– Только уважение к твоему отцу и спасло твои балетные ножки от непременного урона. Можешь задирать их и дальше в своей начавшейся любовной практике, биоинженер, – взяв из рук потрясённого Сенечки протянутую салфетку, посрамлённая воительница удалилась в туалетную комнату, а потом и прочь ушла…

Ксения неожиданно выругалась вслух. Мама издала возглас возмущения, услышав до какого безобразия скатилась речь доченьки – изнеженной пушинки. Она как-то пропустила мимо сознания солидный интервал времени, не чуя, что дочь давно уже не та домашняя девочка. С затяжной инерцией она воспринимала Ксению по-прежнему и так, словно та вылупилась из шелковистого бутона в цветочном горшке. Девочкой, с которой она сообща играла в куклы, в фантастические миры и прочее детство. Мать упорно отпихивала от себя все те факты и необратимые явления взросления, что изменили дочь до неузнаваемости, а также внесли в характер чада весьма заметную порчу. Она даже искренне забыла о том, что доченька успела сбегать замуж за случайного человека, пытаясь защититься отнюдь не судьбоносным кувырком от того, кто её предал. А впрочем, позорно-краткосрочное замужество Ксении было их общесемейным табу. О нём никто и никогда не упоминал, и все делали вид, что ничего и не было.

– Ты перестала управлять своей речью! У тебя очевидный разлад психики, речь замусорена сквернословием, и это не приведёт тебя к добру. Разлад в жизни, разлад с окружающими, ты утратила связь с Богом…

Но Ксению уже несло как человека с повышенной нервной возбудимостью. Щёки зарозовели, глаза отрешённо и страдальчески уставились в анимированную, внутренне подвижную картину недавних и позорных событий.

– Какую ещё связь с Богом! У меня связи только с особями мужского пола.

Мама опять отвернулась, но созерцательная медитация была сорвана. Ксения вернулась к прерванному самоистязанию.

…Она сама подсела рядышком к тому, кто и стал её первым в смысле грехопадения, к Сенечке. Тогда-то любовь с Рудольфом и перестала быть безгрешно-неземной. Близость с Рудольфом была именно что неземной, ведь они жили в особом мире любви, а как известно, там другая геометрия, другая атмосфера, другой состав крови, да и всё прочее, не имеющее с земными тяготами ничего общего. «Что ж», – подумала она, – «для него калитка из «Рая» открыта настежь, надо и мне выглянуть наружу. Ему можно с Лоркой -«чирикалкой», а мне нет»? Тот парень был невостребованный любительницами пошлых трусиков в розочку и прочих стразов в районе грудных сосков. Он стеснялся, но сам сиял, как будто на него светили три солнца сразу. Он испарялся на её глазах, и это напомнило время, когда также светился Рудольф…

Но дальше всё пошло совсем не по прежнему сценарию. Недостойные подробности были стёрты сразу после реализации сближения с тем, кто был настолько не нужен, что умри он внезапно, было бы только облегчение. Поэтому она и теперь не допустила его на территорию своих личных воспоминаний, а сразу же перешла к высоким обобщающим размышлениям. Она впала в помрачение ума в буквальном смысле, её заволокло тьмой, облачностью беспросветной…

– Как там дела у Робина? – неожиданно спросила мама, лелеющая надежду на воссоединение дочери с отвергнутым мужем.

– Если ты думаешь, что я начну тебе лить бальзам на душу о Робине, твоём милом зяте, как же ты заблуждаешься! Он растаял в беспроглядном мареве для меня навсегда!

– А жаль. Такой светлый, мягкий и даже застенчивый, добросердечный, обладающий тем ни менее богатым жизненным опытом. Реализованный профессионально, творческий человек. Не припомню уже, когда подобных и встречала… Вокруг таких давно нет, только в прошлом и были. Почему всё и всегда в мире людей меняется к худшему? Люди становятся всё грубее и пошлее, хотя техническое развитие идёт по-прежнему с завидным усложнением.

– Тут ты попала в точку, он прошлое во всех смыслах. Он же и по возрасту мне как отец. Какой там может быть юношеский свет в очах и стеснение! Папин смехотворный проект моего счастья с его личным другом пусть так и останется его личным промахом, если не сказать, чего похуже. К тому же я не подросток, чтобы читать запоем его фантастические повести для детей, а после любить его возвышенной любовью. Или ты думаешь, что этому застенчивому фантасту такая любовь нужна? Ему подавай раскованный и творческий секс с женщиной роскошных форм и восприимчивой психикой к тому же. Со мною. А мне он надобен, сентиментальный хлюпик, вместе со своими запросами «супермужчины»? Нет. Мне надобен кто-то другой. Настоящий уже и страстный мужчина, роскошно сложенный, а не воображающий о себе то, чего в нём нет. Повезло ещё, что меня с фантастом Робином разделяет самый настоящий океан, это даже при космических возможностях даёт некую иллюзию утешения, что расставание необратимо.

– Зачем же ты вышла замуж за Робина? – бесполезно отчаянно произнесла мама.

– Венд первым женился, как в овраг свалился. Я металась, я не понимала, куда себя деть. А тут папа со своим другом… вот Робин и подхватил, подставил утешающие объятия. Разве я знала, что прозрею сразу же после первой брачной ночи? А Робин ведь такой приличный, до оформления отношений в госучреждении даже прикасаться не спешил. Хотя и я сама не рвалась к тому… и этот чудовищный привкус реально плотских и не разбавленных даже крупицей любви отношений!

– Робин давно был влюблён в тебя, так нежно и безответно, – вставила мама, всегда относившаяся к Робину Бёрду с глубокой симпатией, и он платил ей тем же.

– Может, и да… но я не могла впустить в себя ни единой его живой молекулы, став деревянной! Все, все чужие! Глиняные Ивашки какие-то, не настоящие!

– Если твоя тоска по этому «настоящему» мужчине так остра, кто мешает вам уже теперь войти в прежние отношения? Он, кажется, точно так же ошибся со своей поспешной женитьбой, как и ты с замужеством. Живите вместе, если есть сердечная тяга друг к другу, а повторно надоест, будьте вольными гуляками. Как это ни печально, но так живут многие. Карин сказала, что готова уступить вам свой дом. При условии, что за ней останется пустующая комната Рудольфа для её редких посещений, чтобы в саду повозиться со своими розами. Там и вход отдельный имеется, и она не будет вас ничем тревожить…

– Да неужто? Мама змеиха оказалась вовсе не гадюкой, а лишь ужихой с золотыми ушками. Шипит, а не жалит. С чего доброта-то такая?

– Не может выносить ваши совместные страдания. Говорит, он жутко похудел, а ты и вовсе высохла, как былинка при суховее. Да и от жены его осталась лишь бледная тень вместо изукрашенной розочками русской красавицы. Если в этом трио нет счастливых, кому это надо?

– Не забудь о появившемся синеглазом младенце по имени Артур.

– Он совсем кроха. У его красавицы матери будет другой муж. И для него он вполне может стать уже настоящим отцом. Подумай о предложении Карин. Вовсе не обязательно вам подавать заявку на совместное проживание.

– На него уже есть заявка со стороны его «прожорливого грозного Космоса», как любит выражаться его мама. Ты не в курсе? Скоро отбудет, и для меня лично всё равно, что на тот свет. Да и о каком моём гнездышке ты мечтаешь, если в его личном гнезде сидит птица Соловей со своим птенцом, а он сам мне сказал, что сия авантюра с борщами в кастрюльках, домашними кошечками и детьми первая и последняя в его жизни. Обрати внимание на перечисленный ряд. Дети после кошечек, а живые кошечки для него ничем не отличаются от диванных подушечек. Это то, что жизненное пространство захламляет, в его мнении. Это какой-то бесконечный экзистенциальный ужас, от которого спасёт лишь его единственный Бог – Космос.

– Какое кощунство! – произнесла мама. – Если он бежит от упорядоченной личной жизни, безразличен к налаженному быту, не любит детей! Он ни для кого не будет подарком судьбы. Наоборот, тем самым ужасом, только скоро стремительным. Он всегда будет как ураган, налетит, всё сметёт, порушит и умчится, не оставив никаких координат. Тогда совет, забудь его немедленно!

– Как? Не получается у меня его забыть! Или по примеру Лоры пойти в «Сапфир»? Ты не слышала о том, что ей исцеляли психику после несчастной подростковой, но обременённой серьёзными последствиями, любви? Она потом и забыла обо всём, вышла оттуда как новенькая.

– Нет. Я не слышала о таком. О каких последствиях речь?

– Об очень грустных последствиях, мама. Крошечная девочка, рождённая ею в шестнадцать лет. Родители Лоры удочерили её, да они же таскаются по огромному континенту, – работа у них такая, – так что дочурка, ставшая младшей сестрёнкой секс-тинской мадонны, живёт в детском городке. А он не знает ни о чём, безмятежный семьянин.

– А зачем ему об этом знать? Мне жаль её. И второй раз стал для неё несчастливым.

– Тебе всех жаль. Ты воспитывала меня так, что я всё своё взросление словно просидела за шёлковой ширмой, расшитой цветами и птицами. Я принимала иллюзорную симфонию красок и образов за реальный мир. А Рудольф вломился как убожество жизненной изнанки. Он, по сути, вывернул меня саму наизнанку, и как жить личным позором, блёклой бесформенностью и оборванными нитками наружу? Кому спросишь до меня дело? Знала бы ты, как иные радуются, что меня извозили лицом в грязи. Сколько же на Земле живёт злых и отвратительных людей…

Истончение жизни

Мама сжала её руку. Ксения смолкла, поняв, что у мамы случился приступ боли. Она быстро достала из сумочки, висящей на поясе у мамы, прозрачные капсулы, и мама, взяв их в рот, сразу порозовела, облегчённо улыбнулась. Ксения поняла, что её занесло, маму надо щадить. Они обнялись и сидели, слушая бормотание ручья и убегая совместно душой и зрением в изумрудную манящую красоту противоположного берега реки, опутанного лесными дебрями. С той стороны веяло обманчивым глубинным волшебством словно бы другого измерения мира, где нет места ни обидам, ни болезням, ни вековечным земным несправедливостям. Вода отражала лес, и он в отражении казался зыбкой кулисой, скрывающей иную геометрию многомерности, из-за которой вот-вот выглянет кто-то, кого нет, и не может быть в реальности. Кто-то прекрасный, долгожданный и зовущий к себе.

Мама стала худенькой и бледной. Тёмные и обычно блестящие волосы тоже угасли в период её неожиданного стремительного угасания. А до болезни они мерцали, словно в них запутались звёздные искры. Она сняла с волос, предельно затянутых в жалкий хвостик и остриженных совсем недавно, свой светлый, изумрудного оттенка воздушный шарфик от солнца, и он лёг на её заостренные плечи. Мама практически ничего не ела в последние дни, но став полупрозрачной, она так и осталась для дочери самой миловидной женщиной в мире. Феей без возраста, ожившей со старой антикварной открытки с обтрёпанными уголками, печально облинявшей, размытой, брошенной в мелкую мутную лужу обыденности. Это также мучило Ксению в последнее время. Была ли мама обесценена отцом постепенно, что случается со многими любящими? Или она изначально пребывала в абсолютной своей неоценимости тем человеком, с которым и проживала, – или уже прожила? – свою жизнь? Не от этого ли и болезнь без внятного диагноза? Или диагноз есть, но не озвучен в силу причин, не подлежащих раскрытию?

Со сдавленным внутри себя отчаянием, не давая ему выхода, Ксения разглядывала маму. Время от времени она прижималась губами к маминым завиткам на виске, даже этими прикосновениями улавливая её необратимое истончение и то, о чём страшилась и думать. Некий мертвящий дух входил в её ноздри, когда она максимально приближалась к матери. Шарфик казался кружевной тенью листвы на лёгком домашнем платье, слишком избыточном для её фигуры. Хотя все мамины платья стали для неё просторными, – ненужным текстильным хламом, выбросить который у Ксении рука не поднималась. Как будто выбросив их из маминого встроенного шкафа, она изгонит вслед за ними и саму маму прочь.

Ксения вздрогнула, отгоняя ужасающие, не мысли, а образы, совершив отгоняющий жест рукой, как отгоняют зловредную мошкару. Принялась жадно впитывать в себя глазами, дыханием живую мать, сидящую рядом. В меру высокий гладкий лоб, идеальные дуги бровей, тонкий носик. «Женщина – мечта, не нашедшая своего мечтателя», – вот что подумала Ксения. Верхняя губа мамы, трогательная по виду, шевелилась, потому что мама что-то произносила про себя. В своей болезни она казалась маленькой, и её хотелось прижать, утешить, спасти. Она была из тех людей, глядя на которых, легко представляешь их в детстве. И Ксения обхватила её, как будто сама была её матерью. Если бы было возможно, она отдала бы ей половину своей жизни, больше половины. Ведь ей самой предстояло жить бесконечное, как ей мнилось, число лет. Но кому могла дочь предложить эту невозможную сделку?

В тени было зябко, не Ксении, а маме, и Ксения, поняв это, вытащила мамину накидку крупной вязки из-под неё и укутала плечи мамы в разноцветные рукотворные листья. Так укутывают ребёнка, бережно. Мама прижалась к ней.

– Не хотела говорить. Но расскажу… – мама смотрела на противоположный берег, следя за тем, как птицы перепархивали с ветки на ветку, иногда внезапно искрясь своим оперением при быстром перемещении, когда попадали в солнечный луч, пробившийся сквозь высокие кроны клёнов.

Кто такой Генрих?

Мама вздыхала как-то особенно тихо, но от того ещё мучительнее, – Последнее время, когда я засыпаю, но мне всё кажется, что я не сплю, ко мне приходит один человек. После пробуждения я не могу вспомнить его лица, но он настолько родной мне. Он так и говорит, что любил и любит меня, ждёт меня. И мои дети ждут меня.

– Дети? – Ксения вглядывалась в мамино лицо, ища в нём признаки безумия, но мама была нормальной, спокойной.

– Да. Сегодня я, наконец, вспомнила его имя. Генрих. Но лицо продолжает ускользать из памяти. И, тем не менее, оно родное, любящее. А детей у меня ещё двое, не считая тебя. Мальчика звали как одного из древних волхвов, который принёс свои дары новорожденному Спасителю. Каспар. А девочку, она была младшей, Анфисой. Генрих сказал, когда придёт время нашей встречи, он мне даст знать. Он сказал: «Надень своё любимое платье, моя дорогая. И приколи ту брошку из аметиста – цветок ириса, которую я тебе подарил. Только приходи босиком. На берег. А мы будем ждать тебя на другом берегу. Я и наши дети».

Ксения не знала, как это понять. Или она боялась понять?

– На какой берег?

– Наверное, сюда, где мы с тобой сидим. Тут моё любимое место, – мама счастливо улыбнулась, глядя на заросший как в джунглях противоположный берег речки, будто увидела там своё милое привидение во плоти.

– Мамочка, у тебя есть только я. Может быть, ты видела очень реалистичные сны? Так бывает…

– Нет. Он был пришелец из моей другой жизни.

– Другой жизни? Какой другой? Ты же не веришь в реинкарнацию. Ты веришь Богу, это я понимаю, но не архаичным же воззрениям, проверить подлинность которых никому ещё не удалось.

– Никакая это не реинкарнация, а та же самая моя жизнь. Она была в другом времени. Генрих сказал, что моя теперешняя жизнь – постскриптум. Поэтому она такая короткая. А та была длинная, очень длинная и счастливая жизнь. И он никогда не смотрел на других женщин просто потому, что их не существовало для него. Только я одна.

– В каком другом времени?

– В ушедшем времени. Как ты не понимаешь, глупышка. И чего ты испугалась? У Генриха такие замечательные волосы. Я трогала их, и память дарила мне утраченные ощущения. Генрих был белокурый. Вроде твоего Рудольфа. Да. В чём-то похож. Мне так кажется теперь. Насколько же приятно, когда у мужчины мягкие и густые волосы на голове. Мне всегда очень не хватало того, что у твоего отца нет, и не было волос. Я помню его всегда лысым.

– Как же ты выбрала такого, лысого?

– Вначале меня смущало, что он без волос на голове. Потом я привыкла. В то время я не помнила никакого Генриха.

– Мама, о какой длинной предшествующей жизни ты говоришь? Ты вышла за отца совсем молоденькой. Генрих твоя мечта. Ты хотела прожить какую-то другую жизнь. И хотела иметь больше детей. Вот что это!

– Он не мечта. Он был на самом деле. Я как-то понимаю. И если был, то и остался. Там, где мы и встретимся с ним.

– Где же?

– Я же говорю. На том берегу. Он скажет, когда мне приходить. «Только приходи босиком», – сказал он.

– Почему же босиком?

– Однажды он подарил мне прозрачные туфельки. Они не были, конечно, хрустальными. Они были мягкими, но прозрачными, а в глубине самого материала мерцали как бы звездочки. Мои пальцы просвечивали. Генрих считал, что у меня очень красивые ступни и любил целовать мне пальцы даже на ногах…

– Ты знаешь, мама, я читала, что хрустальные туфельки в сказке о Золушке появились в результате неправильного перевода старой сказки. Как можно носить обувь из стекла или чего-то подобного камню? На самом деле в сказке туфельки были меховые. Скорее всего, туфельки были из парчи, а поверху оторочены беличьим мехом. Опушка обуви нежным беличьим мехом означала, что юная девушка вошла в возраст, годный для выдачи её замуж. А парча – вышитая золотом ткань. В старину обувь для бала была матерчатой. Поэтому она так быстро приходила в полнейшую негодность.

– Конечно. Я всегда это понимала. Ты же не думаешь, что я превратилась в клиническую идиотку? Но прозрачные туфельки у меня были. Из искусственной прозрачной кожи. Генриху они нравились. Казалось, что я хожу босиком.

– Ты считаешь свою жизнь с отцом неудачной?

– Как я могу считать её неудачной, если появилась ты?

Мир прекрасен, но почему так жесток?

Мама замолчала. Ушла в себя. Отодвинулась от Ксении. И дочь поняла, что жестоко тормошить и переубеждать больную мать. Некоторое время они сидели молча. Ксения ненавидела в эти мгновения отца, считая его причиной маминых бредней. Именно он, шатун космического размаха, делал маму несчастной, не дал ей подлинного женского счастья. И никто уже не сделает маму счастливой. У Ксении опять защипало в глазах. Она обхватила маму, страдальчески ощущая её ребрышки, её не поправимое уже истончение под земным Солнцем.

– Мир не всегда повёрнут к нам своими зазубринами и не всегда ранит. Иногда он и щедр к нам… – мама повернула к ней заострившееся книзу лицо, преодолевая внезапное удушье. К счастью, быстро прекратившийся спазм дыхания вызвал лишь её кашель. У дочери остановилось сердце от ужаса грядущей и скорой непоправимости. Зримо представились черты маминого лица – окостеневшими и мёртвыми. Отгоняя их обоюдный кошмар, мама взяла её за руку, изобразив улыбку. – Чего ты пугаешься любого покашливания. Даже побелела вся. Ну, чего ты такая нервная, глупышка? Со мною всё в порядке. Я просто поперхнулась. Тут полно какой-то мелкой мошкары, вот она и влетела в мой болтливый рот.

Прежний чудесный овал лица матери был нарушен, став от худобы треугольным. Ксения прихватила себя за горло пальцами, не давая рыданию вырваться наружу, и натужно покашляла, словно тоже проглотила мизерную мошку.

– Да, – произнесла она, злясь на окружающий мир, щедрый на мучения. – Мир щедр и прекрасен даже тогда, когда хочет над нами поиздеваться. Для того, чтобы ещё больнее цапнуть.

– Нет. Он сложен. Не изучен глубоко. Загадочен. И тёмен, и лучезарен. И добр, и беспощаден. И наш Творец за все терзания, причиняемые миром, нас утешит. Он не только воздаяние, но и утешение. Его милосердие несопоставимо с нашим, сиюминутным.

– Милосердие чьё? Мира или Творца?

– Мир сотворён, как и мы. Он подчинён нерушимым законам. А мы, люди, нарушая высшие законы, пожинаем плоды своей отсебятины не только в процессе собственной жизни, но передаём повреждения своим детям. Понимаешь, когда человек посадит в землю всего только одно зерно или плодовое семечко, то вырастает целый колос или дерево, полное плодов. Но ведь так не только в добром делании, но и в злом. Урожай всегда бывает сторицей. Таков неотменяемый закон. Знаешь миф о посеянных зубьях дракона, из которых вырастает нечистое и неисчислимое воинство разрушителей? Вот это и есть метафора производства зла человеком в мире. Оно тоже дает свои всходы, многократно превосходящие сам посев. И уж тут… Кого винить? Не лучше ли включать свой разум на полную мощность?

– Мамочка, ты говоришь как прадед-лесник. Ну, буквально как он. Ты нашла бы с ним общий язык, и он полюбил бы тебя. Жаль, что ты его ни разу не навестила.

– Кажется, когда-то давно он был Главным Ответственным Распорядителем одного города-поселения на планете земного типа. Там произошла катастрофа злонамеренно искусственного характера, а он не сумел ничего предотвратить, не выявил злоумышленников заранее. Было много жертв, а он выжил и не простил себе ничего, для чего и удалился из мира в отшельничество.

– Папа тебе рассказал? Я понятия не имела ни о чём.

– Папа мне ничего о нём не рассказывал, – мама удивлённо рассматривала фантастические мини-пейзажи на своих камнях, – но я отчего-то вспомнила. Мне рассказывал о той трагедии другой человек. Его звали Франк Штерн. Он был отцом Генриха. И моя фамилия в прежней и настоящей жизни была Штерн.

Ксения уткнулась носом в мамин подол на коленях.

– Ты столько страдала, страдаешь. За что? Ты же добрая. Ты всегда была тоньше душой и красивее многих и многих. Но кто ценил тебя? Кто, кроме меня? Отец? Ну не знаю. И что сотворил с тобою твой благой Творец?

– Нельзя так говорить. Не Он сделал меня больной, а наше человеческое своеволие. Мы посягаем на звёзды и другие миры, не умея ещё любить и жалеть других людей. Не понимая того, что наш мир дан нам на проверку нашей готовности к вечности. Достойны мы её или нет? Творец несёт в себе замысел прекрасного будущего и не скрывает от нас ничего. Он сообщает нам всё уже тогда, когда мы только начинаем осознавать свою маленькую индивидуальность. Природа, Земля, космос – страницы живой книги Творца. В Будущем Он явит нам своё совершенство. Мы всё ещё пребываем в мучительном акте рождения. Мы всего лишь клетки мира-эмбриона. Творение не завершено. Я вот тут прочитала краткое изложение концепции одного старинного русского технаря, ставшего впоследствии философом, что Природа торопится создать человека, как инструмент своего спасения от вселенской гибели. Очень торопится. Человек есть живой орган Вселенной, необходимый ей, и что Природа, как и Вселенная – не объект, а разумный субъект, а звёзды – особая организация разумной жизни. Все Галактики наделены нравственностью, они добры друг к другу. Никто не создавал жизнь, никакая там эволюция без души, или безжалостный отбор. Жизнь, разум присущи Вселенной изначально. Мы – люди – существа электромагнитной природы, как звёзды, как весь Космос. Но из глубин нашей Вселенной уже в те далёкие времена фиксировали всплески загадочных излучений – крик о помощи. Вселенная ждёт своего Спасителя от безжалостной ужасной энтропии. Такова была его теория. Что любопытно, он работал в оборонной, военной структуре, созданной для массового убийства. Хотя в случае нашей русской истории это было явление оборонительное, защитное. Чего только не прочтёшь глухими ночами, находясь в одиночестве.

Невозможно было выслушивать мамину галиматью, как и бессердечно было бы её перебивать. Ксения угрюмо пробурчала, – Существует и прямо противоположная точка зрения. Что мы живём во Вселенной умирания и падения в аттрактор – чёрную дыру.

– Нет. Это философия ненависти к человеку и Вселенной. Ложь, потому что бесчеловечна. Если явлен человек, есть и его Творец. Потому что душа – зеркало Вселенной, и она отражает в себе Творца. Она не может отражать то, чего нет. Но тело часто препятствует ясности отображаемого, затемняет образ мира из-за своей временности, быстрота его текучести искажает восприятие. Видишь, как искривлён клён, отражаемый потоком? Бездушной Вселенной, механической как у сектанта Ньютона, был бы не нужен человек с его разумом, душой.

За всё платит тот, кто и потребляет заказанное не им.

Ксения усмехнулась – черешневые косточки и благой Творец. Вспомнила сцену в баре, недобрые глаза Веги – недоучки из космической Академии.

–Эй ты, балетная пачка! Подойди, кое-что тебе покажу, – низменная, непереносимая пошлейшим обилием стразов на брючках, на майке в районе сисек, десантница по чужим постелям подвела Ксению к тому месту, где обычно и сидел Рудольф. На столике стояла миска с вишнёвыми косточками. Робот убирал помещение после закрытия.

Недобрая девица ухмылялась, -Тебе ни о чём не говорят остатки чужого праздника? Твоя смена прибыла. Только что умотали. Опоздала. Чуть-чуть.

Так кто же прав, дед с его отрицанием несовершенного мира и населяющих его несовершенных людей, или мама с её любовью к тому же миру? Вега идеально вписывалась в мир деда, где жили такие как она и те, кто охотились на зверей. Где обитали также матрёшка – разлучница, Рудольф – изменник и неправедный отец Ксении, он же муж мамы Ники. Но были ли все прочие люди ответственны за нравственную порчу некоторых из их числа? Да, считала мама. Были. Человечество единый вид, один из космических организмов, а когда у организма больна часть его составляющих клеток, то он не есть образец здоровья даже при наличии в нём здоровых и отлично функционирующих органов. Он всё равно болеет, ему больно и за свою малую часть. И Вселенной, необъятной и по видимости совершенной, бывает больно за каждую крошечную планету, где нарушено то или иное равновесие в населяющих её системах.

…После подлого наушничества Веги, – поскольку не узнай она ни о чём, всё так и закончилось бы у Рудольфа авантюрным лишь проникновением в глубины другой женской вселенной с быстрым отскоком в сторону своей прежней и давно обжитой, – Ксения не помчалась туда, где только и могли быть любители вишен. У мамы Карин, конечно. Мама-то его работала и жила практически безвылазно в своём музее в горах. Ксения, смеясь, подсела к его приятелям. Они разве что не встали по стойке смирно. Каждый как бы ей говорил: «Я! Бери, не прогадаешь». Они смеялись своим несмешным анекдотам и шуткам, лишь бы показать ей своё остроумие и свой интеллектуальный блеск. Ксения выбрала самого несмешливого, самого неразговорчивого, самого неуверенного из них…

Новая исключительность Рудольфа – любительница вишен быстро ощутила, что за всё надо платить в жизни, и особенно за свою исключительность для человека, для которого таковых не существовало. Вскоре вишенки в маминой спальне сменили привычные черешни. Они не вызывали оскомину. Он раскладывал сдвоенные ягоды по телу Ксении и губами хватал их, давил и пачкал черешневым соком её кожу, и облизывал, пёс-животное. И содрогался в своих конвульсиях три раза ночью и один утром, если они спали вместе. Про пять раз это он хватил! Но и такой вот охват любовью для Ксении был порой утомителен. Она любила просто быть рядом, гулять, тихо миловаться, ворковать, а не была ненасытной секс-тинской мадонной. Жаль только, что не был Рудольф добросердечным, как фантаст Робин Бёрд, отброшенный, наподобие неудобного домашнего тапка, опозоренный муж.

А она всё равно обожала его, хотя молодую его силу, часто избыточную, в общем-то, не ценила, будучи юной и неопытной, жаждала только нежности, всегда дозированной. Она хотела вечности только с ним, а он видел в этой вечности лишь себя, да и не верил он ни в какую вечность. Он всегда наслаждался только тем мгновением, каким и обладал, а если она была с этим мгновением соединена, то значит и ею. Разузнать, что испытывал он со своей «секс-тинской мадонной» было невозможно. Редкий мужчина открывает другой женщине такие вот подробности. Но если он сам стремится подобные мгновения испытывать с нею, с Ксенией, значит, Лора стала такой же заношенной домашней тапкой, – с ноги сваливается, раздражает, каши просит.

В последнее свидание в доме мамы Карины жена – исключение уже в другом смысле, поскольку её исключили из ранга «любимой жены», скомкала их утреннее милование. Она свалилась сверху на аэролёте и устроила позорную драку, чего ни разу не позволила себе Ксения в те быстро сгинувшие, времена, когда в постели отсутствующей блюстительницы «женского достоинства» мамы Карины валялись косточки от вишни. Сын обожал широкую мамину постель, пока сама суровая «хранительница» нажитого в веках добра человечества жила в своей башне при музее-крепости. Вошедшая в свой накал игра была свёрнута, понятно. При подобной ястребиной атаке «лыжницы», сопровождаемой разъярённым клёкотом и размахиванием твёрдых кулаков, муженёк как-то спасовал и побоялся открыто заявить, что разлюбил её вишни…

Самое смешное, что Лора оказалась в растоптанных комнатных тапочках, залитых молочной смесью, – настолько она торопилась! И одна тапка упала с ноги во время драки. Вторую она выбросила уже в саду мамы Карины, умчавшись босиком. Что подумала мама Карина, найдя чужие тапки в своём безупречном доме, где каждая вещь знала своё место, дабы не гневить домашних духов – элементалей, осталось за рамками познаний Ксении.

Припомнив всё, Ксения погладила ушибленное кулаком-кувалдой жёнушки плечо. Любительница вишен сидела сейчас в своей семейной обители соломенной вдовы, кормила грудью своего чудесного сына, поливая его ангельское личико грешными слезами вечно неудовлетворённой жены, от которой постоянно сбегающий, по случаю приобретённый муж умотал уже навсегда. И вот благодаря тому самому случаю, оказавшемуся в итоге несчастливым, она льёт сейчас свои слёзы, и должна их лить! Она отняла у Ксении смысл жизни.

Так чей же мальчик?

Разговоры в парящем над земной «юдолью» кафетерии «Облачко», о чём они у них там были? Что означало слово «юдоль»? Так смеялся Рудольф: «Пошли, попьём кофейку, а заодно вознесёмся над земной юдолью». Что говорил он Лорке неизвестно, она же вдруг заинтересовалась теорией о хронологической и искажённой шкале всемирной истории. Она имела, оказывается, и своё мнение о соперничающих между собою мифотворцах, давно умерших и никому уже не нужных ни со своими мифами, ни со своею правдой, уже и не отличимой от мифа. У цветочной Лоры, а так её тоже дразнили за пристрастие к ярким платьицам в цветочек, – сказывалась её любовь к цветоводству, – имелись и кое-какие познания. Несмотря на инфантильные одеяния, по поводу чего безобидно насмешничали сокурсники, она вдруг и раскрыла свою коллекцию познаний тому, кого считала достойным оценщиком этих интеллектуальных россыпей. Например, о затерянном в веках короле Артуре, несомненно, русского происхождения, – «Ярый тур», а также его «Круглом столе», весьма похожем на казачий круг. Его именем «гиперборейская жена» и назвала синеглазого сына, не похожего ни на одного из родителей.

Неординарные познания, тем не менее, привели её к банальной участи кратковременной жены, каких во все времена полным-полно, как это ни грустно. Получалось, что мужская природа претерпела мало позитивных сдвигов в историческом времени. Что же касается женской природы, то тут…Мальчик родился с густыми шоколадными кудрями точно такого же цвета, какими были подпалы на шкурке миниатюрной таксы Ляпы – любимицы Ксении. Ксения младенца не видела, но спросила у озабоченного своим внутренним раздраем папаши, – Какие у него волосики?

– Как подпалы у твоей таксы, тёмно-шоколадные, – почему он сравнил волосы своего ангела-первенца с мастью таксы, было яснее ясного. Он мучительно подозревал, кто-то опередил его, забросив в лоно Лоры свой стремительный сперматозоид.

– А глазки чьи?

– Его собственные.

Глаза новорождённый приобрёл синие-синие, и опять же, какая из родовых линий в него влилась и настолько не поскупилась? У Лоры глаза были серые, болотные, как их обозначают, у Рудольфа прозрачно-зелёные, как осока на ярком свету, весьма характерные и редкие.

– Какой живописный мальчик получился! Каким обилием живых красок наделил его Творец. А то ведь младенцы часто неопределённые какие-то рождаются. Я видела. Волосы не пойми какого цвета, если они вообще есть, глаза и вовсе цвета осенней лужицы, – Ксения ничуть не издевалась, а страдала, что саму её лишили не менее дивного сына…

Мама мужа, каменно-непроницаемая Карина, только фыркнула, взглянув на ребёнка. Эрудит во всём, знаток исторической литературной классики, женщина, живущая в двух временах одновременно – прошлом и настоящем, мама Карина также вспомнила Шекспира, но по другому поводу. О том, как некая королева из королевства ветхих литературных вымыслов человечества, по совместительству мама принца Гамлета, не износила своей положенной пары парчовых, скорее всего, башмачков, – а именно такие в те времена и носили обитатели средневековых замков с шершавыми необработанными полами, – прежде чем пуститься в новую любовную авантюру после утраты мужа. Что-то в этом духе она и выдала, глядя на личико своего первого внука.

Затем она обратилась к Лоре, видя, как та взяла со стола изумрудно-зелёный фужер, на донышке которого плескалось розовое вино, казавшееся тёмным из-за цвета самого стекла, – Как говорил мой муж: «Не пей вина, Гертруда»! И ты не пей. Ты же кормящая мать! За косу тебя оттаскать некому.

Лора послушно поставила фужер на стол, – Ваш подарок, – произнесла она растерянно.

– Вино – мой подарок? – возмутилась Карина.

– Набор из зелёного хрусталя, – пояснила Лора.

– Я дарила ради придания вашему семейному жилью некоторого эстетического блеска. Это уникальный набор русского хрусталя ручной работы, сохранившийся ещё с тех самых времён, о которых ты, помнится, столь много мне и рассказывала. Думала, ты оценишь мой дар.

– Да? Старина? А я думала, что это дешёвая никчемность, вроде зелёного бутылочного стекла, – Лора дерзила ей умышленно, – Какой ещё блеск тут возможен, в таком-то убожестве…

Рудольф посмотрел на жену взглядом, лишённым всякой любви, после чего взял со стола узкий резной графин из зелёного же хрусталя и отнёс его в маленькую кухню.

– Да это мои родители уже много десятилетий профессионально выращивают виноград на Кубани, – пояснила мать Лоры, смущённо хихикая, – Вино отменного качества, передали по случаю. Я же для себя и мужа принесла. А Лорочка с соком перепутала и вылила в графинчик. Если этот подарочный набор тебе не нравится, Лорочка, мне передари. Я такие вещички ценю.

– Да забирай! – пренебрежительно ответила дочь. Но пренебрежение предназначалось не матери, а свекрови с её «дарами данайца».

– У себя бы дома и потребили своё вино, – заметил вернувшийся из кухни зять, взирая на тёщу, как на опасную полоумную.

Вступительная речь Карины по поводу неизношенных башмаков как бы осталась без внимания, и задело мать Лоры лишь поведение Рудольфа. Но обратилась она к Карине, – Вот будет у вас дочь, а я бы вам очень советовала родить себе ребёночка, пока вы женщина в завидном соку, можете обзывать её любым историческим именем. Герда, например, очень звучное имя. А мою дочь переиначивать не надо! И к чему вы обозвали её Гарудой?

Карина снисходительно-свысока, вежливо с холодком, с тайным пренебрежением взирала на навязавшуюся родню, которую обзывала «полянами-древлянами». Но не в общении с ними лично, – она с ними не общалась вообще, – а когда обращалась к своему сыну у себя в доме. Отец Лоры посматривал на маму зятя с опасливым ожиданием чего-то такого, что непременно навредит его дочери и внуку. Он был умён и отлично видел, статная особа из альпийского чужого края никогда их не признает за свою родню, да и сам таковой родни, как Карина, не хотел.

– Как ярко в нём выражена южная составляющая весьма неоднородной по своему фенотипу русской расы, – сказала «гиперборейская» свекровь своей «гиперборейской» невестке, поняв, что та не придала ни малейшего значения её предыдущему монологу. Лора не читала древнего Шекспира в отличие от собственного отца – любителя литературной классики. Тот отлично разобрался в путаной речи драгоценной гостьи. Но драгоценной не для него лично. Объективно драгоценными были её украшения из изумрудов и пронзающе искристых бриллиантов. Помимо серёг на Карине имелась подвеска в виде павлина и несколько перстней, и он взирал на эту паву как человек, почти оскорблённый её неуместным блеском.

– Сразу же даю пояснение, – продолжала драгоценная гостья, таинственно, но недобро мерцая своими алмазными украшениями, сочтя видимо, что появление внука достойный повод для того, чтобы блеснуть ей своими наследственными сокровищами, – Не все выделяют русских как отдельную расу, говоря о них как о европеоидной расе. Но как объяснял мне один знаток, всё не так просто. Русские самая древняя раса на Земле – гаплогруппа Р1а, ну и дальше ещё целый ряд сложных цифробуквенных обозначений, которые можно и пропустить. Её представители сформировались более пятидесяти тысяч лет назад, тогда как собственно европеоидная раса – преимущественно Р1б, или «эрбины», говоря упрощенно, сформировалась гораздо позднее…

Отец Лоры поспешно перебил её неуместную лекцию, – Вы реальная королева! – произнёс он с пафосом, замаскировав под шуткой свою ярость, закипавшую в нём при виде беспардонной гостьи, будто та настоящая королева, забредшая в хижину бедняка. – Что же муж Клавдий с вами не прибыл? Хотя, отчим всегда проблема, сыновья зачастую нетерпимы в отношении личной жизни своих молодых матерей и в наше время тоже… – туманно высказался аграрий, намекая на спич Карины по поводу неизношенных башмаков.

– Вы о чём? – спросила Карина, сохраняя поистине королевскую невозмутимость.

– Ну как же! Ведь вы только что жаловались, что вам предъявляют упрёки в нарушении супружеской верности, хотя и очень оригинально шифруя их цитатами из Шекспира…

– Мне? Кто? Вы, кажется, уже успели пригубить вина из своих семейных винных погребов? Я с мужем давно в разводе, – ответила Карина, – Его имя Ростислав, а не Клавдий, – то была её последняя речь, обращённая к ненужному родственнику.

– Так ведь и сына вашего не Гамлетом кличут, – откликнулся тот, ответно исключая свекровь дочери из своего ближайшего родственного круга.

Лора хмурила тёмные, кручёные бровки, не понимая ничего из их диалога, вежливого по тону, а какого-то не дружественного, по сути. А как много Лора выучила уроков по забытой и всегда такой спорной истории, чтобы поразить своей глубокой эрудицией заодно и маму Карину. О двенадцати апостолах, столь похожих на двенадцать рыцарей круглого Стола, о железных венцах королей Европы и о золотом венце русских царей, про изображение глобуса на фресках античных Помпей, где такие знания исключались, про грубую порнографию, которой там полно, что как раз и соответствует той недоразвитой формации общества. Все эти разговоры остались в прошлом. Там, где чашечка за чашечкой, вишенка за вишенкой и раскручивалась вся эта спираль будущих неурядиц…

И вот настал этот день, когда соломенная вдова с нечёсаными соломенными волосами плачет одна в той самой «обители счастья». И её, манящие к себе всех встречных и поперечных лоботрясов, ласковые глазки на округлом лице запухли от слёз в страдающие щёлочки, утратив свою былую темпераментную яркость, чем она и привлекала к себе, попутно зазывая и шёлковым голоском. К тому же она сочиняла по ходу и к месту, когда озорные, когда серьёзные «экспресс» реплики при помощи весьма обширной, хотя и поверхностной эрудиции.

Домашняя маета с блудным мужем изжевала её, и она впала в унылое молчание на грани отчаянного раскаяния о своём опрометчивом выборе. Маленький сын сочувствовать ещё не умел в силу своего младенчества. Он только пил молоко с привкусом её соленых слез, чмокая характерными, мамиными губками – вишенками, таращился на грешную мученицу маму синими, как само небо, святыми глазищами, – этот наиболее яркий вклад в облик мальчика, – чей? – и вызвал в тот незабываемый день смутные подозрения у Карины…

– Глазастый какой, синеокий, – не оставляла Карина затронутую тему по поводу удивительных внешних данных мальчика.

– Так в папу же, – поспешила пояснить мать Лоры.

– У Рудольфа глаза ярко-зелёные. Как у меня. Таких глаз вы и вообще нигде не встретите, – ответила Карина.

– Так у младенцев глазки меняются, – не сдавалась моложавая и кареглазая мама Лоры, так что сослаться на свою природную линию она не могла. Дочка Лора была похожа на отца, – И почему же не встретить нигде зеленоглазых людей? Да их полно! – уязвлённо отреагировала тёща.

– Неужели? – процедила Карина, – Подобный цвет глаз, если по насыщенности, а не только лишь по цвету, практически не встречается. Многие считают, что я использую цветные линзы. Вот же нелепость! – и она развернулась в сторону никчемной для неё родственницы, усиливая эффект сияния своих камней чистой и изумрудной, но холодной красотой крупных глаз. Она ничуть не возносилась, а просто знала себе цену.

– Так наш Артур не ваш же сын. Он вам внук, а как известно, в родовые наши генетические котлы какого только разнообразия и не впихнуто. Никогда не известно, чей там ген зачерпнёт повар по имени Природа.

– О каком ещё котле и поварёшке ваша речь? – Карина повторно, но уже недобро блеснула своими уникальными глазами цвета насыщенного изумруда. Не будь она столь неприязненной, ею бы и восхитились, а так неотменяемая уже родственница всего лишь подавляла этих добродушных людей, портя им праздник.

Сам молодой папа мальчика Артура, белокурый космодесантник и ярко выраженный, хотя и мифический, «гипербореец», ни словом, ни взглядом, никак вообще, не проявил своего отношения к данному факту непохожести ни на кого нежданного сына.

– Артур сам выбрал себе тот цвет глаз и волос, каковые ему и приглянулись в природном супермаркете, – заметил он серьёзно, – Парень самовольный будет.

И пояснил маме Карине, что не является знатоком расовых особенностей людей современной Земли, не изучал законов наследования и проявления тех или иных доминантных или рецессивных признаков у потомства и прочих гаплогрупп. Ребёнок и ребёнок, уж каков есть, отменить заказ уже не получится.

– Да разве наш малыш плох, Рудольф? – вопрошала его тёща, чуя нечто такое, что пугало её нешуточно. – Это же не просто ребёнок, а высокохудожественное произведение искусства самих высших сил!

– Какие такие высшие силы ты тут приплела, мама! – возмущённо перебила дочь, – Мы никого на правах третьих лиц не приглашали в нашу личную жизнь…

– Да, жизнь – кудесница, на всякие чудеса способна, – ответил муж и молодой отец, кисловатый несоответственно самому семейному торжеству, глядя в окно и следя за трансформацией облаков, тяжёлой грозовой задницей нависших над горизонтом. В отношении новой родни он родственных чувств тоже не проявлял, а мать и отца Лоры воспринимал как случайно сюда забредших соседей, -Предлагаю затянувшиеся смотрины завершать. Лоре и Артуру необходим отдых. Вы разве не видите, какая она бледненькая? Роды были непростые. Мальчик очень крупный получился. Высшие силы не поскупились.

– Дал же Бог такого! – воскликнул отец Лоры, ярясь уже на зятя, но добавил поспешно, – Чудесного богатыря, – и умильно нагнулся над внуком, – Ну, парень, ты будущий космический орёл! Вырастешь, батю своего, королевича без королевства, точно превзойдёшь.

Старшие мамы с обеих сторон в смущении примолкли, а Рудольф пояснил, что ему предстоит скорое уже отбытие за пределы гелиощита Солнечной системы. А это вам, милые родители, не дюжину каких-то там тряпичных башмаков из музеев износить. Впереди глубокий Космос, шаг навстречу иному миру. Так что, земные радости пусть пребудут с остающимися, а ему совсем скоро придётся торжественно и скупо-печально произнести, – прощай Земля! И каждый ему подобный прощался навсегда – это была традиция. Гарантий возвращения никто не давал. Будет оно, это возвращение, прекрасно, а нет – статистика была пятьдесят на пятьдесят процентов убыли среди космической десантуры.

Лора впервые, пожалуй, за свою жизнь оправдала собственную кличку, но став уже не «секс-тинской», а самой настоящей горестной мадонной. Она тоже вглядывалась в окно, как в своё будущее, тонущее в непогоде, прижимая к себе бесподобного синеглазого младенца, как ни странно, тоже глядящего в окно. И яркий луч солнца, изгоняемого сонмом тёмных полчищ, на миг озарил его, даря ему персонально прогноз на будущность уже иную, светлую и непременно счастливую.

– Как же так? Что же вы думали-то, когда ребёнка зачинали… – тёща Рудольфа по-простецки всхлипнула, а свекровь Лоры, Карина, уже с проблеском сочувствия взирала на всю эту семейную драму.

– Не надо плакать. Ребёнок, если он здоровенький, всегда награда свыше для всякой женщины. К тому же вы сами молоды и всегда поддержите свою дочь.

– Да у нас ещё одна маленькая дочка есть! И на неё-то времени нет. Муж исследователь-практик, мы вечно с ним в разъездах, наша вторая девочка почти всегда в детском городке живёт.

– Да? – холодно спросила Карина, – Ещё одна дочка? Не эта ли? – и она кивнула на туалетный столик Лоры, где стояла декоративная миниатюрная голограмма беленькой девочки в шляпке с розами, сидящей в цветах и держащей в охапке двух разноцветных котят. Платьице девочки тоже было в цветочек. Таково было, видимо, их семейное пристрастие к жизнеутверждающим элементам декора в одежде.

– Милое дитя! – восхитилась искренне Карина, – на Клариссу похожа. К сожалению, Кларисса, я не могу предложить тебе практическую помощь. Я тоже очень занятый человек, но всегда готова дать тебе поддержку, когда Рудольф отбудет.

– И в чём же она будет выражаться, ваша поддержка, если помочь не сможете в воспитании внука? – недружественно спросила мать Лоры.

– В моей дружбе, разумеется. У всякой женщины, если она становится временно-одинокой, может возникнуть потребность поплакать на плече близкого человека.

– У неё есть мать. Я!

– Так вы же всегда по полям, по долам разъезжаете. Как в пословице: «По полям, по долам, где баран, там и кафтан», – Карина исковеркала детскую загадку, преподнеся её как пословицу, но никто не засмеялся, – Ваша вторая малышка, цветок дивный, тоже в общественной оранжерее растёт. Как её зовут?

– Неличка, – ответила мать Лоры, – такая девочка умная, самостоятельная у нас. В живом уголке уже ухаживает за животными. Воспитатели не нарадуются.

– Настоящая Белоснежка. У вас порода на девочек. Я бы, имея такую дочь, бросила всю эту полевую вашу страду и нянчилась бы только с детьми.

– Чего же не нянчитесь сами? Ещё бы нарожали, вы молоды и у вас такая завидная внешность. Это же преступление, имея такие природные данные, не родить ещё ребёнка, если уж не пару. Мальчика бы и девочку.

– Этот вопрос было бы уместнее обратить вам к себе самой, – Карина со сдержанным негодованием отвернулась от бестактной труженицы современных нив и обратилась к Лоре, – Кларисса, ты знаешь, что мой дом и твой тоже. Рудольф же вернётся когда-нибудь, если ты, конечно, ждать его захочешь.

– Рано прощание тут затеяли! – закричала Лора, – неизвестно ещё ничего…

– Твоя сестрёнка будет тебе помогать, – сказала Карина.

– Да она кроха совсем! – воскликнула мать Лоры. – Какая от неё польза? Только лишняя забота для Лорочки.

– Я профессионально давно состоявшийся человек, – невозмутимо продолжала Карина, – и смогу в свободное время уделять не только часы для общения с тобою, Кларисса, но и дать тебе материальную помощь в любом виде. У меня есть всё и даже с избытком. Мне лично мало что нужно. Ты же знаешь, эта господдержка и соцзащита матери и ребёнка очень скупа, как оно и водится. Я буду приобретать для тебя и Артура хорошую натуральную одежду и качественную вкусную еду. Также и для твоей младшей сестры.

– Спасибо, моя младшая дочь не сирота! – возразила мать Лоры.

– Что же тогда она у вас в детском городке живёт, а не в семье? Ещё наживётся самостоятельно в школьном городке. Я своего сына только в семь лет отдала в школьный городок, тогда как многие делают это с шестилетнего возраста. – Карина взяла в руки хрупкую голографию с изображением девочки и долго вглядывалась в её личико. – Как я мечтала о дочери. У вашей Белоснежки грустные глазки. Вам следовало бы почаще баловать её семейными радостями. Разве кошки и птички заменят ей семью? – Карина застыла глазами на лице невестки, – девочка-крошка в умильной шляпке отчего-то встревожила её. Лора ширила свои узковатые глаза, окаймлённые густыми ресницами, с непонятным, но тоже тревожным чувством следя за манипуляциями с прозрачным кристаллическим кубиком, внутри которого мерцало объёмное изображение девочки в цветах, – Да поставьте вы на место!

– Ты любишь свою сестру, Кларисса?

– Какую сестру? – очнулся Рудольф, выходя из глубокой задумчивости.

– Эту, – Карина сунула ему в нос голографию девочки.

– Да это же всего лишь игрушка! – отмахнулся он. – Дюймовочка. Она всегда тут торчит, подарил кто-то. Нет у Лоры никакой сестры, – предыдущий разговор двух женщин прошёл сквозь него по непонятной причине. Он был тут, но постоянно куда-то отлучался своими мыслями.

Все надолго замолчали, пока суетливая мать Лоры не усаживала всех за стол, – Ладно, отец, мы с тобой дома отметим, как оно и положено по нашим традициям. Деда Соловья нашего позовём, девчонок моих с работы, а ты своих ребят. Песни попоём, вспомним, что было, помечтаем о том, что будет. Раз уж тут такие аскеты – схимники живут. А мы от жизни в процессе самой жизни не отрекаемся. Пока живы, то и не умерли. И кушаем, и пьём от души, как и работаем на благо Родины в полную силу. Как хотите, дорогие, так и живите теперь. А закуску-то убогую такую, Лорочка, ты где ж заказывала? Вот говорила ж я, к нам надо было тебе сразу возвращаться. У нас простор, тенистый сад…

– Сад у вас тенистый, а ваша чудесная крошка играет с котятами в общественном саду. И Кларисса вместо того, чтобы жить в просторе, живёт в тесноте студенческого общежития, – укорила её Карина.

– Так я и говорю, у нас лучше. Чего уж теперь тут торчать, раз одинокой мамочкой придётся оставаться… Там и колыбелька, и кроватка Неличкина сохранились, даже игрушки остались. Помнишь, Лорочка, те птички на веточке, что пели как настоящие, если она их ручками трогала? Мы их поперёк колыбельки натягивали. Они и в темноте светились…

– Рот закрой! – закричала Лора, и глаза её увлажнились непролитыми слезами, – как же ты меня утомила!

– Еду я заказывала, – подала негромкий голос подружка Лоры, – и стол тоже я оформляла. Еда очень вкусная, я уже попробовала всё. Зря вы…

Рассказала об этом во всех подробностях та самая Вика, ещё одна из присутствующих на семейном празднике своей подруги. Просто она деликатно молчала, пребывая немного в сторонке, не вмешиваясь в родственный разговор. Незаметно для всех она сунула маленькую голограмму сестрёнки Лоры в шкафчик, не очень понимая напряжённую атмосферу праздника, чтобы отвлечь всех от обсуждения девочки, которую родители забросили в детский городок как сироту. Так многие родители делали, а всё же таких детишек жалели. И все сразу забыли о Неличке в трогательной шляпке.

За столом царило странное и опять непраздничное молчание, будто на поминках сидели. Вика с тайным осуждением косилась на родителей Лоры, не прощая им пренебрежения к заказанной еде, а также жалея малышку с котятами. Вскоре Карина их покинула, а мать Лоры сказала, – Без обиды, Рудольф, но я боюсь твою маму. Она подавляет меня своим величием и ледяным холодом, как Снежная королева. Ты сам-то её не боишься?

– Боится, боится! Да ещё как! – ответила Лора, – она и дерётся к тому же.

– Да ну! – перебил он, – не выдумывай.

– Все его прежние девчонки были изгоняемы из её дома, когда он приводил их в гости. Не подчинившихся не имелось. Она их просто сгребала в охапку и выбрасывала за ограду своего дома. А домик у неё, ого-го какой, Вика! Реальный, хотя и маленький замок. И работает она в настоящем уже и огромном старинном замке-музее.

– А тебя почему не тронула? – робко поинтересовалась Вика.

– Потому что я умная, я её буквально подавила своей развитостью, какой она не ожидала, – Лора была не совсем адекватна, как это часто бывает с теми, кто совсем недавно прошёл через роды и сопутствующие тому переживания. – Ты не представляешь, Вика, какой он был неукротимый до нашей встречи.

– А теперь? – спросила Вика.

– Теперь он отец! – гордо сообщила Лора и прижалась к плечу мужа, в данный момент сильно напоминающего свою ушедшую мать выражением затаённого высокомерия на уникально красивом лице.

Вика не могла отвести взгляда от мужественных и одновременно точёных черт этого лица, решив, что наигранная отстранённость лишь род защиты от окружающего, чтобы скрыть свою чувствительную и даже застенчивую натуру, а также наработанная уже привычка уберечь себя от женских домогательств. Лора же говорила, что космовоительницы из его Академии прохода ему не дают.

– А та девчонка Ксения Воронова тоже хотела к вам прийти, с подарками, – сказала Вика. – Но я ей объяснила, что не надо. Лора не в лучшей форме после осложнённых родов. Да и к чему всей толпой дышать на ребёночка? – об этом она Ксении, конечно, не рассказала, но ясно было, что без сплетен Вика жить не умела.

Рудольф взглянул на Вику так, будто только что увидел и возмущён её ненужным присутствием.

– А почему нет? – спросил он, – можно было и всё племя полян-древлян пригласить, как и положено по традиции.

– Каких древлян? – возмутилась Лора, – маменькины бредни не повторяй тут! А то ещё повтори про барана в шубе.

– По горам, по долам бродит шуба и кафтан, – засмеялся он, и все тоже засмеялись, вдруг вспомнив Карину, то, как смешно она исказила загадку, переделав её в пословицу.

– А жаль, что вы не захватили с собою дедушку Соловья. Он спел бы нам тут частушки, подходящие под ситуацию. Матерные.

– Замолчи! – потребовала Лора. – Почему такая потребность портить людям праздник? Или для тебя такое событие не праздник?

– Праздник, моя куколка, у нас с тобой уже закончился. Начались трудовые будни.

– Если так, то и я уже не куколка. Наигрался уже, похоже. Впервые вижу тебя таким.

– Каким?

– Колючим и хмурым. Где же радость отцовства?

– А вот я, когда ты родилась, ужасно был угнетён, если честно, – встрял отец Лоры. – Тоже мальчишкой был, если по сути. Что же такое, думаю, все вокруг радуются, а мне страшно! Неужели, думаю, прежняя эпоха жизни завершена? Прощай юная беспечность? Но потом привык. С коляской по парку гулял и даже выучился тебя переодевать. Ты такая горластая была.

– А вот Артур такой молчун, – улыбнулась Лора. – Даже когда не спит, не плачет и глядит осмысленно, серьёзно.

– Уравновешенный парень будет, – сказал отец Лоры, – а уж красив-то как, а, дочка? В кого бы?

– Разве Рудольф у нас не красавец? – спросила мать Лоры, всё же хлебнувшая лёгкого винца, откровенно любуясь на зятя и прощая ему наследственное высокомерие.

– По мне так нет! – брякнул отец Соловей. – Спеси слишком много.

– Спесь – это всегда проявление тупых и недоразвитых людей, а я уж точно не из их числа, – довольно равнодушно отозвался зять, – психологизм не ваш профиль. Не надо и пытаться вам нарисовать меня в фас и в профиль, вам это просто не по силам.

Папе Соловью уже нечего было терять, раз уж зятёк открыто заявил: готовьтесь к долгой разлуке, – Ого! Что такое ты тут выдал, ваше высочество? Проще будь, раз уж с земледельцами за одним столом хлеб жуёшь, их руками выращенный. Так и скажи, не по уму я вам, чтобы меня тут расшифровали. Оно и не удивительно при такой маме королевишне. А я тебе прямо скажу, сосунок ты ещё, чтобы нос тут задирать, хотя и вымахал как оглобля под потолок. Пустой ты пока от плодов мудрости, нет у тебя ни ума, ни опыта, а только воображение об их наличии, что и есть спесь. Ничего, дочка, я тебе такого русского богатыря найду, что ты этого викинга сразу забудешь!

– Я тоже русский, – ответил зять, храня монументальное величие и спокойствие.

– Разве? А мать-то кто по крови?

– Русская. Её удочерили в младенчестве. Генетически она русская. И отец мой тоже. Вы кубанский казак, а он донской.

– Это жена моя из Кубани, а я-то тульский пряник. Мягкий и добрый мужик. А дедушка твой немец?

– Да. Был немец. Происходил из каких-то древних родов. Пустяки теперь, но я слышал, ценится теми, кто о том знает. Мне лично всё равно. Я же по любому простолюдин.

– Простолюдины-то всегда краше и талантливее были. Только с них никто красочных картин не рисовал, чтобы они в злате-парче сияли, изваяний опять же роскошных не лепил, да и таланты их безбожно расхищали все эти высоко природные. Или породные? А если и рисовали, то в тулупе навыворот, как того же медведя, но обутого в лапти. Да ещё и грязного, лохматого. Потому и угнездился миф, что простой народ неказист да груб. А не так! Все бывшие якобы высокородные сословия выродились! Вчистую! А народ-то лишь хорошеет в каждом очередном своём поколении. И детишки какие пригожие да смышлёные рождаются, дай им Бог из вселенских высей счастья вдвое больше нашего. Сейчас рано никто не стареет, а всё же по приглядности, усиливающейся с каждым очередным поколением, можно отличить юного человека от пожившего уже, как тот ни молодись.

– А бывает, что женщина из старшего поколения превосходит по красоте молодую совсем, – подала голос Вика.

– Всякое бывает, – согласился отец Соловей, – а всё же лицо у всякого поколения своё особенное. Кто понимает, тот знает это, – он всматривался в Вику, как будто только увидел, а поскольку был, как и жена, навеселе уже, то и сказал, – А ты радуйся, что его взгляд мимо тебя проскочил. Я вот как раз и печалуюсь, что моя Лора этой мишенью стала. В этом смысле у вас, у женщин, никогда сигнал «стоп» при подобной опасности не активируется, сколько вам лет ни будь. Как красавца увидите, так вы и покорены. А чего ему недостаёт, так несуществующее легко ему приплюсуете с одновременным вычетом всех выпирающих негодных свойств.

Речь агрария была витиевата, и Вика слабо его поняла, – Я никогда не оцениваю мужей своих подруг как красивых или некрасивых. Это же их выбор, а не мой. И вы знаете, как я презираю девушек, лезущих в чужие семьи!

– А кто тут лезет? – спросила мать Соловей встревоженно, – Есть такая? Знаешь, кто?

– Нет, – стушевалась Вика, – я за чужой личной жизнью не наблюдаю никогда.

– Такая есть, – с охотой отозвалась дочь, – и даже не одна она такая. Ох, и много таких! Будто и непонятно тебе самой, что не может мой Рудольф остаться незамеченным, где он ни появись. Не всем же такое счастье как тебе, ухватила своего невзрачного Соловья, так и радуйся.

Рудольф наблюдал за их прениями, не изменяя своему безразличию, будто обсуждают кого-то, кто ему неизвестен.

– Тут ты права, дочка, – смиренно принял отзыв о себе отец Лоры. – У моего отца Соловья рост моего выше, голос мощнее, а глаза голубые. Я же сероглаз, да неказист вышел. А ты говоришь, королевишна, в кого синие глаза? – обратился он к дочери, будто на её месте сидела Карина.

– У дедушки бледно-голубые глаза, а у Артура тёмно-синие, фиалковые, – не могла удержаться от гордости за сына Лора.

– Почему же ваша фамилия Соловей, а не Соловьёв? – спросил Рудольф, – Как было бы уместно для русской фамилии?

– Так кто ж это знает, – добродушно ответил тесть, оценив выдержку зятя во время откровенных нападок, так что решил немного смягчиться, – Люди перетекают из века в век, из края в край, с одного континента на другой. Природа наша такая неудержимо-текучая, подвижная. Трудно человеку на одном месте усидеть. Вот ты-то уже за пределы планеты нацелился, рвёшься прочь отсюда… – он долго вздыхал.

– Кушай, папа, чего ты всё болтаешь, – сказала отцу Лора.

– Не задалось у тебя, доченька, с самого начала, горемычная ты какая-то… а ведь и ум, и красота, и душа при тебе. Не должно так быть, чтобы не везло тебе. А есть!

– С самого начала? – спросил Рудольф. – То есть, я причина её неудач? А в чём тогда удача? Моя куколка мало того, что умница, так внука вам родила здоровенького. Стремится к развитию, учится, и всё у неё отлично.

– Заладил, «куколка»! Она человек, а не куколка для игры! И не мне она сына родила, а тебе! Профессия твоя ей неподходящая. Надо земной девушке, буквально земной по своим родовым корням, земного парня искать. А ты, вроде, гладкий такой, из себя чистый как отполированный, и впечатление от тебя такое, как и от матери твоей, завораживающее, прямо-таки ослабляющее все настройки в голове, что и не взглянешь критически. Вот как у реликтового озера стоишь, наглядеться не можешь, сверху гладь, да благодать, а всё кажется отчего-то, в глубине его чудовище какое-то прячется, в пещере подводной сидит. Что такое? Ведь не слышал я о тебе ничего порочащего. Если только девушки… так твоей-то вины, вроде, и нет, что из себя ты заманчивый. Я ведь и сам парень был влюбчивый, пока она, – и он указал на мать Лоры, – глазами своими карими, обманчиво-ласковыми, как у породистой овчарки, за самое сердце меня укусила.

– Я овчарка? Ну, спасибо, тульский пряник! – однако женщина нисколько не рассердилась, привыкнув, видимо, и не к таким ласкательным прозвищам с его стороны.

– Южная девушка, разогретая солнцем причерноморским, а здравомыслящая оказалась, меня и остепенила. Зато в профессиональном смысле я в гору полез. Такие разработки выдаю на-гора! Не гляди, что молод, а и в научном смысле остепенился. Трижды кандидат наук разного профиля. Потому что тружусь на стыке разных наук, синтезом их занимаюсь, а не расчленяющим анализом… А твоя-то мать думает что? Землю человек обихаживает и восстанавливает там, где порушены её плодоносные силы, то и тёмный весь как чернозём, – задела его Карина! – Нет, светлая королевишна, я светлее тебя умом-то буду, – разговор себя исчерпал. Тему Карины никто не поддержал. – А если погибнешь ты? Засосёт тебя вакуум, развоплотит! Вакуум не мягкая тебе землица, а твердыня страшная! Режет по живому, бездушнее и твёрже алмаза, а как бы и нет его. Сколько таких случаев-то погибели среди вашего брата, не счесть. И будет тебе выход на тот свет без обратного допуска сюда.

– Я вернусь, – сказал Рудольф. Лора заплакала.

Энтропизатор счастья один на всех

У Ксении нет сына. И плакать ей недосуг. На разлучницу нашлась ещё большая разлучница – космическая бездна. Её кулачищем не стукнешь, в её зев кляп не впихнёшь. Она растопырила пальцы руки – получилась звезда с пятью лучами. Мысли о маме сжимали сердце, туманили глаза и жгли их приступом слёз. Мысли о Рудольфе скручивали внутренности жгутом, а мысли об отце, возможном столкновении с ним, лишали воли и обливали холодной водой неверия в свой замысел. Она уже не верила в удачу своего начертанного впопыхах сценария к предстоящему спектаклю «Возвращение блудного Рудольфа». Отсутствие же веры – наполовину провал. А главное не было веры в свои силы. Они вдруг иссякли.

Ксения бросила аэролёт у запрещающей полосы. Дальше лёту не было. Там существовало незримое силовое поле, но на людей оно не действовало, и Ксения помчалась по ровной и зелёной поляне, будто была она искусственной, но покров был живой. Она мчалась, чувствуя пружинящую отдачу упругого покрытия, похожего на мох, забыв нажать сегмент отпуска аэролёта. Пока он там торчал, минуты слизывали её счет, а счёт её и так был почти опустошён. Она не работала, ушла от Робина, сосватанного отцом ненужного мужа, отец перестал пополнять её счёт, поставив перед ней задачу выживания за счёт собственных усилий. Маму надо было ждать.

Горло драло от безумного бега, будто она вдохнула в себя железные раскалённые опилки. Дыхание стало шершавым и обрывистым. И тут, когда ограждение было уже рядом, вот оно – только руку протяни – и вход! Ксения с ледяным ужасом поняла, что код доступа – маленькая пластина осталась в тех брючках, которые она и планировала надеть сразу, но решила, всё же, остановиться на комбинезоне, чтобы не привлекать ненужного внимания. В комбинезоне, взятом в своё время у отца, она сойдёт за тех, кто там находится в изобилии, женщин там было много.

И что делать?

– Ты, – прошипела она, обращаясь к самой себе, – олух женского рода! Хотя и являешься ты, что называется плоть от плоти гениального лысого папы, где же дремал твой внутренний и ленивый гений? Под подушку, что ли, завалился?

Папа-тиран с добрейшей на вид физиономией, похожей в чём-то на лошадиную. Но был он носитель сердца волчьего! Ксения стояла как столб, врытый в землю, не чувствуя своих ног. Сама она была пригожая и нежная в маму-фею, и добрая такая же. За что и терпела в этой жизни за себя и за всех прочих, как оно и бывает, и было всегда с добрыми людьми, им не прощается ничего. Они тащат на себе искупление чужих грехов, они не бывают в этой жизни счастливыми. И Ксения плакала от беспомощности как маленькая девочка, прижимаясь несчастным лицом в неумолимую сетку. Высокую, непреодолимую сетку ограждения. Панелью входа пользовались редко, потому и дорог к ней заметно не было. Через неё и видно ничего не было. Вход был запасной, служебный. Тут годами никто не ходил. У мамы она нашла эту пластину. Когда-то мама её использовала, чтобы проходить к отцу на закрытый служебный космодром. Это запрещалось по инструкции, но для отца инструкции существовали только для подчинённых и всех прочих. Собственно, это ещё не был сам космодром, а только преддверие к нему. Отсюда к месту отправки межпланетных челноков отправлялся наземный транспорт с группами отбывающих. Звездолёты же, отбывающие за пределы Солнечной системы, стартовали обычно с околоземных баз.

Из своего далека она видела у служебной скоростной и наземной машины толпящихся людей в разноцветных, тёмных и светлых комбинезонах. И он, Рудольф, был там среди них. Но далеко же.

И она закричала, – Рудольф – и-ий! – без шанса, что кто-то услышит. Зычный глас сорвался на самой высокой октаве, возможной для неё. Бытовые контактные браслеты у космодесантников отбирались при отбытии с Земли. Связаться с ним уже невозможно.

– Рудольф – и- й! – но русский носитель нерусского имени не слышал, да и не мог с такого расстояния. Странное искажение имени, впервые услышанное из уст прадедушки, оказалось очень удобным для того, чтобы орать во всё горло. Ведь согласный звук на конце гасился бы при крике.

Тишина стояла первозданная. Небесная святая лазурь накрывала всё вокруг, своё грешное и солнечное, оберегаемое ею пространство. Носились какие-то птицы, но Ксения не была птицей. На птиц и прочих живых существ поле не действовало, только на технические объекты, у которых не было настройки допуска. Но у Ксении почему-то кружилась голова, как высоко в горах в разреженной атмосфере. Сетка также входила в систему излучателей, направленных на отключение автоматики для несанкционированных летательных и прочих технических объектов, задумай кто случайный сюда сунуться. Или с преступным умыслом, или с целью захвата межпланетного челнока. До звездолётов гипотетические злоумышленники вряд ли бы и добрались. Но подлинная статистика подобных преступлений скрывалась и никому не была известна, кроме космических охранных структур и высших управленцев ГРОЗ. Оглашение подобных нарушений земных законов означало их тиражирование, так они считали, эти охранные структуры. Человечество в целом это одно, а конкретный представитель этого человечества вполне мог вывалиться за пределы человечности, куда не следует. Преступники как вид на Земле, к сожалению, ещё не перевелись. И прадед – «вещие гусли – самогуды», как называл его отец, был прав, рассуждая о несовершенстве «человекообразных», которым далеко ещё до «подобия Божия». К каковому подвиду относил он собственную персону, оставалось неясным. Но у Ксении возникало чувство, что себя он мнил совершенным «Сыном Божиим».

Сердце билось где-то в горле, и в глазах слегка расплывалось то, что она видела. – Умру тут, будешь виноват. Рудольфи-ий!

Кто он для неё сейчас? Не муж, не любовник, кем он её считал? Беря её время от времени, как бы по случаю, делая вид, что серьёзно ему она не нужна. Ни особенной ласки, ни подарков уже не было как раньше, ни длительных прогулок и бесед. Только безумный какой-то натиск без слов и объяснений, зачем и для чего. И она терпела и корчилась, ничего не умея понять в себе и в нём тоже. И всегда уступала унизительной и спонтанной, но увы! взаимной нужде, всегда осуждаемой потом и всегда прекрасной в моменты взаимного порабощения ею.

«Презирайте. Осуждайте. Поучайте, как правильно себя вести. Как быть достойной женщиной, живущей в правильно устроенном мире. Самом лучшем мире из всех возможных, что и существовали. Как в вымышленном, так и реально бывшем, в плоском и в сферически-выпуклом, многомерном и загадочном, историческом времени -пространстве Земли».

Только кто осуждал, презирал? Кому поучать, если никто не наблюдал, не следил, кроме её собственной души, за тем, что для посторонних наблюдателей давно закончилось.

Он как-то её учуял, потому что обернулся. И все они там обернулись в её сторону. Она знала, что отец находится среди тех, кто провожал. Может, кто-то из них и услышал её писк, то, чем стал её мощный зов, погашенный расстоянием без жалости. Всё было против неё, – и живая и неживая природа. Весь ход событий этого мира.

Рудольф, всё же, стал отдаляться от остальных в её сторону. Сначала медленно, но явно в сторону сетки, к ней. Он брёл по одуряюще – яркому, неживому на вид, но живому полю и, не дойдя довольно далеко, встал и замер на месте.

– Ну, иди, иди же, – шипела Ксения. Ветер трепал его светлые волосы, будто они принадлежали ангелу с полотен старых живописцев – мечтателей о заоблачной гармонии, чьи замурованные в прозрачные ниши картины ей доводилось видеть. Но пронизанные светом волны волос заоблачного ангела принадлежали человекообразной скотине, каким он стал для Ксении. По чисто внешнему восприятию он как был, так и сохранился в возвышенном своём облике человека, чьи плечи расправлены для великих свершений, а глаза, как и положено, устремлены к звёздам. А вот без которого из них она не представляла своего существования, Ксения не понимала. Чувствуя лишь, что существование это страдальческое. Неправедное, как сказал бы прадедушка-лесник.

Она схватилась за свои лохмы. Хороша же она и была сейчас! Лицо воспалено, волосы растрёпаны от бега на пределе физически для неё возможного. Сильный ветер открытых степных пространств шевелил медные спиральки её волос, поднимая их вверх далеко не святым нимбом.

Она никогда не считала себя красавицей, но она всегда и была, и есть, и будет, пока живёт, лучше всех! Так обязана думать о себе всякая женщина! И даже здесь в мучительном забеге, в попытке догнать и ухватить свою убегающую судьбу, ноя всеми мышцами, костями и ментально-душевными оболочками своего существа, она как была, так и осталась чудесным воплощением земной весны, русской Ладой с парой золотых веснушек на милом лице, с манящей поволокой в изумрудных глазах. Только чуточку лишь и грустной, какой и бывает всякая уходящая весна с её внезапными заморозками, с налетевшим северным шквалом, а не только с лучезарными небесами над ошалевшей головой. Девушка – творческая удача Создателя, так подумал бы посторонний наблюдатель даже из числа тех, кто не любит рыжеволосых. Но таковых вокруг не было.

В ней пока что не произошло окончательного слома доверия к жизни. Она крепко держалась за уверенность, что впереди полноценное длительное лето с его плодами и вызреванием всех природных задатков. Тепло вернётся! Благодать снова накроет её с головой. И не было нисколько понимания, что такая вот пора её обойдёт стороной, что провалится она сразу же в сирую унылую осень… и только тот самый неведомый и незримый Создатель уронит слезинку над неудавшейся судьбой своего штучного и праздничного изделия.

Ксения замахала руками, давая понять, что это она, она! Пусть уж вся растрёпа и плакса, какая есть, чего уж теперь. Он тоже поднял руку, давая понять, что узнал её. Так они и стояли, он, не сделав и шага, она, почти вмявшись в сетку, став сетчатой и плоской.

– Ну, шевели же ножками, ну же, истукан каменный, ну же, – повторяла девушка, – ну подойди же.

И он побрёл к ней, к сетке, именно побрёл, будто был тяжёлый и еле волочил свои ноги, обычно такие резвые. Будто увязал в трясине, будто в замедленном режиме показа, и это длилось вечность. Когда же подошёл, лицо было спокойное, без удивления, без радости.

– Ты и орать горазда! Вот был клич! Звуковая волна нас всех контузила. Я не хотел к тебе идти, но шеф прогнал. Чего пришла?

– Рудольф – фи – ий, – по инерции уже прошептала Ксения.

– Почему я какой-то фий? – спросил он насмешливо.

– Ты не фий, а Вий! Сдохнуть впору, а ты там стоял и держал свои веки опущенными в землю как реальный Вий, не видел меня!

– Вий? Подземное чудовище, кажется? Милое определение. Не боишься того, что чем обзовёшь, то и получишь? Закон обратных связей.

– Ух, ты! Ты тоже туда же – «закон обратных связей». Ты знаком с моим прадедушкой?

– С прадедушкой? Не знал, что твой прадедушка является Творцом Вселенной и её законов, – он беззаботно смеялся, как будто и не собирался вот-вот покинуть Землю без всякой особой гарантии возврата, её и не давали никому. Погибнуть можно было в любой точке, как околоземного пространства, так и тем более в любой из координат глубокого Космоса.

– Не улетай, – сказала она, – откажись. Забей на эту ГРОЗ, на свой «кодекс чести» космодесантника, пока не стал таким же поломанным, как мой папа – твой учитель, он же и твой гонитель. Стань обычным, каким был раньше. Будем жить, как заново рождённые, как первые мужчина и женщина после обретения ими Земли. Пусть всё против нас, а мы будем опять любить как раньше всем назло. Будем?

– Нет. Как это мы будем? Да и не было никаких первозданных и единственных мужчины и женщины. Бездарный плагиат христианских сочинителей у иудеев-сказочников. Стыдно, девушка, верить в древние былички, стоя у «Звёздных врат» в будущее.

– Как же не было? Откуда же мы?

– А так. Не было. Сразу все и возникли всем скопом. Так ты пришла сюда вести со мною мировоззренческие диспуты?

– Лорка всё поймёт. Она тебе не нужна. Только я нужна. И ты мне нужен.

– Как же твой Птич?

– Где он? Пусть летит к своей вселенской бабушке. Мне он зачем? Мы ведь квиты. Ты мне, я тебе. Спортивные состязания в забеге друг от друга прошли в ничью. Пожмите друг другу руки, – она попыталась улыбнуться сквозь сетку, – этакая сетчатая улыбочка. Но сколько она вложила в неё любви и призыва к примирению, свою жажду всё вернуть. – Я умираю каждый день по капле. Скоро я умру вся. Ты не можешь покинуть Землю, ты будешь в ответе, когда я пошлю свою душу следом за тобой.

– Не уверен в этом. Да и зачем мне твоя преждевременная кончина?

– Ты даже не поцелуешь меня?

– Через сетку что ли? – спросил он, совсем не любя её, не жалея.

– Хочешь, отомсти мне за всё. Соверши акт мщения. Я дам тебе хороший кожаный ремень, чтобы ты отхлестал меня за всё, но не губи мою жизнь. Дедушка мне рассказывал, что в старину так наказывали непослушных жён.

– Я что извращенец? Любить после избиения?

– Ты никого не сможешь любить после меня. Ведь Лорку же не смог?

– Оно мне надо? – и он засмеялся.

– Лети, лети. Будешь там обнимать бледных гуманоидов. Вспомнишь ещё обо мне.

– Да никогда! Я свою память вытряхнул, как пылесборник. У меня всё стерильно.

– И Лорку вытряхнул? И сына своего?

Он не ответил.

– Она не пришла с тобой проститься, она…

– Я ей не велел. К чему? С ней всё закончено, как и с тобой. Я даю вам вольную.

– Я рожу тебе сына. Не улетай. Я буду многодетная мать, буду рожать каждый год. Мы родим с тобой зачинателей новой расы людей, они будут лучше, чем мы, их будет много. Красивых, лучших, умных. Будущих. Если есть моя безумная тяга к тебе, мама говорит, что это воля Творца, что мы обязаны сотворить людей будущего, иначе бездарная жизнь будет грехом, мы заплатим за отказ от Его воли тем, что Он не даст нам счастья ни в чём. Может быть, мне за страдания Он и даст утешение, но тебе – нет.

– Ты всегда была лицедейка, Коломбина рыжая. Помнишь ту маску из музея? Она была твоим подобием.

– Ты даже не представляешь, куда тебя посылают! Ты не вернёшься оттуда. Отец сказал Робину, я подслушала: «Я похороню его на свалках Трола». Радик! Мой Радослав!

– Когда это я и был Радославом? Если только в детстве, – поправил он весьма меланхолично.

– Отец опасен, он может и не такое, если возненавидит. Ты можешь отказаться даже сейчас. Мы уйдём в степь, будем лежать под небом. Я буду ласкать тебя, как ты любишь, я одна умею любить тебя как никто, Ты же говорил, что я как никто, даже когда злился, что не умеешь меня забыть. Я не буду общаться с отцом. Давай улетим в купольный город к твоему папе Паникину? Будем в купольном городе сажать овощи, будем творцами наших прекрасных детей. Они будут красивые. И твоего Артура заберём у Лорки, дадим ей свободу. Она выберет себе другого, да хоть и к Рамону Грязнову вернётся. Ты не знаешь, а он бросил наш универ, ушёл в военное училище при Космической разведке. Хочет быть как ты.

– Рамон Грязный? Кто это? Почему он грязный? И почему он только в подражание мне решил отмыться?

– Да не придуряйся ты! Чистый нашёлся.

– Придуряюсь, каюсь. Помню, конечно, твоего друга и сокурсника. А знаешь, тебе пошла бы фамилия Грязнова. Очень звучно было бы. Ксения Грязнова.

– Моего друга? Не был он моим другом, а был возлюбленным твоей жены! До того, как ты и она свершили не судьбоносный, а судьборазносный прыжок в глухой житейский тупик. Ты выскочил первый, за нею дело не станет…

– Что касается твоего отца, – перебил он. – Уж его-то я переживу. Это точно.

– Ты не умеешь обманывать. Твои глаза меня любят, даже когда ты изрыгаешь ненависть своими губами. Твои глаза всё равно хотят одну меня. А я только тебя и люблю. Я буду мыть тебе ноги…

– Я что, инвалид? Сам не справлюсь? Любишь – не любишь, заладила. Лю-лю! – и сердито проколол её сине-зелёными глазами в тёмных ресницах. А волосы на голове были светлые, солнечные и добрые, как у Иванушки-дурачка из сказки. Обманчиво-симпатичная внешность мучителя, обманчивые глаза, и слова насквозь лживые.

Ксения уже понимала никчемность своих признаний, свою беспомощность и необратимость того, что совершается. Если бы она обладала сокровищем «птицы Сирин» – завораживающим голосом, как оставленное соломенное чучело в семейном отеле. Правда, сила этого голосового наваждения иссякла быстро. У самой Ксении голос был не то, чтобы маловыразительным, но обычным, визгливым временами в моменты ярости и обиды. А сейчас так и вообще сорванный, хрипуче-шипящий какой-то. Она висела на сетке-ограждении нелепой мишенью для его насмешек, для его мужского над нею торжества.

– Ты же понимаешь, что я убью себя, если не простишь, я не прощу себе напрасных унижений.

– Не унижайся. Можешь даже плюнуть. Ничего уже не изменить, – глаза просветлели от жалости. Он вдруг устал изображать то, чего не чувствовал, и слова уже не потрошили жалкую мишень. – Я слишком много раз тебя прощал. Но прощение всё закончилось.

– Разве я не прощала? Всё равно ты будешь моим.

– Через месяц ты забудешь о страданиях, через год ты забудешь моё лицо, – он погладил через сетку грудь и то, что ниже, а потом прижался к этой сетке.

– Тебе надо было надеть то батистовое платьице, с дурацкими такими розовыми цветочками.

– С орхидеями?

– Да. Я мог бы погладить тебя на прощание, поласкать твою живую орхидею. Я ни у кого такой больше не находил. Только у тебя есть.

– Ну и останься, – прошептала она, – она будет только твоей. Всегда.

– Ксюня, я тебя же просил притормозить. Я всегда готов был тебя прощать до определённого предела. Я же и сам был недоумок тогда, но может им и остался. Я же дурил с Лоркой. Ты поверила кому-то и завалилась с Каменобродским. Только тогда я пошёл на серьёзные отношения с Лорой. Понимаешь, были в эпоху глобальных войн такие катастрофы, когда какая-нибудь вредоносная техническая дрянь губила девственные ландшафты, они жухли… иногда так и не восстанавливалось ничего… Вот и у нас с тобой всё, что было настолько прекрасно, что я настолько ценил, оказалось залито какой-то не отмываемой грязью. Лучше забудь. Давай я дуну, и ты улетишь отсюда в другую уже жизнь, как волшебное пёрышко. Зачем я тебе? – и он подул на неё через сетку.

– Скотина! Будь ты проклят! Правильно, что отказался от русского имени Радослав. Ты и похож на тупого быка Рудольфа…

– На что намёк? На рога, что ли? Уж говори, как есть. Как и положено перед прощанием, не исключено, что вечным.

Она с силой дунула на него в отместку, а потом плюнула, вернее, сделала жест губами, – Тьфу на тебя! Катись!

– Ну вот, я узнаю злую рыжую русалку, – засмеялся он ласково, будто ему нравилась такая игра. Но игрой это не было. – А то лю-лю! Не уверен, что верю тебе сейчас. Ты же и сама ни в чём не уверена. А если ты опять играешь очередную роль? Ты и сама ищешь себя и не всегда находишь. Ты будешь мучить всегда. Всякого. Ты женщина-маска. Ты Коломбина, ненастоящая какая-то. Разыгралась и доигралась.

– Я?! Я не умею ничего из себя изображать! Очнись же, недоумок! Я всегда искренняя, а ты ничего не понимаешь в женщинах! Ты тупой психологически, ты всегда покупаешься на фальшивку, не понимаешь, где подлинная женщина, а где её подделка. Вокруг тебя вечно роились фальшивки, а ты принимал их за истинных. Жизнь ещё научит тебя, она ещё пошлёт тебе своего Ангела Возмездия, чтобы он тюкнул тебя в твоё самонадеянное непрошибаемое темя!

– Если бы ты была простой и доброй как Лора. Но, наверное, тогда я не полюбил бы тебя…

– Я понимаю, что разлюбил… а в прошлом любил меня? Скажи хоть слово для утешения в настоящем…

– Какого утешения ты ждёшь? Прошлое, какое оно ни распрекрасное, не станет настоящим утешением, а будущее от грешников сокрыто.

– Да ты верующим, что ли, стал?

Он то раздвигал губы в улыбке, то пытался напустить на себя вид важной суровости, от чего выглядел настолько прежним и тем двадцатилетним дуралеем, что она, как его отражение в зеркале, неосознанно воспроизводила все его невольные гримасы.

– Пожалуйста, обмани меня, – прошептала она, – про настоящее скажи, что любишь…

Он ничего не сказал, обернулся в сторону уже готовой стронуться с места длинной машины, возле которой стоял только один человек в чёрном комбинезоне. Даже издали было заметно его массивное сложение. Отец. Все прочие уже залезли внутрь. Рудольф даже с некой долей испуга отскочил от сетки, будто был он не взрослый муж, а мальчик, и помчался прочь от неё. Легко так попрыгал и стремительно, как серебряный кузнечик. А брёл ей навстречу, как умирающий дед, еле загребая ногами, будто атмосфера стала вдвойне тяжелей. А тут вдруг открылась прыгучесть.

Он мог бы стоять рядом с ней и полчаса и час, потому что машины одна за другой отбывали в сторону закрытых для посторонних стартовых площадей. И тот межпланетный челнок должен был отбывать только через час. Рудольф мог бы даже выйти к ней и прогуляться вдоль сетки-ограждения с наружной стороны. Никто бы не запретил. Это и нарушением бы не считалось. Тем более, что отец видел её издали прекрасно. Он мог бы улететь и завтра, и через три дня, – подготовка к отлёту на марсианской базе занимала определённое время, и не всегда короткое. Он мог бы и вообще никуда не лететь. Он мог бы уйти с нею вместе в сторону неоглядного горизонта, где их встретила бы совсем другая жизнь, которой не произойдёт. Он мог бы распрощаться навеки не с ней, а с этой ГРОЗ.

– Так ты честный. Так ты врать не умеешь. А кто же жену-то обманывал настолько и безбожно? А кто меня вырвал из моего зыбкого семейного ковчега спасения?

Так оно и произошло, всего-то и надо было лишь чуточку подождать, когда зарастёт путь в прошлое, как те тропинки в лесу, по которым перестают ходить. А он однажды вышел из-за дерева и схватил за руку: «Я вспоминал тебя, хотел увидеть…». Увидел и понеслось… «Всё думал, как ты там живёшь? И мне вдруг показалось, что ты зовёшь меня, как тот самая бабочка своего самца за сотни километров, а он чует…».

– Ну, ну. Куда вот только прискачешь, блудный кузнечик своего несчастья, – и закусила губу, вытирая невостребованные, пропавшие впустую слёзы. Однообразное, бесконечное и уныло гудящее пространство вокруг приобретало острые углы и очертания какого-то инопланетного и выцветшего до искрящейся белизны, преломляясь через прозрачные солёные линзы маленьких горючих капелек слёз. И стонущий ветер степей моментально сушил её щёки, вовсе и не исхудавшие, несмотря на сердечную маяту, а вполне себе округлые. Драл незримой щёткой рыжие спиральки волос, словно пытался придать ей пристойный вид и отогнать от места женского унижения, а когда она отвернулась, чтобы не видеть уносящуюся в пыльное марево скоростную машину, ветер уже откровенно толкал её в спину – прочь, прочь…

Произошло нарушение законов жанра. Требовалось, чтобы он летел к ней над травой, как кузнечик, а уходил прочь раздавленный тяжестью потери. Всё же было ровно наоборот. Мир был устроен неправильно в отличие от искусства. Слёзы испарились вместе с заключённой в них режущей белизной, и мрак, не метафорический, а вполне зримый, или правильнее будет, осязаемый, ощущаемый охватил её всю и стиснул такой болью, о существовании которой она и не догадывалась до сего момента. Шея была даже не в состоянии удержать взлохмаченную голову, и Ксения безвольно уронила её на грудь точно так же, как о том поют в древних песнях, как пишут в сентиментальных стихах. Никогда потом она уже не испытывала подобного затмения горем, собственного исчезновения при полном осознании продолжающейся жизни.

Опустошение небес и Земли

При полном осознании продолжающейся жизни ей казалось, что она наполовину спит и наблюдает все события откуда-то со стороны. Но чем она была, эта сторона, где пребывала? В каком таком космическом эфире-вакууме? И хотя в вакууме нельзя дышать, вакуум и есть древний эфир, чрево всего, где зарождается или хранится извечно? А потом воплощается в зримые формы информационная матрица – человек, дерево, планета, звезда. Но то была мысль – отвлечение от себя, от дерева за прозрачной стеной, от планеты, к которой она прочно была прикреплена, от звезды, к которой был устремлён Рудольф в противоположном направлении от Ксении. От страшного, накрывшего от макушки до пят, горя.

Зеленовато-изумрудный в голубизну, многоугольный причудливый зал с прозрачным куполом, как у храма, для последнего прощания располагался на поверхности, в то время как сам крематорий был глубоко подземным. Нежный переливчатый свет наполнял всё помещение, окутывая всех находящихся тут людей некой волшебной дымкой. Видимо, так было задумано для успокоения боли. Огромные белые цветы росли из совершенно прозрачных конструкций, в которых мерцали их влажные и толстые стебли. Цветы перемежались с роскошными, тёмно-зелёными травянистыми пальмами. Подобный зал вполне бы сошёл и за тот, где происходят и более жизнеутверждающие торжества, но увы! Это был дом скорби.

На Ксении был дикий наряд, который выглядел бы и глумливо для данного мероприятия, если бы она не была тут самым страдающим человеком. Что было всем абсолютно ясно, но на неё косились, не умея скрыть своего удивления, даже понимая неадекватность девушки, вызванную эмоциональным шоком от горя. Она повязала чёрный платок, скрыв лоб, волосы полностью, как делают монашки в сохранившихся монастырях. Ни единой рыжей спиральки не высунулось из-под траурного тонкого этого лоскута. И чёрное платье, которое она нашла в мамином хламе в гардеробной, было узкое, короткое и без рукавов, да ещё с чешуйчатой мерцающей ящерицей на груди, что было совсем уж нелепицей, а у Ксении не было желания что-либо подобрать и заказать себе более подходящее. Она вывалилась куда-то в гулкую и чёрную пустоту и словно искала там, – о ужас и, навсегда оставшийся тайным, позор! Не маму, а совсем другого человека, надеясь найти и вернуть себе. Она ушивала платье в талии, поскольку мама когда-то была вполне себе пышечкой, и пальцы, занятые работой, как будто принадлежали кому-то другому. Душа наблюдала за вполне осмысленными действиями своего вещественного носителя откуда-то со стороны.

Но в стороне этой не было мамы, как не было и Рудольфа, единственно-необходимых ей людей. Не было у неё в наличии и чёрных туфель, и она надела высокие до колен зимние бархатно-замшевые сапоги, они были единственно чёрными у неё. Руки же она скрыла ажурными чёрными перчатками выше локтей. Непонятно откуда они взялись в обильном добре в кавычках в той же захламлённой гардеробной, где никто не убирался с того самого времени, как мама была если и не всегда здорова, то всегда лучезарна.

Мама, бережливая до разного антиквариата, всегда просила не совать нос в её хранилища. Кладовка, как и гардеробная в их доме была набита всяким любопытным скарбом, до которого мама при своей жизни никого не допускала. Отец укорял маму мягким укором, говоря, что у неё слишком «вещевое мышление», а это прямой путь к личной деградации. Он никогда не понимал тех, кого именуют коллекционерами, считая их убогими на голову. Но для мамы иные вещи были как бы зримые отпечатки утраченного и драгоценного времени, и она обитала не всегда в том же самом пространстве, где муж, даже находясь рядом с ним. Поэтому его гулкие слова отражались от неё и рассеивались вокруг, как пыль от ненужных на его взгляд предметов, которыми странная жена дорожила. Его же грустный взгляд выражал двойную жалость и по отношению к неполноценной жене и к себе лично, скованному таким вот несчастьем.

– Выброси всё, Ника. Ты же здравомыслящий человек, а обросла этим, якобы ценным барахлом, как мёртвая коряга псевдо жизнью – плесенью и лишайником. Это же псевдо духовность, Ника

Вечно заброшенная им, мама радостно улыбалась в ответ, оправдывая его мнение в отношении себя. Радовалась же она просто потому, что он был рядом в данный момент и с нею хоть как-то общается.

Может быть, перчатки были деталью какого-нибудь маскарада, в котором мама участвовала в подростковом периоде? Но дочь решила, они подойдут, поскольку платье без рукавов при зимних сапогах выглядело не очень уместно, и не понимала в своём отрыве от реальности, что с перчатками она выглядит ещё нелепее.

Уже после того, как гробовой контейнер исчез, увлечённый подвижным скрытым механизмом через открытую панель в скрытое до этого соседнее помещение, замаскированное под чёрно-синюю голографическую глубину бескрайней Галактики, через пол этого помещения контейнер с телом и попадал в подземный уровень крематория. Все присутствующие облегчённо вздохнули, ожили и стали просачиваться за пределы зала. Ксения вышла самой последней.

Кому похороны, кому свадьба

Рядом с отцом стояла каланча под два метра, чуть ниже его ростом, в блестяще-синем от горла до пят наряде, узком, словно сидела она в трубе, из которой высунулось её лишённое всяких чувств лицо. В чёрных волосах блестел ободок из непонятного сплава, но украшенный драгоценными и редкими чёрными алмазами. На прямой как палка, гладкой шее чёрный шнурок с крупным переливчатым тёмно-синим опалом. Рита. Та самая вторая и не официальная, но настоящая к этому времени жена отца. Ксения никогда не считала её красивой, как сама Рита всем успешно это внушала. Чего-то ей не хватало для того, чтобы не числиться, а выглядеть красавицей. Широкоплечая как добрый десантник, хотя и худая, с узким тазом, с вечно зализанными, стеклянно гладкими волосами, она обладала весьма странным лицом. Под вздёрнутым небольшим носом негроидные надутые губы, глаза настолько светлые, что неприятно поражали несоответствием с чёрными ресницами и чёрным же надломом бровей. Возможно даже, что она нечто в глаза закапывала, чтобы они блестели металлическим каким-то блеском, что тоже не располагало к тому, чтобы запросто к ней подойти и поболтать по душам. Застынь она неподвижно, то сошла бы и за манекен. Если и была она красива, то уж не по стандартам простым человеческим. Упорное стремление иных вылезти за пределы человеческой красоты, делало их отталкивающими, неприятными уж точно. Бесконечное усовершенствование тоже имеет свои пределы, за которыми крайности смыкаются, и красота перетекает, если и не в уродство, то в какую-то инфра уже красоту, что удивляет без восхищения. Или эти люди оплачивали своё усовершенствование собственной душой, как в старину – сделка с духом искушения? Потому что Рита и казалась такой обездушенной.

«Или же я настолько ненавижу её»? – спросила она у себя, отвращаясь от любовницы отца.

На улице наигранная скорбь оставила всех, кроме Ксении. Присутствующие люди, оживлённо разговаривая вполне себе обычными голосами, направились в сторону площадки к аэролётам, не в состоянии скрыть своё облегчение после мучительного для любого человека ритуала прощания. Мама же не была дорога никому из них, посторонним для неё людям, едва её знавшим.

Матери Рудольфа не было среди присутствующих, чему Ксения была рада даже в такую минуту. Карин как раз с мамой дружила, но отчего-то не явилась. Кого-то из живых и прибывших сюда Карин видеть не могла ни при каких обстоятельствах. Ясно, что таковым был отец Ксении, упаковавший Рудольфа в межпланетный челнок, чтобы впоследствии он отправился с марсианского космодрома в зоне безжизненных пустынь уже в звездолёте на военную базу в запредельный по отношению к Земле мир, из которого может и не быть обратного выхода. Вместо блистательной карьеры – запредельная высылка. И таковой была награда её сыну – одному из лучших выпускников года из космодесантного отделения СКАЗа – Союза космических академий Земли. Она сразу заподозрила неладное, а возможно, и узнала всю подноготную странной экспедиции, куда был срочно внедрён её сын, даже не прошедший аттестации для таких вот дальних полётов. Её отсутствие было мотивировано, если и не отвечало не писанному, но наличествующему нравственному кодексу человеческого поведения. Всё же, могла бы и проститься. Не обязательно со всеми и расцеловываться, как делала это Рита, прикасаясь вспученными своими губами к любому сколько-нибудь привлекательному мужику из прибывших для ритуала прощания, когда они подходили к отцу и к ней, чтобы проявить своё сочувствие. К Ксении не подошёл никто, вернее, она сама шарахалась от них, никого из них не зная близко, или вообще видела в первый раз.

«Припёрлись»! – злилась Ксения. Чтобы отдать поклон не маме, которую не знали, и знать не хотели, а важничающему даже в таком месте отцу – высокопоставленному чиновнику ГРОЗ. Отметились, пожрут в банкетном зале ГРОЗ по случаю и свалят в сторону, тут же забыв, кого это они проводили за черту жизненной окружности. Но почему окружности, а не квадрата или ещё какой конфигурации? Почему так говорят, круг жизни, сфера жизни? Ксения прижалась лбом к старому бугристому дереву, росшему недалеко от здания. Само здание было вознесено на трёхступенчатую платформу, украшенную по своему периметру цветниками. Дерево гудело, или же гудела голова Ксении, укутанная чёрным платком до самых бровей.

Гудела бескрайняя обесцвеченная степь в её сердце, и ветры, периодически закручиваясь в колючие вихри, иссушали глаза, в которых не было ни единой слезинки. И душа слепла и задыхалась, терзаемая этими атаками. Надо было только подождать, пока они ослабят раскалённый напор, остынут и замрут в ней. Потерпеть. И она тихо стонала, кусая шершавую невкусную кору, как будто целовалась с деревом, безучастным к её прикосновениям. Шея была замотана в тот же платок, завязанный сзади узлом. Не было ни малейшего желания выставлять на своей стройной, по-настоящему юной шее, в отличие от Риты, побрякушки для снующих туда-сюда глазами молодых незнакомых мужчин из числа сослуживцев отца. И так всю оглядели, мысленно насмеялись вдоволь за её спиной над тем, что было для них её маскарадом, а для неё неописуемым трауром, выразить который невозможно человеку. Пожилые коллеги отца, видя состояние девушки, деликатно отводили глаза и жалели её издали.

Рита же как на бал заявилась. Ей всюду бал, всюду гимн собственному жизненному успеху, всюду торжество, приготовленное галактической, не иначе, королеве. Демонстративный отказ от траурного одеяния что-то же и означал? Мол, ношу траур в своей глубокой душе, не иначе, а бытовые предрассудки человечества не для таких, всех опережающих в своём развитии, сияющих особ. Или же она в своих мыслях уже предвкушала свадебную церемонию и репетировала свой выход как законная жена одного из не последних людей Галактической разведки объединенной Земли – ГРОЗ, возглавляющего один из значимых секторов в российском её ответвлении. Похоже, последняя догадка и была правдой. Рита дождалась своего! Всегда, всегда был риск, пока жива была мама, что кто-то другая, более прыткая, более юная уже по-настоящему, а не искусственно, как сама Рита, влезет в такие, всегда готовые открыться объятия, зовущие всякую ближнюю, женскую и пушистую душу. Ласковые объятия отнюдь неласкового успешного честолюбца, каким был отец.

Внешний траур Ксении, лишённый стиля и женского изящества, всегда уместного для молодой девушки, Риту коробил. Она не подошла к Ксении. Любезничала с молодым мужчиной, который был ей важнее раздавленной горем дочери своего мужа. А то, что отец давно её муж, ни от кого не скрывалось. Кем же была тогда мама? Женой старой, отодвинутой за надоевшую домашнюю ширму, как у мусульманина? Для передовиков Вселенского размаха всё это архаика: ритуал-спектакль, внешний траур, жёны, вековые устои и обычаи человечества. А без постановочных ритуалов, обычаев и жён, где же человек? Какой ритуал, траур или жена у кошки или собаки?

Отец схватил Ксению за руку, едва она сделала попытку уйти, куда глаза глядят от всех подальше.

– Ты чего же так разоделась, куколь! – прошипел он яростно, не делая скидку на ужас переживаемого дочерью момента. – Явила всем своё фи? Как привыкла? Даже в такой день!

– Ты на свою куколь посмотри! – заорала дочь в ответ, – Явилась как на бал! Кому похороны, а кому свадьба!

– Что ж ты орёшь-то, – голос его звучал почти умоляюще. Ему не хотелось устраивать безобразную сцену на похоронах жены. К ним и так уже прислушивались. – Успокойся, родная… прошу, не кричи. Никто не виноват в том, что никому из нас не дано вечной жизни… – он сделал попытку обнять дочь, но та вывернулась. С нескрываемой ненавистью Ксения обернулась в сторону отдалённо стоящей Риты. Предельно узкое платье той напоминало какой-то блестящий футляр, словно она самая бесценная драгоценность, какую и можно себе вообразить. А без футляра до чего же она и мерзкая, должно быть, как обструганная палка – копалка по выкорчевыванию чужих мужей. Вот и Лорка была такой… Нет, она имела юное пленительное личико и потрясающие ножки, лыжница на короткие дистанции, а эта дыхание контролировать умеет. И ждать в укрытии своего часа. Рита в ответ сочувственно и горестно кивнула будущей падчерице головой.

Прощание с матерью и с непутёвой юностью

В гуще окружающего лесопарка раздался собачий лай и звонкие голоса незримых отсюда собачников. Это не было административным нарушением, но этически так и было. Только случайно забредшие и незнакомые с местностью люди могли выгуливать тут собак. Здесь всегда была тишина, нарушаемая только сдавленным или открытым плачем людей и пением птиц. Ухватившись за возможность удрать от отца, Ксения бросилась в заросли, желая изгнать отсюда нарушителей, если сами они ничего не соображают. Но тут же и забыла и о собачниках, и об отце с его очередной фифой, но мнящей себя данной навек, увидев уходящую вдаль тенистую живописную аллею. Если по ней идти и идти, очень далеко в её неоглядную глубину, то придёшь в те места, откуда и берёт начало их с Рудольфом любовь. Заплетаясь ногами в зимней обуви, Ксения побрела в живую изумрудную и туманящуюся вдали перспективу сплошь лиственного леса. Старые клёны, липы, дубы и ясени потрясающей высоты не пропускали через свои обильные кроны каскады солнечных лучей с раскалённого и обесцвеченного жарой неба, и под ними царила райская прохлада, божественная тишина.

Ксения села на деревянную скамью, устроенную для отдыха, и скинула зимнюю обувь, с наслаждением почувствовав избавление от её неуместности в летний полдень. Стянула тут же тончайшую паутину колгот и тоже бросила под скамью, даже в такую минуту терзаясь стыдом, что кому-то придётся убирать этот мусор за ней. Но блаженная прохлада травы, мягкое прикосновение прогретой лесной почвы стёрли все ощущения, даже горе на краткий миг, кроме ощущения благодати от окружающей природы, вечность которой тоже была мнимой. Ведь и деревья, и травы, и лесные незримые обитатели, и певчие птицы умирали в свой срок. Умрёт и она, и Рудольф, все. Уйдут куда? Исчезнут из мира все переживания, потрясения, как ушло счастье, как ушла мама…

И если идти, идти в иллюзорную растительную бесконечность, как она только что хотела, то и тогда не придёшь в утраченное время. А где-то есть миры, до которых свет звёзд Млечного Пути добежит через сотни и тысячи лет, и свет от Солнца в том числе. И если каким – либо чудом переместиться в подобный мир, чтобы подставить свои ладони и поймать то умчавшееся из Солнечной системы время, в котором жива мама и любит её Радослав, сменивший чудесное имя на грубо звучное Рудольф…

– Невозможно, – сказал ей голос отца, – то, что ты сказала мне о последнем пожелании мамы. Почему она была против Риты на похоронах? Разве она могла догадываться о своей настолько неожиданной смерти в вашу последнюю встречу? У неё отмечалась положительная динамика, и мне дали надежду на её, пусть и не долгую, но поправку. Сказали, что ещё несколько лет жизни ей обеспечено. Она и есть с аппетитом начала. Но она испытала неожиданный шок несколько дней назад. Встряску непонятной природы. Отчего так произошло?

Отец сел рядом. Ксения даже не услышала его шагов за своей спиной, поражаясь его молниеносности, ведь только что она не видела его позади себя. Но стремительность и бесшумность в движении – это то, чему на начальном ещё этапе обучали всех будущих космических странников. Не все, понятно, так умели, как он, но старались соответствовать. Многие и безрезультатно. Не физические качества были главными в их ведомстве. Он свесил вниз лысую голову, как усталый путник на распутье. Похлопал её по коленке, жалея за проявленную грубость. Но Ксения не собиралась его прощать. Не за себя, а за маму.

– Зачем ты положила брошь мамы в гроб? Я заметил. Она при жизни просила тебя так сделать? Или ты хотела таким образом укорить меня? Больше, чем я сам себя, никто меня не укорит.

– Причем тут твоя главная, всегда и для всех, персона? Генрих просил её взять эту брошь с собой.

Он отшатнулся судорожным рывком, словно увидел вместо дочери шаровую молнию, внезапно возникшую у его лица, и вот она мечется перед ним, роняя огненные перья. Он с опаской отодвинулся.

– Какой Генрих? – он умело овладел эмоциональным выбросом.

– Тот, кто будет ждать её на другом берегу вместе с их общими детьми. Кто он был? Мамина первая любовь, и она переживала в своём воображении несостоявшуюся жизнь с ним? Ей так не хватало подлинной любви. Верности. Много чего. Например, мужских и мягких волос на голове, чтобы их гладить. Детей. Чтобы был сын. Не посторонний ей ребёнок от десантницы какой, путешествующей по постелям своих патронов из ГРОЗ, ей не хватало собственных детей. Не тех, которых ты разрешал своим любимым ученицам иметь от своей высокоразвитой персоны.

– Даже в лучшие времена мама была слабенькой для деторождения. Тебе ли и не понимать? И о каких десантницах ты говоришь? Нет никого.

– Нет сыновей у тебя?

Он не ответил.

– Наверное, тот прекрасный Генрих улетел, как и Рудольф, в галактическую бездну, откуда не вернулся. Нет? Почему мама лгала о том, что аметистовую брошь подарил ей ты, если это был подарок Генриха?

– Она не лгала. Она не умела этого. Лгать. Абсолютно. Такую хрустальную душу, какую имела мама, трудно встретить на Земле. И в смысле твёрдости, и в смысле хрупкости, а также чистоты. Не значит, конечно, что подобных людей нет, но они всегда редкость.

– Генрих считал, что таких женщин как мама больше нет.

– Да какой Генрих! У неё просто путалось сознание. Она была настолько перегружена лекарствами. Барьеры организма уже не справлялись, интоксикация мозга…

– Как и мой Радослав? Тоже, помнится, ты говорил, что у меня интоксикация души.

– Какой ещё Радослав у тебя объявился? В нашей базе данных человека с таким именем нет. Да твой Рудольф не годится и на то, чтобы быть подошвой у космического ботинка такого человека, каким был Генрих!

– Ага! Значит Генрих – не интоксикация. И хотя это не имеет уже ни малейшего значения, мне легче как-то. Мальчика звали Каспар. А девочку Анфиса. Какое забавное имя. Старинное. Где они, дети мамы и Генриха?

– Пойми, невозможно и слушать твой бред. Мама не могла ничего говорить о Генрихе и о детях. Не могла. Потому что они принадлежали другой женщине, которой мама уже не была. И личность той женщины не могла восстать в ней, потому что у неё не было памяти о той жизни. Никакого Генриха, никаких детей уже давно не существует. Нигде. В целой Вселенной. Как и самой мамы.

И произошло ужасное. Он зарыдал. Исказился своим мгновенно побуревшим лицом, которое успел спрятать в крупных ладонях. Он беззвучно сотрясался плечами, и солнечные блики играли на его лысой голове. Солнечный свет, как всегда, пребывал вне измерений человеческого страдания. С одинаковым ослепительным бесчувствием он изливается как на ликование человеческое, так и на его безутешное горе. Ксения взирала на скорбь отца как посторонняя. Да он и был для неё уже посторонним.

– Я бы не была так уверена, что мамы нет больше нигде. Как же тогда быть с Генрихом, если он пришёл к ней накануне смерти и разбудил её спящую память? И сама мама, она же приходила домой в то утро, когда биологически умерла, а я ещё не знала ни о чём. Я чувствовала её присутствие рядом, звенела её чашка, шуршало платье. Никто обычно не верит в подобное, пока сам не столкнётся с необъяснимым, но ощущаемым… – Ксения замолчала, почувствовав, что отцу неинтересны её мистические откровения. Он их попросту не воспринимает. Она стала думать о месте человека в масштабах целой Вселенной. А её масштабы и принципиально невозможные для изучения структуры в наши представления, ну никак не впихнуть. Может быть, мамино настоящее где-то и продолжается вместе с тем Генрихом в мире, которому только предстоит возникнуть в будущем, если соотнести его с нашим по времени. Но ведь у Создателя нет времени в нашем понимании. Он вечное непрекращающееся Настоящее. И наше крохотное сознание только мыслящий страдающий квант – какой ни есть, а часть его бессмертной структуры. Плазменный луч превратил её уснувшее неподвижное тело в подвижные атомы, вернув их для земного круговорота веществ, но освободил связанные ими информационные поля, вернув их в неуничтожимый Вселенский информационный океан. Пусть мамина душа избежит страшных ловушек и пучин в неразвёрнутых областях Галактики и не попадёт в их тёмные, скрученные внутрь струны. О таком она где-то читала и не верила в это никогда. А теперь верить хотелось во всё. Мамина душа будет притянута и спасена добрыми разумными силовыми линиями Вселенной, потому что мама была светлым и добрым человеком. Подобное же всегда притягивает подобное. И Создатель даст ей новое воплощение в новом явленном мире на прекрасной планете будущего, где будет гораздо лучше, легче, чем здесь. Она же отстрадала своё сполна.

– Не ты, а Генрих как был когда-то, так и остался её второй половиной, – сказала она отцу. – Он, а не ты. Поэтому она и не страдала особенно-то от твоих измен. Не любила она тебя. Только была благодарна тебе за моё появление на свет. Как она мне говорила в последнюю встречу? Я вспомню, это важно. «Бог не есть Бог мёртвых, но Бог живых. И мы – живые ли, мёртвые ли, всегда Божьи». Да.

– Она это читала? Такие древности? – изумился он, – я и не знал, что подобные тексты всё ещё адаптируют под понимание современных людей.

– Да чего ты и знал? Ведь не только на Земле, но и в Космосе полно людей, и все они божьи. Пусть и разное у них представление о Нём, но Создатель наш един. Пусть Он непостижим, как утверждают надменные философы, только Он добрый, по-человечески родной и вмещается в нашу душу, если душа распахнута для Него.

– В такой момент, – сказал он – всякий становится мистиком. Самоутешение для снятия болевого шока…Как же мне больно! Ты понимаешь? Ты единственная женщина, кто увидела мои слёзы…

– Я не женщина, а твоя дочь. Мне можно, не стыдись, – она тронула мощную развитую руку отца в каштановых волосках, оголённую до локтя, – Пошли!

И он мгновенно встал, полностью овладев собой. Они направились в сторону площадки для аэролётов. Он ничего не высказал дочери по поводу её босых ног, даже не заметил, потому что бережно обнял за плечи. И Ксению пронзил родной и давно забытый ток её давней любви к нему. Оказывается, её душа, вшитая в тело, продолжала генерировать такой вот тёплый и ласковый ток к человеку, ставшему уже навсегда чужим. Возможны ли его будущие дети от Риты? Вряд ли.

Сыновья злой красотки Веги тоже никогда не будут его любить, как любила она, единственная дочь. Он их не воспитывает, редко видит, зато часто забывает об их наличии где-то в отдалённом краю у моря. По факту им за родного папу родитель Веги, хотя по документам отец дал им свою фамилию и отчество. А матери у Веги не было с самого детства. Мачеха же сплавила её в городок для космических сирот под благовидным предлогом вырастить из неё будущую космическую странницу. Чем дальше, тем лучше. Но малышей падчерицы она приняла. Видимо, в силу естественного возрастного женского просветления научилась любить не только своих детей, а и всех прочих. Такое бывает. Сама же Вега поступила так от безысходности, доверив крошечных совсем детей нелюбимой мачехе. Трудно и понять, чего ожидала Вега, вынашивая своих сыновей, зная, что никогда такой человек как Артём Воронов не свяжет с никчемной и полуобразованной девушкой из социальной низины, что называется, свою заоблачную во всех смыслах жизнь. Вега была потрясающе-яркой, если внешне, да убога в остальном. Озлобилась же она только впоследствии, когда поняла, что всё зря. Зря родила детей от иерарха космического небоскрёба, зря дала пинка первому и юному дуралею мужу, зря надеялась пройти в белые королевы через чёрный ход, тогда как к нему и в парадной приёмной очередь из королев, уже состоявшихся.

Уткнувшись в грудь отца, Ксения думала почему-то только о Веге, впервые и по-настоящему жалея её, злюку сиротскую. Как возможно девочке жить без матери? Если даже теперь она, Ксения, будучи взрослой, не представляет, как жить без матери?

Дав ей выплакаться, отец предложил, – Едем в одно тихое местечко. На поминальный обед. Там все уже собрались. Будут только близкие люди. – Он стал целовать её опухшее лицо, тискать за плечи, проявляя таким образом безумное сострадание к ней. Ощущения не были приятными, ей хотелось его оттолкнуть. За что его все любят? Как она могла его любить когда-то?

– Я босиком, – напомнила Ксения.

– Да плевать, – ответил он и стащил с её рук кружевные перчатки. После чего бросил их в кусты. Они сиротливо повисли на ветвях лесной черёмухи.

– Жалко, – сказала Ксения, – они красивые, я бы их оставила. Вдруг пригодятся? Не первые же похороны в моей жизни.

– Откуда ты их взяла-то? Херотень эту.

– У мамы были припрятаны. Она когда их надевала?

– Никогда. Я никогда их не видел на ней. Я думал, ты из своего театра притащила. – Он взял её безвольную руку и потащил за собой. Длинные перчатки чёрными траурными лентами остались висеть на кусте.

– Леснику теперь работа, – Ксения вслух размышляла о ненужных лесу вещах, оставленных в его недрах. Кто-то же следит за чистотой лесных угодий, если даже во времена космических экспансий люди способны замусорить любое самое благодатное пространство ненужным никому хламом, которое они, эти существа – люди, производили и производят в невозможном количестве.

– Я ругалась на собачников, а сама-то насвинячила, едва вошла в лес, – сказала Ксению отцу, – собаки – святые твари в сравнении с людьми.

– Заткнись, – ответил он. И помолчав, добавил, – Интересно, а каков объём памяти у собак? И что в нём хранится? В той космической колонии «Ирис» жили не только люди, но и собаки, и кошки. Они тоже были уловлены и сожраны вместе с людьми тою отвратительной сопливой ватой. Если бы домашние животные просто сдохли от голода, оставшись одни без людей, а там не было мелкой живности для них никакой, то остались бы их останки. А их не было. Ни единой косточки или шкурки. Значит, они тоже обладают чем-то драгоценным в себе, утратив которое они тоскуют, как люди? Та иномирная пакость заманивала тем, что иллюзорно возвращала утраченное. Хотя не исключено, что животные тосковали об элементарной пище, оставшись одни без людей в месте, где нечем было поживиться, а консервы из холодильных камер животные достать не могли никак, как и синтезировать себе еду в лаборатории пищевого синтеза. И тот кратер, куда залез последний какой-нибудь Васька – кот, представился ему большой миской с синтезированным белком под курочку…

– Ты о чём? – изумилась Ксения.

– Ни о чём. Я неадекватен, как и ты. Тебе можно сходить с ума от горя, а мне нет?

– Папа, отзови Радослава, ещё можно, пока идёт подготовка на марсианской базе. Верни мне хотя бы его!

– Какого ещё Радослава?! – заорал он. – Нет, и не было у меня курсанта с таким именем.

– Ты же знаешь, что его настоящее имя Радослав. А эту кличку ему навязала мамаша вместе со своей фамилией. Таково уж было её условие.

Отец устыдился за свой собственный рёв не по существу. Он продолжил уже совсем тихо, утешительно, – Да с чего ты взяла, что он спустится с Марса прямо в твои объятия? Он и к жене возврата не хочет. И тебя, сказал мне сам, уже забыл. Я когда врал? Я умышленно его прощупал на предмет его отношения к тебе. Думал, в случае чего, попытаюсь его отстоять, оставить на Земле хотя бы пока.

– От кого отстоять? У него кроме тебя ещё враги есть? Или ты о Робине Бёрде?

– Да какое отношение Бёрд имеет к нашей структуре! Кто он здесь? Ни здесь, ни там у себя он ничего не решает. Он -никто и звать его, хотя и птицей на его языке, никак. Тут я вещая птица Ворон, как мне мерещилось. А вот и нет. Посильнее и покрупнее есть. Удивляешься? Но кое-что и я могу. В Космос, особенно в миры дальние все стремятся, и я был бы как раз рад туда его не пускать. Я хотел твоего Рудовольфа, как и его отца в своё время, запихать за скобки нашего ведомства. Вот тебе бы радость-то была! Я вызывал его на полную искренность, назначил ему встречу в тёплой внеслужебной атмосфере, какой и не каждый офицер у меня заслуживает. Но он дерзил, не прошибаемо праведный в собственном самомнении. Он сам стремится умчаться. Его не отговоришь уже. Сказал, что на случай, если я собирался выставить его за пределы ГРОЗ, у него есть предварительная договорённость о заключении контракта с горнодобывающей космической ассоциацией в качестве рядового техперсонала. Он и на всё готов был пойти, лишь бы удрать с Земли. И пусть. Солнечный ветер ему в спину! – голос в процессе монолога всё повышался, а на последней фразе опять превратился в злой и бессильно—хриплый рык.

– Папа, ты умирал? Ведь я знаю, что когда-то ты воскрес из небытия. Ребята из ГРОЗ говорили о тебе, что ты человек – легенда. Умирать это больно? Я не хочу жить. Зачем мне такая неправильная, смертная по любому жизнь?

– Возьми себя в руки. Как же в таком случае бессмертный Творец? Он тебя за подобные малодушные мысли по головке не погладит и на прекрасную планету будущего не поселит. Раз уж тебя призвали на эту Землю, трудись и выполняй свой личный урок. Развивайся и преодолевай глубокие спады – они неизбежны в любой жизни. Карабкайся вверх и только вверх по световому лучу, в небо, к Солнцу и выше – до самой «Обители Творца». Не дай закрутить себя в слепую спираль безысходности. Ты же не хочешь в реабилитационный центр системы «Сапфир»? Если по любому умирать, почему бы и не попробовать жизнь во всех её аспектах? И в радости, и в горе, и в боли, и в удовольствии. А что? Поживи, чтобы было, что и с чем сравнить. Посмотри на людей, которым дано настолько меньше всего, чем тебе, красоты, таланта, и даже просто уникального места твоего обитания на несравнимой ни с чем Земле. Выучишься, и я организую тебе путешествия по иным плоскостям и в других измерениях. Ты же юная совсем. Жизнь только начинается.

Кто такая Пелагея?

– Отправь меня вместе с Радославом, ну хорошо, с Рудольфом на Трол! Я буду изучать там местную флору, местное сельское хозяйство, как собирался Ксен Зотов, мой знакомый, друг, если проще. Есть запрос с того Трола на космобиолога, там одни военные, а у них не хватает людей для работы в лабораториях синтеза пищевых продуктов. Военные с базы очень прожорливы, так Ксен говорит, местные образцы не всегда хорошо усваиваются, да и микрофлора не всегда та, микробы опять же. Они страдают расстройством пищеварения очень часто. Ксен отказался из-за меня. Он считает, что оттуда легко не вернуться никогда. Но я-то не боюсь ничего. Ксен же сказал, если ты поспособствуешь тому, что меня примут в состав экспедиции, он тоже согласится на предложение Разумова – Главного Ответственного Распорядителя колонии землян на Троле. Я буду единственной женщиной Земли на Троле. Может быть, там я и сама разлюблю Рудольфа. Мне не страшно, если уж я собралась умирать…

Отец мотнул головой тем жестом, каким лошадь отмахивается от назойливой мухи.

– Там были прежде женщины. Но они все погибали. А я не самый главный в ГРОЗ, чтобы от моей прихоти зависел настолько важный проект как Трол – Паралея. Твой друг Зотов выиграл многоуровневый конкурс, чтобы попасть на Трол в качестве биолога. В каком смысле он твой друг?

– Не в том, о чём ты подумал, поскольку думаешь о любом человеке ниже, чем он заслуживает. Добрый друг детства, вот и всё. Мне не нужен никто. Я ощущаю себя какой-то соломенной вдовой…

– Не слишком ли много развелось соломенных вдов на одного, до чего и некачественного, вот уж поистине соломенного, жениха. А Ксенофан Зотов отказался в пользу своего конкурента Рахманова Арсения. Я отлично биолога Зотова запомнил. Память тренированная, да и имя у него редкое. Не знал, что он тебе друг. Парень умный, добрый. Чего бы его не полюбить?

– Как же это можно? Ты приказал, я и полюбила? А ну как я тебе прикажу, чего бы тебе не разлюбить Риту? Женщина умная, а недобрая и весьма сомнительная в смысле натуральности. Чего бы тебе не полюбить опять Вегу? Женщину неумную, а молодую, цветущую и плодоносящую… – Ксения оборвала себя. Вега до сего времени была по-кошачьи влюблена в её отца. А он думал, что никто не знает, как он втайне от Риты купается с Вегой в релакс-отсеке небоскрёба ГРОЗ.

– Кто донёс-то? – спросил он до удивления добродушно. – Кругом одни шпионы. Вот жизнь! Она искусная массажистка, у неё сильные талантливые руки, вот и всё. Наши взаимоотношения чисто-профессиональные, включающие в себя и медицинский аспект. К тому же она давно мне привычная, как и я ей. – Он не знал, что дочь осведомлена и о том, ради чего он простил свою бывшую ученицу, как прощают нашкодившую кошку. Чтобы её ласкать исключительно ради собственного удовольствия, но без того, чтобы наделять её человеческими правами.

– Ну, конечно. Я так и думала, – ответно притворилась дурочкой Ксения. Рита холодна и слишком уж занята. А Вега греет коленки, как и положено кошечке, в редкие минутки релаксации.

– О чём вообще мы говорим в такой страшный для нас с тобой момент?! – вскричал он, страдая. – Это же немыслимо в такой день…

– Да. Немыслимые разговоры, если для нормальной семьи. Невозможные там, где семейная геометрия не искажена.

– Какая ещё геометрия?

– Понимаешь, можно жить в доме без крыши. Иногда и солнышко греет, ветерок ласкает, но всякому человеку необходима защита. Чтобы незваные и посторонние не расхищали ту любовь, что должна циркулировать только в семейном ограничении.

– Ника обо всём знала. У нас с нею не было тайн.

– Догадывалась, скорее. Приспособилась жить в архаично-мусульманской семье, пусть и пространственно-разнесённой. Ты же передовик авангардного космического производства…

– Тебе не пристало быть проповедником безупречности.

– Конечно. Откуда бы у меня и сформировалось понятие о святости семейных устоев? Папа, я всё понимаю. Я взрослая уже. Ты впечатляющий человек, молодой совсем, и женщины сами хватают тебя за руки, требуя твоего внимания. Но семья это и есть осознанное самоограничение.

– Тяжело-то как! Дышу, как в удавке какой, а ты ещё сильнее давишь! – он расстегнул ворот рубашки, тяжело вздохнул полной грудью, будто и впрямь задыхался. Спустился с достаточно высокого берега на песчаную отмель к узкому руслу лесной речки, присел у воды и стал хватать её руками, умывая лицо, грудь и пересохшие губы. Ксения испытывала сильную жалость к нему, но только не было в ней дочернего чувства. Он стал уже окончательно посторонним. Только мама и была той связующей нитью, тем главным узлом, при исчезновении которого всё поползло, то, что и назвала она «семейной геометрией». «Классный», – думала дочь, глядя на него со стороны, – «избранник судьбы даже из числа избранных. Но чужой». Его ничуть не портила абсолютная лысина, можно сказать, что и украшала. Его бы и родинка на лбу не испортила. Ксения вспомнила вдруг странную женщину с родинкой посередине лба, одну из коллег отца, которую ей довелось встретить как-то в лабиринтах ГРОЗ. Вот уж кто была страшилище! А все властные чины и прочие в той структуре перед ней сияли лицами, целовали её в эту самую родинку, тормошили и радовались встрече с нею. А Ксения недоумевала, чего она не удалила с себя такое вот странное и сомнительное украшение. Хотя такой чернавке и коротышке и это не помогло бы. Она прибыла откуда-то издалека и очень ненадолго, и настолько не понравилась Ксении, что она даже не поинтересовалась у отца, а кто это собственно, что такой переполох вызвала? Ясно было, что любили тётку все, ясно, что заслужила чем-то такую вот «всеохватно небоскрёбную» любовь, но ничуть не хотелось ничего о ней и знать.

Отец тогда сам сказал, – Судьбоносная женщина. Дарительница.

– И чья же она судьба? Что и кому дарит? – насмешливо спросила дочь, отметая для себя значимость некрасивой космической тётки.

– Всякому своё. Может, она и в твоей жизни когда-нибудь проявится. Но сомневаюсь. У вас с нею разные уровни существования.

– А у тебя с нею один общий уровень?

– Параллельный, скорее, – так ответил тот, кто всякой приглядной женщине был перпендикуляром. Так что Ксения сразу ему поверила…

– Ника была не только моей женой и твоей матерью, – произнёс отец, поднимаясь к ней с маленького пляжа на косогор. – Она была и моим ребёнком, моей мерой человечности во мне самом, моей горькой и всё равно безмерно мне важной памятью.

– Не понимаю.

– И не поймёшь, – он светился на солнце от капель речной воды, как святой какой, и ему, очевидно, стало легче после принятия водной процедуры. Лицо было уже не таким багровым и страдальческим. К нему вернулась утраченная победоносная самоуверенность, блистательная мощь всегда и везде для всех главного существа. Судьбоносного. Дарителя несчастий.

– Никакая другая женщина не будет для меня тем, кем была Ника, – продолжал он своё повествование, даже не подозревая, каким ничтожным он стал для той, кто была в прошлом его дочерью. Окончательно не нужным. И уже не родным после смерти матери. А он и не знал того, разливаясь своими откровениями, немыслимыми прежде. Она их мысленно брала в ладони и сбрасывала в речушку, как ветхий сор, как пустячные крошки чего-то, валяющегося в кармане. Засохшая карамелька, малюсенькая заколка для женских волос, какое-то птичье пёрышко, где-то подобранное и зачем? Ксения следила за его манипуляциями с мусором из его же кармана, удивляясь его неряшеству. И это при наличии гарема рядом? Он что-то нащупал внутри этого необъятного кармана и замер, бледнея и костенея чертами лица. Расширенными глазами он озирал маленькое русло чистейшей речки, которую засорял. Стряхнув и эти остаточные горести, в которых только что залип, он продолжил откровенничать, мня себя важным для той, кто уже не считала себя частью его семьи.

– Рита никогда не претендовала и не претендует ни на чьё место, поскольку у неё есть собственное и прочное, независимое ни от кого положение. Она одна из ярчайших звезд даже в нашей звёздной корпорации.

– Отлично. Ты заслужил счастье, ты сам там звезда первой величины. Ты обрёл свою звезду, и вы будете двойной звёздной системой. Дай и мне моё счастье. Раз уж ты судьбоносный даритель. Я на Трол хочу!

– Всё издеваешься над отцом? И это в такой день! Не хотел ничего говорить, но скажу. Не я его на Трол направил. Более высокая иерархия есть надо мною. Ему там уже и местечко начальственное припасли. Мне бы кто так в самом начале моей звёздной карьеры поспособствовал. Ты помнишь Пелагею? Ту, с родинкой во лбу? Она мне тут сказала: «Вообразил себя птичьим царём? Сидишь как грозный Кук в своей вышине, а не ведаешь того, что ты деревянный Ворон, и есть настоящие космические птицы над твоей головой. Если ты сумел подбить крылья Ростиславу, то его сына – ясного сокола я тебе заклевать не дам. Сама лично клюв твой отобью»! Во как! Ясный сокол! Намёк на то, что он мой будущий сменщик. Как и в легенде той, когда царя птиц Кука сшиб с его вершины сокол – будущий птичий повелитель. Так что его от меня спасают на том Троле. А я зол. Мстителен. Я и не скрываю. А она такая же космическая фурия мщения. Пусть и бывшая жена бывшего Змеелова, а нынешнего Вайса. А он самый главный кукиш во всепланетной ГРОЗ. Бывших жён, как и бывших мужей не бывает. Информационные связи не обрываются, даже если порушены связи внешние. Она вертит им до сих пор, как ей и надо. А он вслушивается в её советы, ценит их, не только и снисходит к ней как к матери своих детей. Да и помощь она ему нешуточную оказывает в его проектах до сих пор. Только не знает он того, что она его самый лютый враг, его тень, и когда-нибудь она его накроет уже тенью смертной. И говорю об этом только тебе и только тут, где у деревьев нет ушей.

Ксения удивилась совпадению их с отцом мыслительных потоков, ведь только что она думала о той тётке с родинкой в центре лба! – То она дарительница, а то вдруг – фурия! Хотя именно на фурию она и похожа своей страхолюдностью.

– А это уж как кому выпадет. Кому дарительница, кому иное. Кто вдоль, а кто поперёк встанет. Не знаю, что у тебя с глазами, а Пелагея, на мой взгляд, женщина – звезда. Хотя и не стандартная, если по рекламным канонам усреднённого обывателя. Ты смотри! – воскликнул он на свои же мысли, – как от этого Рудосплава лучшие женщины планеты ум свой теряют.

– Кто это лучшие женщины планеты? Пелагея что ли со своим третьим и слепым глазом? А я и не знала, что у вас там матриархат.

– У нас там половое равноправие. А вот «похоть очес», как дед мой выражается, это болезнь, излечимая только временем. И лекарства от неё нет, пока человек живёт полнокровно. Творец такими нас сотворил, а Он тварям собственным не подсуден. Он сотворил нас для радости земной, а всё остальное это уж мы сами клепаем – кузнецы своего счастья и своего же несчастья.

– Вот, вот. Блудный кузнечик своего несчастья…

– Кто? – рыкнул он.

– Не ты. Я о Рудольфе подумала.

– Правильно сформулировала. Ноги длинные и прыткие, а ум-то короток.

– Разве любят за ум?

– За что же?

– А ты поройся в своих информационных кладовых, может, и найдёшь ответ. Хотя и во всеобщем информационном хранилище ответа такого нет. Разве твоя Пелагея –дарительница там чего-то, за ум Рудольфу милость в кавычках оказала? Это с твоих слов, кстати. Не очень-то я и верю тебе.

– Она отца его в юности очень уж любила. А, может, и до сего дня любит. Потому и взяла над его сыном тайную опеку. Плевать ей на его отсутствующий ум, она и слова с ним не сказала. Он и в глаза её не видел, твой кузнечик. Только не уверен, что опека эта безвозмездная. Она его для своего особого воинства хочет взрастить. Прокалить, так сказать, в геенне огненной, а потом уж водичкой ледяной остудить.

– Сразу видно, что тебя воспитывал твой дед-сказитель. Как ни смеёшься ты над ним, а его стиль мышления тебе передался. А какое у Пелагеи воинство? Тут же нет глаз вашей многоглазой ГРОЗ. Расскажи. Я сохраню в тайне.

– Тайны лишают сна тех, кто до них не дорос. А наши Боги пока ещё не прекратили своих вселенских битв. Мы только их оружие.

Кто такая Вега?

Как только он мог, имея такую маму-фею, жить с примитивной Вегой? Можно ещё понять про Риту, но эта дешёвка, вживившая бриллианты в свою п… Так в «Звёздном Персее» одна девчонка, когда сцепилась с Вегой, о том визжала. Она её, кажется, в сауне видела, да и учились они вместе. Можно было даже понять, будь у него подружкой такая Пелагея, как она ни уродлива, но ведь необычна! Огромные глаза маленькой женщины как звёзды сияли какой-то космической запредельной мудростью.

– Я хотел сыновей от генетически здоровой и юной женщины. И я их получил. А кто, – Вега, нега, омега – мне всё равно, – вдруг разоткровенничался он. Да ведь Ксения сама же затронула табуированную тему о Веге. Но в такой момент все табу были ничтожны. – Я сам буду их воспитывать по тем методикам, по каким и воспитывают космическую десантуру с ясельного возраста. В особых закрытых школах. Твой Рудосплав – исключение из правил. Он попал в нашу обойму только благодаря высокому и загадочному для меня покровительству. Может, и женщина какая там замешана… Если судить по его редкой фактуре… – он сам себя оборвал, – Кажется, меня куда-то не туда понесло. На самом деле я не посвящён в родовые тайны этих Вендов.

Так значит правда, подумала она, что бедняжка Вега девственницей в его постель попала? И это он нашёл ей мужа – хлюпика, чтобы скрыть, что производство детей – его затея?

– Ты ей психику покалечил, – сказала она, – да разве только ей.

– Я для такой вот Веги – даритель сияющей космической карьеры никчемному существу, чем, несомненно, засоряю космические структуры. А там и без того мусора и прочего поломанного, и даже злокачественного, барахла столько!

Ксения представила, как Вега вонзила свои кошачьи лапки в его плечи и рыдала на всю ГРОЗ, вымаливая себе прощения, поскольку знала его всеохватную доброту к братьям и сёстрам нашим меньшим. Сам же говорил, следуя выучке деда – жалеть всякую малую тварь. Вот и не выгнал её. Хотя и снизил её служебный уровень до возможно минимального. А мужа ей нашёл, поскольку не устраивало Вегу отсутствие регулярной супружеской жизни. Муж оказался отличным парнем. Исполнительный, трудолюбивый, перспективный и даже неплохо образованный. Властный же любовник и не был против её личного обустройства, раз уж не мог стать её мужем. Ни с Никой, ни без Ники. Чего же Веге не хватало? Чего она отправилась на кошачьи свадьбы? А потому, что он ей психику сломал! Муж искренне полюбил эту очаровательную киску, а она разодрала его авторитет в глазах друзей и прочих космических соратников в клочья своими кошачьими когтями. Потому что покровитель и наставник то и дело её из супружеских объятий вырывал, когда ему и приспичит. Житья ей спокойного не давал. Только она в семейную упряжь впряжётся, только оклемается, ранки залижет, он тут как тут. Она же не кошка в самом деле. То позвал, то пнул, то на хвост наступил, то погладил. Она человек, хотя она и молоденькая совсем женщина. Мать его сыновей. Она была к нему привязана, как к своему первому мужчине и самому влиятельному учителю профессионального мастерства. Она до сих пор взирала на него как на божество, отмаливая грехи тем, что работала как проклятая там, где и роботы ломаются. Ну, от обиды, от душевной маяты, может, и хотела как-то от него защититься вначале. Да надо ей было сразу забыть о ГРОЗ навсегда. А она не смогла. Выше Космоса в их коллективном самомнении и нет ничего. Куда было сироте и матери – одиночке уходить после стольких лет обучения в звёздных структурах?

Тут Ксения ужаснулась тому, как жизнь Веги была похожа на её же, Ксении, собственную и путаную жизнь. И размышляя о противной Веге, она жалела и оправдывала не Вегу, а себя. Вега из-за корпоративной гордыни, пропитавшей всю мощную структуру ГРОЗ, уже не могла, как Ксения идти в аграрные города. Цветоводом – птицеводом. Или рыбу с кальмарами разводить. Она не была склонна к научным изысканиям, теоретической и прочей практической всякой науке, а вот гордыня особого рода не позволила ей уйти оттуда, откуда никто и никогда не уходил добровольно. Уйди она, так он бы её не подпустил к себе уже никогда. Она бы даже не узнала, где обучаются её дети по тем самым методикам, что были разработаны самим отцом. Вот и стала Вега жить на разрыв, стала психом. А исполнительному мужу пришлось сбежать, куда подальше. Как и Роберту Бёрду – ненужному мужу самой Ксении тоже пришлось скрыться за горизонт как ущербному месяцу от юной зари-жены подальше. Правда, её несравненный космодесантник Рудольф Венд и рядом не стоял с такой величиной, как его шеф Артём Андреевич Воронов – её отец.

Отец щурился на воду. Он соглашался со всем, чего бы она ему ни несла, а может, не хотел вступать в напрасные препирательства. – Ты о Веге-то чего вспомнила? Ты откуда её знаешь? Кто рассказал обо всём? Некому ведь было. Мужчины не болтливы, а подруг у тебя там нет.

– У меня более серьёзный информатор. Вот бы ты и удивился, как узнал бы, кто. И чтобы ты не подумал о ком недостойно, я скажу. Мне обо всём Карина Венд – мама Рудольфа и рассказала. Даже Рудольф ничего о Веге не знал, да и никто особо-то нос свой в такие вот информационные щели не суёт. Себе дороже, защемить может, а информация-то самого никчемного свойства, мусорная. Чуешь, как она тебя отслеживает до сих пор? Она как та Пелагея для своего бывшего Змеелова, враг твой заклятый и тебя любящий до сих пор.

Хотелось Ксении и ещё добавить ему, что такая убьёт и не вздрогнет, как будет у неё уверенность, что ничего ей за то не будет. Белокурый Отелло в женском декольте. Но Карина законы чтит, комфорт до жути любит, и яд, накопленный в своей пасти, чаями как дедушкин мёд запивает, хотя и давится. Да и папочка не Дездемона по счастью, поскольку лыс и пол другой имеет. Сам любого обидчика первый удушит. И Карина отлично это знает. Потому и в башне музейной она сидит, что весь мир ненавидит, а его пуще всех. И маму Карина жалела только потому, что он маму не любил никогда, что мама страдалица была. А саму Ксению ненавидела как его порождение. Вот кто его истинная половина. Карина.

Отречение от отца.

– Нет мне до твоих женщин, ни прошлых, ни будущих, никакого дела! – сказала она, подумав внезапно, что так оно и есть. Хотя до смерти мамы было не так. Дочь отслеживала всех приближённых «коллег» отца, если они обладали женскими и привлекательными лицами, будто они были её личными соперницами. – Как ты понимаешь, я подобными разговорами только спасаюсь от муки. Отвлечёшься, не так и больно. Ну, пожалуйста, ты не только мой отец, а очень авторитетный человек в ГРОЗ, пошли и меня на Трол! Я смогу! Я хочу себе репутацию заново сшить из тех клочьев, во что её превратила.

– Умна ты, только возраст и виноват в твоих глупостях житейских. А как я хотел тебя с детства в космический городок отдать. И темперамент, и стать, бесстрашие и ум –всё в тебе есть, всем природа в содружестве с Творцом благосклонно тебя наделили. Мать не дала. Засунула в балетную студию, а по сути-то, в человеческое охвостье ты попала с таким вот образовательным багажом. Никому ты не нужна в нашей структуре, у нас шкала ценностная совсем другая. Все эти «па-де-труа» – смех же! Ты умрёшь от первой же серьёзной перегрузки. Ты вот над Пелагеей потешалась, а она из драгоценных космических сплавов женщина. А ты бумажная фея-раскраска, что называется для «любования очес».

– Ну, спасибо, что не кошкой драной обозвал, как бывало. Повысил до ранга бумажной феи.

– Ну не хочешь быть бумажной, будь фарфоровой. Вот как у мамы в шкафу, красотки сияют голыми и белыми ножками да матовыми личиками. Какую ни возьми, с тебя слеплена…

Он держался за перила хрупкого мостика, наваливался на них, глядя вниз в прохладный, манящий и неудержимо убегающий поток, – только никакое его убегание вперёд не меняло картины самой реки. Всё та же вода журчала и сияла в глаза, всё те же камушки – окатыши торчали из подводных песчаных барханов сквозь стеклянную прозрачность, её непрерывную подвижность. Перила опасно накренились под его мощью, но он не боялся туда свалиться, речка была ему по пояс.

– Ты что-то отъелся за последнее время, – укорила она его немилостиво, – ну есть горилла мускулистая, а не эталон человека космического. Ради тебя уже и звездолёты надо строить более громоздкие.

– Спасибо, что хоть так повеселила.

Он опять горестно свесил свою лысую голову, вспомнив, что нет уже в доме той, кто их, фарфоровые и дорогие никчемности, любовно перебирала, да протирала время от времени, радуясь своей неведомой внутренней игре, как дитя какое. Некого уже и радовать такой вот белибердой, некому дарить, зубки заговаривать, чтобы вину несомненную перед нею поглубже в себе спрятать. Некого по пушистой головке погладить в собственном родовом гнезде, ни жену нежную, ни дочь непутёвую.

– Тебя любой утончённый человек за счастье немыслимое почтёт, – произнёс он виновато и примирительно. – Чего тебе сдались эти космические бродяги? Да и по любому на планету Трол не предвидится пока посылать никаких десантниц, тем более лягушки-путешественницы, только и умеющие, что трясти своими тонкими лапками, там не надобны, – так он отомстил ей за «гориллу». – Едва вынут наружу из звездолёта, посмеются, да и забросят на Землю обратно с просьбой разобраться, у кого из наличного состава космической структуры с головой непорядок, раз такую хлипкую живность им посылает. Там не космические ясли, дурочка. Там грубые военные. Там чуждый мир расстилается вокруг, и наши люди гибнут там, несмотря на райские пейзажи и на вполне безобидных по виду, полусонных местных обитателей, настолько и похожих на нас, что поставь рядом, не отличишь, где землянин, где местный, если одеть в одинаковую одежду. Загадочный мир, но не исключено, что давно уж заброшенная и забытая наша же земная колония. Так-то вот. Другие миры – не игры в благоустроенной песочнице, а ты и на Земле попала в зыбучие пески. Забудь о своём беглеце. Если бежит сам, не догонишь, как ни старайся.

– Эх ты, лошадушка ты моя! – сказала дочь отцу, сбрасывая чёрный плат с золотых и юно блистающих волос. – Где же утратил ты свою рыжую гриву? А как не хватало маме того, чтобы погладить тебя по волосам, которых не было. Я настолько любила тебя в детстве. Думала, что роднее и ближе не будет никого и никогда.

– А сейчас? – спросил отец.

– Зачем тебе сейчас я? Моя боль, моя душа. У тебя есть Рита, да и мало ли кто ещё. Я не люблю тебя. И уже никогда не полюблю. И не прощу никогда. Рожай себе других дочерей. Для тебя и нет в том проблем. Разве ты старик?

Чёрный шёлковый платок, брошенный в реку с утлого лесного мостика, вздулся пузырём и заколыхался, поплыл по течению. Утлый лесной мостик не был тут предусмотрен, чтобы не всюду бродили вездесущие люди, нарушающие скрытую жизнь сохранившихся природных и пугливых обитателей, но был кем-то самовольно и старательно сделан, – каким-то тайным сообществом любителей прогулок именно здесь.

Полупрозрачный треугольник платка напоминал уродливого морского ската, трепыхался своими концами как живыми, уносимый течением лесной прозрачной и мелкой речки в сторону зелёных дебрей, совершенно одичавших там, где обустроенный лесопарк переходил в подлинные леса за границей наземной вакуумной дороги. Как и сама речка, входя в трубы, выходила за той же дорогой в стремлении слиться с настоящей полноводной рекой, исчезнуть навсегда в чужой для себя бескрайности. Или и там она сохраняла свою водную память о прежнем маленьком и живописном русле? Но глупые эти размышления уносили вслед за водой острую муку Ксении, она шла по берегу за уносимым платком, забыв об отце, оставленном у шаткого мостика.

И он не позвал её, понимая её приговор себе, понимая её правоту. И только радовался тому, что она ушла и не видит, как он плачет позорными мужскими слезами, хотя в такой ситуации, когда уплывала навсегда вся его прошлая семейная жизнь, не было для него позора в истечении человеческого горя из его очерствелого, но в меру, сердца. Сильно похудевшая в последнее время спинка любимой всегда дочери, – и в минуты ласки, и в минуты зверского гнева, не оправданного никакой всеохватной любовью или проступками самой златоволосой девочки, – скрылась в путанице прибрежной высоченной травы, сплетённой в единое непролазное целое с кустарником. Какие-то любители протоптали вполне себе приличную тропу в непроходимой подмосковной сельве вдоль берега речки. Отец вспомнил о её босых ногах, тревожась за их сохранность. Вдруг обдерётся о корень, или кто ужалит, гадюка или какая иная нечисть из числа мелких, но зловредных насекомых, живущих в своих измерениях дремучих трав. До сих пор время от времени открывают новые виды на Земле, а уж казалось, всё истоптано, всё изучено, как в собственном кармане.

И он сунул руку в карман, вытащив аметистовую нежно – сиреневую брошь в виде цветка ириса на зелёном нефритовом стебле с жёлтыми переливами в сердцевине самого цветка. Двухцветный камень назывался аметрин, вот о чём он вспомнил. Незаметным движением, подойдя к телу жены после дочери, он вытащил каменный цветок из гробового вместилища.

– Прости меня, Ника, – прошептал он, – этот каменный цветок не сможет уже украсить твои наряды. Там, где ты теперь, он уже и ни к чему. А я… – и он склонился над речкой, ощущая дикую резь в глазах, неприученных к слезам. Скупые слёзы жгли и воспаляли не столько глаза, сколько его душу. Он поступил так, вероятно и кощунственно, если с учётом традиций, которые он не чтил, да и не знал толком. Он хотел оставить каменный ирис себе на память, от которой он не пожелал отказаться даже в те самые страшные свои минуты, когда его выталкивало из жизни в ту, не определимую словами область, хотя ей и дают общее название – ничто, куда вытолкнуло пару суток назад Нику. К чему отдавать брошь зеву подземной плазменной печи крематория, за мгновения испепелившему то, что было несчастной Никой, матерью ушедшей несчастливицы дочери.

Почему он так назвал её даже про себя – несчастливицей? Он одёрнул сам себя. Кто, как не она заслуживает счастья, его девочка – солнечный зайчик. Да разве всегда в отцовской власти дать счастье своей дочери? Если она страдает больше из-за живого мерзавца, чем из-за утраты родной матери. И он прекрасно это понимал. Ему хотелось убить наглого двуликого космического десантника с двойным именем. Убить ударом кулака. И отец радовался тому, что тот пребывает не в зоне его досягаемости. Пусть летит на хрен, пусть не возвращается, как не вернулось столько достойных ребят, друзей. Но ничтожный блудный сын Земли точно вернётся! В чём ином, а уж в этом-то отец и не сомневался.

Обретение инопланетной судьбы

Первая встреча с инопланетянкой

Отец был уверен, что Воронов обязательно устроит ему коварную, но законную по форме, ловушку. Что не в девчонке дело, поскольку все девчонки становятся женщинами. Если только Воронов не желал, чтобы она стала тем самым исключением из правила, обзываемое в старину «старой девой». Воронов, как ни повреждён своей головой по причине страшного испытания в одной далёкой космической колонии, всё же не лишён определённого здравомыслия, уж если имеет такой статус и отнюдь не плёвую должность в структуре ГРОЗ. Только кто слушает отцов? И чего было слушать папу по фамилии Паникин, если он ничего не мог в сложившейся ситуации? Ни предотвратить надвигающейся несправедливости, ни исправить её потом. Если он давно и навсегда покинул структуру ГРОЗ, куда оказался впаян его сын по собственной и великой охоте, не считаясь нисколько с мнением отца.

Фамилию отца он сменил ещё в детстве, попросив мать оформить ему её девичью и родовую фамилию. Она никогда не меняла свою фамилию и, живя с отцом, оставалась Кариной Венд. А когда они развелись, мать так и не обзавелась новым мужем. Возможно, ничуть и не стремясь к той гармонии, каковую многие женщины ищут в мужчинах, обретя её в себе самой. Она предложила сыну окончательно перебраться жить в германоязычную среду. Вместе с фамилией мать сменила ему и имя, данное при рождении отцом. Так что вместо Радослава Паникина стал он Рудольфом Вендом. Жить с матерью он не захотел и никогда о том не пожалел. Смене фамилии посодействовал смешной сам по себе факт, а вовсе не нелюбовь к родному отцу, всегда бывшему отцом любящим и по мере своей заботливым. Измену своему имени отец сыну долго не прощал. А, может быть, так и не простил окончательно. Он редко называл сына по имени и заметно отдалился. Звал «сынок» с таким характерным пренебрежением, словно говорил «сосунок». Отец так и не удосужился вникнуть в причину смены фамилии. Имя-то ещё можно было отстоять, воздействуй он сам на мамашу своим взрослым авторитетом, своей остаточной властью, пусть и бывшего, а мужа. А что мог мальчишка? Он, вроде, и закапризничал, а мать ответила: «Так и оставайся Паникиным. Мне-то что? Радослав Венд звучит нелепо. А Рудольф Венд – вполне гармонично. Да и устала я от этих «славов». Если ты мой сын, носи то имя, которое я и дала тебе как мать».

Ещё в школьном городке начального цикла обучения его за конфликтность и драчливость прозвали «Паникой – воином», перековеркав русскую насмешку про «Анику – воина». Не терпя насмешек и кличек, он и стал Вендом. Хотя и тут без клички не обошлось. Его стали звать «Винт», смеясь над самой возможностью убежать от клички. Но по звучанию что Венд, что винт очень похожи, и кличка перестала таковою быть, перестала задевать. В ней не было ничего смешного или оскорбительного, и как-то постепенно кличка отлипла, когда все неизбежно подросли. Но клички преследовали его и потом, вначале нелепые со стороны сокурсников, потом ласковые со стороны девушек. А и тут на Троле ему уже приклеили прозвище «Второй». Почему второй? Первым Рудольфом был Разумов – Главный Ответственный Распорядитель земной базы.

– Ну и времечко ты выбрал! Не удачное для пешей прогулки, – перехватил его у самого выхода из подземного города Разумов. Едва о нём подумал, как он тут как тут. Возник как из-под земли, если было уместно так подумать о человеке, живущем под инопланетной землёй. – Или ты, как и Арсений Рахманов, стал одержим древними и почившими давно цивилизациями? Я ему тут сказал, как ты поймёшь их прошлое, если мы не понимаем их настоящее в полной мере? – но задерживать его Разумов не стал, спешил куда-то и только махнул рукой. Мол, вся ответственность на тебе. Сам не маленький, а в свободное время гуляй, где хочешь.

После затяжных дождей все тропы в горах раскисли, а местами размыты полностью и завалены смытыми вниз обломками старых разрушенных пород. Совершали лишь облёты объектов, как обычно, а гулять и купаться не выходили. Но Рудольф делал вылазки к ближайшему озеру на свой страх и риск. База располагалась рядом. Вода озера после дождей была тёплая, как выражаются в таких случаях, «парное молоко». Молочно-мутная от примесей дна, взбаламученных дождями, от принесённого дождевыми потоками каменного крошева, она была теплее воздуха и грела кожу. В ясную погоду озеро обретало небесный цвет, – синий, прозрачный, – с наплывами белого дна по мелководью, и казалось земным. Но небо над водой нависало чужое. Странного, зеленовато-бирюзового оттенка, оно напоминало какую-то давно забытую раскраску из детского альбома. Отчего-то казалось наивным, придуманным и сильно приближенным, как потолок. Только встань на цыпочки, протяни руку и ощутишь кончиками пальцев его мягкую податливость прикосновению. Но ни добрым, ни наивным, ни податливо-мягким мир под этим небесным куполом вовсе не являлся.

Своей конфигурацией озеро напоминало гигантскую диковинную чашу с отбитыми частично краями. Отвесные красноватые скалы нависали над водной поверхностью, мерцая звёздными вкраплениями слюды в них и выходящими на поверхность разноцветными жилами местных богатств. Горы были старые, но сокровища их никем не востребованы. Будто неведомый великан – демиург любовно выточил гигантскую чашу, наполнил лазурной целебной жидкостью, да выронил её из рук, и она, упав, легла на бок, лишь частично выплеснув из себя своё содержимое. Там, где отсутствовали отвесные и словно отполированные скалы над безмятежной водой, там простирались уникальные белые, местами голубоватые пески, мягкие как тальк, нагревающиеся под дневными лучами Магниус и сохраняющие своё искристое тепло до темноты.

В те промежутки, где скалы нехотя отодвигались от кромки озера, втиснулись жадные и обильные местные растения, древовидные кустарники, чьи корневища полоскались и в самой воде. Разрушая своим напором скальные породы, они пытались карабкаться и вверх, и им это удавалось. Старые горы не очень препятствовали их натужной борьбе за жизненное пространство. Кустарники цвели и плодоносили одновременно, и плоды съедобные, хотя мало сладкие, и не всем нравились. Но они не лишённые заманчивости из-за своего одуряющего, практически кондитерского запаха, вполне годились на десерт. Вначале, пока первые экспедиции не разбили собственных фруктовых плантаций в долинах, плоды и употреблялись для изготовления десерта. В долинах растения разрастались до непролазных чащ, где отдельные их экземпляры достигали высоты и толщины настоящих деревьев. Нежно сиреневые, розоватые листья с серебристой изнанкой, длинные и остроконечные, тонкие и трепетные, создавали розоватую же тень. Не сумрачную, а полупрозрачную, кружевную. Сами плоды таились в бежевой кожуре, как топлёная и густая сливочная каша, или скорее, как банановая мякоть, но с косточкой внутри.

Земляне, попадая сюда впервые, замирали в восхищении, кто вопросительно, кто-то утвердительно произносили: «Мы попали в Рай»?! Только не обнаружил никто в замысловатых растительных кущах юную Еву, если задумывался о том на пару мгновений. Сами диковинные плоды своей загорелой телесностью среди трепещущих листьев напоминали о прячущейся где-то поблизости соблазнительнице. Неземной аромат будил атавистическую скрытую память о первобытных блаженных временах. Насколько они и были блаженными, никто проверить не мог.

«Озеро грёз» – так оно именовалось среди землян. Рудольф про себя обзывал озеро «Анима» – концентрированная женская сущность, скрытая в человеческом подсознании, по классификации древнего психоаналитика Юнга. Однажды найденный в электронном архиве, Юнг, прочитанный лишь урывками, стал противен за фашистские воззрения и прочий сумбур его книг, которые даже профессиональные историки не всегда могли одолеть. Мышление иных сочинителей казалось ему какой-то болезненной аномалией, ни к чему не приводящей в итоге, ничем не обогащающей, невозможной для использования. В Эпоху Глобальных Войн заодно с заданной деградацией большинства, зачем-то развивали схоластически – витиеватые, усложнённые и столь же бесплодные умствования для так называемых гуманитариев, как правило, праздных. Кому нужна сия заплесневелая премудрость? Или же то, что под вывеской таковой себя подавало. Премудрые эти витии не разрешили ни один из поставленных вековечных вопросов. Что есть человек? Каждое поколение решало вопрос по-своему и оставляло его нерешённым последующим поколениям. Мудрецы же умирали с младенческим опаловым туманом в голове, с каким и рождались на свет в головоломной Вселенной. Зашифровал ли её кто умышленно? Или она, как и сам человек, также непрерывно изменялась, развивалась и стремилась к постижению собственных тайн, скрытых в её информационных носителях, к своему самораскрытию? А также какой-то своей частью и деградировала? Научные, технические прыжки за горизонты былых представлений и систем не решали загадку самого человека, и даже не приближали к ней. Почему так было? Всё тот же опаловый переливчатый туман укрывал собой тайну происхождения и смыслового появления человека во Вселенной.

Но метафизика не являлась предметом сосредоточения мыслей для людей, живущих в небольшой земной колонии на планете Трол. В основном, людей военных, техничных, с отшлифованным, блестящим, но узко заточенным умением делать то, что им было тут поручено и предписано делать. Мыслители широкого гуманитарного профиля тут не приживались. Они предпочитали размышлять где-то под синими небесами, сидя в своих уютных жилищах, цветниках, комфортных конференцзалах. Говорильня мало к чему их обязывала, но в человеческой истории именно они, «булат – балагуры» были зачинщиками всех человечьих свар и античеловеческих проектов, приводящих к глобальным побоищам. Но разве они того хотели? Они хотели только истины и блага, а выводить людей из слепых тупиков и смертоносных лабиринтов приходилось всегда людям – деятелям, людям – труженикам и технарям. Корявым практикам, короче. Утончённые мыслители даже свои заблуждения вписывали в золотые скрижали человеческой мудрости, а вину за всё несли плохо их понявшие политики и вожди. Те, кто и воплощали всегда гениальные (а как же иначе?) замыслы жрецов – провидцев – «водителей по пустыням» в жизнь. Могло быть и такое, что подлинные виновники так и остались сокрытыми за Юнгами, Платонами, Моисеями и прочими учителями-пророками, как и утверждали въедливые конспирологи.

Вода обладала целебным воздействием, так все считали. Но скорее всего, так казалось от её насыщенного цвета. Цвет грел психику, давал иллюзию, что душа погружается в небесную лазурь, плывет по ней и соединяется с бескрайней душой Мироздания. Анима выплывала из его подсознательных глубин, или из озера? Её лицо, – словно сама она ушла, а своё отражение оставила на глади озера, – имело тот же зыбкий водянистый оттенок. Кем она являлась? Сном? Он не спал. Мечтой? Он не принадлежал к мечтателям. Потому и не грезил, что местная Ева где-то тут и скрывалась за горами – долами, и ещё явится в своей торжествующей реальности, девственной первозданной чистоте, как и сама здешняя природа вокруг.

Горную страну континентальная цивилизация отчего-то так и не освоила. Им и огромных плодородных равнин более чем хватало. Некоторые из совсем уж юных землян втайне верили, что ограниченный горами «Рай» преподнесёт свой заветный плод в ладонях вожделенной девушки. Свои поиски они скрывали за насущными исследованиями, ожидая чуда каждый день. Вместо чуда иные из землян находили тут смерть. Но такое происходит и на Земле. Как сама жизнь даётся не по заслугам, так и отнимается не за тяжкие провинности. Часто без объяснения причин, и даже их отсутствия. Какая может быть вина у погибающего ребёнка, и где скрыта причина долголетия засушенного и засыпающего на ходу никому не нужного порой старца? Вовсе не обязательно являющегося ценным кладом человечества…

Мысль о старце возникла не сама по себе. Ему явственно показалось чьё-то тёмное лицо в обрамлении снежных волос, вынырнувшее из расщелины между скалами. Старик следил за ним. Его глаза мерцали как отточенные острия, направленные прямо на него! Рудольф вздрогнул. Игра воображения, – там искрилась слюда в скальных образованиях. А девушка – инопланетная Ева, та, которая оставила тут своё отражение, которым дразнила, не показалась ни разу.

Он нырнул вглубь, охлаждая голову и отгоняя чёртово наваждение, возникшего, не иначе, от плавящего воздух дневного жара. Какой ещё старик! Откуда бы ему тут и взяться. Беженцы из неизученной и закрытой для землян по многим причинам страны Архипелага, расположенной в пределах океана, жили в предгорьях, малыми поселениями. Сюда же, в самую сердцевину горной страны они не забредали. Они были пугливы. Да мало ли, забрёл какой-то бродяга. Уж точно не призрак. В существование призраков Рудольф не верил, расстройством психики не страдал. Каскад мелких камней, ударившийся о воду, был тому подтверждением. Старик неловко оступился, но не свалился следом. Юркнул как ящерица, как чёрный шнурок, стремительно и ловко в узкую щель, откуда и вылез.

– Эй! – заорал ему Рудольф вслед. – Ты кто?!

– Э – эй! – ответило эхо, отразившись от отвесного камня. Безлюдная тишина насмехалась над его невольным страхом. Выплыв к мелководью, он побрёл к берегу, чувствуя свою наготу как человеческую уязвимость в неизученном мире, свою затерянную жалкость. Чувство противное. Облачившись в одежду и нащупав оружие, Рудольф привычно ощутил себя частью могучего земного человечества, кем и был тут. Он поёрзал спиной и опасливо покосился на ту скалу, из-за которой и вылез неприятный глазастый призрак. Спина странно горела, как от ожога. Возможно, кто и укусил. Мало ли. Он лихорадочно принял прозрачный шарик – нейтрализатор от воздействия любого укуса неизвестного насекомого или прочей твари. Нейтрализатор прохладно и мгновенно растворился во рту. Вообще-то местность была проверенная, опасных насекомых тут практически не было. А в самом озере не водилось никакой ядовитой или хищной для человека живности.

Он включил в контактном браслете обзор местности на тот момент времени, пока он купался. Ничего. Чисто. Просмотрел по фрагментам. Увеличил изображение. Никакого старика. Но ведь был! И ничто не смогло бы его убедить в обратном. Даже супер -технические возможности визуального наблюдения. Реальный дед в чёрном трико на худых ногах и в обширном коротком одеянии поверху. Типичный местный стиль, хотя и карикатурно нескладный из-за мешкотной рубахи, явно бывшей хрычу не по размеру. Он ещё руками замахал, чтобы не упасть, просторные рукава напомнили крылья летучих местных собак – ночных крыланов, крупных пещерных обитателей, но совершенно безвредных и тупых.

Довольно долго он сидел на песке, размышляя по поводу увиденного персонажа, возникшего в райском интерьере. Персонажа неприятного своей уродливостью, выпадающего из заданной чувственной созерцательности явной злобностью, ощутимой мгновенно и на расстоянии. Загребая мягкий и словно женственный песок руками, он неосознанно ласкал его так, как хотел этого не с ним, понятно, а с реальной живой девушкой. В такую минуту подошла бы любая, в меру милая девушка. Райскому видению, отражению неведомо кого, так и суждено, видимо, остаться миражом озера. Не иначе, чёрный дух гор охраняет воздушно водную «Аниму». Было бы любопытно узнать, видят ли её другие ребята? Но кто признается? Купаться сюда рвались поодиночке. Никто никому не задавал вопросов и не стремился в сопровождающие. Группами купались в другом озере, более дальнем, более обширном и не таком тёплом. А тут как-то дружно, не сговариваясь, назначили это место для одиночной релаксации.

Рудольф засмеялся, поняв впервые, какие желания и образы обволакивали тут всех приходящих. Здесь на дне таился водяной Эрос с пригожим лицом девушки, а уж индивидуальные черты иллюзорному лицу каждый был волен придавать сам. Кто какое желал или мечтал видеть. А чьё лицо увидел он? Час вопросов без ответов, усмехнулся он про себя. О такой девушке можно было только мечтать в опасном «звёздном сне» межзвёздного перелёта. Опасном, потому что всегда был риск не проснуться никогда. Но это был неизбежный риск профессии космического десантника.

– Размечтался он! Не для тебя скроено, не тебе и носить, – проскрипел вдруг старческий голос на идеальном русском языке и где-то совсем рядом, – а то напялишь не своё, по швам всё и разойдётся. Явишь всем позорную свою наготу.

Он обернулся, гася в себе инстинктивную панику. О наркотическом воздействии непонятно чего, воды озера или пыльцы цветущих двуполых кустарников, предупреждал доктор Франк Штерн, настоятельно рекомендуя не злоупотреблять купанием в горных озёрах. Здесь в горах и на планете росли особые деревья, мужские и женские, – одни цвели и плодоносили, другие опыляли первых. Рудольф фыркнул носом, пытаясь вытолкнуть зловредную пыльцу из носоглотки. Но он купался тут уже не раз, а такое с ним было впервые. Он погрозил кулаком далёкой, рыжей и крапчатой скале, из-за которой и вылезло то, что он назвал мысленно «духом – охранником». И засмеялся сам над собой во второй раз.

Родственное чаепитие в недружественном шатре

В своём отсеке он включил записи о Лоре и о сыне. Сейчас сын уже ходил где-то там за бездной, на Земле. А в записях он гукал, дрыгал смешными ножками и ручками, смеялся беззубым ртом. Где-то там отец Рудольфа, ставший дедом Паникиным, подбрасывает его к облакам, и он уже что-то ему говорит, называя деда папой. Ему же не суждено увидеть его рост и его осмысленное вхождение в жизнь никогда. Именно с сыном Лоры так не будет. Неизвестно даже, когда он его увидит. Записи о нём, возможно, и прибудут с очередным экипажем, а возможно, и нет. Отец Паникин слишком занят собой, рассеян, да и в текущем времени он Рудольфа как собственного сына давно не держит. Лора могла и вычеркнуть его как мужа навсегда из своей судьбы, как отца из жизни растущего сына. Лора в просторном алом платье с умышленно выставленным загорелым плечом, с босыми ногами, в ожерелье из красной искусственной шпинели на стройной шее, гладила своё обнажённое плечо, кокетничая во время съёмки. От одного вида красных бус, не снимаемых Лорой, его мать – знаток и своеобразный эстет пришла в ужас, считая Лору безвкусной, если она носит такие пошлейшие подделки под подлинные сокровища. Но подлинных сокровищ на всех не хватало, а Лора была вполне себе довольна своими блестящими и прозрачными шариками. Они были даром от возлюбленного, от него – от мужа.

– Натуральная памирская шпинель! – злила она мать Рудольфа, не зная, что украшение – всего лишь имитация. Они пили чай с мамиными кексами в той части маминого сада, который мать оформила под древний средиземноморский дворик, украсив нелепыми колоннами. Для защиты от солнца над столом был натянут нежно-бирюзовый полог. Голубоватые отсветы, играющие на чайной посуде, озаряли всех присутствующих и создавали иллюзию редкого единения, гармоничного времяпрепровождения в уютной семейной тиши.

– Симуляция, и плохая к тому же. Натуральное стекло! – мать презрительно взбалтывала остатки красного, как Лорина «шпинель», сока в бокале, созданным под декоративную старину. Подлинной старины не то, чтобы ей не хватало, как раз напротив. Мама работала музейным спецом. Была брезглива и никогда не поднесла бы к своим губам предмет, из которого неведомо кто и пил когда-то. Может, мерзавец, больной, а то и убийца. Так она говорила, не понимая любви отдельных людей к бытовой старине. Она ценила старину только в своих музеях, в витринах или в закрытых запасниках.

– Шпинель! Какой же вы знаток, если не понимаете отличия камней, пусть и созданных искусственно, от стекла? И потом, какая разница, если камни не обладают жизнью. Даже в древности платоники, наделявшие духовностью все творения вокруг человека, считали камни низшими из всех созданий, считая их всего лишь тяжёлой потугой на творчество со стороны хтонических глубинных сил. В камнях нет высшего эйдоса – небесного образа и живого духа. В ценность тех же бесцветных и бессмысленных алмазов заставила поверить людей древняя торгашеская мафия. Только рука человека и художника наделяет притягательностью убогий камень, шлифуя, дарит ему сияние. Красота камня самого по себе – миф.

Но мать так не думала, ответно злилась на Лору. Открыто презирала её за непонимание и равнодушие к миру каменного и кристаллического великолепия.

– Платон? О! Какие познания у нас в наличии! Только не Платон, а Аристотель придумал «эйдосы», то есть энергию, скрытую в явленных вещах. Да ведь они, платоники, – прах во тьме тысячелетий, а все их мудрствования давно выброшены на свалку. В камнях же скрыт чистый планетарный разум, неизмеримо более высокий, чем наш временный, непостоянный и жалко-самонадеянный.

– Да? Хотите сказать, что вся наша планета нечто вроде материнской платы, в которую мы и включены как некие игровые модели? У нас были лекции по истории философии как факультатив. Все сбегали, сломя голову, кто куда, а я люблю историю…

Тут Лора преобразилась вдруг в лектора. Она поведала, что старая философия не ответила ни на один запрос человеческого разума, а вместо этого завела всех в трясину. Придумали уйму всего про бормочущие «дазайны», «экзистенциалы», «духов истории», «сущее» и «несущее» и прочую онтологию. И всё это как-то мало было доступно пониманию толп «животных, наделённых словом». Ограничились бы только личными записями, но нет! Именно философы являлись создателями «благих» мировых проектов. На выходе – миллионы, миллионы угробленных, замученных, в мире, который они сначала семь раз кромсали своими интеллектуальными ножницами, а потом уж один раз со слезами думали. И то, только тогда, когда политики и прочие специалисты, реалисты-глобалисты пытались после накликанных катастроф хоть что-то сшить из распадающейся ткани социумов. Они тыкали огненно-железной или ядерной иголкой в живое страдающее тело человечества, обвиняя его же в не искупаемой греховности. Интеллектуалы же с их «божественными прозрениями» в седых или лысых головах, те, кто персонально не обидели никого, мнили себя чистыми и незапятнанными. Грязен был только мир низших, невежественных и лишних, как они считали, людей. Было даже такое чудовищное выражение, оправдывающее все войны: «бабы ещё нарожают!

Она не обошла стороной и личностный аспект мудрецов. Многие из них заканчивали дни в сумасшедших домах, лично общались с «духами Вселенной» или с рогатым Филемоном, как Юнг – учёный психиатр. А Фрэйд – наркоман и самоубийца? А Хаусхофер с его религией «почвы и крови»? Куда вообще они завели цивилизацию, превратив её в мусорную токсичную свалку своими патологическими играми разума? Все эти платоновские и прочие «советы мудрецов» построили хотя бы раз свою идеальную «Утопию»? Что из того, что их не читало подавляющее большинство, живущих на Земле. Достаточно того, что они были учителями тех, кто брал на себя роль водителей «человеческих стад». И сколько поколений вместо того, чтобы жить в их «Утопиях», убирало впоследствии рукотворную свалку, чтобы в ней не задохнуться. Но мудрецы тихо, мирно перекочевали себе в хранилища информации, «великие умы», ни в чём не повинные «светоносные духи», авось, сгодятся на что-то. Только вот на что?

Одновременно она пожаловалась, что у неё нередко болела голова от подобного погружения, – включалась защитная реакция против интоксикации и расстройства процесса мышления вообще.

– Я посещала эти лекции, потому что жалко мне стало Александра Ивановича. Вот, думала, человек впихнул в себя столько информации, надо же и послушать. – Лора вдохновенно, как дирижёр, мотала светлыми распущенными волосами и ела при этом вишни, похожие по цвету на красные крупные бусины. – Вы замечали, что живой голос человека гораздо интереснее слушать, чем в записи или читать что-либо подобное? Я тогда же и решила, что в будущем буду преподавателем.

– Так ты готовишься стать преподавателем истории заблуждений человеческих мыслей? – в процессе затяжного монолога Лоры лицо матери хранило монументальную, хотя и свирепую неподвижность. Не женщина, а богиня Кали, у которой отломили избыточное количество рук. Двумя оставшимися она держала шкатулку из горного хрусталя. Хотела показать Лоре подлинную шпинель, упрятанную там. Но так и не показала, разозлившись и посчитав Лору не достойной лицезрения настоящих сокровищ. Если бы Лору не занесло, то быть бы ей одаренной подлинной шпинелью, поскольку мать была щедра, как и положено богине. Не только и грозна. Лора могла бы получить и по лбу этой каменной сокровищницей, о чём и не подозревала. Как и о том, что утомила хозяйку, не почувствовала, что сам их визит лишь уступка-милость высшего существа. А сама Лора терпима только в качестве бессловесной сопровождающей умственного инвалида, кем она считала своего сына.

Он толкнул Лору ногой под столом, – А что? – она обернулась к нему, – Меня как раз к этому и хотел подготовить Александр Иванович. Так и сказал, что с моей эрудицией и голосом студенты не будут сбегать от меня, как сбегают от него.

– Я помню, когда я тоже преподавала в молодости, ко мне парни толпами валили, – вдруг смягчилась мать. – Я была специалистом по истории немецкого романтизма…

– Как же, как же! Наслышана о том…

– Я не знаю Александра Ивановича, – сказала Карина.

– Так и он вас не знает. Речь о том, как ваш «сумрачный германский гений» и вдохновлял столько поколений западного, а заодно уж и недоразвитого в их мнении, восточного человечества. На покорение «божественных высот духа»? Нет? Ведь это же германцы, преимущественно, были философскими гениями человечества. А уж нам-то, русским и прочим китайцам – сказочникам куда было до вас! С их Конфуциями, архаичными бородачами – славянофилами и прочими космистами. Только и могли, что плестись в хвосте… А уж что те же немцы сотворили с Россией в ХХ веке! Они же внушили своему народу, что все они «сверхчеловеки», то есть дрессировщики всех прочих, кто есть потомки прабабушки обезьяны Дарвина!

– Ты абсолютно ничего не понимаешь! – со стороны матери последовал пока что мягкий намёк, ещё не само жёсткое требование прекратить лекцию.

– А чего там понимать? Если вся эта мыслительная пурга злая, и приставка «Фил» – любовь не её имя. Философия безбожна, а теология, которую она же и породила из себя, надчеловечна. Для философии – человек только сырое тесто для дальнейшей выпечки, для теологов – ничтожный гнусный грешник уже самим фактом своего наличия. «Прах есть, прахом будешь». Человеку нет места нигде, ни та, ни другая сторона ему не родные. Имманентное сиротство, потому что никто из них на самом деле не нашёл ответа на вопрос, зачем мы явлены во Вселенной?

– Ты, разумеется, ответ нашла.

Гений немецкой философии как орудие защиты и нападения.

– Мне Рудольф говорил, что вы прочли даже Хайдеггера – философа «последнего Бога». Я вам удивляюсь! Женщине понять такое! Это какой же надо иметь ум! – искренний комплимент Лоры прозвучал как издёвка. – Я тоже прослушала о нём одну из лекций. Я испытала отторжение. Своё покалеченное сознание он возвёл в ранг сверхчеловеческого. Потому что как был фашист, так и остался, даже заваленный обломками своего Рейха. Человеконенавистник, ищущим Бога только для себя. Он, как и все люди, боялся смерти, это ж понятно, и когда он заглянул в ту пропасть, в ту рукотворную «ничто», куда были свалены десятки миллионов убитых в мировой бойне, он и постиг этот его «Ужас Дазайна».

– Ты, видимо, считаешь, что женская начитанность распаляет половое влечение мужчин? Если так, ты счастливейшая из жён. Но подозреваю, их влечёт, как и века назад, только тёмное ущелье, спрятанное в вас, только там ваша неодолимая женская гравитация… – мать накалялась, следя за процессом поглощения ягод. Брезгливо смотрела, как Лора собирала в тарелочку вишнёвые косточки, аккуратно хватая их пальцами из влажных алых, как и сама вишня, губ. Всего-то и требовалось от Лоры, чтобы мать её вытерпела в течение пары часов, молчать и улыбаться. Но Лора говорила и говорила. Тогда его даже умиляло, насколько не подходила она для взятой на себя роли эрудита со своим округлым личиком, наделённым добрыми светлыми глазками, губами-вишенками и мило вздёрнутым носиком. Мать изучала Лору, как опытный искусствовед , которому всучили эту самую аляповато-раскрашенную куколку вместо обещанного шедевра.

– Наша женская гравитация? Вот это выверт! И нисколько не ваша? Вы-сама-то не женщина разве? – внутри Лоры, как внутри подлинной куколки «матрёшки» таилось на самом-то деле много лиц. И она легко вводила в заблуждение людей вокруг себя. Особенно людей мужского пола.

– Может, я и была когда-то женщиной, да забыла о том, к счастью. Я хранитель бессмысленного музейного старья. А ты всего лишь молодая особа в репродуктивной фазе своей жизни, секс-функция, в чём и есть твой смысл. Представь себе цветок, вокруг которого кружится шмель. А цветок ему: «Подожди с опылением! Я рассуждаю об истоках своего произрастания и конце неизбежного увядания. Может, и меня, поскольку я само растительное совершенство, поместят в долговечный гербарий и украсят рамочкой?». Тут налетает порыв сильного ветра и срывает голову цветку. – мать вдруг увлеклась диспутом с Лорой, даже подзабыв поиграть в любимую свою игру – коверканье русских фраз. Иногда в ходу было и, как бы, недопонимание смысла или определённых интонаций. А русским языком она владела идеально. И информацию считывала даже из бессознательных уровней психики собеседника. Об этом знали только очень близкие ей люди.

– Ну, и?

– И в том, что не дело цветка-однодневки думать о смысле, если его свежесть и аромат, совокупные с устремлением шмеля к опылению, и есть его насущный смысл. И нечего меня пленять познанием убогих студенческих конспектов, поскольку это скучно. Ты пока что ниже понимания тех вещей, о которых тут рассуждаешь. У тебя великолепная память на слова, но мало их осмысления в силу возрастных причин. Любить историю нельзя. Ею можно только ужасаться. Понятно, что при наличии веры во всю написанную невесть кем противоречивую путаницу, которой лично я не верю.

– Может, и не было никакой истории, а сами мы просто выдумка, – встрял Рудольф. – Нас взяли и напечатали со всей нашей наличной памятью, вписав в прекрасные и, заметь себе, новёхонькие пейзажи, чистенькие интерьеры. А могли бы и в грязь, неустройство, в любую нелепицу. Всё зависит от желания творца, его замыслов или же их отсутствия.

– Сиди тут с вами и слушай чушь собаки, как говорите вы русские, – мать не без умысла исказила русскую идиому, – скажу мягче, глупость щенячью.

– В чью сторону заброс? – спросил он, чем частично разрядил гнев матери в свою сторону.

– Что за нелепый коммунистический флаг ты навертела на себя? – мать разглядела на плече Лоры оригинальную застёжку в форме старинного советского символа. Изделие красиво, искристо переливалось. – Вот это уже неподдельная, а самая настоящая пошлость. Делать из великого символа прошлого какую-то глупую фибулу.

– Фибула?

– Застёжка для верхней одежды. А ещё считаешь себя любителем истории.

– Моё платье не из флага. Мама собственноручно сшила его мне из натурального шёлка. Мама считает, что шёлк полезен для женской кожи.

– Кожа у тебя, действительно, живой шёлк, – похвалила мама. – А серп и молот в качестве украшения как наследственный знак вашей семейной принадлежности к сельскохозяйственному труду?

– Знак моей принадлежности к великой общности людей Евразии, пусть и исторически-древний, но овеянный славной, хотя и трагичной историей.

– О. майн Гот! Ты по-человечески умеешь выражать свои мысли? В таком свежем возрасте и такое захламление устаревшим хламом. Ты не сектантка, случайно? Из секты хранителей древних скрижалей человечества.

– У вас, кажется, какой-то неизжитый родовой комплекс? Ведь именно такой флаг и такой символ возвестили о победе над вашим непревзойдённым германским «арийским» превосходством? И не от того ли ваш последний немецкий «гений философии» Хайдеггер, не одолев личную духовную травму, приговорил всю Западную Европу к кладбищу, а заодно уж и остальное человечество, поскольку оно было для него лишь бессмысленным и не обязательным довеском к западному европейскому. Он ведь считал, что немцы светоносное открытое Небо, а мы, русские, тёмная Земля под парами, которая ничего пока не родила для Вселенной. Бог не явил себя философам именно потому, что они мало любили людей. Они мечтали поймать живого Бога как рыбку своей изощрённой сетью словесных формул, которую плели самозабвенно, но сами в ней окончательно запутались.

– Ты не задумывалась о том, какая сила создала из многомиллионного и вполне себе обычного народа страшного монстра? И он пошёл кромсать другой такой же народ железными когтями? Понятно, что такой силой не могли быть пяток-другой человек на букву «Г». Вопрос без ответа. Поскольку ответов много, то ни одна версия не проясняет сути явлений прошлого.

– А вы имеете свой ответ?

– Сам вопрос не под силу никакому индивидуальному сознанию. Мне понятно лишь то, что народ – коллективный биоробот, чьи информационные модули были фрагментарно распределены в психике составляющих его людей.

– То есть? А кто его запрограммировал?

– Космический Программист.

– Бог? То есть Бог в вашем понимании бесчеловечен?

– Вовсе нет, хотя Он и не человек. И вовсе не стоит думать, что Ему не жалко каждого конкретного человека. Вот у меня есть одна русская приятельница. Она странная, но милая. Коллекционирует всякие милые бессмыслицы, поскольку больна и, можно сказать, одинока. Однажды я застала её за составлением композиции из цветов. Сами цветы из цветного стекла. Красивые хрупкие изделия, и каждый цветок изготовлен мастером по старинной технологии. Она забавлялась тем, что ставила их в хрустальные бокалы в особых сочетаниях, чтобы подчеркнуть рукотворную красоту неживых подобий растительных оригиналов. Случайно она сшибла несколько букетов на пол, и они разбились. Она всплакнула, сожалея об утрате. Ей всего лишь хотелось из бессмысленной их груды создать некую гармонию, чтобы радовать свои глаза, просыпаясь по утрам, и ловить на их тончайших лепестках цветную хрустальную радугу. Игра ради тонкого удовольствия. Она мысленно наделяла их живой душой, и в некотором смысле давала им зеркально-отражённое существование. Она же не хотела разбить их вдребезги. Так получилось. Художник-стеклодув вскоре сделал ей точно такие же. Мы всего лишь игровые элементы. Фантазия и замыслы высшего Разума лежат за пределами нашего понимания.

– Что-то я не понимаю. Какие игры и цветы?

– Ну так и не дребезжи о том, чего не в силах одолеть никогда. И не такие пытались. Мартин Хайдеггер – это музыкальное произведение для органа, а ты – русская балалайка с тремя струнами!

– Ага! Щенок с балалайкой! Ну, так уж позвольте и побренчать пёсе лапками, – Лора изобразила в воздухе перебирающий жест узкими пальчиками. – В некотором смысле признаю вашу правоту. Я получила нечто вроде отбрасывающего удара, умственного или душевного, не разобралась, когда пыталась нырнуть в его «глубины воображения». Мартин Хайдеггер обрызгал меня глубинным острым холодом и полным непониманием. Чего ж ты и хотела, сельская дворняжка, как вы и сказали, сунувшаяся во владения немецкого дога. Вот он тебя и тяпнул за твой непородистый нос!

– Умна. Красива. И даже самокритична. А всё равно дура! Потому что не перед теми мечешь свой интеллектуальный бисер. С аудиторией-то промахнулась. А так, цены бы тебе не было, найди ты своего слушателя, – нечто вроде улыбки размягчило каменные черты мамы, сняло напряжение с челюстей, готовых нешуточно клацнуть. Она скользнула взглядом по милому и слегка вздёрнутому носику Лоры. В данный момент Лора была хороша!

– А что, если не было ни роли личности в истории, ни самой истории в той её протяжённости тысячелетий, чем нас и загрузили? – мать пыталась придать диалогу игровую форму.

– Что же было? – спросил он вместо Лоры.

– Ничего. Просто залили в ячейки памяти нехитрую сказку о некой всемирной истории и вывалили всех на экспериментальную площадку по имени «планета Земля». А всё сложное и жуткое недобросовестные или просто глупые люди потом придумали, чем себя запрограммировали на последующее оправдание любого сиюминутного зла. Ведь в прошлом и не такое бывало! – так некачественные людишки оправдывали корыстные свои делишки. Заодно и последующие поколения запутали.

– Нечто похожее уже слышал…

Представилась благолепная персона мужичка в стиле древнего русича, в кого играл тот, кто и озвучивал своё понимание истории. Основатель и ведущий того самого факультатива, куда любила наведываться Лора.

Он говорил: «Вся мировая история ложь. Почему? Врали много веков подряд так самозабвенно и упорно, что поверили в своекорыстную, политически годную им ложь. Вжились в неё настолько, что уже не верили правде, даже частично зная её. Потому управляющие миром лжецы замуровали правду окончательно там, где её уже никто не найдёт. В том числе и сами фальсификаторы – злоумышленники. А может они к тому времени и утратили её понимание вполне искренне, поскольку от систематической лжи мозги деградируют. Правда же требует для своего осмысления нешуточной работы всех структур мыслительного аппарата человека. Поэтому все их исторические выдумки так фатально перетекали в настоящее, делая его жутко-архаичным и безысходным. Они, по сути-то, программировали стада людей на тупое послушание себе, используя новоизобретенную во всякий очередной временной период мифологему как подпорку гниющему фундаменту социумов. Вернее, фундамент-то был глубоко зарыт в подземельях тёмных эзотерических тайн и наносах лжи и заменён его декоративной имитацией – сущей безделушкой. Правду видели только археологи, раскапывая древние и не очень древние слои. Но видеть – одно, а интерпретировать совсем другое. Интерпретаторы-пастухи были из числа ставленников владельцев человечьих стад. Таким образом, даже теперь, когда прошлая система порабощения сгнила окончательно и самоуничтожилась через глобальный катаклизм, заодно утащив за собою в небытие миллионы и миллионы генетически искалеченных рабов, по любому не годных для будущего, история человечества так и осталась в виде нелепиц и невнятных обрывков поддельных архивов. Существует лишь историческая реконструкция, весьма спорная ввиду разности привносимых мнений и меняющихся представлений о мире вообще. История в прошлом – услужливая девка империализма, как говорил один из философов тех времён…

– Такой колоссальный процесс, видимо, и нельзя научно систематизировать, – вставил он в беседу своё словечко, удивляясь столь яркому возникновению в собственной голове образу странного историка-балагура. Кажется, Лора говорила, что тот «интеллектуально ей близок». Рудольф хмыкнул и произнёс, – Забавная фраза «история – услужливая девка империализма». Что обозначает «услужливая девка»? Сексуально-неразборчивая? Избыточно переразвитая в сторону репродуктивных функций и несдержанная в половом поведении?

Лора и мать смотрели на него с удивлением, как будто только что его увидели за совместным чаепитием.

– Означает – проститутка, – пояснила мать, – женщина, зарабатывающая на свой обед и чай тем, что обслуживает собою всякого, кто платит.

– Неужели так когда-то было?

Лора решила вернуться к оставленной теме о Земле как об игровом поле неведомых сущностей. Ей не нравилось обсуждение совсем уж низких сторон истории человечества.

– Что-то уж больно недобрый этот ваш Игрок. Куда ж Он смотрел? – Лора надула губы, отсекая мужа из её диалога с его матерью. Так же ей не нравился и маниакальный, или нерадивый, экспериментатор – инкогнито, кого ей подсовывали вместо благого, ответственного и нравственного Создателя.

– Почему недобрый? Если всё зло творили сами люди? На то и эксперимент, чтобы проверить наличие годности образца для задуманной цели, – пояснил он непонятливой Лоре.

– А цель в чём? – Лора упрямо обращалась к той, кто продолжать беседу не хотела, что было ясно ему, но не самой Лоре.

– Ты у меня спрашиваешь? Я не знаю. Но думаю, что прокатка была не раз и не два. Поэтому на Земле так много следов иных цивилизаций и непонятных артефактов. После каждой неудачи всё стиралось и всё запускалось заново. А определённое неряшество Создателей могло быть умышленным. Чтобы детишки включали собственный разум для постижения явленных загадок и не впадали в иждивенческий полусон. Люди постоянно обвиняли друг друга в сокрытии некой вселенской тайны и в умышленном историческом обмане. Всё это имело место. Только и сами обманщики не знали никакой тайны жизни, не имели власти над смертью. Никто не ведает даже формы живой Вселенной, её размеров и цели существования, кроме Одного Инкогнито с большой буквы. Того, кто и есть настоящий Хозяин всех наличных структур.

– Да это ж гностицизм какой-то! Получается, что люди – расходный материал, живой пластилин в руках кого?

– Может, и пластилин, – он влезал из опасений, что мать разнесёт вдребезги весь чайный столик, устав от той, кого считала недоучкой, да и просто еле терпела на своей территории. Он взял на себя роль громоотвода, случись что. – Учебный макет для обучения маленьких, но будущих очень больших Творцов. Ты же играла в детстве? Помнишь, рассказывала о собственноручно нарисованных людях в придуманном тобою мире? Как ты наделяла их жизнью, хотя это была только твоя собственная жизнь. Как ты их уничтожила с лёгкостью, когда они перестали тебя увлекать. Ты просто выросла. Да и в школьном городке разве не ставили вы разнообразных опытов под наблюдением своих педагогов? А порой и без них.

– Мы же не мучили живых созданий. Это давно запрещено.

– А прежде? Чего только не вытворяли сами люди не только над братьями своими меньшими, а и над другими людьми, кто не они сами. Сама же рассказывала о стирании целых городов с живыми людьми во время войн.

– То были фашисты и садисты с недоразвитыми неандертальскими мозгами. Люди с битой генетикой, изуродованные социальными экспериментами. Нет. Так не может быть! Зачем тогда вся эта жизнь?

Горький чай под звучание милой балалайки

– Ну, куда тебя занесло? – спросил он у Лоры. Тут бы Лоре выдохнуть и замолчать. Она была бы прощена и получила бы подлинную шпинель в дар. Но Лора проявляла привязчивость не только к людям, но и к скользящим никчемным мыслям. Её опять увлекло туда, где не только она, а и никто ничего не понимал.

– Хайдеггер считал, что жизнь пронзительно страшна, что она излечивается только смертью, внушающей подлинный уже ужас. Получается, он был духовный капитулянт. Я не считаю жизнь ужасом. Для человека веры это грех, для человека светского просто болезнь духа. Нельзя воспринимать мир как бессмысленную бездну, а человека не способным к познанию. Они же сами создавали бездну «Абгрунд» в своём воображении, а потом сочиняли, если в неё не падали, – «если ты начинаешь вглядываться в бездну, то бездна начинает вглядываться в тебя». На самом-то деле падали они в собственное безумие!

– Я же говорю, что ты сувенирная балалайка в цветочках. Правда, сегодня ты не в цветочках. А зря. Они тебе к лицу. Монументальный стиль – это не твоё. Когда я увидела тебя впервые, у меня даже настроение поднялось. Так позитивно ты выглядела в своих розочках и оборочках. Нельзя так опошлять святые символы. Отцепи от платья, и немедленно, эту погремушку! – мама Карина протянула руку к плечу Лоры, где сверкала, действительно, несуразная брошь. Привыкнув ни с кем не церемониться, она не ожидала резкого жеста со стороны Лоры. Лора выставила ладонь как щит, полыхая щеками и не скрывая своей ненависти.

– Руки убрали, уважаемая фрау! Не вам учить меня вкусу! И если я дребезжу, то вы грохочете как ржавое железо!

– Я прошу, замолчи! – встрял сын, якобы заступаясь за мать, ничуть не злясь на Лору.

– Ржавое, ржавое, чего уж, – отозвалась мама Карина почти добродушно. – В прежние времена огрела бы я тебя железной ручонкой так, что под столом бы уже валялась. Он знает, как я умела. Теперь вдруг стала жалеть его девиц, особенно тех, кто как бы и жена.

– Так уж и много было девиц? – спросила Лора ретиво и ревниво.

– А ты веришь, что ты первая и единственная? Ладно уж. Дребезжи дальше. Послушаю твои философские конспекты. Это намного приятнее, чем наблюдать сцены ревности, да ещё по отношению к тому, кто их не заслуживает. Вот я, например, никогда и никого не ревновала. Даже не понимаю такого реликтового чувства.

– Оно заметно. К кому бы вам и проявлять такое вот реликтовое чувство? – Лора не сдавалась.

– Уж, поверь, было кого ревновать. Не всегда же я была ржавая душой, как ты очень тонко подметила. Поскольку внешне-то я и теперь лучше тебя выгляжу. Ты хоть и золото, да сусальное. А я из таких драгоценных и редких сплавов, моя милая, что ты вряд ли таковых и встречала. Да и потом уже не встретишь. Чего же замолчала? Обиделась? Ну, хорошо. Если хочешь, ты не балалайка, а гитара семиструнная, – мать засмеялась вдруг весело и заливисто. – Я не над тобой, – она поспешила предотвратить новый выплеск гнева Лоры. Тут было уже налицо зарождение чего-то, подобного уважению. Поскольку прежде мать никогда не оправдывалась за свои слова перед его подружками. Всё же она оценила начитанность Лоры. – Я вдруг вспомнила одну древнюю уродливую картину якобы гениального художника. Там изображена голоногая девица с гитарой, а голова у неё старого мужика. Картина называется «Старый гитарист». Вероятно, художник нарисовал свою девицу-игрунью, а когда на неё разозлился, то замазал её голову и пририсовал голову страшного измождённого старика в отместку. В своё время все стадные люди восхищались этой мазнёй, поскольку им внушили, что творец – гений. У большинства людей нет собственного мнения ни о чём. И до сих пор это в силе. Живут и мыслят по вложенным извне трафаретам. – Она торжествовала в своей смешной женской и недостойной победе над «русской балалайкой», из милости назвав её «гитарой семиструнной». Это был акт примирения, не понятый Лорой. Та стыла, оскорблённая и оглушённая, в чужом негостеприимном доме. Вряд ли в последующей своей жизни Лора хоть раз пожалела о том, что ей не придётся уже встретить таких вот особ из «драгоценных сплавов». Конечно, Лора «не дребезжала», она обладала проникновенно-певучим голоском, и слушать её хотелось всегда безотносительно к тому, о чём она говорила. Если принять во внимание, насколько малое количество, как женщин, так и мужчин обладают приятными голосами, что очень сильно заметно, когда слышишь речь посторонних людей, к которым нет привычки.

– Человек не должен засорять свою ясную голову чужим бредом. Прошлое ушло в коллективное подсознание, оно стало снами человечества, а сны всегда бред. Чего в них вглядываться? – встрял он, когда Лора замолчала, несколько припозднившись с обидой на «балалайку». Он обнял её за бёдра, залезая рукой под подол платья жизнеутверждающего цвета. Мать возвышалась над гостевым столиком в мерцающих шелках, – натуральный шелкопряд наплёл для неё уйму нитей где-то на суперсовременных плантациях. Это сколько же коконов пошло на ширму для её туловища? В домашних условиях она не любила себя стеснять, отдыхая от ненавистных строгих костюмов, и потому носила необъятные балахоны, никогда не переодеваясь и для гостей, как бы дороги они ни были, а он с Лорой к дорогим гостям не принадлежал. Похоже, что шёлк, как и познания истории мать считала своей неприкосновенной собственностью. Она и сразу-то была раздражена вторжением Лоры в своё обиталище, да надо было перетерпеть её пару часов ради блажи сына. Ни одно из его увлечений она не считала ничем серьёзным и даже просто значимым, касалось ли это выбора им профессии или девушки. И самого сына она воспринимала тем самым «сизифовым камнем» – наказанием беспощадных богов, что она катила кверху вот уже столько лет. Вначале растила, кормила-воспитывала, теперь вот поила чаем и терпела в своём доме с его «как бы женой». И вот теперь она обреталась одна на своей вершине, обдуваемая ветрами-суховеями несносного уходящего лета, не приносящими ей отрады, а «сизифов камень» так и скатился в свою низину, так и презрел все её усилия. Тупой, тяжкий, необтёсанный, а великолепный всё равно, – самородок, каких не часто и встретишь. Она, вряд ли, его любила по-матерински всеохватно, но всегда любовалась с тайным удивлением на продукт единоличного своего творчества. Лично для себя она всецело исключала вклад бывшего мужа в родного сына. Она не всегда и помнила, что тот, кого звали Ростислав Паникин, жил в явленной Вселенной по сию пору.

– Философия всегда ложь, – чтобы поддержать беспардонно осмеянную Лору, напрасно полагавшую, что она ошеломит его мать изложением туманных и недопонятых ею концепций, почерпнутых от странного лектора-историка, он прижал её к себе. – Философский ум – некая аномалия, гипертрофия зон абстрактного мышления, мало вообще связанный с воображением, хотя многие из них, из любомудров, превозносят это самое воображение, всегда гнобя его как ум дикаря. И если бы все рождались философами, жизнь была бы невозможна, как и в случае, если бы все поголовно родились вдруг генетическими уродами. Профессиональный философ из прошлого, как и урод, всегда был паразит на теле социума. Они умствовали, гоняя свою праздную кровь, пока было кому печь им хлебы. Что любопытно, любой философ обязательно презирал как сеятеля-пахаря, так и хлебопёка, даже если снисходительно гладил их по головам, вознося хвалы трудолюбию. Призывая всех к утраченной простоте, сами они всегда избегали её, – люди же всегда любили и любят головоломки, вознося тех, кто их изобретает. Развлечения тоже имеют свою градацию – кому публичный пляс, кому заковыристый текст в уединённой келье, кому экстремальные вылазки за пределы голографических декораций обжитого мира. Но если честно – абсолютно всё имеет послевкусие тщеты.

Однажды он и сам случайно затесался на одну из лекций пленившего Лору знатока, когда тот излагал одну из старых теорий по поводу мужской бороды. Нося свою шикарную бородку, экзотический преподаватель делился с аудиторией безбородых юнцов истиной, найденной в книгах древних мудрецов, что бритьё бороды есть не что иное, как духовная кастрация мужчины. При этом брадолюбивый женолюб не отрывал своих глаз от единственной девушки в аудитории, от Лоры. Ради неё одной и старался. Лора позволяла ему замыкать на себе свой взгляд и даже больше того, втягивала его в себя ещё глубже, давая некие обещания. Светлые волосы Лоры, забранные и переплетённые за чуткими ушками в небрежную косу, своей длиной соперничали со всякой девушкой в ближайшей и дальней округе. Но обещания, посланные Александру Ивановичу, не могли быть исполнены. У входа-выхода на перехвате уже сидели двое, хотя и безбородые, но мало похожие на кастратов. Влюблённый студент Рамон и широкоплечий «космический башмак». С пылом студента он не соперничал, имея пока смутные замыслы в отношении длинноногой любительницы истории. Ничего серьёзного в тех замыслах в ту пору не было. Что-то пошловатое, незатейливо – однодневное.

Будущему космодесантнику, в отличие от витии-преподавателя на его кафедре, с насиженного места были явлены две предельно оголённые ноги с характерным оранжевым крымским загаром. Обладательница манящих ног настолько уже устала сидеть, что разве что не задирала их на спину впереди сидящего Рамона. Рудольфу, затесавшемуся в аудиторию из-за желания поглазеть на Лору, хотелось, чтобы она где-нибудь наедине раскрыла их окончательно…

И собственное жаркое вожделение, тем не менее, подвергалось ледяному анализу как бесперспективное и глупейшее. Лора была определена им как шлюха, которую внезапно захотелось. Если она уступит, то будет забыта на другой же день. Если нет – то даже лучше. Жаркий обольстительный полдень всегда может смениться холодным пронзающим северным ветром, воспаляющим глаза колючим сором. Она ведать не ведала о мучительной схватке между распалённым животным и размышляющим человеком, происходящей на внутреннем ринге души космического десантника. Чуткие ушки внимали рассказу о мучительном поиске истины «гера Хайдеггера» в его давно исчезнувшем вчера, а затёкшие ножки сексуально озабоченной девушки жаждали пробежки по солнечной дорожке на зависть старым кеглям и на радость встречному мужскому поголовью из числа желающих того же, что и она. С первого взгляда она не являлась для него загадкой. Чистая наивность по фамилии Грязнов напрасно мнил себя её единственным обладателем…

«Мир вокруг нас будто умышленно заливает собою все построения философов, никогда не соглашаясь с ними. Их ум ограничен, а границ Вселенной определить пока не смог никто», – эхом из прошлого шуршал в нём голос витии, сознательно придавшего себе облик древнерусского мудреца, какими их принято изображать в детских программах на историческую тему. Рудольф решил тогда, находясь в аудитории, что у девушки с русской косой и у обладателя столь же архаичной бороды есть некая связь, несколько отличная от «интеллектуальной близости». Он впитывал в себя свою же ученицу синими глубокими глазами даже тогда, когда по видимости на неё не глядел. Лора умела привлекать к себе мужчин, обещая лёгкое и незатейливое счастье, без борьбы вначале и последствий потом, всякому, кто такого жаждал.

– К чему тебе философия? – вспомнив о лекторе древней философии, Рудольф ощутил укол ревности. Ревность Лора тоже умела возбуждать, подпитывая ею то самое легковесное чувство. Он пощекотал языком её ушко, на котором повис красный шарик в золотой сеточке, всё та же фальшивая, но такая искристая шпинель. Мама зафиксировала тяжёлый взгляд на его руке, едва та вынырнула из-под стола после успокоительной ласки, посланной обиженной жене. Сынок и Лора настолько ей осточертели, что ей даже лень было двигать глазными яблоками, и думала она в тот миг вовсе не о них. О чём она думала, осталось вне зоны его доступа. Может, и спала с открытыми глазами, может, считала количество чешуек на драконе.

Внезапно мать сдавила хрупкую чашечку своей здоровой и мало женственной ручищей. Фарфор был раздавлен, а на её ладони показалась кровь из незначительного, по счастью, пореза. Лора испуганно вскрикнула, а мать с усмешкой промокнула ранку столовой салфеткой, – Старое некачественное барахло, не стоящее ничего, но зато способное быть опасным. Давно пора выбросить эти чашки, да всё как-то некогда. Не помню, кто их мне притащил? Не ты ли? Все почему-то уверены, что я любитель старья, если работаю в музее.

– Я никогда вам ничего не дарила, – обиженно отозвалась Лора.

– А могла бы и проявить знак старомодного внимания, коли мы с тобою как бы и родственницы, – насмехалась мать. – Я вспомнила, чей это подарок. Мне чашечки подарила одна юная балерина, мечтавшая стать частью моей семьи. Правда, балерина так и не состоявшаяся, увы, и в мужья избравшая другого человека. Ты о том знаешь? – обратилась она к сыну.

– О ком речь? – спросил он свирепо у матери.

– О балерине и о том, кто увёз её за океан. Так что, из Академии она ушла и биологом, похоже, тоже не станет. Вечная недоучка…

– Разве можно вам угодить? – напомнила о себе Лора. – С вашим настолько и рафинированным вкусом? А о ком вы упомянули? Я её знаю? И почему увы? Вы сожалеете об этом?

– Конечно! Когда девушка хороша для меня, она всегда ему не пара!

– Девушка-то хороша, а что же чашки столь плохи оказались? Видимо, не ценила вас, раз подарок оказался дрянью…

Тут Рудольф опять толкнул Лору коленом, посылая ей стоп-сигнал. Какое-то время сидели безмолвно. Выяснилось, что кроме как обсуждать студенческие лекции – говорить с его мамой было бессмысленно, поскольку она уже не поддерживала беседу, как бы забыв о сыне и его «как бы жене». Она так и говорила ему, когда он был у неё один: «Твоя «как бы жена» сказала…», «где же твоя «как бы жена»? «Ты у своей «как бы жены» спроси…». Что за смысл мать вкладывала в подобное обзывание Лоры, знала только она сама. Вишни уже закончились, и Лора перебирала слюнявые косточки с беспомощностью нищенки, униженной за чужим столом. От скудных немецких кексов тоже остались лишь крошки, и никто не предложил им добавки, как и самого зелёного, безвкусного как трава, чая. Маленькие китайские чашечки с красными драконами, запутанными в золотых ветвях, были пусты. Альпы, красивые лишь на туристических буклетах, выглядели пасмурно и скучно. Серо-жёлтая осень с улицы, несмотря на летнюю жару, впервые вошла в их отношения с Лорой именно там, за тем столом. Обжигающее лето оказалось потрясающе коротким. Жаль, что она не выбрала того «брадолюбивого мужа», вот о чём он внезапно подумал. Рамон отпадал по причине своей недозрелой фактуры. Лора с ним только играла в своей студенческой песочнице, наполняя игровые пёстрые формочки струящимся меж пальцев песком солнечных дней юности.

– Ты обвиняешь философов во всех мировых грехах, а вот, к примеру, в конце двадцатого века несколько облезлых псов по сговору раздолбали огромную и вполне жизнеспособную цивилизацию Советский Союз, и ни один из них не читал философских книг, не знал с какого конца к ней и приступить, к философии этой. Оборотни, псевдо люди какие-то, недоразвившиеся до разумного уровня, развеяли по ветру наследие предков, впустили свору грабителей в благоустроенный родной дом, опрокинули всю мировую конструкцию стабильности, за которую было заплачено миллионами жизней, едва ни на рога чёрту Филимону. И уйму времени пришлось из этой свалки выбираться. И опять войны, неисчислимые жертвы, умственный разврат, порча нравов и разложение социумов. Утрата целей и смыслов бытия. Энтропия едва не пожрала всю земную цивилизацию целиком.

– Они были только тупыми марионетками, а манипуляторы всегда сидели за ширмой, и трагедия готовилась давно. Это же был заговор. Причём заговор как извне, так и заговор внутренний. Против Русской цивилизации. Нам Александр Иванович много по этой теме рассказывал.

Уважительное упоминание Александра Ивановича вызвало нечто вроде прикосновения паука к руке. Он отстранился от Лоры. А так ли она непричастна к тому, что «брадолюбивый» эрудит разливался…

– Как этот вещий Баян затейливо умел разливаться «мыслью по древу» или чему там?

– Не мыслью в современном значении, – поправила Лора. – Мысью в тех мутных текстах называли белку. Мысь – мышь – белка. Означало одно и то же. Грызуны. А белка по дереву именно что течёт, как ручеёк.

В практически пустой аудитории, имея точку сосредоточения только на Лоре, чего хотел тот синеокий старинушка? Хотя старила его лишь борода. – Он тебе нравился?

– Он всем нравился, – она уткнулась в чашечку, но чая там не было.

– Как думаешь, борода мешала ему целовать женщин? Это же как с веником целоваться.

– С веником не целовалась. Думаю, щекотно им было бы, имей он влечение к женщинам.

– Так он импотент?

– Нет. Убеждения имел очень странные…

– Тайный извращенец?

– Ты с ума сошёл! Он почти святой!

– Откуда знаешь, что не был импотентом? Проверяла? И если святой, почему почти?

– Потому что нет на Земле святых людей. Есть лишь мифы о них как выражение стремления к недостижимому совершенству.

– Ну, так как там с потенцией? Имелись у «почти святого» половые связи с женщинами?

– Пойди и спроси, если любопытный настолько! – Лора косила глазами в сторону, алея от негодования. – Сам меня сюда затащил, а теперь вот злишься на меня же!

– Не мог он быть импотентом ни по возрасту, ни по внешнему виду здоровенного коняги-тяжеловоза, начитавшегося древних скрижалей, лишь бы не пахать земельку, как ему оно и подходяще. Ты вот родителей своих спроси, дедушку Соловья, например, с его умением петь матерные частушки после трудовой вахты, легко ли это – землю обрабатывать даже современной техникой, чтобы кормить таких вот олухов-пустобрёхов! Сорняков на теле человеческой цивилизации. Потому что засорять студенческие аудитории всяким бредом и быть чертополохом в полях – примерно то же самое. Жрать чертополох никто ещё не научился, кроме разве что скотины!

– Ты чего, Рудик? – непослушными губами прошептала Лора. – Он к тому же отбыл куда-то на Восток…

– И об этом знаешь? Или соскучилась по его бороде?

– Перестань… – она уже дрожала губками-вишенками, – Как тебе и в голову такое пришло, что его можно рядом с тобой поставить?

– Так меня и не надо было ставить с ним рядом. Ты же его прежде меня знала.

– Тебе голову что ли напекло? – мать, явно довольная их размолвкой, снизошла и принесла горячий чай. Он поспешно хлебнул, и обожгла горькая мысль: «Кажется, я провалился в какую-то яму-ловушку, но соваться за генетической экспертизой по поводу будущего ребёнка – это скверна, после которой можно забыть о таком понятии как честь мужчины».

А мать следила за ними и наслаждалась вдруг возникшей облачностью, вызванной вовсе не падением в печальных временах великого Советского Союза.

– Как удивительно, – сказала мать, – что падение великой страны-победительницы произошло в одном веке с Третьим же Рейхом, хотя и на полстолетия позже. А ещё удивительнее, что и та, и другая страна, обе родные для твоего мужа. Родина-мать и Фатерланд – отец его родители. У нас же Отечество мужского рода. Так кому сочувствовать? – ясновидящая мать прекрасно понимала, куколка-то с сюрпризом.

– Какая разница! Если бы они были людьми, а не животными, всё сложилось бы иначе. Даже хуже, они являлись горсткой взбесившихся уродов, сконструированным биологическим оружием, – ответил он, ненавидяще глядя на мать, будто она и есть воплощенная валькирия бешеных фашистских орд древности.

– Я уверена, – поддержала его Лора, – что в нашем времени Бог воплотил их вместе с потомством в пауков. Должны же они были понести кару за последующие трагедии? Вот вам и объяснение наличия несносных тварей в биосфере Земли. – Лора словно бы ухватила за паутинку его тайный образ о пауке.

– Так причём же тут Хайдеггер? Он был только беспощадный диагност надвигающейся мировой катастрофы. А вообще эти заплесневелые мудрецы они как тот же сыр с плесенью. Считается, что это шик и изыск для утончённого вкуса, а меня тошнит от одного только вонючего запаха…

– От запаха сыра или запаха истории? – уточнила мать.

– От запаха твоих музеев тоже.

– Скажи уже, что и от меня.

– Деликатное приглашение на выход?

Подступающая лава гнева слегка окрасила высокий столб маминой шеи и уже лизала изнутри скулы её мрачнеющего лица. Как и все носители дегенеративных качеств, она обладала своими особенностями, ему давно понятными. Взрыв мог быть ужасен, а мог уйти в безобидную дымку насупленного и отрешённого взгляда.

Положение спасла Лора. Она неожиданно вскрикнула, – Ой! Меня тошнит по-настоящему! Замолчи про сыр! – всполошившись, она как бабочка из сказки взмахом крылышка потушила надвигающуюся огненную стихию. Её внезапно вырвало рядом со столом, она не успела добежать до нужного места. Рудольф испугался, мать снисходительно сказала, беря Лору за локоть, чтобы проводить в ванную комнату, – В твоём положении нельзя так много рассуждать на столь тяжёлые темы. Не переживай, я всё уберу сама.

– Я хочу домой! – Лора озиралась вокруг, словно маленький ребёнок, проснувшийся в незнакомом пугающем доме, уголки губ опустились вниз. Но внезапный болезненный упадок настроения был вызван совсем другой причиной, а вовсе не циклопическими по масштабу историческими бедами человечества, давно запихнутыми в микроскопические саркофаги – в современные информационные носители. Любителей исследовать их не с прищуренными как комфортно, а с полностью открытыми глазами, никогда не бывает много. Душа всегда имеет свой размер, больше которого не вмещает.

После того, как суета утихла, и пол был очищен, они опять некоторое время посидели в тени лазурного полога, как бы наслаждаясь тишиной и прохладой. Наслаждения, понятно, не испытывал уже никто. Китайский бесполый мандарин с европейским женским лицом, с огромной заколкой – шпилькой в пуке светлых и богатых волос, благосклонно кивнул им, когда они поднялись на выход. Лора заботливо одёрнула мокрый застиранный подол, и «мандарин» скользнула всё понимающим взглядом от её коленей выше к области пупка, как будто видела через алую ткань, что «молодая особа репродуктивного возраста» и без учёта её рецептов – спешить наслаждаться и опыляться, вот уже три месяца носила в себе зародыш будущего чудесного мальчика. Матери было всё равно за что обвинять Лору. Не за ожерелье, так за платье, не за платье, так за поведение развязной «славянской недоучки». А Лора в отместку пыталась высмеять её неистребимую «германскую спесь». Тогда было всё равно, что там искрилось на шее временной жены, выхваченной второпях из чужих объятий того, кто, возможно, любил её. Смешили одинаково как гордость Лоры его никчемным даром, так и раздражение матери, не выносившей самого вида Лоры, в чём бы она ни была, чтобы ни говорила. Если бы не конфуз, случившийся с Лорой, она была бы побита, не исключено что заодно с мужем. А сейчас было стыдно за то, как Лора радовалась и верила, что ожерелье драгоценное. Но главной драгоценностью её доверчивой, но отнюдь не безгрешной души была его любовь, в которую она тоже поверила.

Лора и отсутствие сожаления о ней.

– Эх ты, моя вишенка, – прошептал он, наблюдая, как она выплёвывает вишнёвые косточки. Была это жалость или тоска, он не анализировал. Она приняла его игру «назло» за правду, потому что искренне влюбилась сама, а желая удержать, поступила так, что расплата была распределена между всеми участниками недостойной игры в «треугольник». Тоскуя сейчас, Рудольф и теперь понимал, что никогда не любил Лору. Он любил только её тело «секс-тинской мадонны», да и то быстро насытился тем, что столь опрометчиво было отдано по первому же требованию просто мимо проходящему, то есть ему. И не её лицо выплыло ему навстречу из аквамаринового водного потока, и не оно вошло в его сердцевину, где никогда не было места Лоре. А где было её место? Разве он задумывался о том, что за мир таила в себе девушка, а потом его жена, которая спала рядом с ним, занимая это место по случайности. Их миры никогда не были соединены в одно пространство, хотя и жили они именно что в одном общем пространстве, соприкасаясь локтями, руками, ногами, да и всем прочим…

Он имел тогда только одно желание – бежать от неё, как только объятия размыкались, и чувственный порыв сменялся скукой. Её платья казались нелепыми, еда, ею приготовленная при помощи кухонного робота, пресной. Особенно раздражали излюбленные ею молодые кабачки, жареные на гриле или тушёные круглые их кружочки – пресные мордочки с зёрнышками граната вместо глаз, с креветкой вместо рта и пряными травяными смесями поверху, как и сами эти вездесущие зёрнышки граната. Она украшала ими всё съестное, как рыбные, так и иные блюда. Было проще делать виновными именно их, – полезные, вкусные, красные как шпинель зёрнышки, а Лора покорно и виновато выбирала их, оставленные на тарелке, и поедала сама. И в другой раз, и опять алая их россыпь оказывалась поверху рыбы, которую он любил. Лора так мстила, проявляла своё упрямство, своё постоянство хотя бы и усвоенному кулинарному искусству. Когда он сам готовил, она хвалила, после чего добавляла себе в тарелку зёрнышки граната, если они были уместны. Напевные её речи в придачу, вроде слухового гарнира к обеду, казались пространными, лишёнными обыденной простоты и краткости. «Выключи ты свой бормочущий «Дазайн»! – то был намёк на её препирательства с его матерью. – «Я хочу тишины».

В данную минуту с какой жадностью он слопал бы нелюбимые тогда кабачки, посыпанные ароматной перечной смесью, – блюдом всегда отбрасываемым, и ласково помурлыкал бы с Лорой в унисон, поедая гранатовые зёрнышки из её добрых ладоней…

То самое, добровольно приобретаемое человеком, а не врождённое качество в ней, «начитанность» – по определению его матери, поразив при первом знакомстве, в семейной жизни было источником раздражения, как ненужный хлам в тесной комнате. Нелепостью какой-то, как если бы шлюха, с которой занимаешься сексом, вдруг начинает рассуждать о том самом Хайдеггере. А Лора была именно что шлюшкой с ласковыми глазками. До того самого момента, как втянула его в брачную авантюру. То, что считаешь невесомо-незначимым и за что расплачиваешься с неизбежностью, игра, после которой можно было отбросить вместе с её трусами, куда подальше, её «начитанность», вдруг затянулось во времени. В начитанности нужды больше не имелось, а вот в самой Лоре… Игра оказалась захватывающей, насыщенно-чувственной. Грудь Лоры напоминала великолепные спелые плоды, под тяжестью которых гнулась её узкая фигурка, щедро и безвозмездно предлагая себя всегда, когда он и хотел. Жизнерадостная девушка, она же шлюшка, не имела сил и воли сдерживать свою избыточную страстность, свою несчастную природу. Родители не вложили ума, не дали нужного воспитания, а педагоги недоглядели, как оно и бывает со всеми почти педагогами. Девушка была пущена ими в жизнь, что называется, «без руля и без ветрил». Лора не нуждалась в обещаниях любви, не требовала оплаты верностью за отдаваемую юную щедрую красоту. Ему всего лишь захотелось чуть более затяжных отношений, но с перспективой их скорого обрыва. Ни он, ни она и не планировали ничего судьбоносного. Его и не случилось, а явилось нечто судьборазгромное.

Едва ли не в подростковом возрасте она начала половую жизнь, неудачную, как оно и бывает почти всегда в таких случаях. Ища спасения от самой себя, она обрела это спасение в поиске не шальных и всегда временных партнёров, а той истины, что и ответит ей на главный запрос всякой страдающей души, обезболив её ноющий нерв. «Зачем я есть? И где он, смысл появления этого «я», если всё обречено низвергнуться в непонятное «ничто»? Только ответа никто пока не нашёл. Исключая, возможно, совсем уж переживших своё время стариков. Как прочёл он где-то, само слово «мудрость» пришло в обиходный язык из древнего языка древних жрецов и означало «беззубость в смысле глубокой старости». То есть мудрость свойство возрастное, а не интеллектуальное, но, понятно, не всякому долгожителю она себя являла.

Полная версия имени Лоры была Кларисса. Однажды Кларисса вдруг обнаружила, насытившись запойным чтением, – так она лечилась от действительности после слишком раннего личного потрясения, – что красивые словесные построения могут, как и кружевное интимное бельё, пригодиться в качестве заманчивого подспорья для соблазна и дальнейшего закрепления достигнутого. И вместо того, чтобы стать очередным проходным персонажем в жизненной пьесе Лоры – Клариссы, как он и хотел вначале, он завяз в её словесных кружевах. И тут мать была не права, отказывая этому словесному украшению в его действенной силе, поскольку человек, по определению тех же философов со всемирной свалки, не только животное, но и «говорящее животное».

Он часто обрывал её, не дослушав, обижая и пренебрегая, как правило, концом истории, которую Лора начинала, но редко завершала, уходя в бесконечные отступления. Каждый бестолковый сосед по семейному отелю или пустяковая вечеринка с новыми людьми становились для неё предметом разбора их характеров и глубинного анализа поведения. У неё была страсть к изучению людей, до которых ему не было ни малейшего дела. Чтобы она ни курлыкала своим ласково-проникновенным голоском, как бы ни любила своё внутреннее человечество – его и новорожденного ребёнка, и прочее внешнее человечество, (за вычетом его матери вместе с давно почившим Хайдеггером), не было ей сравнения с тою, которую она каким-то чудом отпихнула, сумела это, но не сумела её заменить. Личные неудачи – это был рок Кларисссы, который она навлекла и на него. Есть люди – хвостатые кометы, столкновение с ними всегда приводит, если и не к беде, то к некоему урону. Потому что кометы, как ни очаровывают они своим блеском, всегда лишь остатки былых планетарных катастроф, несущие в себе распад и хаос, или же по другой теории – заготовки для так и не сбывшихся планет. Признание собственной ошибки, как тогда ему казалось, подрывало все его устои, на которых он стоял, тупой и самонадеянный, как на нерушимой скале. Да скала-то раскрошилась и поползла из-под него. И взрывчаткой была отброшенная, но вовсе не утратившая своей разрушительной силы, другая.

Та, чьё имя лучше не произносить…

Как тень она следовала за Лорой. Она пришла в его отсек тоже, хотя записи о ней отсутствовали в его личном архиве. В то раннее земное утро было уже душно, жарко. В том самом атриуме, устроенном в саду, что соорудила причуда его матери, нельзя было установить кондиционер, и там тоже пекло как в субтропиках. Жара им не мешала. Ксения уходить не торопилась. Откуда Лора их вычислила, сказать трудно, но примчалась, бросив грудного ребёнка одного в семейном отеле. Коварная русалка ждала, сама и послала Лоре сообщение. Не смущаясь и даже обрадовавшись, она ела огромный фрукт, брызгая его соком, похожая на Еву с яблоком грехопадения. Через решётку, увитую виноградом, солнечные лучи играли на её русалочьей, никогда не загорающей коже рыжеволосой девушки. Лицо, окутанное золотящимся облаком вихрящихся волос, выражало победное торжество. В данный миг она была невероятно хороша!

– Убедилась? Он мой навсегда. Он мой Радослав. Я одна знаю его настоящее имя, а не ту кличку, какой наделила его германоязычная мать, – она провернулась на крутящемся кресле перед обалдевшим Рудольфом и потрясённой Лорой. Яблоко хрустело под злым напором её зубов. – Думаешь, он один выпрыгивает из своих штанов, когда я этого хочу? А я хочу часто, так что ты можешь забыть о своём сексуальном удовлетворении, если только не вспомнишь о былых своих походах в городок космических десантников. Кое-кто до сих пор вспоминает о тебе с теплотой и шлёт тебе свой горячий поцелуй из ледяного ада глубокого Космоса. – Это был камень в огород Рудольфа. Она умышленно провоцировала и его, не только Лору, мстя им обоим и зная, что впереди отлёт на Трол. В отличие от бедняжки Лоры, она уже знала, имея информаторов из ближайшего окружения своего отца. Лохматая, явно только что вскочившая с постели, обманутая жена разевала рот в рыбьем безмолвии, не веря собственным глазам и ушам.

– Ты ведь не знаешь, какая ещё закрытая информация мне доступна. Ты и понятия не имеешь, где работает мой отец, и какие знакомства у меня там есть. А ты-то думала, что о тебе никто и не знает? Может, никто и не узнал бы, будь места твоих прогулок иными. А ты была мечтательница и прирождённая путешественница. Ты любила героев. Ты мечтала о Космосе. И вот о похождениях несовершеннолетней в те времена нимфетки узнали кураторы самих будущих космических десантников. Тебя ведь и отловили в казармах космических десантников, а уж потом и отправили на один из «райских» островов системы «САПФИР», в ювенальный его сектор, где исцеляют недозрелых психопатов. А потом вдруг возникла в аграрной Академии скромная ботаничка – цветочная Лора. Реснички целомудренно опущены, ни одной пропущенной лекции, и с мальчиком Рамоном ходит за ручку. Эрудиция зашкаливает. Рамон сияет от мальчишеского счастья как начищенный медный таз. Чего бы и не сиять тебе в ответ чистым ответным чувством? Но габариты и темперамент десантников…

Русалка поднимала градус пошлости, была не в себе. Лицо несколько опухшее, злорадное. Недавно разыгранный для него спектакль «прощания славянки» со слезами, плавно перетёк в утреннее безобразие для присоединившейся к зрительскому составу Лоры.

– Ах ты, дарительница паршивых чашек! Я заставлю тебя сгрызть все осколки, в которые они превратились! – зашипела Лора и сшибла её с кресла на пол, красный, мраморный и прохладный. Лора была выше и сильнее. – Все твои антикварные дары расшибли об эту самую плитку, а его мама сказала: «Туда ими и дорога! Притащили ко мне какую-то мусорную дрянь»! – прижав наглую русалку к полу, она как умелый боец села ей на грудь, впихивая в её рот белую блузку, схваченную с пола, глуша её визг, – Ты такая же дрянь! Подделка под роскошь! Я стала его женой! Я настоящая драгоценная женщина, а не ты, ширпотреб для разового использования!

– Дикая и вечно потная кобыла! Все твои наездники тебя бросали, и он бросит! Когда устанет тебя укрощать! Когда поймёт, кто ты на самом деле! – задыхалась извивающаяся русалка под тяжестью насевшей «настоящей женщины». Почему та была «вечно потной и дикой», тут надо бы спросить у самой изобретательницы оскорбления. Лора таковой не была, но у женщин свои представления о женском совершенстве.

Рудольф схватил Лору и вовремя! Развязка могла оказаться и трагической! Русалка уже издавала всхлипы – стоны, у Лоры пенились губы, как у настоящей загнанной кобылы. Он поднял взбешённую жену над поверженной соперницей, оказавшейся столь слабой. Та тоже вскочила и, забыв о своей наготе, в одних чешуйчато-блестящих, пошлейших шортиках, с маленькой голой грудью, бросалась в атаку уже на него. Посмел отдать её на растерзание, бросил под копыта врага!

Лора, вывернувшись, тоже стала охаживать его ногами с другой стороны. Вся сцена происходила в молчании, настолько все были поглощены совместным боем. Ристалище закончилось в ничью. Позор стал призом для памяти всех, участвующих в этом бытовом ужасе. При наблюдении дикой агрессии, преобразившейся в беспощадную амазонку, кроткой и послушной жены, стало вдруг понятно, что он, действительно, Лору плохо знает. Да ни черта не знает! Её оборотная сторона реально ужаснула тем, что такая «драгоценная женщина» убьёт при случае первым попавшимся булыжником на дороге. Или столовым ножом, которым так трогательно пилила овощи для домашнего обеда. По счастью, все ножи в их доме были тупые. Лора без конца резала себе пальцы при готовке, для чего все остро заточенные ножи из дома удалила. Она настолько любила мужа, что не доверяла приготовление еды стандартному кухонному роботу. Она не просто так любила историю. Она не любила все технические премудрости и новинки современной жизни.

Вспомнив о брошенном ребёнке, Лора умчалась столь же быстро, как и примчалась. Крошечный общественный возница – аэролёт был оставлен ею на площадке у дома и периодически мелодично звякал, напоминая о недопустимой задержке. Перед убегом она с видом повелительницы залезла в карман его валяющейся лёгкой безрукавки с накладными карманами. Вытащила расчётную карточку для общественного воздушного транспорта, оставив его тем самым без возможности вернуться домой с комфортом. Желая наказать тем, что возвращаться придётся подземным скоростным транспортом. Он был в доступе для всех.

– Не торопись следом, – сказала русалка, вовсе не посчитавшая себя побеждённой. – Ребёнок в твоём доме не принадлежит вашему роду. Твоя мама права. Ты, охваченный обидой и самолюбивой горячкой, выбрал не ту женщину. Ты отлично знаешь, кто из нас настоящая женщина. Кто твоя женщина, выбранная для тебя самой Судьбой, а кто подмена со своим подменышем, навязанным тебе в качестве сына.

О чём он помнил, так это о том, что возмущаться и возражать русалке не захотел. Он страдал, как страдает природа от внезапно налетевшего ливня и урагана. Да ведь вся эта стихия одновременно и способствует очищению и освежению всего пространства вокруг. Раскалённое лето ушло, но и чистая весна осталась в прошлом. Впереди ожидала осень с её, неведомым пока, урожаем. Чего там вызрело до полноценной спелости, что высохло и отвалилось от плодоножки пустой лишь шелухой. А дальше зима раздумий и ожиданий нового воскрешения духа, впавшего в стылый анабиоз…

Сумбур и постыдное смятение размыли в памяти окончание той истории. Ксению он как-то успокоил, но к Лоре в тот день не прибыл, рассчитав, что на другой день она утихнет и всё примет с покорностью. Вернулся в Москву вместе с грешной русалкой и за её счёт. Днём был на тренировках, а потом уж отсиделся ночью в пустующем жилище папы Паникина. Русалка попробовала сунуться туда за ним, а он её отпихнул. Сказал, что там, что называется, «мерзость запустения», а он в таких условиях наслаждаться любовью не сможет. Она обиделась, что было и ожидаемо: «Прежде и под кустом в лесу мог, а то в слегка лишь и запылённом доме родного отца не можешь! Я не безрукая, убраться могу. Да и домашнее техническое оснащение у твоего папы не такое, как в дикарской хижине где-нибудь». Он ответил что-то вроде того, что убраться в его душе не способен никто, на что она вздрагивала своими хорошенькими губами, при одном взгляде на которые уже возникал соблазн повторения всего того, что и происходило предыдущей ночью в доме мамы, тоже отсутствующей там хронически. Находясь рядом с русалкой, осязая её отрадно-прохладную атласную кожу, он не понимал, как может быть такое, что он женат на ком-то ещё? И однако, именно это и работало на разрыв его души, когда ни там, ни тут он не был счастлив. Она ушла. Она сказала, ты будешь жалеть…

Только он не жалел. Ни о том, что она ушла, ни о том, что и домой он в эту ночь не вернулся. Сна не накрыл, как и совесть не возникла по отношению к обеим женщинам. Возможно, что и любви ни к одной из них уже не было. Зато возникло отвращение к себе самому, и водная процедура, смыв пот и пыль от тренировок, не могла очистить грязь душевную. Он ворочался, менял положение, а душа, казалось, пачкает и без того затхлое бельё. Ведь папа был далеко, за пределами Земли, так что за бытовыми мелочами следить оказалось некому. Нашёл какую-то завалявшуюся пачку с нераспечатанным постельным комплектом, а тот давно уж пропитался нежилым духом всего папиного жилья. И он чувствовал себя каким-то архаичным бродячим псом, объевшимся в мусорном контейнере. Брюхо наполнено, а счастья в том никакого.

Предельная откровенность не во благо

Впоследствии он узнал, что на длительный крик ребёнка сработал датчик на его кроватке, и сигнал был передан не только Лоре, но и бабушке, то есть матери Лоры, и ему, папочке-псу, чей контактный браслет где-то завалился в доме мамы Карины. Бабушка примчалась раньше, и когда Лора вернулась тоже, то мать-бабушка отхлестала её по лицу полотенцем. Ещё немного и сигнал достиг бы службы спасения, а это уже разбирательство.

Когда он вернулся, твёрдо усвоив нехитрую и подлую истину, что нужен Лоре больше, чем она ему, то несчастная сказала, не подойдя для приветствия, – От тебя несёт какой-то псиной, – что звучало даже не обидно, а смешно, настолько соответствовало его душевному состоянию полного разброда и бесприютности. И он опять поплёлся в тесную чистейшую душевую кабинку. Она благоухала гелем для душа, любимым Лорой. Чем-то тонким и сладко-кисленьким, вкусным и никчемным как карамелька, как сама Лора. Семейный отсек был ему чужой, уже отдалявшийся навсегда. Как и папина обитель, в которой он провёл ночь без сна, давно стала чужой. Как мамин дом, бывший чужим ему всегда. Он был бездомен, безнравственен, безрадостен. Когда он вылез, вытирая волосы белоснежным домашним полотенцем с вышитой уточкой, – полотенце для ребёнка, а он его схватил, – Лора со всепрощенческой любовью в заплаканных глазах застыла от восхищения тем, кого считала своим долговечным и качественным, а потому и очень дорогим приобретением. Само же «приобретение» уж никак не разделял её обольщения ни сразу, ни потом. То являлось проблемой Лоры, возложенной на его плечи.

Добросовестно передав ему всё, что думает о нём женщина, именуемая старинным термином «тёща», а нового так и не изобрели, Лора думала, как ему это важно. Осуждение ненужных, приобретённых по случаю родственников. Но Лоре было важно, чтобы он развеял в ничто Ксению-прелюбодейку, признал своё падение за случайное спотыкание.

– Она давно к тебе не ровно дышала. Когда ты появился в первое занятие, она изменилась в лице, но ведь ты сразу выбрал меня, да? – Лора ничего не знала о связи его и Ксении, как и никто в общей им, Ксении и Лоре, студенческой среде. Ксения шифровалась, может и зря. Может, тогда Лора не пошла бы на сближение с ним. Она не принадлежала к числу тех, кто обездолен. Напротив. Её всегда окружало повышенным вниманием со стороны студенческого молодняка. И не только.

– Что она плела обо мне? Бред! Ты ведь понял, насколько это бред? – Лора задыхалась от обнаруженного компромата на себя, он был страшнее явленной измены. Он никогда не видел Лору настолько обесцвеченной каким-то непомерным страхом. И впервые он подумал о том, а что собственно такого и сказала Ксения? Ну, дурила девчонка по малолетству. С кем не бывает. Выход из детства у многих бывает связан с не самыми умилительными приключениями.

– Она сказала правду? – спросил он так, как мог бы спросить о том случайную прохожую, поскольку земная жизнь уже не имела значения для того, кто стоял на пороге других миров. Лора заполыхала вдруг щеками, как перекрашенная матрёшка.

– А что ещё она тебе сказала? Потом, когда я ушла?

Неизменно ласковые глаза затянула страдальческая облачность, оросившая лицо скупыми слезинками, она прижала к лицу детскую простынку. Крошечный синеглазый мальчик просыпался и властно кряхтел в кроватке, требуя взять его на ручки и покормить, готовясь к оглушительному ору.

– Чтобы она ни сказала, значение будет иметь лишь твоя версия тех, скажу откровенно, непонятных мне событий.

– У меня был не простой период взросления. А тут несчастная, как водится, потому что подростковая влюблённость и накрыла мою голову как пуховым одеялом. Ничего не вижу, не слышу, дышу через раз. Помочь некому. Я выглядела на двадцать в свои пятнадцать, ты понимаешь? Парни не давали мне прохода, меня в школьном городке обзывали «секс – тинской мадонной». У меня грудь в тринадцать лет уже выросла, коса ниже поясницы. Я уже потом волосы остригла.

– Так опять выросла. Коса в смысле, – вставил он. Выходило, не один он и оценил её внешность. Она объективно была красавицей.

– Уже не такая длинная. Однажды я в составе художественной самодеятельности попала в городок для космических десантников. Я пела русские старинные песни. Выходила к зрителям в современной модификации под русский сарафан, коса своя и натуральная, ну и голосила на всю округу. Он увидел…

Там парни особенные, вроде тебя, на наших ребят ничуть не похожие. Ну и началось… я сбежала из школьного городка. Он был уже выпущен из своего космического городка и жил в общежитии при вашей космической Академии, как и ты. Мы временно поселились с ним где-то в отдалённой и какой-то декоративной деревне. Я перестала учиться. Потом он просто исчез. Как выяснилось, исчез даже из земных пределов. Его куда-то услали в учебную командировку. Я вернулась домой. Больше у меня не появилось никого! Всё то, что могло обрызгать тебе уши, как оно и свойственно разлетающейся грязи, – клевета! Папа решился на радикальные меры, он хотел мне дальнейшего счастья. Меня отправили в «Сапфир». Я нисколько не жалею. Там, куда я попала, мне открыли совсем другую сторону мира, там собраны лучшие психологи Земли, самые добрые люди, какие только и возможны на свете. Я даже забыла лицо того, кто едва не стал причиной моего слома. Я и не скрывала ничего, я всё начисто забыла. А тебя я прощаю ради нашего ребёнка. И ту девочку – первый мой ребёночка удочерила моя мама. Так что нет у меня никакой младшей сестрёнки. По факту она моя дочь. Теперь ты знаешь и это. Всё равно, ты узнал бы… когда-нибудь всё выходит наружу. Ты всё обдумаешь. Когда мы взрослеем с неизбежностью, то многое воспринимается с несколько других уже высот. То, что было, вовсе не умаляет моей настоящей любви к тебе. Самой настоящей и первой моей любви… ты мой единственный мужчина в жизни… – она плакала и облизывала несчастно искривлённые губы, несчастная жена, ставшая ею по несчастливому недоразумению.

Вот это было откровение уже подлинное, поскольку русалка могла и соврать, дабы облить виртуальные ворота соперницы информационным дёгтем. Выходит, что его жена, безумно его любящая, не только бывшая шлюшка, бывшая малолетняя мамочка – одиночка, но и бывшая психически-больная. Но Лора в совместном быту оказалась на редкость уравновешенным человеком. Ясная, ласковая, уступчивая, иногда лишь чрезмерно говорливая. Что-то не то стукнуло в голову её папы, если он сдал дочь в «Сапфир» за несчастную первую любовь к некоему космическому десантнику. Да со многими и похуже бывает, а ничего, обходится как-то. Он ощутил жалость к ней, доброй искренней девчонке, всё несчастье которой заключалось в её, несоразмерном несколько, темпераменте. Тупые родители, плохие воспитатели, безразличные педагоги вовремя не сублимировали пробуждающуюся глубинную энергию подростка в нужное творческое русло. Не помогли ей. И язык не повернулся сказать ей о завтрашнем уже отбытии, когда она бережно поднесла сына к своей груди. Преданная жена, любящая мать, она вопрошающе заглядывала в глаза мужу-изменнику. Ему, приготовившему ей напоследок самый увесистый булыжник вместо ожидаемой ею награды – его покаяния, перетекающего в любовь-прощение…

Если бы не гад Каменобродский, с кем Ксения умчалась в тот роковой вечер, ничего бы и не произошло в дальнейшем. Никакого продолжения после ни к чему не обязывающих ласк с грешной «мадонной» в пустующем доме вечного скитальца отца по фамилии Паникин. А тут вдруг случилось, что папа и нагрянул, свалившись из околоземной ойкумены им с Лорой, что называется, как кусок космического льда на голову.

Папа разинул рот на «секс -тинскую мадонну» в русской её версии и одобрительно гаркнул, став вдруг пророком: «Вот это я одобряю! Такие девушки в наше худородное время на дороге не валяются. Вот от кого и надо производить наших русских богатырей. Когда будет свадьба, вызовешь. Я обязательно прибуду. Надеюсь, томить ожиданием с появлением внука не будете».

– Где же она, твоя сестра? То есть, твоя первая дочь? Почему я не видел её ни разу? В доме твоих родителей никаких детей нет, – удивился он.

– Родители слишком заняты своей работой. Они же вечно в разъездах по континенту. Девочка же совсем крошка, ей требуется постоянный уход, воспитание и развитие, а моя мама не может стать домашней клушей, как могут себе позволить лишь немногие женщины – жёны по-настоящему состоявшихся мужчин. Мой папа, к сожалению, не из таких. Мама не пожелала существовать на пособие для неработающих матерей и забыть о собственном стремлении к профессиональным высотам.

– Твои родители – аграрии. Какие могут быть профессиональные высоты у человека, всю жизнь работающего в полях? – спросил он, привыкнув отчего-то относиться к семье Лоры пренебрежительно.

– Там, как и повсюду, своя наука, свои достижения, свои победы и свои провалы. Ты ешь хлеб и прочее, даже не задумываясь о том, что это одна из главных основ нашей жизни. Ты можешь осудить и меня за кукушечье, а не человеческое поведение, но я была слишком юная, я должна была учиться, получать профессию. Малышка живёт в детском городке. Я и сама провела там всё детство…

– Оно и чувствуется, – пробормотал он. – Поскольку твои родители никогда не любили тебя по-настоящему.

– Нет! Они любили, любят… моя мама человек с большим и добрым сердцем. Виноват во всём папа. Он испугался, что я пойду по пути тех, кто способен уйти в своей деградации слишком далеко от всех прочих…

Ребёнок после предварительного хныканья жутко разорался. Он буквально глушил все её слова. И казалось странным, что такое маленькое существо способно издавать такие оглушительные звуки. Он разевал свой беззубый, обычно крошечный, ротик так широко, что тот казался пастью какого неведомого инопланетного существа. Рудольф не чувствовал к мальчику ни малейшей нежности. Неважно, чей сын он в действительности, дети в тот момент не казались ему суперценностью. Дети не были ему нужны в принципе. Ни свои, ни чужие. Он не дозрел до отцовства, как и сама Лора в дни своего первого материнства. Он был занят исключительно своими целями, а те не включали в себя ценности семьи и отцовства. Возможно, в этом и крылась причина столь бестолковой женитьбы, воспринимающейся и тогда, и впоследствии, как игра и кривляние в чьём-то чужом спектакле. Опять же на чужой сцене, куда его занесло неведомым смерчем и воткнуло в самое ключевое место, чтобы он изображал из себя статного и положительного героя. А он им не был! Для Лоры уж точно. Скорее уж, как тот хулиган, который решил испортить чужой спектакль, сделав из чьего-то искреннего и серьёзного творчества карикатуру на жизнь.

Его впервые скрутило сострадание к ней. Не её вина, что она родилась в эпоху свободы выбора партнёра как необходимого дополнения для полноценной жизни в свободном от гнетущих пережитков социуме. Друзья-партнёры, кто их считает, кому дано такое право, чтобы лезть с таким счётом в другую жизнь? Вина возникла тогда, когда она полюбила по-настоящему. Само это чувство нежданно-негаданно врезалось в её сердце, как нож в масло. Лишь самую чуточку и позднее времени, в котором учитель философии Александр Иванович воспринимался как обретённый гуру, как спаситель от душевной пустоты. А мальчик Рамон как друг и сокурсник, бродящий по пятам и дарящий многоцветные фиалки – этакую радугу в керамических горшочках, а то и розы, сворованные в парковых цветниках. Её отзывчивой душе требовался и тот, и этот. Они друг друга не отменяли, они друг другу не мешали, не ревновали, не замечали. Они жили не в придуманном мире Лобачевского, где параллели пересекаются. Они – влюблённый Рамон и брат по духу Александр Иванович – не пересекались никогда. А то, что влюбилась она не в гуру «брадолюбивого» – архаичного книжника и не в студента с молочными щеками подростка, а в шального курсанта «сказителя» из серьёзного Союза Космических Академий Земли, так называемого СКАЗА, не требовалось и объясняющих слов для этого. Она преобразилась той весной, как и сама природа вокруг после зимней нищеты. Она окутала его облаком бело-розового цветения собственных душевных садов, где он всего лишь очаровался мимоходом, спасаясь от настигшего разочарования в той, кого на самом-то деле и любил вовсе не шуточно.

Всеохватная отзывчивость, можно сказать, что патологическая, странного существа – начитанной садовницы могла лишь озадачить, но уж никак не стать причиной последующего семейного союза.

«Я без тебя погибну! Я полюбила впервые…», – страдальчески всхлипывала она. И в этой постельной истерии не чувствовалось фальши. Как не могло быть у неё и расчёта. Вцепиться в неустроенного курсанта означало осложнить всю свою дальнейшую жизнь. Что и произошло. Вся его дальнейшая профессиональная устроенность для неё означала как раз неизбежность разлуки. Поэтому, как правило, девушки и юноши, мужчины и женщины из космических структур создавали брачные пары лишь со своими коллегами.

«Я без тебя погибну», – повторяла она, – «Ты необыкновенный»!

«Я обыкновенный. И не надо тебе погибать. Будь рядом, если хочешь».

Рядом же пусто. Та, кто и занимала это «рядом» совсем недавно, выпихнута с этого места за то, что посмела после пустяковой размолвки отправиться на неудачный эксперимент с целью сравнить первого и единственного с кем-то и ещё. И таким образом, поставила знак равенства между собою и садовницей. Существенное отличие сработало не в пользу изменницы. Лоре – «садовнице» по данной той кличке со стороны Ксении, – не за что было мстить. Оформление брачных уз стало злой игрой – фарсом над обеими юными женщинами. В результате этой игры обе оказались не дороги, не нужны, как запорченные марионетки в экспериментальном, дилетантском кукольном театре. Экспериментатор же пришёл к выводу – женщины не просто никчемный пустяк, а то, что засоряет собою душу, экологическая катастрофа для мужской природы. Александр Иванович и в этом оказался прав!

Но рядом уже жил, плакал, пускал пузыри губками-вишенками, образцовый по всем показателям младенец. Он глядел на отца сурово и осмысленно, матери радовался, и очень часто таращил свои чистые и мистические глазищи в загадочные дали собственного будущего, открытого, как говорят те же мистики, святой душе младенца в первые месяцы жизни после воплощения в вещественное тело. При этом потрясая выражением космического сосредоточения на глубинных тайнах, скрытых, не иначе, где-то в самом центре Млечного Пути, с каким глядели на всех без исключения и глаза преподавателя философии Александра Ивановича! Неужели так проявило себя духовное воздействие «гуру» на будущую мамашу? Телегония? Информационное воздействие на некие особые структуры женщины со стороны любящего её мужчины? Не исключалось, конечно, что у молодого папаши в те дни разыгралась паранойя, и кроха-сын не имел к Александру Ивановичу никакого отношения. Лора же уверяла, что Александр Иванович – аскет, сознательно практикующий воздержание от женщин ради высшего просветления разума. Она ничуть не смеялась над своим гуру, она его искренне обожала. Она им восхищалась, духовно обогащалась, если было, конечно, чем. На взгляд Рудольфа «духовный корм» напоминал просроченные консервы.

А ведь подозрение вызывал и чистый юноша Грязнов. Ещё один неудачный эксперимент, но уже самой садовницы. Он привязался как щенок, слонялся по пятам, – смеялась Лора. Стоило раз погладить его лобастую голову, а уж он и не отстаёт. «Сущая ерунда! Ты же сам видишь, он не мужчина. От него молоком топлёным пахнет»! Сопоставление генетических данных отца ли с сыном, матери ли с дочерью и прочее находилось под этическим запретом. Такие данные использовались лишь в случае медицинской необходимости. Например, ради спасения жизни человека. Поэтому ребёнок официально числился его родным сыном. Не исключено, что он им и являлся.

Какие мысли бродили в голове Карины Венд, то есть его матери – бабушки Артура, это отдельная тема. Она нуждалась не во всяком внуке, а только в том, которого произвела бы на свет та, кого он как раз и отринул от себя. Мать, как архаичный астролог, в тишине и тайне под сводами своей музейной башни уловила посыл от звёзд. Плодотворное продолжение её рода связано только с тою, кто живёт на Земле, осиянная нимбом из золотых волос, кто разговаривает по ночам со звёздами как со своими родителями. В чьих глазах отсвет далёкой Галактики, ибо она живёт не только на Земле, а где-то и ещё одновременно. То был бред мамы Карины.

– Её душа многомерна, поэтому обычный человек будет воспринимать такое существо как несколько разных существ. А твоя цветовод из Кубани подобна червяку несытому, подгрызла её хрупкий стебель. Бог накажет ползучую похотливую тварь, но… к сожалению, и тебя заодно, – бредила мама Карина уже вслух.

– Предлагаешь бросить женщину с ребёнком? Пусть социум, как и водится в таких случаях, берёт на себя ответственность?

– Ничего я не предлагаю. Ты уже вырос. Сам решай. Ей не нужен ребёнок. Ей нужен только секс с тобой.

– Не то ты несёшь! – возмущался он. – Секс – кекс! Она любит меня.

– А кого любишь ты?

– Никого, если честно…

Сострадание – да, возникло. Вина? Нет. Ноющее осознание вины проклюнулось позже, но не перед Лорой. Перед той, которой он как раз не сострадал. И какая разница в столь запутанной нежизнеспособной конструкции, кто отец, и где чья-то там дочь. Тут бы и сказать, что личная жизнь в самом начале как-то не задалась. Да ведь сам он считал все те события лишь предисловием к настоящей жизни, что значения особого и не имело для того, что и надвигалось.

Лора могла бы и не откровенничать настолько уж до конца. Никто о первой её дочке, рождённой, по сути-то, почти девочкой, не знал. Не узнал бы никогда. Но она решила быть предельно прозрачной и в прошлом тоже, как и в своём настоящем перед тем, кому стала женой. Она безумно гордилась, что она жена, что он – невозможное, но существующее совершенство, – её муж.

– Такого мужа нет ни у кого из моих знакомых! А у меня есть!

В заключение после его выявленной измены и последующих, обрушившихся на его голову откровений она сказала, – У меня уже нет ни единой тёмной тайны от тебя. Пусть и у тебя их больше не будет.

– Ты уверена, что Артур мой сын?

– Как же ты не видишь очевидного? В кого же он такой красавец? Такой лобастый и глазастый, весь безупречный и белоснежный. У него и запах твой, родной, – и она совала малыша к носу озадаченного папы, не понимающего её нешуточного запредельного восторга. Будущий красавец, а настоящий головастик угодил своей крепкой ножкой папе по носу, что было и ожидаемо.

– Подгузник смени, – сделал он замечание, – он же разбух от такого изобилия.

Она отправилась в маленькую семейную душевую, где продолжала вслух восторгаться ненаглядным «чадушкой». Она, действительно, проявляла чрезмерную заботливость и неиссякаемую ласку матери. Она не могла врать, что сын его кровь и продолжение его рода. Или могла?

Она кормила мальчика разбухшей млечной грудью, страстно шептала, – Ты мой принц Артур, мой синеглазик… – и уже забывала обо всём, охая, когда ребёнок зажимал грудь как тисками беззубыми дёснами. Мальчик таращился ярко-синими глазами в окружающее пространство, полностью погружённый в экстатическое состояние поглощения жизненной энергии, истекающей из сосцов матери. Имело разве значение вообще, а теперь уж тем более, в кого он столь характерно синеглазый? Чудесный и крепкий младенец появился на свет, вот что имело значение. А его мать, она светилась извечной материнской святостью, и он, блудный муж, почти любил её в тот миг…

Незваный англосакс, который хуже татарина

Ностальгический отлёт в земные дали оказался внезапно прерван, – Добрый день! Не помешаю? – Робин по прозвищу Птич, войдя и не церемонясь как с более молодым и младшим по званию, стал с любопытством осматривать его жилой отсек. Но вокруг всё то же самое, как и у всех. Пусть и персональный, но отсек в казарме. Некоторые изобретали себе голографические фантазии, украшающие стены, но Рудольфа это не грело. Реальность, какая она ни есть, весомее пусть и прекрасного, но отвлечения.

Рудольф не успел убрать запись о Лоре. Лора продолжала маленькой дюймовочкой плавать на его столе. Она смеялась, болтала, плевала в ладошку вишнёвые косточки. Весёлая крошечная голограмма покинутой на Земле жены. Робин, прибывший из западного крыла ГРОЗ – Галактической Разведки Объединённой Земли, не принадлежал к высоким чинам в ГР, – то ли не стремился к тому, то ли не соответствовал по своим качествам. Он, скорее, соответствовал тем, кого полупрезрительно именовали «косматыми туристами», или же «челноками ку» и «челноками ка», в зависимости от того, курьер это или карьерист. Он носил фамилию Бёрд, отсюда и прозвище, придуманное русскими коллегами, и о котором сам он мог и не догадываться. Он прибыл на малое время, поскольку цель маршрута была не здесь, а несколько в сторону в колонию землян, опекаемую западным сектором. Обладал он или нет сведениями о том, что Рудольф отметился в его неудавшейся семейной жизни с Ксенией, оставалось неясным.

Птич, он же невезучий «Ка», уставился на Лору, вернее, на её изображение именно что глазами Птича, не злыми и не добрыми, а непонятными и пристальными. В какой степени его прибытие сюда случайность, а в какой камень, брошенный в спину добровольно-ссыльному подчинённому зловредным и злопамятным шефом Вороновым? Чем это являлось – своеобразной потехой Воронова, реальным незнанием Бёрда, кто есть Рудольф? Или же развлечением той сущности, наличие которой признают почти все женщины и лишь немногие из мужчин? Усмешка скучающей в своих информационных Вселенских сетях Судьбы. Или же судьбы – с маленькой буквы?

– Хорошо, что вы так молоды, Рудольф. И плохо, что столь поспешили с созданием семьи. Для космических странников семейный союз – большая проблема. Моя первая жена – она же моя коллега по профессии – погибла вот уже несколько десятилетий тому назад. После своей недавней второй попытки я только утвердился в мысли, что личное одиночество не худшее из зол, с каким приходится сталкиваться в явленной нам Вселенной… – Он внезапно умолк, с удивлением вытаращив на молодого десантника бледные и холодные англо-саксонские глаза.

– В явленной нам Вселенной, – пробормотал Рудольф как эхо, – вы совсем как моя мать. Она обожала это словосочетание. «Рудольф», – говорила она, – «в явленной нам Вселенной всё предельно серьёзно. Вот чего не хотят понять недоучки вроде тебя». При этом она любила цитировать древний Коран, поскольку знала почти все древние мифы человечества, что-то вроде того, «Мы не создали человека ради забавы». Мы, значит, Бог. Я всегда ей противоречил и отвечал: «Никто человека не создавал. Создают роботов и клонов. А древние русские люди считали, что происходят от звёздных божественных родителей напрямую, как и положено детям. Не знаю, как обстояло дело в смысле происхождения у вас, у англосаксов. Не особо посвящён в исторические глубины.

Бесцветные брови Птича, вернее, те места, где они отсутствовали, полезли вверх, морща его лоб с элегантными залысинами, – Если верить вашим же конспирологам, мы, англосаксы, потомки рептилоидов. Поскольку несём на себе историческую вину за все бедствия, в какие вгоняли ваших предков.

– Которых именно?

– Ваших. Обобщённо русских. Русских не в одном лишь этническом понимании, а скорее, в смысле политическом, или так, в плане общей судьбы, Вы же русский.

– Вы самокритичный, что большая редкость среди англосаксов.

– А также романтичный, сиропно-клубничный, архаичный, как обзывал меня друг Воронов.

– Добавлю, что вы к тому же ироничный.

– Самокритичный, ироничный, романтичный, архаичный, хотя и слащаво-клубничный, но в целом отличный! Не так ли? – Бёрд засмеялся.

– На вкус вас не пробовал, чтобы судить о том, насколько вы сладкий или солёный.

– Это крайности. Я человек умеренный во всех своих проявлениях. Не так ли? Воронов озвучивал подобную характеристику как указание на то, что меня нещадно выедали безжалостные женщины, пользуясь мякотью моей души…

– Мякоть души? Забавное выражение.

– Но ведь душа у человека может быть и как недозрелый фрукт, либо жёсткой, либо и вовсе несъедобной. Не так ли?

– Так. Может быть и конкретной отравой.

Бёрд не был лишён мужской характерности, и чувствовалось, что он придаёт большое значение внешнему облику, поскольку выглядел безупречно, не обладая тем, что принято считать красотой облика. Белобрысый, длинноносый и узкогубый, он был переполнен самоуважением, считая, что внешность мужчины важна только для дураков обоего пола.

Его удивление было направлено не на того, на кого он смотрел, а на собственную спонтанную болтливость. Он повертел шеей, как самый настоящий птич, от смущения осматривая пустые стены, – После перехода через нуль-пространство я разбалансирован, утратил сдержанность в проявлении своих эмоций. Но невозможно приспособиться к зависанию над ничто. Не так ли? Простите, если покоробил вас неуместной открытостью.

– Да нормально. Я сам виноват, что не приготовился к визиту ГОРа, меня предупредили, да я забыл…

Вслед за Бёрдом в отсек вошёл Разумов – ГОР, то есть Главный Ответственный Распорядитель земного военного корпуса на планете Трол.

– Ну, как тебе, Робин? Оценил, в какой дворец я его заселил? А он не ценит. Прежде, ещё в самом начале строительства подземного комплекса, тут обитал сам Змеелов! – и Разумов поднял ладонь кверху, изображая, видимо, высоту того, кто тут когда-то и обитал.

– Змеелов? – переспросил Робин. – Слышал, он одним из первых завёл тут семью, взяв себе местную жену. Какого-то волшебного облика была особа, как я слышал…

– Было, было такое, – с живостью откликнулся Разумов. – Мифы и легенды сложены уже и у нас здесь. Только она потом пропала. Ушла гулять на цветущие луга. Есть здесь в горных долинах такие цветы, похожие на павлиньи перья, вот она и отправилась за ними. И всё. Исчезла, как и не было её. А Змеелов с собою хотел её взять. Вроде, на поиски ринулся, да приказ прибыл, срочно вернуться. Он и вернулся. Больше его тут не было.

– Убежала, наверное, – встрял Рудольф, – Он ей надоел.

– Уж не проверишь, кто там кому надоел. Но Змеелов так и не забыл эту Паралею. Так и держал планету под своим контролем, пока… – шеф опять умолк.

– Что пока? – не выдержал Рудольф.

– А хрен его знает, куда он потом пропал. Теперь ГРОЗ возглавляет Вайс. Вроде как, сын Змеелова, вроде как… – и опять молчание. Разумов также принялся изучать голографическое изображение Лоры.

– Вроде как, никуда он не пропал, а просто сменил себе имя. Второе издание судьбы, так у нас это называется. Был Соломир Змеелов, стал Виталий Вайс.

– Соломир? – повторил Рудольф вопросительно. – Имечко, однако… слышал о нём что-то от одной знакомой. Кажется, она рассказывала о том, что так звали её давнего друга…

– Старая, что ли, была? – спросил Разумов. – Знакомая твоя? Если друг давний.

– Нет. Не старая. Я со старыми женщинами как-то не общался. Уж не знаю, в силу каких причин. Хотя, нет. Бабушка была в детстве. То есть бабушка отца, а моя прабабушка.

– Видишь, Робин, как я его устроил? Лучшую резиденцию ему отдал, а он, думаешь, оценил? Будь начеку теперь, Рудольф, вдруг дух самого Соломира тебя навестит ночью?

– Зачем бы ему сюда являться? – спросил Рудольф вполне серьёзно.

– А затем. Печалился он шибко, поскольку та его местная женщина ребёнка ожидала. Он уж и на Землю её с собою склонил отправиться. И разрешение получил. А не сложилось задуманное. Вот он и считал, что потомство его тут вполне может обитать…

Какое-то время все молчали, созерцая подвижное, но немое маленькое изображение Лоры. Оно мерцало на столике Рудольфа в голографическом мониторе. Лицо шефа в отличие от Бёрда простодушное, скуластое, что называется непородистое, но простоватое лишь по виду, поскольку Разумов был необыкновенно умён, выражало любопытство к личному аспекту жизни своего подчинённого.

– Слышал я такую версию той давней истории. Она была выкрадена прежним своим, весьма непростым возлюбленным и умерщвлена им в отместку. Он и самого Змеелова приговорил, да тот как раз и отбыл, – поделился своей осведомлённостью Бёрд.

– Жалко, хотя и давно было, – отозвался Рудольф.

– Есть и другая версия, что этот местный Отелло, всё же, оказался не столь омерзительно жесток. Он её в жёны взял, а вот ребёнка как раз умертвил. Так что по любому, какую версию ни выбирай, нет здесь никакого потомства от Змеелова, – добавил Разумов.

– Ещё страшнее! – возмутился Рудольф, как будто речь шла о событиях, которые с достоверностью случились.

– У женщины с планеты Паралея не родился ребёнок от Соломира, – утешил его Разумов. – Просто потому, что ему не дали родиться. Тут тоже практикуют, знаешь ли, негодную практику для избавления от неугодного потомства…

– Выходит, история не миф? – спросил Рудольф.

– Не миф, – подтвердил Разумов. – Но коли уж такой час досуга у нас выдался, поведаю вам и ещё кое-какие любопытные подробности, можно сказать, полученные из первых рук, то есть уст. Когда-то, в первые годы моего тут пребывания, один весьма почтенный континентальный аристократ, местный конспиролог, рассказал мне – при вполне понятном неведении, кто я есть на самом деле, – что жена его знакомого аристократа Ниадора Роэл была в юности похищена пришельцами из звёздного колодца. То есть нашими предшественниками здесь. Какое-то время проживала в их загадочном городе, то есть в нашем. А спас её от жутких оборотней, то есть от нас – землян, лично Ниадор Роэл, о чём конспирологу и поведал при общении по душам. Когда они вместе проводили сладостные часы в компании падших особ привлекательного облика. Ибо совместное вкушение пороков сближает плотнее, чем дела добродетельные. Негодовал даже спустя годы, какой падшей была в прошлом его жёнушка по имени Ласкира. Но ненормальная любовь толкнула его на брак с нею, и он презрел все условности. Он и добыл у неё любопытные сведения о пришельцах, однако же, запретив ей под страхом кары хоть кому о них рассказывать. Сам он убедился в том, что пришельцам, то есть нам, безразлична страна Паралея, и чем они, то есть мы, заняты в безлюдной горной стране, непонятно. А коли угрозы, как и пользы нет, то и думать о том незачем. Узнал я также, что впоследствии эта фея-путешественница родила мальчика своему спасителю из якобы страшного подземного плена, но лишь спустя несколько лет. Так что, сыном Соломира он точно не являлся. Теперь тот Роэл уже умер, а Ласкира жива, моложава и бодра, несмотря на печали, её постигшие. Там что-то случилось с их общим и единственным сыном, который погиб. А семья сына – жена, дети, сама мать Ласкира изгнаны из родовых владений. В силу причин рассказчику мало понятных, но таковых, к которым лучше и не прикасаться.

– И как же ты соотнёс эту историю с той, в которой был замешан Соломир? – с интересом спросил Бёрд.

– А вот выяснил. Поскольку имел такое задание, узнать о судьбе этой Ласкиры. Личная просьба была о том от самого Вайса.

– Даже если Вайс и был тем Соломиром, к чему ему теперь старушка Ласкира? – спросил Рудольф.

– Ни к чему ему старушка в плане любовного союза, понятное дело. А всё же знать о её дальнейшей участи было ему важно для чего-то.

Запись о Лоре закончилась, но Рудольф не нажал «стоп», и та стала прокручиваться заново. И они опять втроём застряли на изображении той, кто казалась маленькой игрушкой, всего лишь подобием живой девушки. Хотя это и была лишь виртуальная версия земной женщины. Глаза Бёрда, утратив тусклость, очищено мерцали как грань стеклянного стакана, на который упал неожиданно яркий пучок солнечного света. Маленькая голограмма землянки переливалась, как сказочное перо «Жар Птицы», плавя ледники на миг обожжённой его скитальческой души. Лора произвела на него впечатление. Настолько явно, насколько и бесполезно.

Но причина его пристального внимания заключалась не только в том, о чём презрительно помыслил Рудольф.

– Я знал одного русского коллегу, – начал пояснение Робин, проницательно уловив чужую эмоцию, – Совсем молодой и начинающий астроинженер. У него я по чистой случайности, как и теперь, увидел изображение этой же девушки с необычной русой косой. Да и как было не заметить, если девушка во весь рост украшала собою целую стену его личного отсека. И поверьте мне, Рудольф, ваша жизнь уже никогда не будет прежней, даже после вашего возврата. В отрыве от Земли мы необратимо меняемся, и редко кому удаётся сохранить прежние привязанности… – он запнулся. Или мысль потерял, или не знал, о чём говорить, – Не так ли?

– Знал? – зачем-то спросил Рудольф, – А теперь что же? Дружба врозь?

– Парень тот пропал, как многие и многие… – Робин долго следил за изображением Лоры, а поскольку Рудольф отключил озвучку записи, Лора была безмолвна. Она крутилась, смеялась, переплетала свою разлохмаченную косу, а потом обвила её вокруг головы, вроде короны, и замерла, вглядываясь в своё будущее глубокими печально-провидческими глазами. Как будто знала, чем оно всё и завершится. Но почему-то тогда он этого не увидел, не понял, что она действительно стала чудесным подобием, но не секс, а «Сикстинской мадонны». Такой женщине можно было простить всё. При условии, – любя её…

– Ты заметно удивлён моей реакцией на твою жену, – продолжил Робин. – Поэтому, чтобы ты не подумал что-то неправильное обо мне и о ней, я и рассказал тебе о том парне. Поскольку сам я никогда не знал её…

Рудольф фыркнул. И в бреду он не представил бы себе такого, что Лора могла бы подарить даже каплю внимания линялому Птичу. В отличие от трепетной и кружевной Ксении, кстати…

– Тот парень дорожил памятью о той, кто стала твоей женой, как я вдруг узнал. Где-то она выступала, он увидел, потерял сон, ориентацию в пространстве, как там бывает ещё? Хотел расстаться с профессией, лишь бы не расставаться с ней. Так он рассказывал… Кто она? Актриса? Моя мать тоже актриса, но как хобби. Серьёзным содержанием жизни актёрство могло быть лишь прежде…

Изображение Лоры у какого-то друга Робина украшало стену личного отсека? А почему Лоре не быть украшением чьих-то стен? – И что он вам говорил о ней? Любопытно просто… хотя помнить всякие мелочи невозможно даже о себе.

– Я запомнил. Я своего рода коллекционер чужих историй. Тоже хобби. Тренирую воображение тем, что пишу иногда вымыслы о жизни, которая и сама по себе часто похожа на вымысел. Развитое воображение в иных ситуациях спасает, тогда как вроде бы и здравая мысль заводит в тупик. Но я отвлёкся. Там была реальная житейская драма. Не знаю, имею ли я право, но в данный миг, здесь, у всех наших прошлых тайн уже истёк срок давности. Он пытался потом найти её, но его лишили этой возможности. Она начала жизнь с чистого листа, так ему сообщили.

– Надо было думать, прежде чем лезть к девушке- подростку! – выдал он Робину, щуря на него яростные глаза, будто сам Робин и виноват. – Вовремя удрал герой! А то бы привлекли за педофилию! И прощай галактические и прочие великие проекты! Ориентацию он потерял! Вот именно! В какую-то глушь её затащил, в декоративную деревню. Оставленную после съёмок на исторические темы для школьников. Чтобы никто ничего не прознал, не привлёк за совращение несовершеннолетней! Он доверчивой дурёхе поломал всю дальнейшую жизнь!

– Я понятия не имел о том, какого возраста она была. Судя по её изображению, взрослая девушка. Не отличимая от её последних записей, раз уж я узнал… – Робин кивнул в сторону его стола. – Любовь зла, если полюбила козла. Разве я хоть кому адвокат? Я всего лишь упомянул, потому что лицо у неё очень запоминающееся. Не так ли?

Разумов щурился как кот, разомлевший в том же солнечном потоке. Но когда Лора, сбросив с себя образ непорочности, задрала подол алой экзотической туники из «коммунистического флага», Рудольф запаниковал как мальчишка-подросток. Она задрыгала загорелыми гладкими ногами, будто покрытыми золотым лаком, сверкнув белейшей полоской бёдер и отсутствием нижнего белья. Являя свою радостную готовность и открытость ему, а вовсе не потому, что истомил жаркий день…

Рудольф в панике выключил монитор. Запись была интимной. Шеф неловко закряхтел, а Бёрд тотчас же принял невозмутимый вид.

– Одиночество в Космосе и одиночество на Земле – не совсем сопоставимые состояния. Не так ли? – произнёс Бёрд весьма флегматично, или же устало.

Рудольф приказал себе остыть и сразу же остыл, поскольку отповедь была направлена не по адресу, – Простите, кажется, я допустил речевую распущенность в общении с человеком, ни к чему не причастным… – он обратился туда, где уже никто не стоял. Обращение, предназначенное Бёрду, вышло нелепым, поскольку Бёрд успел переместиться в сторону, словно демонстрировал свои способности к молниеносному передвижению. Чего он рыскал по отсеку и чего вынюхивал длинным носом, не Ксению же у него под узкой постелью? Оставалось лишь гадать. Да не было и нужды думать о нём и о его мыслях.

Бёрд снова возник перед ним, слепо глядя в угасший маленький монитор, как будто взывал к воплощению ту, кого ухватил осветившимся взором только что.

– Что вы, Рудольф. Я отлично вас понял и не намерен вас обрывать, если у вас возникла потребность высказаться о наболевшем. Но не надо терять надежды на то, что оставленные на Земле и не решённые проблемы не удастся счастливо разрешить в будущем. Не так ли? Хотя у меня, к несчастью, а может и к счастью? Таких упований давно уже нет.

Нет. Птич никогда не любил Ксению и спокойно, даже с нескрываемой брезгливостью расстался с ней. И хотя сейчас он и сам вызывал у Рудольфа нечто сродни брезгливости пополам с ошеломлением от внезапного визита, чувство сродни тому, как если бы Птич свалился вдруг с потолка, навязанный диалог надо было вежливо завершать.

– У вас много степеней свободы, в отличие от меня, например. Вы же не прикованы распоряжением руководства ГРОЗ, как я, к чётко определённому месту службы на чётко заданное время. Но вы правы, что для меня моя жена утрачена. Я дал ей полную свободу от себя и не думаю, что стал утратой для неё. Поскольку никогда не был её удачным приобретением.

– Удивительно, как синхронно мы с вами думаем о весьма похожих проблемах! – бодро, но с затаённым оттенком вызова, отозвался Бёрд. – А кстати, у вас жена какая по счёту? Исходя из вашей молодости, первая?

– Разумеется, – встрял Разумов. – Когда бы это он успел завести летопись о собственных жёнах, чтобы её тут изучать на досуге? Едва успел выйти из Космической альма-матер, как Воронов угнал его с глаз долой в глубокий Космос.

Едва заметная усмешка тронула узкие губы незваного гостя, который был хуже не только абстрактного и мало представимого «татарина» из старой поговорки, а хуже ожившего кошмара. И усмешка его не подлежала расшифровке, поскольку была обращена внутрь души англосакса – «татарина».

– Ваш земной шеф и мой русский друг Артём Воронов – любитель головоломных шуток. Да я не любитель их отгадывать. Не знал, что встречу вас тут. И вот Рудольф Горациевич вдруг объявляет, что к нему прислан один из лучших курсантов последнего выпуска русской Космической Академии. Его тёзка. Тоже Рудольф. Рудольф Ростиславович Венд. Почему вы не отказались и не обжаловали приказ Воронова, как не соответствующий человеческому праву? Я не говорю закону, а именно справедливости. Если бы я знал, вы были бы тотчас же востребованы в нашем западном секторе. Если русские коллеги настолько не ценят лучших выпускников, то мы это умеем. Вас отмечал сам Вайс, и если бы вы обратились к нему по поводу самодурства Воронова, то избежали бы такого несправедливого разворота в своей судьбе.

Это походило на скрытую ненависть к бывшему «русскому другу» Воронову, сосватавшему ему свою дочь-блудницу и тем самым запятнавшему безупречное лицо самого Бёрда. О семейном позоре Птича знали многие. Стало очевидно, что Воронов пополнил ряды своих врагов. Ледяное лицо без мимики вдруг покрылось воспалённым румянцем, до того и невозможным для подобного человека, что Бёрд опять показался ожившим сновидением. Но ведь кровь в его жилах текла человеческая, и он действительно был разбалансирован недавним космическим перелётом.

– Он посмел не только лишить выбора блестящего выпускника Академии, но и разрушить молодую семью! Это не пройдёт для него без последствий. Он вообразил, что поймал свою русскую «Жар Птицу», потому может позволить себе всё. Хотя Птица не совсем и русская, а только русскоязычная. Не так ли?

– Кто это? Я не знаю, о ком вы…

– Ты знаешь. Ты знаком с нею лично. Не надо прикидываться, как это? Простым Филей. Так? Я же говорю о Рите Бете.

Странно, что им одновременно пришла в голову мысль о Жар – Птице, хотя и по поводу разных женщин. Не исключено, что Бёрд практиковал некие секретные наработки, что считывал мысли, хотя и нечётко. Как многие иностранцы, желающие блестящего овладения чужим языком, Бёрд оказался и знатоком русского фольклора.

– Почему вы не обратились поверх его головы, куда следует? Почему Рита не сообщила о самовольстве Воронова в отношении вас, куда и положено?

– Рита? Она мне кто? Мать или сестра? Она была лишь штатным психологом нашей учебной группы… Куда же именно она могла бы обратиться?

– В Совет ГРОЗ, – ответил Птич. – Разве Рита не являлась тем человеком, кто больше, чем коллега, сестра или мать? Она, как никто из близких или далёких, была осведомлена о достоинствах и недостатках каждого в той группе. Не так ли?

– А я и не знал, что ты оставил на Земле свою семью, – опять встрял Разумов. – В твоей базе данных нет ничего о том, что ты семейный. Видимо, Воронов очень спешил, потому и не все данные занёс. Почему же ты не потребовал отправки в семейную колонию? – Разумов пытался разрядить взаимное напряжение, которое сразу учуял, хотя и не понимал причины. – А ты чего сюда пришёл-то? – обратился он к Бёрду, с запоздалым удивлением приподняв вверх пушистые брови над сине-фиолетовыми, но узкими глазами, словно бы пародировал гримасу самого Птича.

– Ты же сам сказал мне, что прибыл Рудольф Венд – один из лучших выпускников Космической Академии, а он как раз мой земной знакомый. Решил навестить.

– Ты был с ним разве знаком? А! Ну да. Ты же являешься другом Воронова. Как и Рудольф был. Так мне доложено. Семейный друг, невзирая на возрастную разницу. Нет, Рудольф? Не был?

Рудольф стоял безмолвным истуканом.

– Ты же и в дом его был вхож, – дополнил сведения Бёрд. – Воронов нередко приближал к себе наиболее талантливых учеников. Он был, как это? Патриархален. По-русски открыт домом для всех друзей. Не так ли? Как жаль его жену за столь ранний её уход. Она была удивительная. Она была живой и неповторимой душой его дома. У нас, к сожалению, так не принято. Личное пространство дома для посторонних всегда закрыто.

– Так и есть. У вас там такая скука, в вашем быту даже в иноземных колониях! – резюмировал Разумов. – Ну ладно. Не моё дело. Что надумал? – обратился он уже к Рудольфу. – Пойдём смотреть твоё место Судии для тех, кто сам на это напросится.

– Почему вы всё время повторяете «была, была»? И о каком уходе Ники Анатольевны – жены Артёма Андреевича вы только что сказали? – спросил Рудольф у Бёрда, плохо его поняв.

– Как? Она умерла. Ты не знал?

– Откуда же… Как жаль. Отчего столь рано? Как же её дочь…

– Ника умерла внезапно. Природа её болезни так и осталась засекреченной. Воронов никому об этом не сообщал. Они некогда были вместе в одной экспедиции, это всё, что известно. А дочь молода, здорова, да и собою хороша. Что ей сделается. Поплакала и снова вышла замуж.

– За кого это? – Рудольф старался себя контролировать и не проявлять ни малейших эмоций, а вот как получалось, судить ему было трудно.

– Понятия не имею! – в радостной улыбке расплылся Птич. Всё он знал, всё он понимал. – За кого-то, кто и находился рядом на тот момент. Если к тому же учесть её способности в рекламе негодного товара…

– Ну, ты! Юмор свой англо-саксонский засунь себе в штаны, чтобы не высовывался! А то я так тебя разбалансирую, уже по-настоящему!

Лицо Бёрда стало белым и застылым как гипс, и в тот же миг Разумов заслонил его своей широкой спиной, – Тише, тише, – прошептал он Рудольфу как маленькому. – Он, к счастью, понимает русскую речь намного хуже, чем умеет её складно произносить.

– Нет. Не могла она так быстро… Чего врать-то?

– Да тебе-то что до неё? – спросил Разумов, – у тебя своя жена вот-вот замуж выскочит. Надо было тебе выбирать семейную колонию, – и он вздохнул тяжко и ничуть не наигранно. Здесь вдали от Земли не были уместны двусмысленности ни в чём, ни в печали, ни в радости.

– Что это с ним? – спросил Бёрд бесцветным голосом у Разумова, – чего он так зол?

– Он плохо тебя понял. Ты улыбаешься не совсем к месту, а он очень любил Нику Анатольевну.

– Я же ему сказал, что полностью разбалансирован. Я плохо управляю эмоциями. Мне тоже жаль Нику. Я знал её лично. Но на всё воля Божья, как говорят русские. Рудольф, почему ты выкипаешь, закипаешь? От всякого моего слова? – он встал перед Рудольфом, как стойкий солдатик с алюминиевым напылением в слишком светлых и холодных глазах. – Какой именно больной нерв твоей души я затронул? Я того не желал. Прости.

– Да он весь на нервах, – благодушно ответил за подчинённого Разумов. – Первая адаптация к чужому миру, чего же ты хочешь.

– Рудольф, может, я и обознался, и та девушка была лишь похожа на твою жену. Тогда получается, что я возвёл поклёп на неё, сказав о том, к чему она не причастна.

– У неё произошла в юности скандальная история именно с человеком из наших структур. Только её вины в том нет. Была, как вы выразились, житейская драма. У неё, у чистой девочки – драма! А не у того нечистого кобеля – кочевника! За что его и выгнали из ГРОЗ. Как я понимаю. Иначе, как бы он и оказался в вашем международном секторе космических исследований. А на стену её изображение вывесил как напоминание себе же, к чему приводит утрата человечности, даже на почве любви. У нас с нею не было тайн друг от друга.

– Если так, то ты счастливый человек, Рудольф! Может, она дождётся тебя. Ведь есть же ваш общий сын. Не так ли?

– Я запретил ей ждать у моря погоды. Она слишком молода и хороша. Чтобы ждать и с вероятностью не дождаться. Мой сын по любому будет окружён любовью и заботой.

– Рудольф, почему так говорят, у моря ждать погоды?

– Есть версия, что это древняя русско-арабская билингва. Означает, ожидать ожиданием жизни. Никакого моря там и близко нет. Есть лишь созвучие.

– Рудольф, ты увлекался филологией? Ты разносторонний человек. У тебя развитая речь. Это похвально.

Рудольф слегка наклонил голову в знак признательности, скрывая своё пренебрежение похвалой Птича. Разумов сразу же это уловил и стрельнул в сторону Робина улыбающимися глазами. – И каково воспитание, внешняя подтянутость а, Робин? Одним словом, красавчик!

– Да. Он красавчик. Ему не хватает только сдержанности в проявлении эмоций. Но тут я не метатель камней в чужой огород. Я и сам не образец. Рудольф, ты привыкнешь к особенностям жизни в немыслимом отрыве от Отечества. Мы все открыты друг для друга. Всякий другому как святой отец – исповедник. За проступки каются, обиды прощают. Родное доверие, чистота отношений. Всякий день может быть последним. Не так ли?

– У вас отличная русская речь, мой друг Не так ли, – похвалил и посмеялся в ответ Рудольф.

– Моя первая жена была русская. Моя вторая жена… А! – он взмахнул рукой и не договорил. – Если же начистоту души, я иногда плохо воспринимаю нюансы русского языка. Поэтому я среди русских всегда вроде придурка, в лёгкой только форме. Не так ли? Вроде человека с немножко повреждённым слухом, пытающимся петь невпопад со всеми.

– Не напрашивайся на комплимент, Робин, – Разумов очень бережно обнял его свысока своего роста. – Ты изъясняешься намного лучше тех, кто меня окружает здесь. Кроме Рудольфа. У него мать полиглот, а также отец – редкий талантище.

– Тут вы загнули, шеф, – встрял Рудольф. – Мой отец сквернослов из тех, каких редко и встретишь.

– Ты Воронова не слушал там, где его учеников рядом не бывает. А также высочайших иерархов нашей ГРОЗ.

– Сквернословие вносит разлад в тончайшие настройки речевых зон мозга, а значит, и в сам процесс мышления, – важно произнёс Птич, как будто стоял перед школьниками младшего возраста.

– Вот что значит настоящий писатель – добрый инженер человеческих душ! – похвалил Разумов. – Жаль, что я не имею времени для прочтения твоих книг, Робин.

– Горацич, ты отлично знаешь, что я пишу книги для детей. А ты из детского возраста давно выбыл.

Они вышли и углубились в лабиринт, ведущий в нижний уровень подземной базы. Робин искоса поглядывал на него. Будучи невысок ростом рядом с мощным атлетом Рудольфом, а также рядом с двухметровой оглоблей Разумовым, Бёрд казался подростком. Возможно, стараясь снять с лица молодого коллеги мрачность и развеселить его, Робин, улыбнувшись холодным лицом, сказал, – Понятно, почему у тебя была такая кличка в школе Космодесантников. Забавная, но верная. – Слово «кличка» он произнёс с преувеличенным звуком «ч».

– Какая?

– Терминатор. Сказочный киборг, кажется. Ты очень здоров, – согласился он с кличкой с удовольствием.

– Откуда же и знаете? Придумал один малолетний придурок, а все и подхватили… Намёк был на то, что я вроде бездушной запрограммированной болванки и своего ума не имею. Прежде чем повторять, включили бы своё тренированное воображение, что такой обзывалкой мне умышленно причиняли обиду…

В разговор встрял Разумов, бывший начеку, – Детские обиды давно забыть пора, и не лучше ли улыбнуться, чего и добивался Робин, чтобы разрядить обстановку. Чего взъелся-то? Чего он ни скажет тебе, всё не так. Видишь, человек пришёл к тебе с визитом добросердечия, как к выпестованному и штучному ученику своего лучшего друга Воронова.

Рудольфу хотелось в отместку сказать Бёрду о его кличке, но к чему? Это была бы явная глупость и нарушение субординации. Разумов улыбнулся широчайшей, дружелюбной без притворства улыбкой, став симпатичным, задушевным. Чтобы снять возникшее напряжение в молодом подчинённом, он положил руку на плечо Рудольфа и едва кивнул при этом Бёрду, после чего тот отстал.

– Он чего тут? – пробурчал Рудольф.

– Да по линии сотрудничества навязали. Лезут, как и всегда, в чужой огород. А вдруг чего и присмотрят для себя? Ценное? Мы же русские – щедрые вселенские человеки! А я душа «нараспашку» – смотри, мол, какие тайны от друзей. Друзья! В чёрную дыру таких друзей! Даже сейчас, когда такие необъятные миры открыты людям, всё чего-то елозят сзади, по пятам следуют, всё рыщут, как бы чего мимо них ни пронесли! Миф о всечеловеческом братстве – сам понимаешь. А попробуй к ним сунься? Где они гоношатся? Кукиш наш русский – вот что я ему покажу! Да пусть шастает – турист! А тебе что, приходилось с ним сталкиваться? Нет? Да не дуйся!

Как любимая профессия трансформировалась в подневольную участь палача

Разумов увлекал его вглубь лабиринтов подземного города, – Шандор перед своей гибелью успел порекомендовать тебя наверх. Он говорил, Венд твёрд, в меру жесток, не склонен к прекраснодушию и бегству от реальности. Многие тут проваливаются в аутистическое мышление, более реликтовое, кстати. Но тебе, он считал, это не грозит.

– Когда же он успел настолько хорошо меня изучить? За столь короткий срок?

– Опыт, Рудольф, опыт и интуиция, которая обостряется в сложных неземных средах. Опять же развитый психологизм и понимание людей с первого взгляда, если хочешь. – Разумов отворил панель входа в сплошной стене лабиринта. Маленький отсек был почти пуст, – стол, на нём связь-сфера, кресла. В стене были спрятаны ниши с оружием. Следующая панель открыла ещё один отсек. Там, к удивлению Рудольфа, стояла широкая постель и душевая кабинка аквамаринового цвета. Всё. Больше там не было ничего. В следующем отделении был хозблок с роботами, выключенными и молчаливыми, а дальше уже особый отсек с выходом к тайному лифту, вывозящему наверх в ущелье тела тех, кого тут уничтожали – пойманных шпионов, диверсантов и просто опасных врагов, не исключая и тех, кто тут служил. Здесь царила беспощадная дисциплина, и случаев неповиновения ещё не было ни разу, при Разумове.

– Сколько они тут в горах уничтожили наших объектов и людей вначале.

– Как же опыт и развитая интуиция позволили Шандору столь глупо умереть?

– Да разве может смерть быть умной? Он посадил машину у границы пустынь, а там и вскрылся вход в тоннели, буквально в гладкой по виду скале. Внезапно открылся, лазутчики оттуда и выскочили. Шандору также мгновенно всадили пулю в голову, ещё несколько в тело, но бронированный костюм его защитил, а вот голова оказалась у него без защиты…

– Как же так? – изумился Рудольф, – где же был его защитный шлем?

– Да он прогуливался в обычном режиме, поскольку не было и близко никого из лазутчиков.

– Прогуливался?!

– Да, – спокойно ответил Разумов, – гулял, дышал. Мы тут не только воюем, но и гуляем, дышим, живём насыщенной жизнью, короче. А ты думал, что мы тут так и живём в броне, как только покидаем свою обитаемую зону? Та местность была проверена досконально, прежде чем он посадил машину, и никаких указаний даже на малейшую тревогу. А мне он перед тем сказал, что выходит на встречу в условленном месте с одним местным из числа континентальной военной верхушки Паралеи, а вовсе не из числа тех, с кем мы тут и бодаемся время от времени. Тот тролль вовсе не принадлежал к лазутчикам из Архипелага. Шандор был в этом убеждён стопроцентно. А что уж там произошло, не знаю я! Все записи оказались стёрты по причине вовсе не реальной, поскольку объяснений тому я тоже не знаю. Их нет! Кто именно вылез к нему на встречу вместо того, кого он ждал, почему так произошло, не знаю я! Без своего технического оснащения мы тут, не скажу, что беспомощны, но от местных ничем не отличаемся. Мы хрупки и уязвимы! Мы смертны, как и они. К тому же, не хотел я тебе говорить, а скажу. Не умер бы он от такого ранения даже и в голову. Тот удар не был смертельным. Наши врачи вылечили бы его легко. У местных вояк пульки маленькие, и своё гибельное воздействие не всегда проявляют сразу. Кто-то непонятным образом сумел разрезать его шейные позвонки и все нервные проводящие пути соответственно. Но чем и как? Ведь никаких следов внешнего воздействия на него типа удара или боевого приёма не выявили. Только внутреннее повреждение, возникшее как бы и само по себе. Как могло такое быть?

– Тогда откуда сведения, что открылся какой-то там хитро замаскированный тоннель? Может, его с воздуха атаковали?

– Тут ни у кого нет воздушных машин! И не было сроду, если только не брать в расчёт тот ископаемый хлам, который и находят иногда в зоне погибшей цивилизации на Хрустальном Плато. Но она исчезла настолько давно, что все её останки стали прахом, а для живущего ныне населения она даже и не миф, поскольку миф имеет хоть какое-то подобие существования, пусть и виртуального, а ноль, ничто. Подавляющее большинство и понятия не имеют ни о чём. А про тоннель Шандор успел мне сообщить по экстренной связи. Успел сказать отчётливо, что к нему, поскольку он потерял равновесие и упал от внезапного удара вследствие попадания пули в голову, направляется какой-то старый тролль… Не думаю, что он бредил…

Рудольф, поражаясь странным подробностям гибели Шандора, молчал и слушал, понимая, какое сильное страдание до сего времени доставляет шефу Разумову утрата друга. Да и времени-то прошло совсем мало. Разумов изобразил какой-то странный оскал на своём широком и выразительном лице, нечто вроде спазма плача, с усилием подавляемого. Он был добрым человеком, следовательно, обладал и развитой чувствительностью. Но такого явного выхода его личного переживания наружу Рудольф не ожидал и смутился. Он нагнулся, якобы для того, чтобы поправить застёжку у ботинка, чем дал возможность шефу прийти в себя.

– Выходит, тот военный и подставил Шандора? Но зачем? Или он решил, что Шандор является кем-то вроде главного управляющего мозга для всех прочих? И что с его гибелью все остальные уйдут туда, откуда и прибыли?

– Не знаю, – ответил Разумов.

– Почему он поверил тому троллю, к которому и прибыл в такое странное место? – не отставал Рудольф.

– Не знаю, – ответил Разумов.

– Зачем пошёл к нему на встречу без должной подстраховки? Сплошная же недальновидность, если не тупость! Хотя и трагическая…

– Не знаю! – закричал Разумов, сбросив маску своего спокойствия. – Мы все мудрецы, когда смотрим со стороны на уже свершившиеся события.

– У вас есть хотя бы предположения по поводу, как такое могло произойти?

– Предположения на то и предположения, что всегда мимо истины, как правило. А ведь сразу видно, что ты в нашей структуре человек со стороны. Если бы ты проходил свою выучку как прочие с детства в космическом ещё городке, не задавал бы ты мне подобных вопросов. Не потому, что они не правомочны, а потому что ты по уровню своему до меня ещё не дорос. А так, какой с тебя и спрос, как с человека наполовину светского, можно и так сказать, – Разумов говорил уже и без оттенка прежней добродушной иронии, – Тебе придётся здесь пройти через свою мужскую инициацию. Не ту, что с девочками на Земле, а воинскую, настоящую инициацию…

– Разве тут законы первобытного племени, где я обязан проходить дикие инициации? – Странная история гибели Шандора вызывала злость на того, кто не был к тому причастен. Да ведь был! Как можно настолько распускать собственных подчинённых, что они самочинно и без всякой подстраховки входят в непонятные контакты с теми, кто и становится причиной их гибели…

– Инициация понятие не только историческое, оно архетип. Переход в другую возрастную группу с другим уже уровнем возможностей, как и ответственности. Ты не воин и не мужчина, пока не пройдёшь свои положенные испытания, свою пробу на стойкость и выдержку. Знал бы ты, что тут творилось до того, как ты появился здесь. Тут вовсе не игрушечная война была! А я? Думаешь, не убивал? Столько нечисти пришлось устранить, прежде чем наладить здесь сносное функционирование военной базы. Мы сами никого тут и не трогали, пока к нам не полезли из этих червивых гор все эти ядовитые кусаки Паука…

– Так выходит, тот военный тролль был шпионом Паука!

– Не знаю, – ответил Разумов.

– Вы хотя бы вычислили, кто он был? Как выманил Шандора столь далеко от основной базы?

– Не знаю, – ответил Разумов.

– Какие же сведения Шандор надеялся от него получить?

– Не знаю, – повторил Разумов как заведённый.

– Я бы обязательно это узнал. Чтобы свести с ним счёты. Чтобы никто уже не думал, что убивать нас можно безнаказанно! Почему у Шандора была такая кличка «Чёрный Шандор»?

– Не знаю, – ответ уже смахивал на издевательство.

– Он же был светловолосым человеком и абсолютно не мрачным к тому же, – Рудольф, улыбаясь, играл в предложенную игру, а сам кипел от злости на нового шефа.

– Не было у него никакой клички, – тут Разумов солгал. Знал он всё.

– За то, что он возглавлял тёмную сторону нашей деятельности здесь? Понимаю, что необходимую, но ведь бесчеловечную.

– А как иначе уберечь нашу базу от посягательств островитян? Они же понимают только язык превосходящей силы. Они же не понимают, что мы вовсе не претендуем на планету в том смысле, что прибыли её захватить. Боишься, что коллеги и тебя будут обзывать «Чёрным Рудольфом»? Это чтобы со мною не путать.

– Почему бы всех прочих также не привлекать к ликвидации пусть и пленных, но однозначно агрессивных островитян, если есть в этом необходимость? Все поровну несли бы тяжёлую повинность…

– Потому, что у каждого свой сегмент деятельности и ответственности. К чему бы всем обучаться управлению роботом-ликвидатором? Это нелегко во всех смыслах. И весьма ответственно к тому же. Штрафников нельзя допускать к подобной деятельности в силу их определённой личностной ущербности, нестойкости характера, который и стал причиной их прежних проступков. А если бунт? Если непослушание проявит человек, владеющий страшным оружием? Ты серьёзно не понимаешь или просто боишься принять на себя такую нелёгкую функцию? Ты же будешь управляющим центром нашей охранной системы, разумным иммунитетом нашего коллективного организма.

– Ну что же, спасибо, что, наделяя функцией фагоцита – истребителя враждебного микроба, даёте ей столь высокопарное определение.

– Ты обучался-то где? Тебя Воронов не из университета ли гуманитарных наук к себе взял? Ты тут не ради прений по изящной словесности очутился. Тут фил-олухов и прочих благо-ведов нет.

– Я в Космической академии обучался больше шести лет, как вы и сами знаете. Я опередил многих из тех, кто обучались с детства в космических городках и по успеваемости, и по своим результатам на выходе из альма-матер, так сказать. Я входил в особую группу при Воронове, где каждого не только лично Воронов, а более высокие управленцы ГРОЗ считали штучным изделием высокой пробы без преувеличения и похвальбы. Ваша насмешка не по адресу.

– Я понял, передо мной высокий специалист по саморекламе, – Разумов совершенно искренне рассмеялся. Рудольф окончательно опешил, но обиды на весельчака ГОРа не ощутил. Перед ним стоял действительный добряк, каких и вообще-то мало бывает повсюду, а тут встретить такого, да ещё являющегося Главным ответственным руководителем – ГОРом инопланетной базы, уж точно он не ожидал. – Эта земная позолота быстро с тебя слезет, – добавил Разумов, – я же не осуждаю тебя, я только даю характеристику присланному штучному изделию из особой мастерской самой ГРОЗ, – и он опять засмеялся. – Знак качества проставлен самим В. В.

– Каким В. В?

– Виталием Вайсом – главой звёздной корпорации Северного полушария планеты Земля.

– Я его не знал лично.

– Зато он отлично тебя знал. И, похоже, вёл тебя с самого начала, а вот Воронов как раз был им назначен на роль твоего ответственного куратора против своей воли, насколько я в курсе. Не потому, что ты ему не нравился лично, а потому что Воронов не любит тех, кто над ним начальствует, а таковым был Вайс. Ты же был внедрён в ГРОЗ именно Вайсом, причём с нарушением правил и утвердившихся традиций. Ты был уже почти взрослым человеком, да ещё со стороны. Многие сочли поведение Вайса странным, если не сказать вызывающим, поскольку он так и не пожелал никому и ничего объяснять. Чего он давно, впрочем, и не делает, считая себя авторитетом в степени супер. Но мне такого объяснения и не надо. Я слишком давно знаю Виталия Вайса, хотя и не был никогда его другом. А Воронов был почти что моим другом.

Рудольф был немало удивлён и окончательно смутился, – Почти другом?

– По-настоящему Воронов никому и никогда не был другом. Он – эгоцентричен, но он остался на Земле, так что и вести о нём речь незачем уже.

– Мой шеф вначале очень хорошо ко мне относился. И только наши стычки сугубо личного характера, о которых я имею право умолчать, несколько подпортили прежнее отношение ко мне со стороны моего учителя.

– Воронов так и продолжает считать тебя в числе лучших своих учеников, так что обиды на него не держи. Всякое бывает. Воронов прислал мне личное своё сообщение ещё до того, как ты тут очутился, где дал тебе не просто хорошую, а и преувеличенно хорошую характеристику. Он был о тебе намного лучшего мнения, чем ты думаешь. Лгать же Воронов не стал бы и под высоким давлением. В этом случае Вайс не смог бы тебя навязать сюда моим помощником.

– Я буду вашим помощником?

– После Шандора у меня тут таковых нет. И хотя выбора у меня тоже нет, я думаю, мы с тобой найдём взаимопонимание.

– Если вы имеете в виду, что я в родстве с этим Вайсом, то это бред из чёрной дыры! Что-то немыслимое!

Тут Разумов словно бы ушёл в тень. Какое-то время он раздумывал, а потом сказал, – Ну почему же бред? Ведь твоя мать в младенчестве осталась сиротой. Вайса считали погибшим в те времена. И чета Вендов удочерила её.

– Впервые слышу такую информацию…

– Я не буду сочинять о том, о чём достоверно не знаю сам. Ты давно взрослый, и если уж разговор о том зашёл, то так оно и было.

Чтобы не молчать, Рудольф для чего-то спросил слегка подсевшим голосом, – Постель ему тут к чему? – и хотя Шандора уже не было, вопрос оказался построен так, что он продолжает тут обитать.

– А… Ну… – тут Разумов издал звук, – кхе – кхе, – от явного смущения. Вроде как, покашлял. Он оказался в определённом аспекте человеком скромным, то есть чистым. – Мы с тобою предельно откровенны сейчас, и тайн быть не должно. Чтобы снимать хронический стресс, ему позволялось тут пользоваться местными из их «домов любви». Его наземная агентура доставляла ему сюда… иногда! Подчёркиваю, очень редко! – и он опять замялся, выискивая определение для тех, о ком хотел поведать.

– Услужливых девушек? – подсказал Рудольф.

Разумов решал, стоит или нет продолжать щекотливый разговор. – Не девушек в твоём понимании, а жриц местного Эроса. У них там, на поверхности, даже платная любовь имеет свою градацию, как и их общество. Для самых богатых самые красивые и чистые девушки. За ними следят, их лечат, шлифуют внешне. Но потом, и очень быстро, они же там рано стареют, их скидывают вниз по наклонной, вплоть до высылки в пустыни, как и прочий асоциальный сброд. Но Шандор никогда не страдал расизмом, ни этническим, ни космическим, ни уж тем более социальным. А поскольку он овдовел, то и хранить верность ему было некому. У него была при себе считывающая пластина, приложил к предплечью женщины и считал всю информацию наличии инфекций или ещё чего. Я не одобрял. Я очень не одобрял его поведения. Не скажу, что это было окончательное нравственное падение, но определённая утрата прежней личностной целостности, попущение своим инстинктам… Да я же не настоятель монастыря! А у нас и не монастырь.

– Продажная любовь? Он мог так? По виду он мало походил на двуногое животное. Я даже думал, что он выше пола и прочего такого…

– Ангел, что ли? – Разумов усмехнулся, – да нет, ангелом он не был. Разумеется, он не был пропитан низшим сексуальным салом во всех своих порах, как иные, но иногда он функционировал и в этом смысле. Ему требовалась релаксация хоть иногда. Жена погибла, а он был совсем молод. Она была последней из земных женщин, присланных сюда. После мы решили, что незачем.

– А другие как? Ну…

– Все устраиваются, как могут, здесь есть определённая свобода, но опускаться никому не позволяют, сам понимаешь.

– Разве на Троле есть красивые женщины? Они же тут какие-то жалкие подобия людей?

– Вовсе не так. Ты ещё мало что тут видел. Здесь много красивых людей. Потом тут деформированный порочный социум. Специфические мрази из местных бандитских корпораций рыщут и умеют находить прекрасных девушек даже в страшных социальных лохмотьях, не буквальных, конечно. Надо признать, что народ тут опрятен, несмотря на повальную бедность, это если не соотносить их стандарты с нашими. Богатые же тут роскошествуют настолько, что поражают даже наше воображение. Каждый семейный клан живёт в собственных заповедных рощах, в архитектурных шедеврах, в уникальном каком-нибудь природном заповеднике с озёрами и прочими красотами, закрытыми для всех остальных, для простых обитателей. Вот для богатых потребителей они и завели «райские утехи» – диву даёшься, откуда здесь такая красота ещё родится, в смысле женщин…

– Имели возможность оценить?

– Да нет! – узкие глаза ГОРа сузились до щёлочек, в которых сверкнули смешинки, и понять «да» или «нет» он предоставлял ему лично, на усмотрение. – Я ведь тут старожил, Рудольф. Чего ж и спрашиваешь? У нас многие вольные исследователи, в отличие от штрафников, приобретают себе местных жён, покупая им домишки и прочее там… Лишь старина Франк Штерн у нас и живёт постником, хотя и не молчальником. Человек деятельный и многогранных талантов, он после гибели семьи в одной из колоний стал вроде как монах по образу жизни, и остался тут на долгий уже срок…

Рудольфа мало интересовали подробности жизни старого врача, психолога по совместительству и кондитера по призванию на их базе. Зефир и прочие фруктовые желе Франк готовил мастерски, а главное с любовью, но не был интересен ему в остальном. Ему были интересны только люди из их воинского братства, с которыми он жил и служил вместе. Они все, не исключая и его самого, были настоящие мужчины. Между ними и учёным сообществом лежала некая дистанция, и та и другая сторона слегка презирали одна другую.

– Ведь что придумали тролли – кровососы. Для бедноты ввели какой-то изуверский кодекс нравственной жизни, чтобы самим было ещё вольготнее в пороках купаться, а вся вина на нарушителях, вернее, «нарушительницах» этих заповедей остаётся.

– Как же Шандор мог пользоваться бесправными жертвами варварского общества? Заодно с двуногими скотами – местными «аристократами», как они себя величают? Гнусность какая!

– Мы, к сожалению, не уполномочены устраивать им нравственных революций, если они сами не хотят. У них вековая косность, застылая консервация, мумификация, если хочешь, останков прежней цветущей жизни. Не общество, а фоссилии – замещение прежней живой органики неподвижным минералом. Да и потом, чего вошёл в обличительный раж? Тебе же их никто не навязывает. Многие так и живут невольными монахами, не тужат. Командировка, или будем точны – отсидка всего-то два года. Терпят как-то.

– У меня командировка, а не отсидка! Я не штрафник. Перверсий не бывает?

– Нет. Сюда люди извращённого психотипа попасть не могут никак. А вообще-то, у нас есть определённая воля и для штрафников. У нас же не архаичный монастырь и не тайный орден девственников. – тут Разумов взглянул светло, по-отечески, а вопрос последовал неожиданный, – Ты почему на дочери Воронова не женился?

Рудольф опешил поначалу, – Думаете, что я… – но ответил предельно откровенно, – Выбор-то был невелик у меня. Обе б… и, но одна ещё до нашего знакомства прошла через материнство и обрела худо-бедно житейскую женскую мудрость. А другая, избавившись посредством меня от своей девственности, стала уже потом той же ладушкой на буковку «б». Но Воронов воображал, что у его дочери душа из пуха лебяжьего… – тут он замолчал, презрительно сжав губы. И Разумов понял, не простит Венд ему собственной же откровенности. Не полюбит уже как отца родного. И проницательный, он почти зримо увидел, как тот, кого он уже наделил кличкой «красавчик», опустил некий внутренний заслон внутри своей души, за который доступа уже не будет. Это осложнит, конечно, будущие взаимоотношения душевного свойства, но на рабочие-то не повлияет.

«Не дурак он», – размышлял Разумов. – «Пожалуй, природных каратов, то есть талантов, в нём куда как больше, чем у меня будет. Экземпляр весомый уж очень. Парень – редкость, и без огранки сияет так, что в глаза слепит. Но, увы! Со сколами он, с острыми гранями. Царапистый, с уклоном повелевать, речевые центры развитые, – вон какой лобастый! Облик поражает гармоничностью, мужественность сочетается с тонкой лепкой лица, чувствительный, но мимику умеет держать под контролем. Уровень тестостерона зашкаливает, чувственный, девушек любит, но чрезвычайно разборчив на их счёт и без красоток ему будет туго. Возможна сублимация подавленной сексуальности в жестокость. Самооценка здравая, умалять себя не будет никогда, но и возноситься не станет, если не по делу. Правильно сделала дочь Воронова, что ушла от него. Расплющил бы так, что и жизни не хватило бы себя восстановить до прежней и утраченной полноценности. Ой, и дуры же бабы»! – и он загрустил, вспомнив своё, не больное уже, но до конца не отболевшее.

Но сказал другое, чем думал, – Дурак ты, как и все красивые парни!

Некрасивый ГОР Разумов, убеждённый, что все красавчики дураки до тех самых пор, пока природа с возрастом не уравнивает всех, так что и гордится тем, что приобрели не по заслугам, уже не приходится. С возрастом все становятся как игровые кегли, на один фасон, можно сказать. И тут уже другие качества проявляет тот, кому есть что проявлять, конечно.

– Если девушка от тебя убегала, значит, не ту девушку ты приблизил к сердцу. Разумеется, если сердце твоё в тех отношениях участие принимало. Или же, давил ты её, и она не выдерживала твоего несносного характера. У тебя деспотизм наследственный, видимо… Я и сразу не обольщался тем, что мне бесценный дар прислан, алым бантом повязанный поверх шикарной упаковки. Мне, знаешь, по отрицательному отбору сюда шлют. Пустой породой заваливают. Чуешь мою метафору, геолог несостоявшийся? Да ведь по небрежности высших управленцев столько ценных экземпляров находил я в этой как бы пустой породе. Вот и ты… Огорошил я тебя своей откровенностью, да тут по другому не получится. Ты, Рудольф, скажу прямо, экземпляр уникальный, как тот самый алмаз, но мутный пока что. Если отшлифовать тебя, засияешь так, что и рядом с тобой никто не встанет. Потому я и виды на тебя имею. Красота твоя внешняя это пустяк, пусть ею бабы тешатся, целуют и любуются. Мне же другие твои качества потребны.

– Я не обижаюсь. За язык никто не тянул. Буду считать, что такого разговора не было.

– Да разве я тебя обидел? Ты, конечно, можешь отказаться, отслужишь свои два года и на выход. Но не советую. Сразу подняться на пятый уровень без выслуги – это многого стоит. И это лишь начало. Дальше выслуга растёт совсем по другим временным параметрам, чем у простых десантников. Это же качественный переход. Подумай, какие открывает возможности для роста. Когда я отлучусь, ты автоматом займёшь моё место. Будешь тут Главный Ответственный Распорядитель. Почему ты, прости за любопытство, взял фамилию матери, а не отца? Я тут вспомнил, а я, знаешь, любитель истории был в юности. Так вот, в Космической Академии, где я учился, появлялся такой Венд. Теорию возникновения и распада религиозно – политических течений и тайных орденских структур преподавал. Прибывал иногда к нам из центральной Европы. Удивительный был человек, добрейший. Человек будущего, одним словом. Фамилия и вспомнилась, как ты прибыл. Поскольку фамилия-то сама по себе вовсе и не немецкая. Венд – это ещё из старого русского языка. Даже в берестяных грамотах встречаются упоминания таких вот имён. Не твой ли он дед?

– Может, тот Венд, кого вы вспомнили, был всего лишь однофамильцем.

– Не думаю, что все наличные Венды на Земле занимаются историей тайных орденов и религиозными войнами. Хотя и такое возможно. А чем был занят твой дед в период твоего проживания на Земле?

– Он мне не сообщал.

– То есть? Ты не поддерживал с ним близкого контакта?

– Мой дед с того света в контакт со мною не входил, – Рудольф дерзил умышленно.

Разумов ждал пояснений, – Мальчишеский казарменный цинизм тебе уже не к лицу. Ты давно взрослый, раз попал сюда. Значит, дедушка Венд умер?

– Он трагически и нелепо погиб ещё до моего рождения.

– Погиб? Как же случилось такое?

– Из-за собственного технического кретинизма. Не умел хорошо управлять аэролётом, а полетел через океан без управляющего полётом робота.

– Как ты его! «Из-за кретинизма»! Будто мало гибнет технических гениев по причинам глупым и пустяковым. Он был невероятно глубок не только по своей теме, а вообще, в человеческом если измерении. Ты книги его читал? Хотя, о чём я и спрашиваю! Уверен, что нет.

– Нет. Не интересовался проблемами религиозных конфликтов и тайными сообществами никогда. Мать где-то закрыла все его архивы, а я никогда не совал туда свой нос. Моя мать и отец – люди вне той или иной религиозной традиции. Я воспитан в светских культурных традициях.

– Уверен, что такие бывают? Традиции вне влияния религиозных эгрегоров?

Странный уклон беседы шефа раздражал бессмысленностью. И Разумов уловил тень раздражения за вымуштрованным безразличием лица своего подчинённого. Но не отпускал его, рассматривал пристально.

– Утешить мне тебя нечем, – сказал он, наконец. – Легко тебе тут не будет. Ты выбрал не ту профессию, но твоей вины в том нет. Тебя просто сбили с пути те, кто одержимы странной жаждой любой ценой создать собственную космическую династию. И я могу это понять. Я ведь и сам к тому стремился бы, имей я сыновей.

– Мой отец никогда к такому особо-то и не стремился, – ответил Рудольф.

– Теперь твоим отцом здесь буду я. Я буду восполнять тот недостаток воспитания и обучения, какой в тебе и обнаружу в дальнейшем. Ты не фыркай! Ты не один тут такой, другие ещё хуже. Мне, как и настоящему отцу, заранее детей на выбор не приносят, чтобы я мог выбрать лучших. Какие прибыли, тех и принимаю в свою семью, тех и люблю.

– Обещаю, что не стану тем, о ком говорят «в семье не без урода».

– Да ты не подумай, что в чём-то меня не устраиваешь. Наоборот даже. Я такого образцового космического десантника и не ожидал! Думал, что для такого периферийного уголка Вселенной пришлют кого-то попроще, да пожилистей. Ты же дитя, вскормленное избыточным комфортом и, не побоюсь такого слова, заласканное и захваленное чрезмерно. Я бы не удивился тому, что у тебя на Земле остался гарем из прошлых и наличных жён. Ты хорош собой, а вот поиском познаний, как и трудом во благо человечества вряд ли был перегружен. Дед-то твой был другой совсем.

– Когда мне будет под сто лет, и я буду другим.

– Ничуть в том не сомневаюсь. А жаль, что не застал ты своего дедушку в живых. Что не дано ему было и на тебя повлиять так, как влиял он на очень многих. Я помню его до сих пор, а был-то я тогда моложе тебя. Поверь, не часто встречаются такие яркие и талантливые люди. Всегда их до обидного мало вокруг нас. Каждый человек, с кем он соприкасался, менялся в лучшую сторону. Для меня он и стал образцом в моей дальнейшей жизни. Чтобы каждый рядом со мной становился, хоть и на малую толику, а лучше, чем был до встречи со мной.

– И что? Всегда удавалось?

– Нет, конечно, – Разумов вздохнул, – не всегда я и оправдывал свою же фамилию. Так я же тебе о дедушке твоём рассказываю, а не о себе. Лекции его были насыщенны печалью, поскольку мало было весёлого в самом материале, а хохот стоял в аудитории. Он был весёлый человек с печальными глазами. Сколько времени утекло, столько же и кровушки человеческой в той мета исторической реке забвения растворилось. Как она называлась? А, вспомнил – река мёртвых Стикс. Кто её, кровь людскую, в литрах-то измерял? За что только люди кровь свою и чужую не проливали, всё равно, что воду какую. Идеи менялись, названия идеологий, обычаи, обозначения врагов, а кровь всё лилась и лилась. Всё отличия искали, если не по расе, так по убеждениям, если не по уму, так по духу. Да. – Разумов опустил голову, как будто устав от её наполнения историческими фантомами. – Фамилии остались, как атавизм, как географическое обозначение места происхождения предков. Но у тебя отец-то русский. Я его знал, он был один из нас на звездолёте «Альтаир». Он там и женился в первый раз. На Пелагее Бусинке. Она была такая весёлая славная девчонка. Да и он был весёлый славный человек.

– Почему был? Он ведь и есть.

– Для меня был, а так-то для себя и остался, разумеется. Это же оборот речи.

– Впервые он был женат на моей матери. А она никогда не была в Космосе.

– Нет. Твоя мать была у него второй женой. Ну, прости, что я открыл тебе то, во что твой отец не желал тебя посвящать.

– Кажется, я знаю, на ком он был женат. Та женщина на околоземном спутнике… Я отчего-то помню её до сих пор. У неё была такая странная родинка в самом центре лба, как третий глаз. Она была похожа на богиню из какого-то древнего индийского эпоса. Но некрасивая, если начистоту.

– Да. Это она и была. Женщина – уникальный самоцвет, каких и не рождается повторно. Да и все мы неповторимы, хотя и по-разному. Не забыл, говоришь? Её не забудешь. Давно я о ней ничего не слышал, но отчего-то думаю, что встречу, когда придёт время. И тебе она не просто так явилась. Она не подойдёт к кому попало. Она как Судьба с большой буквы. Не знаю когда, но думаю, ты её ещё встретишь. Когда дозреешь, понятно. Она знак того, что тебе нечто начертано нестандартное в твоей жизни. А также, что ты будешь жить долго и, в отличие от Шандора, домой прибудешь живым, а не пеплом в герметичном контейнере. Традиция такая, чтобы пепел развеять над Родиной. Твой отец в силу молодости так и не понял, что за существо стало его половиной. С лёгкостью от неё улепетнул, а когда прочухался, она была уже недосягаема для таких как он, скудных умом и сердцем. Возврата к прошлому уже не могло и быть.

Рудольф был растерян его рассказом о собственном отце. – Не знал, что мой отец когда-то был мужем такой вот некрасивой особы.

– Она женщина – шедевр. И не во внешности одной заключена тайна любви. А жаль, что не случилось у твоего отца прочного союза с нею. Она того хотела, а он… Это большая проблема, когда умная одарённая женщина выбирает себе не того, кто ей и подходит. А вот от другого землянина, что появился у неё после твоего отца, она родила дочь. Пелагея всего лишь использовала его как шатёр от личной непогоды… – тут Разумов опять словно бы ушёл в некую тень. Молчал он так долго, что у Рудольфа возникло даже не ощущение, а понимание, что вся та история как-то напрямую касается самого Разумова.

– Что было потом? – спросил он, чтобы прервать слишком уж затянувшуюся паузу.

– Коли уж сам заговорил, надо и отвечать. Он страдал, как узнал, что совместную дочь она где-то запрятала на Земле, а ему её даже не показала. Он почти перестал её уважать за такое вот кукушечье поведение. Отбыл куда-то потом, да так и с концами.

– Та дочь, которую она спрятала, была вашей? – спросил Рудольф и тут же поперхнулся от собственной наглости.

– Да, – ответил Разумов, явно опешив от проницательности того, кого считал почти мальчишкой. – Та девочка по имени Виктория моя дочь. Я так и не увидел собственную первую дочь ни разу. Такое вот наказание Пелагея мне назначила за оскорбление, которое ей причинил твой отец. Таковы они, женщины. Она возненавидела меня за то, что я видел её страдающей и растоптанной. А вот наш знакомец Вайс встретил её уже тогда, когда она превратилась буквально в бронированную космическую амазонку. Ему она родила уже двух дочерей и позволила задержаться рядом с собою на годы и годы. Или он позволил, что не суть и важно.

– Вайс не является моим знакомцем. Люди такого уровня никогда не снисходят до рядовой десантуры.

– А жаль, что нет у тебя братьев. Судя по тому, каков ты, у Ростислава порода на богатырей, – Разумову явно не доставляла приятности затронутая им же самим тема, и он вильнул от неё в сторону, – А вот у меня нет сыновей, мне на девок везение. Одни дочери у меня… – И почему его так далеко унесло от молодого подчинённого туда, где по представлениям этого подчинённого обитали когда-то глубоко уже архаичные люди. Все представления Разумова о любви и красоте, впитанные им в то время и окостеневшие ко времени настоящему, казались смешными и непонятными.

Рудольф усмехнулся над самонадеянностью новоявленного учителя жизни. Субординация требовала внешнего подчинения, но в душе он затаил превосходство над широкоскулым простаком.

– Мой отец успел и других детей пустить по белу свету уже после развода с матерью. И верите, они все как те же картофелины, от него почти не отличаются внешне. Он же знатный картофелевод теперь. Такая вот странная личная инволюция произошла с его некогда героической жизнью. Я же лишь благодаря своей матери вышел довольно экзотическим фруктом.

Разумов слушал с большим интересом, вообще любя тайны своих ближних, как и самих ближних. – А может, Вайс и не отец твоей матери, – сказал он вдруг. – Пойди, проверь. Все генетические данные человека для посторонних не открыты. И правильно. Нечего нос совать в чужие личные тайны. А всё же, тайны ближнего меня, законченного обывателя в этом смысле, увлекают. Чем человек дышит, чем душа его утешится, чем сердце успокоится, как говорили древние гадалки. Как я могу понять своего соратника и любого прочего коллегу, что со мною тут рядом живёт, если не знаю устремлений его ума и влечений его души? Мне вот было любопытно увидеть, какова твоя жена, оставленная на Земле. Тебе, говорят, везло на красавиц. Такую нелегко забыть. Не переживай, дождётся тебя.

– Не уверен я в этом. Я плохо к ней относился.

– Почему?

– Характер патологический достался от родителей. За это ведь и выбрали тут палачом?

– Ну, каким палачом? Слово-то откопал, историк.

Рудольф напрягся, откуда Разумов мог знать о его увлечении историей? Или случайное попадание в цель. Но он знал и о его земных красавицах, хотя сейчас для них всех земные женщины представлялись красавицами.

– Палач карает без разбора, кого прикажут. А ты будешь Судья и Исполнитель в одном лице. Будешь их допрашивать, шпионов, диверсантов и прочий сброд. Опасный люд, одним словом. Тут в горах попадаются и случайные бродяги, беженцы тут живут целыми колониями, прячутся от своего правителя из Архипелага. Среди них не может быть опасных людей, уже проверено. Хотя мы и держим их под контролем всех. Шандор многих отпускал, потому что случайные были люди, бродяги, знахари какие –то за травами шастают, мало ли. Но в сомнительных случаях лучше устранять. На то ты и будешь с ними разбираться. Как наша иммунная система. Как без этого в чужом и совсем не благостном мире? Шандор зря бы тебя не порекомендовал. Он говорил, ты лучше здесь всех. Ты тут человек случайный, в смысле не такой как остальные, люди зачастую трудные, понимаешь? Ты сильный парень, умный, психологичный и образованный. – Разумов приобнял его по-отечески, – И мне ты нравишься.

Он располагал к откровенности. Зачёсанные вверх русые волосы открывали полностью его широкий лоб, мужественное крупное лицо, даже узкие глаза его не портили. Он выглядел весьма привлекательным. Сильный, правдивый, смелый, очень выдержанный человек даже в сложных ситуациях, которые случались, и не редко, на скрытой от местного населения исследовательской базе землян.

– Я думаю, исходя из своего личного уже опыта, – начал Рудольф, – Что мужчины часто преувеличивают для себя значение своих собственных сыновей. Вот вы переживаете, что у вас нет сыновей, а моему отцу после того, как я вырос, нет до меня никакого дела. И я уверен, что он считает меня полной своей неудачей точно так же, как и я сам считаю его откровенным неудачником. Хотя он человек редких качеств, добрый и умный. И не он один таков. Большинство людей в этом смысле такие же. Даже любя своих детей, всё равно считают, что дети всё же не совсем и удались. Ведь все мечтают о совершенном потомстве, но его никогда не бывает. Так что дочери всегда лучше. С них спрос не тот. Ум или талант женщине не так уж и необходим. Хорошо, если есть, а нет, то и одной внешней привлекательности достаточно.

– А если и красоты нет? Разве детей любят за красоту, ум или талант? Или ты думаешь, что и женщину любят лишь за красоту, за ум и талант?

– За что же? Я, например, некрасивых девушек ни разу не любил. Я их просто не замечал. А вот красивых дур знал предостаточно. Да все они дуры, за редким исключением.

– Да это же мужской шовинизм, Венд! Любовь – мистическое притяжение двух душ, поскольку ни научно, ни рационально она непознаваема, если хочешь. А всё прочее и разговора не стоит. И хорошо, что ты не был ни к кому по-настоящему привязан на Земле. Тебе будет тут проще выносить разлуку с Родиной.

– Шеф, вы любите купаться в озере?

– В «озере грёз», что ли? В ближайшем отсюда? Да нет, – и опять неопределённый ответ давал свободу для толкования. – Я стараюсь там не купаться. И ты не увлекайся. Там что-то не то с головой происходит, и утонуть реально даже недалеко от берега. Случаи такие имеются. Да вот тот же Арсений! Что с тобой прибыл. Его тут из воды почти захлебнувшимся вытянули и чудом откачали. Так он уверял, что его мужик местный топил, когда он за купающейся женщиной устремился. Какая женщина? Откуда? Так он всё забыть её не может. Молодая, а волосы белые как из снега. Альбиноска, так он решил. Но красивая, тогда как альбиносы красотой не блещут.

– Почему альбиноска? У неё чёрные волосы, кажется… И она совсем девчонка, а не баба, кажется…– пробормотал Рудольф неожиданно.

– Ага! – Разумов повернул его к себе, всматриваясь в лицо, будто искал зримые следы умопомешательства. – Кажется или с кем-то столкнулся?

– Стремления к контакту я и не проявлял. Это же тролли местные, кажется…

– Тут поблизости не обитают местные! Горная страна практически не обитаема, а немногочисленные беженцы с континента, а также из Архипелага, живут очень далеко. Да и система контроля и защиты местности, прилегающей к выходу из подземного города, никого сюда не пропустит.

– Кто же тогда едва не утопил Арсения? И откуда взялась очаровавшая его альбиноска?

– Рудольф, не увлекайся одиночным купанием. Не хотел говорить, а скажу. Не один Арсений видел ту русалку с белыми волосами. Я и сам тоже…. Очень уж запоминающаяся она …

Он сам же опровергал свою собственную философию о том, что женщине не важна красота!

– Запоминающимся может быть и урод.

– Нет! Там такое… Не мастак я описывать женские красоты, вот что я скажу тебе. Какой-то печальной мне показалась эта странная Лорелея. И уж точно не девчонка. Я бы своим опытным взором определил её как тридцатилетнюю, если по земным меркам. А так, кто и знает. Я ж не мальчишка полоумный. Понятно, не поплыл за ней следом, как в первый раз её увидел. Издали наблюдал, как она купалась. Она тоже меня видела и не испугалась от слова совсем. Беженка, так я подумал. Забрела как-то. С ней девочка была. Дочка, думаю. Чудесная такая девчушка, хоть плачь, как вспомнил о своих дочурках земных. Правда, не вчера это и было… – он тяжело вздохнул, опустив голову. Опять задумался, или не хотел явить подчинённому нечто сокровенное. – Дочери мои растут без меня, а иные и выросли уже…

«Задумчивый, склонен к глубоким метафизическим размышлениям, а по лицу как есть улыбчивый китайский болванчик» – подумал Рудольф и продолжил свой рассказ, – Я видел совсем юную девушку. Она нырнула и с концами. Я бросился спасать. Она исчезла, как не было. Потом она неожиданно выплыла из-под воды, брызнула в лицо, я захлебнулся, а она опять исчезла. Иллюзия, как думаете? Я потом проверил записи, не было там никого! Но я ж не псих! И кустарники шевелились на берегу, и смех… И дед страшный в скалах появился. Я на него отвлёкся и девушку из виду упустил. Может, не иллюзия, всё же? Только она очень быстро перемещалась в воде, юркая как рыбка… А старик глаза отвёл, как фокусники древности. Я не успел лица её рассмотреть, но она показалось мне прозрачной, будто отражение на воде, живое и смеющееся. Она точно играла. Я не раз там купался, но такое произошло впервые…

– Так, Рудольф. Хорошо, что ты честен. Я это ценю. Дед, говоришь? Опять какой-то дед! Кто он? Здесь на сотни километров ни души, кроме нас, понятно. Беженцы очень далеко отсюда обитают и сюда не добираются. Да вот тот же Арсений уверял, что дед тот летать умеет. Он, вроде, видел его сидящим на скале, на закате. А как он полетел, так Арсений дара речи лишился. Крылья, говорит, развернул как у гигантской стрекозы. Может, говорю, ты крылана за человека принял? Они не малые по размеру, а тебе в сумраке на закате померещилось, что он был с человека. Нет, твердит. Я точно видел. А где доказательства? В записи ничего. Я должен подумать по поводу безопасности. Отныне меньше чем в составе трёх человек туда ни ногой. Усвоил? Да, – повторил он, опять опуская голову. Этот жест был у него знаком глубокого раздумья. Его большая голова казалась в такие минуты головой вселенского мыслителя, отягчённого вселенскими же неподъёмными для прочих думами. – Если, конечно, исключить из всей истории странного старика, то вот что я тут подумал. Голодно вам, одиноко в смысле, может это миражи толкутся вокруг? В душе они вашей, а не в озере. Или старик экспериментирует как-то над нами, насылая видения? Поскольку он как-то привязан к появлениям прекрасных русалок. Да как тут поможешь? Если ностальгия? Внеземная среда опять же. Нагрузка на психику и мозги колоссальная. А жёны остались за пеленой чудовищных туманностей, за смертоносными для незваных и самонадеянных проходимцев звёздами, и сами они, красавицы наши, стали лишь голографическим миражом, и не более того…

Тут Разумов удивлённо посмотрел на Рудольфа, будто молодой его коллега только что одарил его поэтическими метафорами, а не сам он их выдал, – Старик тот не звал её по имени? Или ещё что-то говорил? Он, вроде, общительный. Общается на чистейшем русском языке. Так Арсению показалось, когда он ему крикнул издали что-то по поводу скорейшей встречи. Арсений же струхнул тогда, я же понял, потому и сбежал, боясь контакта с непонятным горцем. Арсений мог бы и не говорить ничего, да он очень уж дисциплинированный. Я ему поверил, поскольку и прежде него были свидетели встреч со старым, как его и назвать-то? Скажем так, «птичем». Ты ничего не слышал?

– Нет. Он молчал, кажется… – Рудольф запнулся, не зная, как рассказать о странном голосе, прозвучавшем совсем рядом с его ухом.

– Я и сам странные вещи там наблюдал. Каюсь. В реальность это никак не вписывалось, только было всё реальнее некуда. Старик завопил, а был он, как и в твоём случае, у скал: «Инэлия! Инэлия»! Имя, согласись, звучит совсем на земной манер. А она, как бы тебе объяснить… тоненькая, как стебелёк, ручки-ножки точёные, зыбкая какая-то, как мираж, что ли. Точно, как ты и сказал! Не прозрачная она, конечно, а зрение как бы размывается, едва на ней взглянешь. Вот только крыльев стрекозиных ей и не хватало, чтобы взлететь и исчезнуть, раствориться в воздухе. Длинные распущенные волосы настолько обесцвеченные, что синяя вода отражалась в них, и они казались голубыми. Ну, есть эльф женского облика. Она стащила свою хламиду, подойдя к самой воде, и вот молниеносно скинула её на прибрежный куст. Я чувствовал себя каким-то преступником, нарушившим нечто запретное, как тот мифический пастух, который подглядывал за купающейся Артемидой…

Рудольф был потрясён уже не столько его рассказом, сколько его осведомлённостью касательно исторических мифов Земли. – Актеон, – сказал он.

– Какой Актеон? – переспросил шеф.

– Имя того охотника, который подсмотрел запретное. Богиня превратила его в животное, в оленя, и натравила на него своих злобных псов.

– А. У неё не было никаких псов. А старик почище твоих псов, как залает! В смысле заорал так, что мне показалось, будто ближайшая скала раскололась и грохнулась в озеро. Вибрация такая возникла, как молотом кто уши мои огрел. Это он меня пугал, отгонял. Я смотрю на него и, вроде, как проснулся, он своим криком вытащил меня из моего сновидения наяву. А женщина и сгинула, пока я рот на скалы разевал. Вместе с девочкой своей. Как будто в те скалы и вошли. Может, там вход, но замаскированный, есть? Я тунику той женщины нашёл. Она не успела её прихватить. Я вначале её принёс на базу. Нищая, простонародная, так сказать. Тряпка и тряпка. Лёгонькая, чистенькая, разумеется, какую и положено фее носить. Запахом трав напитана. Мне стыдно потом стало. Вдруг, думаю, женщине урон нанёс материальный. Где им там, в горах, лишнюю ткань добыть? Обратно принёс, не поленился… – и опять последовала череда вздохов.

– А потом? Встретилась она ещё раз или уже нет?

– Встретилась, но тебе вовсе не обязательно знать продолжение. А ты говоришь «мираж»! Нет. Там что-то другое. – Разумов опровергал себя, поскольку сам и уверял его в иллюзорности купающихся заманчивых ундин. – Мы думаем, что раз мы в горах поселились, то и стали тут законными обитателями? Не наш это мир, а диверсанты сюда ломятся как в прежний свой дом, который мы захватили. Древняя планета, и тайны её древние. Здесь на лицо следы погибшей, но непостижимо высокой некогда цивилизации. А на её руинах, так сказать, досыпает некое впавшее в архаизацию остаточное, осколочное общество, забывшее от былых потрясений всё. И сон его сродни болезни, – летаргии как бы. Вполне себе могущей закончиться уже окончательной их кончиной…

– Мы оказались не в состоянии постичь тайны прошлого и земной цивилизации. Так к чему нам постижение окаменелых уж тайн Паралеи?

– Ты геологию изучал? – спросил Разумов.

– Всего лишь намеревался.

– У тебя тут будет много времени для собственного развития в любом выбранном направлении. Помимо неотменяемых обязанностей, ты тут человек вольный. Так что, советую заняться и тайнами Паралеи, в том числе. Вот я приведу тебе совсем простой пример для наглядности. Представь себе фарфоровую вазу с прекрасным рисунком. Вдруг она бьётся, ну неважно, или кто её крушит по злому умыслу, и остаётся от неё кривой осколок с нелепой завитушкой от былого натюрморта. Вот у моей бабушки – любительницы старины была такая ваза с картиной – натюрмортом. Там был изображён варёный красный рак с клешнёй среди пунцовых и белых роз. Фантазия творца, что ему рациональный смысл? А я её и бабахнул! И никаких тебе роз, а только груда бессмысленных осколков, да нелепая клешня, и та без своего хозяина. И к чему ты эту клешню приклеишь? Так и тут. Попробуй, собери их пазлы в единое и утраченное целое. Ты говоришь, а оно нам надо? У нас своя жизнь быстро – стремительная, и её не хватает на нас самих. А нам замыслы прямо-таки божественные навязывают наши земные вышестоящие умы, в то время как мы не в состоянии отличить в явленном нам мире бред от подлинности. Зачем нам тут обретаться, если мир Трола занят? Не прав ты! Так я тебе отвечу. Остаться для будущего лишь оттиском какого-нибудь трилобита в окаменелой породе, это не та задача, которая поставлена перед теми, кому дан разум. И я тут никому не разрешаю наращивать поверх себя внешнюю ракушку, чтобы в ней прятаться от окружающего мира, какой бы изысканно-перламутровой эта скорлупа ни была. Уяснил?

– Да.

– Как доверившемуся мне человеку, как отец сыну, без официоза, понятно, и субординации я тебе скажу. Тот или те, – ясно же, что это целая корпорация, так что и мозг у неё корпоративный, – послал нас сюда как исполнителей лишь одной из промежуточных целей. Развивать и удерживать в безупречном функционировании свою подземную базу с перспективой дальнейшего врастания землян в местный социум. Окончательную цель нам никто не озвучил.

– Может, это захват власти над всей планетой?

– Не нравится? Будешь бунтовать? Но кому конкретно ты выразишь своё неудовольствие? Мне? Мне точно так же, как и тебе, вовсе не всё понятно. Мне ставят задачи, я их пытаюсь реализовать как исполнитель, хотя сам по себе я человек непослушный и творческий. Мне трудно, но ведь и всем жить нелегко. Сложный мир вокруг нас. В чём-то забавный, но от того не перестающий быть опасным для чужаков, то есть для нас. Поэтому не обольщайся внешней примитивностью здешнего народа.

– Вы так много говорите…

– А как ты хотел? Если мы будем тут молчать промеж себя, то родной язык забудем! А тут, чтобы ты знал, все поневоле полиглотами становятся. Первое время будешь ввинчивать в ушную раковину переводчик, вроде как цыган с серьгой будешь ходить. На такое тут трольский народ внимания особо-то не обращает. Они и сами любители всяческих украшений. Мало ли кому и что в голову взбредёт? Их вычурная мода нам лишь в помощь. И голова болеть будет поначалу от эха чужеродных слов даже во сне! А там освоишься, как и все.

Вечером Рудольф пришёл в столовый отсек, и все замерли, как будто кто-то нажал команду «стоп». Он подстригся под самый корень волос. Это произошло после того, как в конце инструктажа Разумов сказал, оглядев его с ног до головы, опять же не без удовольствия, будто оценивал некое произведение искусства, – Ты со своими белокурыми волосами будешь для них, диверсантов этих, как Ангел их Надмирного Света, пришедший за их грешными душами, – и весело засмеялся.

Череп судьбы как игра, ставшая Судьбой

За ужином ни Разумов, ни Бёрд не появились. После краткого инструктажа в тайном отсеке Рудольф с ГОРом вернулись тем же путем. Разумов даже не скрыл удивления, когда они натолкнулись на коллегу из западного крыла ГРОЗ. Структуры официально единой, но скрытно антагонистичной внутри самой себя. Запад и Восток – два её крыла вовсе не принадлежали одной космической птице. По сути, это были две разные организации, два чуждых по-прежнему мира западного и восточного, но вынужденно единого земного человечества. Сощурив глаза загадочного Птича, Робин Бёрд стоял там же, где они его и оставили в начале дня. Конечно, он отлучался, но вернулся и ждал. Было чёткое ощущение, что если бы не Разумов, то Птич имел некое намерение о чём-то сказать Рудольфу. Птич, человек-птица, так его дразнили за его фамилию Бёрд русские коллеги, в том числе и за определённое сходство с птицей, за выпуклые светлые глаза, за узкий длинный нос. Но не сказал ничего. Разумов так и не покинул Рудольфа, не хотел отчего-то оставлять их наедине.

– Иди, – сказал он Рудольфу, оттесняя Бёрда к стене и загораживая Рудольфа. Словно Бёрд имел намерение наброситься, что могло и насмешить. Бёрд распространял вокруг себя холод металла, хотя металла мягкого и светлого, вроде алюминия, – такой человек никогда не опустился бы до личных разбирательств с мальчишкой, если сравнивать их возраст. Но чего он хотел?

За ужином Франк Штерн – старый врач сказал Рудольфу, – Какой необычный череп у вас, Рудольф!

И все вокруг засмеялись.

– Кажется, я пока что не превратился в скелет, чтобы обсуждать, каков мой череп, – недовольно отреагировал Рудольф, сразу же проникаясь неприязнью к добренькому по виду хрычу.

– А знаете, вам идёт ваша бритоголовость! – с той же сердечностью продолжал доктор Франк. – У вас красивая форма головы, очень характерная. Даже не знаю, было ли лучше прежде. С волнистыми и белокурыми волосами вы выглядели, что называется, героем-любовником из старых фильмов, а сейчас герой космодесантник! – приподнятость тона доктора тоже раздражала. Обращается как к ребёнку, со скрытым превосходством, или того хуже, как к малоумному.

– В верхних уровнях ГРОЗ, многие так делают – бреют голову, как мусульмане в старину, – пробурчал один из мужчин, довольно мрачный по виду, врач-хирург по профессии. – Что за мода непонятная? Говорят, удобно так, но думаю, срабатывает древний механизм, вшитый в человечью природу, – имитация как врождённый рефлекс, свойственный не одним лишь птицам…

Доктор Штерн перебил ворчуна, как бы настраивая всех на благое принятие изменения облика новичка. Будто Рудольф в чьём-либо одобрении нуждался подобно женщине, напялившей диковинный наряд или сменившей свою причёску на некий выдающийся абсурд.

– Вам известно, что в старину по черепу изучали характер? Даже наука такая была – френология, её и дискредитировали, как всегда, политиканы. Хотя, конечно, реально изучали людей, окаменелых в смысле, древних ископаемых по экзокрану и эндокрану черепа, определяя антропологический тип человека. Но самое ценное качество, как выяснилось впоследствии, не изучается по форме черепушки. Самое важное, истинно-человечное свойство наше не зависит от размера и формы черепа. Наша самая высшая надстройка, она не читается в отличие от речевых зон мозга или рассудка по черепушке.

– Какая же? – спросил кто-то у доктора.

– Разумная доброта, нравственность, но именно то, что и отличает человека от рассудочного животного.

– Всё это общие рассуждения, доктор, – вмешался в разговор насупившийся Рудольф, ставший вдруг фигурой для обсуждения. – Что она такое, эта ваша нравственность? – После длительного общения с Разумовым и «подарочка» от лица нового шефа – новой должности новоприбывшему, его мотало так, что даже в процессе ночного сна ему казалось, что собственные перепутанные мысли гремят внутри него как смятые жестянки, – колют, ранят чувствительные ткани. Так плохо не было и после реабилитации всех систем организма по прибытии на Паралею в самые первые часы.

В том отсеке произошёл следующий разговор, – Почему именно я? – он судорожно сглатывал ком вмиг высохшей слюны.

– А кто? – спросил Разумов. – Разве это вопрос солдата? Или ты тут турист, прибывший для ознакомления с новым голографическим интерьером, специально разработанным земными дизайнерами для утехи любознательным, но завязшим в собственной инфантильности половозрелым юнцам? Если турист, то тогда иди, гуляй, наслаждайся красотами, а с первым же попутным звездолётом возвращайся обратно. С последующим выходом за пределы ГРОЗ навсегда. – Разумов убрал с лица дружескую улыбку, а глаза стали железными и отстранёнными.

– При отбытии мне не было дано информации о том, что я стану тут безгласным рабом, на всё согласным, если приказ свыше… – сказал Разумову Рудольф.

– Разве Вайс не посвятил своему любимчику хотя бы пары часов при подготовке его сюда? – спросил у него Разумов.

– Так вы у любимчика и спросите, – дерзил Рудольф.

– А ты не понял, что о тебе речь?

– Причём тут Вайс? Я же сказал, что ни разу его не видел, чтобы близко, не то, чтобы разговаривать.

– Как же так? – Разумов точно ему не верил. – Ты отправлен сюда по личному распоряжению Вайса. Для того, чтобы ты прошёл тут стажировку для более серьёзной работы. В скором времени ты заменишь тут меня. А уж это, друг мой, такая привилегия, которая мало кому в твоём возрасте и доступна. Так что, ты любимчик богов, хотя богов и с маленькой буквы и богов весьма условных. – В глазах старшего коллеги и местного генерала для своего молодого подчинённого промелькнуло что-то, напоминающее усмешку отнюдь не доброго свойства.

– Не понимаю, о каких богах ваша речь? Я никогда не был любимчиком Вайса. Он был ко мне не просто равнодушен, а и не знал обо мне никогда!

– Да? – добродушно переспросил Разумов, однако, настаивая на своей версии событий. – «Но ведь приказ исходил именно от него. О твоём особом, подчёркиваю, не обычном для новичка и юнца статусе здесь. Ты теперь мне ровня, а если сравнить мою выслугу, мой опыт и полное отсутствие всего этого у тебя, коллега?

– Могла выйти некая путаница, – не соглашался Рудольф. – Вайс не мог знать лично какого-то вчерашнего курсанта. Не тот масштаб, чтобы ему лично обращать на меня, не чтобы особое, а самое обычное внимание.

– Смотря о чём речь, – ответил Разумов. – Может, ты уникум какой? Начальству же виднее. Не хитришь ли ты, отказываясь от родства с героическим дедушкой?

– Я? Ему? С какого же бока я ему родственник? И что в подобных делах значит родство, если бы оно и было? Да и нет его! – Рудольф почти задыхался от возмущения таким странным поворотом и без того тяжкой беседы.

– Нет, и не надо. Будто есть о чём горевать. Чего ты трепещешь весь! Значит, у Вайса были свои соображения на твой счёт. Значит, другие были причины, толкнувшие его на то, чтобы именно тебя прислать мне на будущую замену. Значит, он досконально изучил все твои потенциальные возможности и способности, о которых ты сам пока и не знаешь. Но чтобы принять или отвергнуть выбор Вайса, я сам должен проверить тебя на деле. Тут невозможно оставаться тем пряничным человечком, каким ты был на Земле. Тут не праздничная витрина для украшения. Местные особи за пределами нашего подземного «земного оазиса» сожрут и более чёрствого, более жилистого, костистого и несъедобного. Тут надо быть токсичным для них, чтобы выжить. Ты же не думаешь, что проторчишь безвылазно в недрах обустроенных лабиринтов?

– Странно, – пробормотал Рудольф, – Моя мать дразнила моего отца пряничным человечком. Какое странное совпадение….

– Да нет никакого совпадения. Просто я хорошо знал твоего отца. Он сам и шутил, обзывая себя пряничным человечком, – Разумов положил руку на его плечо, словно бы в утешение. – Рудольф, чтобы смыть тень с твоей души, которую я вдруг ненароком уронил… Я же имел в виду, что Вайс как реальный земной старожил, каких мало, может иметь родственные связи, например, с твоими предками. С дедом, например. Даже с прадедом, или с бабушкой. Есть же у тебя бабушка?

– Я знаю свою родословную и по линии отца, и по линии матери. Нет там Вайса ни с какого бока. Иначе, я бы знал.

– Ну и ладно. Оно тебе надо? Или мне это что-то добавит к насущной радости бытия? – Похоже, Разумов даже обрадовался, что никаких родственных связей с высшими управленцами не обнаружено.

– Воронов отправил меня сюда. Он питал ко мне глубокую личную неприязнь. Не хотел оставлять меня на Земле, чтобы не убить при случае, – выпалил вдруг Рудольф.

–Вот как! – воскликнул Разумов. – А он мог! Он личным врагам спуска никогда не давал. Он, несмотря на свою неординарную мощь, человек патологический в некоторых аспектах своей личности. Но не думаю, что ты смог бы стать его врагом. Ты слишком молод и хрупок для этого. Какие такие проступки ты и смог бы совершить против этого бешеного космического титана? Увлёк его дочь? Да это же смешно. Мне Птич тут рассказал кое-что о ней. Расслабился он, как прибыл сюда. Ослабел при перелёте, вот и разоткровенничался. Она постыдная мука его души. Ржавчина, осевшая на сердце. Робина Бёрда знаю давно. Он чистейшая душа, и мути она в нём оставила достаточно, чтобы даже я понял, с кем пришлось ему столкнуться. А ведь он о ней и слова негативного не сказал. Всё вокруг, да около. Сидит она в нём прочно и так, как гвоздь, забитый в страдающую мякоть тела. Мне много слов и не надо, чтобы всё понять. Негодная девчонка, запущенная педагогически собственным же отцом. Отец же не захотел отдавать её в школьный городок, как почти все и делают. Умершую Нику я ни в чём не обвиняю. Она сама для Воронова старшей дочерью была, к тому же психически не очень здоровой. Он вообразил, что будет для дочери таким же превосходным воспитателем, каким являлся для своих будущих космических птиц – учеников. Мы тут предельно откровенны друг с другом, как ты уже понял. И ты будь таким же. Иначе тут нельзя. Всякая личная боль всегда у нас общая. Если же есть что-то до того интимное, что товарищам не расскажешь, для этого есть у нас доктор Франк Штерн. Целитель наших душ, не только и тел…

Он встряхнул несуществующими уже волосами. В столовом отсеке всё внимание присутствующих сосредоточилось на нём..

– Надеюсь, что вы ставите этот вопрос не ради себя, а ради дополнительного просвещения наших молодых друзей, – доктор кивнул на окружающий их молодняк, состоящий в основном из штрафников – юных космодесантников. – Нравственность – индикатор развития. Наличие вектора, устремлённого вверх. Безостановочное движение к тому, что принято считать совершенством, невозможно без опоры на неё. Если она наличествует в системе ценностей человека и проявляет себя в его поступках, с развитием всё в порядке. А если её нет в тех или иных проявлениях того, кто мнит себя мыслящим, то это знак деградации, падения вниз, в низшие формы существования.

– А если человека туда, вниз, толкает необоримая сила? – Рудольф стал ещё мрачнее.

– Какая такая сила может заставить человека перестать быть человеком? – доктор проницательно вглядывался в его лицо, очевидно чувствуя, что с ним творится что-то не ладное. – Человек потому и человек, что стоит выше животных законов. У него всегда есть свобода выбора.

– Так уж и всегда?

– А разве нет?

– Лука вы наш добросердечный! – Рудольф смотрел на доктора с ненавистью. – Читать детишкам лекции о всепобеждающем добре и вечно немощном зле это легко. А если всё сложнее? Намного сложнее…

– Какой Лука? Апостол?

– Не знаю, о каком таком апостоле речь. Не читал, знаете ли, сказок из серии «Религии древнего мира». Я имею в виду один литературный персонаж, впрочем, из той же самой древней серии. Случайно как-то видел в живом музее – театре. Пьеса называлась «На дне». Имя автора странное, – не помню. Бурный? Горный? А! Горький! Так там был один такой добрый всеутешитель Лука-странник. Всё утешал тех, кто валялись на нищенских лохмотьях или на смертном одре без шанса восстать им из скотства и уж тем более воскреснуть. «Будьте, как дети, и откроется вам царствие небесное! Терпите, любите»!

– Что с вами, мой друг? Может, мы пройдём ко мне и продолжим нашу беседу наедине? У вас же есть такая потребность выговориться о том, что и является на данный момент генератором вашей психической бури, – доброжелательно по-прежнему сказал ему доктор.

– Какой такой бури? Вы усмиритель бурь, к тому же! – Рудольф громко засмеялся. Ему слабым эхом ответили некоторые из ребят, мало что понявшие из их странного препирательства.

– В некотором роде это так и есть. Я же психотерапевт, а не только лечащий врач. У нас тут, Рудольф, все овладевают смежными профессиями по своему выбору. Надо сказать, я удивлён вашими историко-литературными познаниями. Ну, надо же, Горький! Буревестник древней революции! Не знал, что есть космодесантники, знакомые с его творчеством.

– Так у меня мать – музейный работник.

– Так она, насколько мне известно, очень далека от русской истории. Она даже живёт на другом континенте, – доктор весьма ловко уводил молодого космодесантника от темы, мутившей тому душу.

– Почему на другом континенте? Она в Европе живёт… – отозвался Рудольф, как-то сразу остывая и удивляясь сам себе. В чём был повинен добрый седовласый дедушка, сидящий напротив?

– Именно. Европа – отдельный континент. Пристыковалась к Русской равнине не так уж и давно по меркам геофизической истории. А Русская равнина – самый древний континент на планете Земля. Потому и устойчивый такой. Археоплита, лежащая на древнейшем закрытом и подземном океане.

– Антинаучно! – встрял один из парней.

– А что научно? – спросил другой. Они о чём-то загалдели, а доктор, довольный, что отвлёк их от Рудольфа, тихо обратился к нему, – И всё же, Рудольф, что же означает ваша личная внешняя перемена? – доктор был любопытен, хотя и подкупал добротой.

– Для вас ничего. А для меня? Я буду «Черепом Судьбы» для тех, кто обо мне сейчас ничего и не знает! – Он ответил вызывающе громко. Но никто его не понял. Все сделали вид, что не придали его словам значения, посчитав их за неудачно сказанную глупость. Доктор вздохнул, – Приходите ко мне, Рудольф. Когда сочтёте возможным…

– Я здоров! – отчеканил он и встал из-за стола, досадуя, что доктор своим приставанием на виду у всех не дал ему спокойно допить вкусный фруктовый компот.

Ночью ему не то приснилась, не то привиделась Лора. Она вошла в его отсек и села на постель, так что осталось непонятным, спал ли он вообще?

– Рудик, – она наклонилась к нему, накрыв его лицо своими длинными и распущенными волосами. На ней было то самое красное платье из «коммунистического флага».

– Тебя послал-то сюда кто? – спросил он, воспринимая провал в трансцендентную расщелину как обыденность и не удивляясь особенно-то.

– Артём Андреевич, – ответила он.

– Воронов? – поразился он.

– Ты так мало знаешь о том, кто он, собственно. А он уже давно не тот Воронов, каким был когда-то до своей экспедиции на Ирис. Он подмена прежнего Воронова на его дубликат! Не совсем, но отчасти так.

– Выходит, я и не знал настоящего. Ведь я стал его учеником уже после того, как он вернулся оттуда. Он сам тебе об этом поведал?

– Нет. Он и не мог.

– А кто же?

– Я не знаю. Кто-то знает, но кто это? Может быть, ты когда-нибудь это поймёшь?

– Зачем же Черепу Судьбы понадобилась такая вот игра? Сбросил меня с Земли, да и забыл давно.

– Он обещал послать тебе моё послание. Вот я и тут.

– Тут? А где это тут?

– В пространстве твоей души! Вот ты чудак какой… а так-то, я дома, конечно. И мы друг для друга пребываем за гранью того мира, в котором мы живём и дышим. Не знаю, как ты, а я поначалу даже дышать без тебя не хотела. Так я убивалась, Рудик! И ведь при ясном беспощадном понимании, что ты-то обо мне не тоскуешь.

– Тоскую… Может, ты теперь останешься? И мы попробуем всё начать сначала уже здесь? Вот увидишь, как хорошо я теперь буду относиться к тебе…

– Смешной ты. Да как я тут останусь? Если меня тут в физической реальности нет!

– Хочешь сказать, что я сошёл с ума?

– Нет. Это другое. Ты потом и сам разберёшься. Только не будешь ты ни к кому хорошо относиться. Не тот ты человек, чтобы женщине было с тобой рядом удобно существовать. Особенно той, которую ты полюбишь.

– Нужда была, любить хоть кого. Да и кем тут можно очароваться? Ты на Земле никому не рассказывай об этой встрече, и я буду молчать, само собой. А то нас точно умалишёнными сочтут… – и произнося всю эту галиматью, он в то же время отчётливо понимал своё же сдвинутое состояние на данный момент. Он пребывал в раздвоенности ощущений и мыслей.

– Я хотела рассказать тебе о том, чего ты не знаешь. Ведь мы с тобой уже никогда не увидимся, Рудик. Я любила только тебя одного. Первое увлечение было слишком уж незрелым, если по существу вопроса. Какой спрос с девушки, которой не исполнилось и шестнадцати? А потом не было у меня никого, чтобы там тебе ни нашептало твоё же воображение или домыслы окружающих. До того самого времени, как возник у нас в Академии Александр Иванович… Ты очень проницательный, Рудик, ты чувствовал всегда… Саша хотел, чтобы я жила с ним на Дальнем Востоке, где он и сам жил. Он вовсе не собирался оставаться в Москве хоть сколько-то долго. Я понимала, что не люблю его, но считала, что у меня уже не будет другого шанса наладить свою разлаженную судьбу. Ты не представляешь, но он даже учил меня разной рецептуре блюд…

При этих её словах Рудольф уловил запах жареных кабачков, когда из них делают блинчики. Это было вкусно само по себе, и он лизнул протянутую ладонь Лоры, сразу же ощутив во рту кисловатый и терпкий вкус гранатовых зёрнышек.

– Саша хотел и дочку мою удочерить. Он навещал её вместе со мною в детском городке… Это же до твоего появления было… Рамон – однокашник, друг, можно сказать, что и подружка. Я его так и дразнила Рамошкой. Веришь, трусы перед ним переодевала на пляже, а он отворачивался и краснел.

– Да ты никогда трусов не носила! – перебил он.

– Как же нет? Без трусов, что ли, купалась? Ты помнишь, как мы с тобой на пляже в Подмосковье впервые сблизились?

– В каком смысле сблизились? Оральный секс не есть сближение, детка. Я не любил тебя и не полюбил потом.

– Сама знаю. Чего ж ты метался тогда?

– Да я забыл тебя на другой же день! Так ты же, как речная пиявка, присосалась…

– На кого злишься? Разве на меня? На себя ты злишься. Когда ты возник на той лыжной трассе, впервые для меня…

– Лыжная трасса? Когда было? Тогда, когда я увидел, что эта самая лыжня была загажена собачьими кучами? Там же собачники гуляли целой толпой. У них там тоже слёт или смотр продвинутых пород вдруг оказался, рядом с холмами, где и катались на лыжах. Как это по-русски! Мешать друг другу при наличии необъятных пространств…

– Неисцелимая русофобия, переданная тебе твоей матушкой. Не помню я никаких собак, хотя собак я очень люблю. Вроде, где-то и слышался отдалённый лай, весёлый смех… Как удивительно, что об одном и том же событии люди помнят настолько по-разному… Знай я тогда, что ты такой же жестокий, как твоя мать, избегала бы тебя. Пробегала мимо, закрыв глаза. Слова бы не произнесла, даже если бы ты меня не аттестовал по тем модулям… Теперь послушай, обличитель русских недостатков, у кого русский отец и кто сам стал отцом русского сына, что помню я. Было так, как если бы на заснеженном холме получить удар молнии в макушку! При том, что вокруг ледяные поля, а небо над тобой синее-синее, как глаза Артура… Невозможность, которая всё же случилась. Я получила нечто вроде сквозного ожога, пронзившего меня от головы до пяток. Наверное, поэтому у Артура такие синие глаза получились, как февральское небо в тот самый день, когда я и увидела тебя. Я не могла сразу же сказать Саше, что не люблю его после того, как тебя встретила. Поэтому я какое-то время встречалась и с ним, и с тобой… я вовсе не питала иллюзий, что ты будешь моим. Всего лишь поняла, что не надо торопиться и связывать себя с тем, кого не люблю, как бы ни был этот человек ценен сам по себе. Даже если ты уйдёшь от меня, надо искать того, кто и станет настоящей уже судьбой. И это точно не Саша… Я жалела его, всё тянула с признанием, что влюбилась в другого. И да! Он мог стать отцом Артура, но им стал ты!

– Отлично. Днём ныряла в бочку к Диогену, где его жалела, а ночью ко мне приходила, плача от безумной любви ко мне, как говорила. Я бы не удивился, что твоя мать и твой гениальный папа скрыли генетический паспорт ребёнка, а мне сунули в нос фальшивку, отлично понимая, что не буду я шарить в поисках доступа в информационную закрытую базу хранения генетических данных землян для того, чтобы удостовериться. А мой ли это сын?

– Он твой. И я показала тебе настоящий генетический паспорт нашего сына. Если бы ты знал, каким понимающим человеком был Саша. Он сказал: «Ларочка, я понял всё сразу, как только увидел его в одной аудитории рядом с тобой. Не надо твоих объяснений. Мне жаль, что я не сумел оказать на тебя в своё время такое воздействие, чтобы ты смогла сказать мне о том, в чём боишься признаться открыто. Мне страшно больно. А ты, Ларочка, очень скоро поймёшь, как неверен и этот твой выбор. Не твой он человек, Ларочка. Ты опять будешь затянута в воронку скорбей». Он называл меня Ларочкой. «Видимо, характер твой, родовые задатки твои программируют тебя на несчастья. Жаль твою дочку. Я успел полюбить малышку. Может твоя мама позволит мне удочерить её, если я найду себе другую жену? Не хотел я жениться, но могу ради ребёнка, чтобы дать Нелли ощущение настоящей семьи».

Я ответила: «Не дадут моя мать и мой отец тебе такого разрешения. Никогда. Да я и сама не пойду на то, чтобы моя дочь жила в чужой семье. Пусть уж в своей родной семье останется, как бы ни была эта семья далека от образцовой. Я и сама почти всегда жила в детском городке. Родители уж слишком загружены работой во благо Земли, а моё благо это так, пустяк, исчезающе ничтожный в их мнении. Будет Родине хорошо, значит и мне тоже. Их и самих так воспитывали. В нашей семье никто особенно-то друг друга не любил, зато все любили земное человечество. Так часто бывает, а я думаю, что это лишь оправдание собственной эмоциональной скудости при весьма просвещённом уме, конечно. Тот мой разговор с Сашей был последним. И отношения наши сразу же прекратились. Он отбыл на свой Дальний Восток. Ведь ты сам, Рудик, настолько сильно меня желал тогда… разве не так? Артур не мог быть сыном другого. Артур твой сын… Его необычная красота дар мне свыше за мои незаслуженные страдания. И не только прошлые, но и будущие. У меня никогда не будет счастья, не будет уже такой любви… ты первый, кого я полюбила по-настоящему. И ты таким останешься для меня навсегда. Неповторимым. Хотя я вовсе не обещаю тебе стать монашкой, поскольку тебе оно ни к чему. Я тоже буду как-то и по необходимости налаживать свою личную жизнь. Вдруг и получится? Но о Саше я и теперь не жалею. Зачем он мне? После тебя у меня уже другое представление о личном счастье, о том, каким должен быть мой мужчина. И потом, отец Ксении рассказал мне уже после твоего отбытия, когда навестил меня в «Сапфире», где я и очутилась, что у твоего деда со странной змеиной фамилией невероятной яркости синие глаза. Только цвет волос светлый, как у тебя. А у Артура волосы как у моей мамы, каштановые. Нет никакой загадки, Рудик.

– Отстань! Я не верю тебе. И почему ты в «Сапфире»?

– Так уж случилось. Отчего-то я вдруг забыла, кто я. Внезапно. Забыла, где мой дом, куда исчез сын, ты… я бродила по небоскрёбу ГРОЗ, искала тебя и Артура, не понимая, что означает это запутанное пространство с неисчислимыми помещениями и уровнями, где я оказалась. Помню, что в руке у меня была запечатанная корзинка с вишнями, но я не помнила, где взяла их. Какой-то симпатичный парень из ГРОЗ и отвёз меня в «Сапфир». Но теперь-то всё нормально со мною. Артём Андреевич оказался очень хорошим человеком, он навестил меня, поскольку сильно переживал. Я же к нему приходила, умоляя отправить меня к тебе. А он выгнал меня. Я вышла из его огромного офиса и сразу забыла всё, кто я и где нахожусь… Уже в «Сапфире» мы долго с ним разговаривали, и он сказал, что у твоего деда синие глаза. Что Артур твой. Он лично видел все секретные данные генетического паспорта нашего сына. Поэтому его возьмут в космический городок, как только он подрастёт. На Троле уже до тебя служил один парень, тоже родным сыном твоего деда был. Блондин с синими глазами по имени Шандор. Эту планету открыл и присвоил себе твой дед. Он создал здесь подземный город. Тут всегда работали и охраняли этот город его многочисленные дети, даже если не знали, кто их отец. Поэтому ты здесь вовсе не случайно. И твой дед считает, что планета рано или поздно перейдёт в обладание его потомкам, – Лора легла рядом, и его привычно потянуло к ней. К тому же он сильно скучал.

– Постригся, – нежно прошептала Лора, – мой желанный… хочешь быть таким же «Черепом судьбы» как твой шеф? Не надо! Ты забудешь меня, и у тебя уж точно будут другие женщины, но я рада, что ты и Ксению разлюбишь навсегда. Пусть не я, пусть будут другие, но пусть не она!

Он попытался освободить её от шёлкового платья-туники, рука охватила грудь, чья форма показалась слишком уж девственной для той, кто два раза успела стать матерью. Но сны на то и сны, что все населяющие их загадочное пространство персонажи способны к трансформациям. Лора превратилась вдруг в какую-то неизвестную ему девушку, очень юную и темноволосую с глазами синими-синими, как у мальчика Артура. И эта девочка доверчиво тянула к нему свои белые, точёной красоты руки и что-то шептала на трольском языке… И в тот самый момент, когда странный сон сродни кошмару вначале, плавно стал перетекать в эротическое сновидение с последующими сладостными подробностями, что-то укололо его шею возле уха.

Он резко очнулся. Включив ночник, он потрогал шею и увидел, что на пальцах остался след от крови. Встав, он осмотрел себя. Царапина была пустячная. Ничего не понимая и даже допуская, что забрался какой-то кровососущий мизерный гад, что было невозможно в столь стерильном месте, он обыскал постель и обнаружил возле подушки… брошку Лоры! Тот самый символ Советского Союза, усыпанный искусственными разноцветными алмазами. Не веря своим глазам, он поднёс брошь к носу, теряя ощущение прочности под собственными ногами. Сев на постель, он уже абсолютно не хотел спать. Так и пришлось погрузиться в рабочий планшет, чтобы отвлечь себя от необъяснимого абсурда.

Целый день он был не в своей тарелке, что называется, и утром почти не ел. Доктор опять участливо следил за ним, так что пришлось уйти из столового отсека. И тут возникший Разумов вдруг развеял все его гнетущие непонятки, забившие сам процесс мышления как ватой.

– Робин перед отбытием велел передать, что положил тебе под подушку подарок твоей жены. Воронов ему передал ещё на Земле. Просил вручить. Как напоминание о ней что ли, чтобы ты не забывал. Не знаю, зачем женщины дарят все эти пустяки. Робин сразу тебе не отдал, ты его чем-то задел, похоже, а потом вошёл в твой отсек, когда ты отсутствовал, и сунул под подушку этот ценный дар.

– Каким образом Воронов тут затесался? – испытывая почти счастье, спросил Рудольф. Разъяснение подобной галиматьи сразу же вернуло ему аппетит.

– Воронов встречался с твоей женой, не знаю уж зачем. Вот она и передала тебе. Очень уж просила по возможности доставить тебе, любимому беглецу. Так что поищи там у себя. Вот же чудак этот Бёрд!

У себя в отсеке Рудольф бросил брошь-заколку, «фибулу», как обозвала её мать, в один из пустых ящиков встроенного в стену шкафа, и тут же забыл о даре ненужной Лоры, к которой во сне испытал такую нешуточную страсть и ошеломительную разрядку, правда уже с другой девушкой, возникшей на месте фантома Лоры. Девушка помнилась долго, настолько была хороша и не казалась той, кого не существует в реальности. Даже встав с постели, он ощущал некий призрачный аромат, оставленный ею, – и это не был запах жареных кабачков, а неведомое веяние чего-то такого, что не подлежало расшифровке. Пальцы хранили в себе остаточное осязание от прикосновений к её коже, к бесподобной юной груди, к пушистым и шёлковым невесомым волосам, вовсе не таким жёстким, каковой была коса Лоры. И ни одна из знакомых девушек или женщин даже близко не была похожа на это придуманное, кем? фантастическое чудо. А при этом начисто забыл весь тот бред, нашёптанный Лорой, как и свойственно всем забывать сны.

Для него не являлось секретом, кто его враг в структуре ГРОЗ – Галактической Разведке Объединённой Земли. Хотя тайный покровитель, если он и существовал, будоражил, как и всякая загадка. А враг никогда не таился.

Затяжной диалог с врагом, наделённым превосходящей силой

– Никогда не таился в своём отношении к человеку, если испытывал к нему неприязнь. Я люблю прямоту. Чтобы тот, кто мне поперёк, всегда об этом знал. И моя более высокая профессиональная значимость перед тобой тут не причём. Я и главнейшим, и старшим коллегам говорю всё, что думаю о них.

Перед самым отлётом его вызвал Глава Российского КосмоЭкспо – Космического Экспедиционного поискового отделения – Артём Воронов. Враг встретил с открытым забралом. Это был огромный человек, совершенно лысый. Из-под огромного лба сияли жизнерадостно и вполне себе добродушно-большие, как у лошади, зелёные глаза в каштановых ресницах. Брови были темнее, сросшиеся у переносицы, но тоже с красным отливом. Дружелюбие, даже вполне искреннее, не обманывало. Все знали, что Воронов прощает обиды только после акта мести обидчику. Его личные апартаменты, несмотря на обширность, оказались простоваты по обстановке и скучны. Он не любил излишеств ни в чём, считая страсть к украшательству женским свойством натуры и презирая сибаритов. Стена-монитор, деловой кристаллический стол, кресла, на столе сфера-связь не только с теми, кем был битком набит колоссальный небоскрёб, но и с прочими коллегами и соратниками, обитающими по всей Земле.

– Садись, – Артём Воронов пил чай, заедая пряником большим и печатным с цветастой Жар-птицей на нём. Хвост у Жар-птицы был наполовину отъеден. Он пил и ел с большим аппетитом. – Пожрать некогда, – сказал он просто и по-домашнему, придвинув ему не чашечку, а увесистый бокал с чаем и новым пряником на плоском подносе. На прянике была изображена царевна в кокошнике, раскрашенная цветной глазурью как открытка.

– От праздника остались. Сказочные пряники. На вкус совсем свежие.

Рудольф вертел пряник в руках, думая с чего её начинать грызть? С головы или с украшенного ягодами подола? Куснул кокошник – корону и засмеялся как мальчишка, сказав вслух, – Каннибал! – и отложил пряник – девушку с отгрызенным головным убором. – Я люблю кофе, – сказал он, чтобы отказаться от угощения.

– Без проблем, – радушно отозвался шеф и сказал через связь, – Ратмир, сделай кофейку, сынок. Тут кофеман у меня сидит.

Вошёл Ратмир, высокорослый и очень стройный человек. Волосы на его голове были, похожи на каракулевую шапку. Он дежурил по этажу на данный момент. Европеоид с поистине африканской шевелюрой. Что за ген вынырнул из его родового котла, где и возникла будущая завязь его жизни? Как у того же Рамона – человека экзотической внешности с русской фамилией Грязнов. Ратмир Быстров, как звали того парня, девчонкам сильно нравился за внешнюю необычность, но жил как устрица – всегда тих, скрытен, загадочен в своих житейских путях-тропах, если вне учёбы. Не враждовал и не дружил ни с кем. Воронова боготворил. Он с блестящей выправкой и достоинством нёс мизерную кофейную чашечку на маленьком подносе. Напомнив вдруг ту самую старинную картину «Шоколадница», где хорошенькая девушка тащит поднос с напитком. У Ксении была даже жестяная коробочка с шоколадом, украшенная такой вот картинкой. Шоколад съели, а коробочку она оставила и хранила там свои пустячки, вроде брошек -колечек.

– Шоколада нет? А то кофе горький, – произнёс Рудольф самоуверенно. – Раз уж намечается взбучка, надо бы и подсластить.

Ратмир растерялся.

– Поищи там, Ратмир, где-то валялся и шоколад. Рита принесла. Тоже любит кофе с шоколадкой, – великодушно отозвался Воронов и взял из его рук поднос с чашкой. – У ребят в дежурке отличная кофемашина. Сам я кофе не употребляю, и прочим не советую. Хотя и не отговариваю. Вон Ратмир глушит кофе литрами. Так, Ратмир? И вроде, жив пока.

Ратмир улыбнулся, после чего ушёл. Вернулся с точно такой же коробочкой, на которой красовалась милая шоколадница в нелепом старинном наряде и чепце. Рудольф повертел коробочку, но открывать не стал, – Швейцарский? А я родной русский шоколад люблю.

– Похвальное патриотическое чувство, да ведь деревья с какао-плодами в России не произрастают, – принял игру Воронов, как кот перед расхрабрившейся мышью.

– Да всё равно сплошь замена натуральных продуктов повсюду на не пойми что, – подал голос Ратмир.

– Возьми шоколад себе, Ратмир, – сказал Воронов. – Девочке какой-нибудь подари. Рита из Швейцарии приволокла с десяток штук, наверное. Они им гордятся, старинный бренд, мол. Я попробовал, дрянь и есть дрянь. Не люблю. Уж и устал им всех одаривать, – и вытянул запечатанную коробочку из рук распоясавшейся «мыши». Ратмир ушёл, прихватив коробочку.

– Пей кофе, ешь пряники, коли шоколад тебе не угодил, – сказал Воронов, – будем говорить по-простому и по душам. Не официально. – И это как раз не сулило ничего хорошего. Если шеф говорил по душам, это и означало выволочку с далеко идущими часто последствиями для провинившегося. Если человек, конечно, не вымаливал ценой неимоверных унижений себе пощаду. Странное дело, но их космический отец любил ломать своих детей психологически. Рудольф взял увесистый толстостенный бокал, не притронувшись ни к чашке с кофе, ни к нелепому прянику. Чай был с добавкой мяты и шиповника, и Рудольф скривился, не вынося чаи с добавками любого рода. Воронов некоторое время молчал, как бы расшифровывая для себя отказ Рудольфа от заказанного кофе. Улыбнулся, явно найдя для себя отгадку. Решил, что это неизжитое подростковое упрямство, нечто вроде нонконформизма – сопротивления превосходящему авторитету.

– Я узнал, что у тебя родился сын.

Узнал он. Знал ещё тогда, когда сына и не было. – Полгода уже как.

– Почему сразу не сказал?

– Зачем?

– Затем, что у тебя есть выбор и ты можешь лететь в колонию, где живут семьями. Тоже не курорт, но тише, хотя выслуга не такая, как на Троле. Планета Трол опасна своей плохой изученностью, там живут такие же люди, как и мы, но такие ли? У них в прошлом шли страшные войны, убившие их планету на треть. Или больше. Наполовину. Там только военные базы и нет женщин, в смысле наших. Ты можешь и отказаться. Ты можешь вообще уходить на все четыре стороны без последствий. Ты, кажется, учился прежде на геолога? Вот и ройся себе в породах, в других несколько структурах, но также летая в иные миры. Чем и плохо?

Рудольф проигнорировал его выпад против себя. Артём Воронов не имел ни малейшего права и возможностей удалить его из ГРОЗ. И он прекрасно знал, насколько такие как он, Рудольф Венд, были редкостью в аудиториях и на учебных полигонах. И всегда понимал, что ему уготована здесь несколько иная будущность, чем прочим обитателям военных казарм. – Жить в колонии для семейных в каком-нибудь благоустроенном курятнике? Нет.

– Ишь ты, в курятнике. А жена и сын?

– И что?

– Что же так любишь свою жену, что не терпится и сбежать?

– Это мой выбор. Личный. – Рудольф отодвинул бокал с неприятным для себя чаем и стал пить крепкий кофе. Но напиток остыл и был горек на вкус. Воронов смотрел внимательно, но без затаённой угрозы. Даже весело. Женщины считали его красавцем, но на взгляд Рудольфа Воронов таковым не был. Он был своеобразно ярок и характерен. Необычен. От него и на большом расстоянии шло излучение силы и власти, избыточной жизненной энергичности, и вблизи он, казалось, сжимал незримыми стальными тросами. Движения становились замедленными, а дыхание будто реже. Воронов явно практиковал некое тайное воздействие на подчинённых. Рудольф уронил чашку и, насыщенный горечью и крепостью кофе вылился на блестящий искристый пол, в котором отражалось помещение, но становясь там, в отражении, тёмно-синим.

– Чего волнуешься? – усмехнулся шеф, – испугался, что закроют тебя в семейном курятнике? Что так любишь жену, что не чаешь удрать от неё? Говорю же, тебе предлагается выбор. Я не хочу сиротить твоего ребёнка. Да ты ведь и сам не хочешь воссоединения с ними?

– Мне важна выслуга лет, и застрять где-то в благополучной и тихой дыре я не хочу.

– Да разве есть в Космосе благополучие по земным меркам? Или безопасность? Ясно мне всё. Не выворачивайся. Не хочешь и ясно всё с тобой. Хочешь воли. А ты совсем другой, чем был твой отец. У того, несмотря на его бешеную эмоциональность, был всё же простой характер. А ты не прост. Не случайно, что и друзей у тебя нет. Не ровня тебе все, так ведь считаешь? Потомственный аристократ, голубая кровь, хотя папа твой и разбавил своей казацкой кровушкой гордую природу твоей матери. И ведь побрезговал простой казацкой фамилией, маменькину взял. Мать вышла замуж?

– Нет.

– И не удивительно. «Гиперборейская богиня».

В какой степени определение было издевательским, а в какой чем-то совсем другим, понять было проблематично, поскольку Воронов ушёл в себя. На короткий миг, но уловленный Рудольфом, миг внезапной и отрешённой печали. Воронов же славился своей нестандартностью во всём. Он мог явить из сокровенных глубин наружу любую и парадоксальную откровенность, а мог вывалить на собеседника такой же неожиданный кипящий котёл гнева и угостить разносом не всегда по мере вины. Рудольф считал его психопатом, не соответствующим своему месту, но Воронов, оправдывая свою фамилию, сидел на своей вершине прочно и уверенно, оглашая подвластные ему пространства зычным карканьем настоящего хозяина, а если было надо, то и долбануть твёрдым клювом нешуточно.

– Ей впору какой-нибудь пришелец из высших миров, да нет у нас таких – не завезли пока. – Он провоцировал, задевая мать Рудольфа, недостойно. Прощупывал на эмоциональную уязвимость. Могучий телесно и недурной внешне этот человек вовсе не был подобием утопически прекрасных представителей человечества объединённой Земли, вроде русского «Дар Ветра» или американского «капитана Кирка» из фантастических миров, как это изображали художники слова и кино в Эпоху первоначального выхода человека в Космос. – Повезло тебе, что у тебя сын родился, а вот у меня дочь… Вот будет у тебя дочь, а что будет, это и к гадалке не ходи, дур вокруг полно! Это мне они не нужны, дуры, тебе-то без разницы. Ты ведь в ум-то их не суёшься, тебе другое их место интересно. Но думаю, и ты поймёшь когда-нибудь, что боль дочери для отца больнее своей.

– И что не так с вашей дочерью? Она замуж вышла. Ребята сказали, за друга вашего из заокеанского подразделения ГРОЗ.

– Ребята сказали, – передразнил Воронов, – когда ты в его постели валялся с нею. Он не я. Он ничего не узнал, к его же это счастью. Он мечтатель, следовательно, дурак! Он пишет приключенческие романы для подростков под псевдонимом «Эрг Ноор», взятым из древнего русского фантастического романа, – хобби у него такое.

Тут Рудольф удивился, отметив совпадение направления их мыслей, поскольку и Дар Ветер и Эрг Ноор были персонажами из книг русского фантаста давно минувших времён.

– Робин светлый, а потому и ранимый человек, – продолжал Воронов. – Он считает, что чувствительность не то качество, чтобы его открывать наружу, поэтому и прячет себя под маской стального человека. Выучился актёрскому перевоплощению у своей матери, а у той тоже хобби – секреты архаичного актёрского мастерства. Я лично не считаю подобные игры достойным занятием ни для кого, поскольку они не способствуют обретению человеком нужной внутренней настройки себя окружающему миру, а только ещё большему разладу в себе. Как следствие возникают разнообразные формы субъективизма, неадекватности самого человека и его не состыковки с объективными жизненными реалиями. Ты знал, что у него русская мать? Возможно, в этом и скрыта причина внутренней конфликтности или разбалансированности людей смешанных кровей, хотя такие воззрения и считаются чем-то вроде расизма. Только кровь тут не главное, в чём я убеждён. Ведь в таких случаях человеческая психика замкнута на разные информационные эгрегоры, порождённые разными культурами и коллективной психикой. Или духом поколений, если хочешь, исторически веками пребывающих в мировоззренческом антагонизме, в который они включают и конкретную психику. Это сложный и долгоиграющий процесс – порождение, существование, борьба и вражда культурно – исторических эгрегоров. Они, эти образования, состоящие из полевых структур, живут дольше, чем породившие их сообщества. Влияние их может длиться и спустя тысячелетия на тех, кто к их возникновению не имеет никакого отношения. И ты, как десантник в чужеземные обитаемые миры, это учти. Воздействие происходит помимо твоего сознания и желания. И только нравственный человек, как наиболее способный к взаимодействию со своими бессознательными уровнями глубокого залегания, способен противостоять разрушительным вторжениям. Это тебе напутствие на будущее. Знания на вырост. Тем не менее, Бёрд мой друг. Поэтому я приложил свои усилия к тому, чтобы освободить его от тех самых познаний, что умножают скорбь, как и от той дряни, которая поселилась в его доме. Пусть она и моя дочь. Натворил ты с нею дел.

– Почему я?

– Потому! Превратил её в какое-то перекати-поле. А девочка какая была! Звенела по утрам, когда вставала, как птичка хрустальная. Дом мой озаряла, я думал, она для матери своей исцелением будет. А что теперь? Она превратилась в тень-скиталицу без радости и без смысла.

– А я причём? Все ваши претензии это по ведомству Творца, что сотворил её такой, а я и сам через неё чуть шею себе не свернул…

Ночью она позвонила ему и плакала, требуя приехать к ней в дом матери. Он хотел спать, но прибыл к ней. Она вышла в лес у дома. Стояли возле сосен. Было тихо и прекрасно настолько, что хотелось возврата в то прошлое, где всё было ещё впереди. «Я навсегда ушла от Робина», – сказала она. «И в который уже раз навсегда»? – спросил он и добавил, – «Завтра вернёшься»…

– Да она у тебя и с рождения вывихнутая была, голова на шее твоей! По наследству такая тебе досталась от древней рыцарской шпаны, видимо! – Глаза Воронова уже не светились дружелюбием, а метали зелёные и разящие молнии. Легко краснеющее, как у всех рыжих людей, лицо побагровело, даже на лысине проявились пятна. – Там вдали от Земли, может быть, ты и поймёшь всё! Хотя не дано таким, как ты и мать твоя, понять что-либо в страданиях человеческой души. И не случайно камни вы с нею любите, каменные кристаллические души!

– Мать попросил бы вас не трогать. Как бы и ни к чему здесь.

– Да что тебе мать! Ты и её не любишь ни черта. Ты вот и сына своего, малыша, бросаешь, и жену, не такую как моя дочь. Любит тебя, я слышал, с ума по тебе сходит. И что? Кого ты любишь? Только себя! Самое место тебе там, в том инопланетном террариуме. Там такие же, как ты, хвостами своими между собою схлещиваются. Вот и будешь с ними воевать.

– У меня нет никакого хвоста. Это у вас что-то со зрением.

– Шутник! – Артём Воронов оскалил крупные, и тоже будто лошадиные, зубы, изображая веселье. – Как твой начальник я выше личного к тебе отношения. Я ценю твои качества – работоспособность, дисциплинированность, ум, физическая мощь. Поэтому такие как ты там необходимы. Так что служи. Надеюсь, всё же, ты изменишься к лучшему и будешь способен оценить свой прошлый загул на Земле со стороны. Ты всё же молод, а молодость имеет право на ошибки, потому что у молодых есть время всё исправить. Да и моя дочь, надеюсь, тебя благополучно забудет.

– Я её уже забыл. Вы ведь этого всегда хотели?

…Целый час они колобродили по лесу, по шишкам, по опавшим иглам, по едва прощупываемым дорожкам. Он ей сказал, – Я понимаю всё происходящее как ерунду, но я не могу себе запретить желать тебя. И хотя я тебя ненавижу, такое чувство, что ты единственная женщина на планете, а все прочие вокруг меня только подделки под тебя». Он обнял её, или она его, – объятие было обоюдно горячим – и бормотал, – Я не могу тобой насытиться..

– Не надо мной насыщаться. Люби меня…. – такая вот озвучка обоюдно-цепкой нежности, наверное, являлась и пошловатой. Но других слов не было. – Робина жаль, – сказала она.

– Да иди и жалей своего Робина! – заорал он, – Кто тебе мешает? Возвращайся и продолжай свой обман

– Это не то. У нас с ним взаимный самообман, – ответила она. – Если я уйду от него, ты уйдёшь от неё?

– Нет, конечно. Она мать моего сына. А ты кто?

– Какой же выход из этой дрянной ситуации? – спросила она.

–Мне незачем искать какой-то выход оттуда, куда я пришёл по доброй воле. Ищи сама свои выходы из собственной путаницы, только меня оставь, наконец, в покое! – после чего ушёл, оставив её в условной чаще, откуда она нашла бы дорогу и с закрытыми глазами. Это был родной лес возле её родного дома.

– Моя Ксения глубокая девочка и в своём полудетском неведении понесла свои дары в проходной двор, где гуляют сквозняки. Ты-то что понимал в ней? Был способен понять разве? Всё расхитил без смысла и бросил в непотребную мусорную кучу. Нечем тебе было её понять, не развился ты до подобного понимания. А ты ведь думал, что я твой враг из-за Риты? Нет, конечно. Ты мне, златовласый херувим, не соперник. И быть им не можешь. А дочь свою я тебе не прощаю как отец. Но мстить не собираюсь. Отмщение, как говорят верующие люди, Богу. А мне лишь служба твоя нужна. И не мне, а нашей Земле, человечеству, выражаясь высоким стилем. Много чести тебе месть такого человека как я. А ведь и кличку-то тебе девушки придумали: Мерлин. Да какой ты Мерлин? Ты дракон, им недобитый!

Рудольф почувствовал злобу на Ксению. Откуда папаша узнал об интимной кличке, данной Лорой? Только Ксения знала. Лора не стыдилась иногда называть его так и при Ксении, не зная об их прошлых отношениях ничего до времени. Так было ещё до того, как он и Лора стали семьёй. В то время отношения с Ксенией иногда тлели до полного, казалось, истощения, а то вдруг бурно вспыхивали, обжигали всегда новым жаром и лишали возможности всякого анализа. А у Лоры отчего-то мутнело зрение, тупело всякое понимание ситуации, глохла женская интуиция. Подруги о чём-то же ей шептали? Но ей и слух отказывал.

– Это шутка. Детство же играло, сами знаете где… – произнёс он в ответ недружественному подавляющему шефу и учителю.

– То-то от твоих шуток дети появляются, тебе и ненужные. Не думай, что я от Ксении узнал обо всём. У меня свои источники.

– Прослушка была в её браслете?

– Тебя не касается это! Моя дочь, и я как могу, пытаюсь её защитить от таких Мерлинов. А кто мне придумал кличку «Череп Судьбы»? Ведь ты. Я знаю. Все и подхватили. Но для тебя я и буду таким Черепом Судьбы. Погубить не погублю. Но наставить тебя на путь истинный хотелось бы.

– Чем же лучше для вас все прочие?

– Тем, что я их в чистой постели своей несовершеннолетней дочери за шкирку не ловил. Забрался, ниндзя! Выучили на свою голову. Эти приёмы надо для врага применять, а не для того, чтобы к девушкам шастать. Ну, там-то в дальнем мире не разгуляешься. Не к кому там. Кто там? Не знаю. Не думаю, что тебе они по нраву будут, ценитель. Ладно, катись! Надоел ты мне. Отдохну хоть от тебя. Да и Земле легче будет. Чем больше скинем с неё таких как ты, тем лучше.

– Не слишком ли смело решать от имени всей Земли? Насколько мне известно, у вас не те полномочия.

– Они у меня как раз те самые. Не нравится – иди в геологи, каменщик

– В каком смысле «каменщик»?

– В том самом, в каком ты любитель ночной конспирологии. В постельном смысле. Ну, я понимаю, раз уж так оно всё свершилось однажды, – сам же я был молод и не обуздан, – кто мешал вам жить по-человечески? Кто тащил вас в разные стороны друг от друга, а затем бросал друг на друга с такой же звериной неудержимостью? Вы о тех, кто с вами рядом оказался по вашей же прихоти, могли бы хоть немного подумать? Моя дочь, как ты говорил, психопатка, – хорошо, примем за факт, – а ты-то сам кто?

И тут его укусила та самая муха, но, понятно, никаких мух и прочих комаров – насекомых в здании не было, ни единого экземпляра, если только сухие пауки висели в пустующих своих сетях в технических многоуровневых подземельях небоскрёба ГРОЗ. Субординация уже ничего не значила, – Исходя из инсайдерских источников у вас не только дочь, но и два сына в наличии.

– Да. Есть. И не два сына, а много больше, – отозвался он спокойно, изучая его так, словно хотел видеть на просвет. – Но дочь у меня единственная. Не получается у меня отчего-то столь ювелирная работа, как дочерей ваять. Тебе известно, что пол ребёнка всегда определяет отец? И не те ли это «инсайдерские источники», с которыми ты практикуешь лёгкий и ни к чему не обязывающий секс? Я от своих детей никогда не отрекаюсь. Даже если их родительница и не питает ни малейшей благодарности и верности человеку, давшему ей счастье материнства и сопутствующее этому состоянию материальное благополучие. Источник! Да в этот источник только ленивый не нырял. А она из святой семейной обители, где детей надо растить, устроила приют для таких же бродяг. Детей скинула социуму, в дом детства, поскольку свободная женщина – индивидуум, хотя правильнее, индивиду –ноль, а не ум. И я ещё добряк, что не сбросил её вниз головой с небоскрёба за тот позор, что она мне учинила. Да к её счастью внизу страховочное силовое поле имеется, не прежние времена, не выкинешь, как ни мечтай. Так что по поводу «инсайдера» ты загнул. Все знают об этом.

– Ксения не знает, Рита не знает, жена ваша Ника Анатольевна…

– Рита слишком горда, чтобы желать знать о том, что её высокого ума никак не касается. А Ксения слишком умна для своего возраста, чтобы с тобою отца своего обсуждать. Я этот «инсайдер», как ты говоришь, сам от себя отторгнул. Пристроил в казармы по хозяйственной части следить за роботами-уборщиками и прочей чистотой вплоть до постельного белья у курсантов. Самое ей там место. Потому что у неё застёжки нравственной в причинном месте не оказалось, чтобы иметь ей приближение к человеку такой космической высоты как я. А я женщин своих, как и своих солдат, в безупречно застёгнутом виде люблю. А ты, недовылупившийся ещё головастик, и одной жены не заслужил, так как не имеешь мужской ответственности за женщину, которая рядом. Ты не дорос до понимания многого. Ты по другой нравственной шкале ползаешь. А то сидит, судит в душе того, до кого тебе как до звёзд пока. Я по своему опыту и статусу могу и больше жён иметь. Потому что я не только имею силу, но и несу ответственность за ту, кому позволяю рожать от себя детей. Удивлён моей откровенностью?

– Скорее, шокирован её неуместностью для данного места. Но на откровенность отвечу откровенно же. Вы буквально космический Юпитер!

– Ого – огонь! Взвился-то как! Пользуешься моей добротой? Юпитер не Юпитер, а рождаемость поднимать необходимо. Люди должны рождаться, как ни заносит наших женщин в сторону от их прямого природного назначения. Не хотят они рожать! Нельзя заменять полноценных детей любви лабораторными биороботами! Тут я даже тебя поддерживаю, в том смысле, что чем раньше и чем больше наплодишь детишек, тем лучше. – Гнев оставил Воронова, но его зашкалившие за всякую норму откровения лишали дара речи и способности осмыслить то, что он неожиданно высыпал подчинённому на голову. – Твоя эрудиция, видимо, у тебя наследственная.

– Эрудиция не может быть наследственной. Она может быть лишь благоприобретённым качеством.

– Да что в тебе есть благого? Толку-то от твоей «благо» эрудиции. Пустяковина она, как и сам ты, медь звенящая.

– Так, по-вашему, нравственность имеет иерархию? Ниже, выше…

– А по-твоему? Ты думаешь, что дикарь на Троле и ты имеют одну нравственную оценочную шкалу? Да совсем ещё недавно и у нас на Земле какой-нибудь лесной человек из Папуа Новой Гвинеи, который ел человеческие мозги из черепа как из кастрюли, и банковский клерк из Лондона – они что, имели одну и ту же нравственность? Или тот же банкир и сельский хлебороб из одной и той же России двадцать первого века, скажем? Они имели одинаковые воззрения на должное и не должное для нравственного человека? Не думаю. Ты думаешь, мне моё высокое место в ГРОЗ даром досталось? Да я, прежде чем в этом небоскрёбе оказаться, через такое прошёл! Я ещё в молодости вернулся из первой космической поисковой экспедиции в таком состоянии, что тебе и не представить. Все погибли, кроме женщины одной и меня! Та инопланетная тварь, которая меня едва целиком не переварила в себе, оставила от меня половину, да и та угасала. Я чах, как сморчок под двести лет, а был почти мальчишкой по возрасту! Я гнил заживо, умереть хотел уже сам. У меня внутри половина органов – последующая репродукция, созданная из моего, правда, генетического материала. Несколько лет лечили меня. Там и волосы свои оставил, а были они у меня как солнечная корона, полыхали во все стороны. Вот точно такие же, как у нашего Ратмира. Девушка одна в юности дразнила меня «русским репейником», не за то, конечно, что я цепкий и приставучий был, хотя это и было, а за то, что голова походила на красный цветущий репейник. Никакая щётка не брала, такой гущины волосы были… Да ладно. Пошли. Официальная взбучка завершена. А хочу я тебе в качестве напутствия рассказать одну быль, поскольку ты сам отбываешь в мир плохо изученный. Чтобы ты понимал, во что люди могут вляпаться в тех мирах, куда нас никто не звал. В какие жуткие челюсти может провалиться человек. Только в земном понимании их и челюстями не назовешь, а чем? Но мы сами прёмся и нет нам преград. Только преграды, всё же, есть и для человеческого всеохватного любопытства.

История о том, как за декорацией сиреневого рая таился чавкающий ужас

Воронов встал и открыл панель в стене. Заметить её было невозможно, но часть стены открылась в светлое помещение, у которого одна из стен была панорамной. Затяжной дождь туманил открывающуюся сверху панораму. Капли, мерно и по-домашнему убаюкивая, стучали в абсолютно прозрачный полимер, за которым блестел и искажался как отражение в огромном водном зеркале голубовато – обесцвеченный непогодой мегаполис.

– Иди сюда, – позвал Воронов, и Рудольф покорно вошёл следом. Панель закрылась. Перед белым кожаным диваном, очень комфортным и округлым полностью, стоял кристаллический столик, а на нём тарелки с диковинными салатами, разноцветными овощными нарезками и бутылка золотистого коньяка с круглыми цветными бокалами на хрустальном шарике – ножке. Шеф уселся первым и налил коньяк в оба бокала, едва прикрыв их донышко, после чего воззрился в лицо Рудольфу, словно удивляясь его нерешительности.

– Не знал, что я такой добрый? Но для меня это нечто вроде твоих поминок. А мёртвым принято прощать всё. Никто же не даёт гарантий, что ты доберёшься на Трол живым, или уже там живым останешься надолго. Я перед отлётом всех своих непутёвых детей так напутствую. И ты не исключение. Так что, садись.

Рудольф стоял, не двигаясь, не чувствуя ничего в отношении экзотичного в своём поведении шефа, ни страха, ни гнева, ни радости, понятно, от его широкого гостеприимства.

– Я насчёт поминок пошутил. Не мог тебя ещё раз не пнуть. Пригубим, только пригубим за твоё здоровье и благополучный выход из Солнечной системы, а также прибытие без потерь в систему Магниус. Традиция такая. Порочная, согласен. И всё же я традиции чту. Я алкоголь, даже выдержанный и предельно очищенный, не пью никогда. Только ради особых случаев и держу. Если тебя шокирует моя откровенность, то я после своего воскрешения начисто отторгнул земные предрассудки. Уверен я, и с тобою это произойдёт. Вспомнишь меня ещё. Стоит раз заглянуть за пределы человеческого миропорядка, как меняешься необратимо. К чему же тогда и поставлены человеку пределы во всём? Чтобы он человеком так и оставался, если им родился, и прожить обязан «в ризах кожаных» – человеческих. – Воронов придвинулся, едва Рудольф сел на диван и взял шарообразный, как новогодний шарик, пунцовый бокал с золотой каёмочкой. Коньяк показался жгучим и невкусным, – никогда до этого он его и не пробовал.

– Я никогда не употребляю алкоголь.

– И молодец! – похвалил Воронов, опрокинув содержимое своего бокала в рот, и ощерился, явив лошадиные, слегка выдающиеся вперёд крупные зубы. – Хорошо! Ты удивишься, но, не отменяя сказанного в первой и вступительной части, ни единого слова, я скажу, что жалею тебя. Потому что виноват и перед тобой, и перед дочерью. Только решения своего в отношении тебя я не отменю уже. Поскольку не моё это решение, хотя ты-то в обратном уверен. И как ни плохо теперь моей дочери, тебе будет хуже. Но потом это придёт. Вот чего я и хочу. Твоего раскаяния за содеянное. – Наблюдая, как Рудольф возит по тарелке салат с дальневосточным крабом и авокадо, подозрительно принюхиваясь к нему, Воронов взял тарелку у него из-под носа и принялся есть сам.

– Вкусно! Люблю. А ты насколько и прост в кулинарных пристрастиях. Ешь вот это, – и Воронов придвинул греческий салат с сыром и оливками. Но и к этому блюду Рудольф не притронулся. Аппетит пропал начисто. Он только взял зелёный пупырчатый огурчик и захрустел.

– Тогда слушай. – Воронов привалился к белой спинке дивана, настолько приятно мягкой, будто под кожу обивки закачали воздух. Это Рудольф почувствовал, едва к ней прикоснулся. На таком диване хорошо сидеть дома рядом с милой девушкой, когда за окнами льёт дождь, не хочется думать ни о чём тягостном и не надо никуда уходить из подобного блаженного места. При мысленном определении «дома» возникла рядом вовсе не жена Лора с плачущим младенцем. Воронов внимательно наблюдал за выражением его лица. Он был не из тех людей, кто умеют скрывать своё изучение собеседника, он делал это открыто, или же с умыслом демонстративно.

– А зря не выпил. Это дало бы тебе раскрепощение. Чего ты зажался, как девушка на первом любовном свидании. Будь проще. Ты же наглый, так что я тебе позволяю быть самим собой. Ничего худшего, чем будет, я тебе и не сделаю. А у меня, – добавил он, – чистая правда, много сыновей имеется, да только дочь у меня одна единственная. И жена моя Ника – единственная такая. Как там твой Юпитер родил из своей головы дочь – богиню мудрости Минерву. Он же Зевс родил Афину. А я вот такую родить не сумел. Сущая дурочка дочь у меня. Поскольку сам я человек наполовину порочный, а на другую свою половину человек, работающий на преодоление собственной порочности. Я преисполнен внутренних страданий и борьбы, от этого внешнее моё проявление весьма дисгармонично. Совершенным человеком я и не прикидываюсь, поскольку никогда не был лицемером. Но к совершенству я стремлюсь, как и к новым знаниям всякий свой день, и не пытаюсь коснеть в самодовольстве и зазнайстве. Чего и тебе советую настоятельно. А жена моя Ника никогда дурочкой прежде не была. Это она потом уж больной стала.

Когда-то была такая земная космическая колония, прекрасная как Рай. Звали ту планету «Ирис». Сейчас о ней и знать не положено никому. Всю информацию о ней сбросили в никуда, уничтожили. Там ей и место. Может, я единственный, кто о ней и помнит, об «Ирис» прекрасной и коварной. Она была моя первая эта «Ирис». Прибыли мы туда, потому что оттуда перестали поступать сообщения от колонистов. И связь исчезла. Ника была в числе членов того же экипажа «Махаон», что и я. Странное название для космического корабля. Уже потом я узнал, что Ника его и придумала. Она была очень влиятельным в наших структурах человеком. Заслуженно влиятельной и опытной исследовательницей. Была она к тому времени вдовой. Это единственное, что о ней мы знали. Происходила из старой династии тех, кто уже на протяжении длительного времени осваивали Космос. Не было у неё на Земле никого в то время, как набирали команду «Махаона», это мы тоже знали. А где все были? Да мало ли. Кто в иных мирах, а кто и за пределами всяческих миров, проще умерли. Не скажу, что она меня впечатлила. Она замкнутая была, врач наш, так нам её представили. Редко с кем из младшего персонала она общалась, если по душам. Ни с кем практически. Молчаливая, погружённая только в свою работу, так бы я определил. И поэтому болеть у нас никто особенно не любил, хотя пригожая женщина в медотсеке могла бы, казалось, и стимулировать лёгкое недомогание того или другого молодого члена экипажа. Но нет. Я ей сочувствовал, потому что чуял, как одинока и несчастна она была. И мне всегда хотелось погладить её пушистые мягкие волосы, прижать к себе трогательно-хрупкую фигурку, ну, чисто по-человечески, без всякого подтекста. Хотя кто и разберёт, если ты молод и замкнут в строго определённую кубатуру.

По прибытии на «Ирис» у меня дух захватило от той красоты, что нам открылась. Вот предложи, кто остаться тут, так и остался бы. Издали планета была нежно – фиолетовая, почему и назвали её «Ирис». А на самой её поверхности под синими и тишайшими небесами переливались розовато – сиреневые, как аметист, и нефритовые – полупрозрачно – зелёные леса. Воздух земной абсолютно, но чистый и промытый как после сильной грозы. От обилия озона слегка болела голова. Рай, который может присниться только чистому и святому человеку во сне. Только все поселения оказались пустыми, и следов ни людей, ни кошек – собак не имелось нигде. Ни живых, ни мёртвых. Когда первые люди сюда прибыли, на планете наличествовала только растительная жизнь. Ну и насекомые, понятно. Но такие тихие и безвредные для людей, будто это был окультуренный земной лесопарк размером с небольшую планету. Мелкий океан планеты состоял из дистиллированной, по сути, воды и был необитаем абсолютно. А растительность пёрла из всех расщелин, даже из камней, как в оранжерее какой. Но поскольку Рай всё же не был подлинным, то в нём имелся и изъян. Заключался он в следующем. Словно разрезая массивы пронизанных светом и цветением лесов, похожих на сады больше, чем на дикие леса, там имелись в наличии странные пустые пространства с разбросанными там и сям округлыми такими, как бы, водоёмами. Но наполнены они были вовсе не водой, а странной губчатой и противной по виду зеленовато – коричневой массой, которая начинала бурно дышать и сопеть, едва к ней кто приближался. Если её потрогать, она была безвредной и упругой, так что и ноги не проваливались, как вот мой диван. Но ходить по ней было неприятно, противно даже. Так как она казалась живой. И не казалась, а оказалась! Сделали анализ. Чтобы не утруждать наукообразием, скажу, что была та структура вроде земного мха. Но ощущение – не мох! Что хочешь думай, а она настолько отталкивала, что мы очень скоро перестали к ней и подходить. Потому что как подойдёшь, она начинает волноваться, дышать, гудеть, волнами ходить. Отойдёшь, лежит тихо, неподвижно – мох и мох, чего с него взять? Конфигурация её вместилищ была похожа на небольшие, размером с пруд или лесное озерцо, кратеры с покатыми стенами, которые её замыкали. Стоишь на таком вот бережку, и будто ты на берегу высохшего пруда. И вдруг поднимаются волны этой пакости, что на дне только что лежала смирно. Урчат, покрываются тошнотворной слизью и тщатся достать до твоих ступней, пытаясь вылезти из своего ограничения.

Мы принялись изучать пустое поселение, оставив склизкую загадку на потом. Но что было изучать? Никого. Ничего. А здания, робототехника, запасы продуктов, текстиль и прочее, всё нетронуто! Изучили все дневники наблюдения, которые вёл научный центр поселения. Единственная аномалия, которую они отметили незадолго перед тем, как все они, что называется, как в воду канули, – появление мощного электромагнитного излучения над теми полями – пустошами. Небо над ним озарялось зелёными вспышками, похожими на полярное сияние над полюсами. Оно продолжалось несколько ночей и пропало. Приступить к его изучению времени у них, как оказалось, в наличии уже не было. И что интересно, никаких странных проявлений того мха или не мха в кратерах не отмечали никогда за годы и годы, со дня обнаружения и самой планеты, и её дальнейшего освоения.

Вначале ничего не происходило. Мы потолкались в поселении, не понимая, с чего начать наши поиски людей. Совершали облёт планеты, высаживались там, где было необитаемо с начала времён. Ничего. Ночевали мы в посёлке. Там было удобно и вполне пригодно для комфортного даже проживания, невзирая на вполне понятное запустение и тягостное беспокойство всех членов экипажа. После каждой очередной ночи после пробуждения стали члены экипажа делиться странными впечатлениями от сказочных и словно во плоти реальных сновидений. Настолько сладостных, что просыпаться никому не хотелось. Врач Ника сделала всем молекулярное сканирование. Всё в норме. Никаких патологий ни у кого. Даже напротив. Все поздоровели, зарумянилась даже те, кто был бледным от рождения. Мне долго ничего такого не снилось. А когда я пробуждался, единственное и помнил, что был опять на Земле. К тем пустошам с дрянью мы уже не ходили. Как сговорились, никто туда носа не совал. Если она нас не достаёт, чего к ней и лезть?

И вот просыпаюсь я однажды. И вижу, что лежу я в розовато – сиреневой туристической палатке, которая была у меня на Земле, где я провёл перед самым отбытием краткий, но такой яркий период своего юношеского времени с одной незабываемой девушкой. За упруго надуваемым морским бризом полотнищем палатки слышу шум волн. Дышится, как на незабываемом том берегу Адриатики. А девушка, та самая земная, спит рядом и тихо сопит счастливым носиком у меня под мышкой. Проснулась, как почуяла, что я бодр и … Ну, сам понимаешь, что. После всего милого и сладостного вылезли мы с ней наружу. Скалы, море, вдалеке пляжная коса, а там и отель наш. Но вокруг ни единой души, ни единого звука, не считая нас. Ни птиц, ни людей, ни медуз, ни крабов. Живая, но статичная панорама. Море, камни и мы. Перспектива вдалеке имеется, а вот желания туда идти – нет его. И даже в голову не пришло, чтобы туда пойти.

Вообще все физиологические процессы, как голод, надобности естественные исчезли полностью. Мы даже купались рядом с пляжем, и море я чувствовал, как подлинное, солёное и плотное. Сколько так продолжалось, не знаю, не могу объяснить. Сознание, вроде, и бодрствовало, а вроде, и не всегда оно было включено. Любовь в палатке, пляж, купание – больше ничего не происходило. И мысли о чём-либо у меня отсутствовали.

Но как-то проснулся я в очередной раз, лежу и думаю, анализирую через усилие определённое, что девушка не совсем и та. Та, она была… Как бы тебе сказать. Чувственная, юная, но умственно холодная, меня к себе так и не пустила в свою глубинную сокровищницу духа. Отчего это так было? Может, время у нас было мало, может, это и пришло бы впоследствии. Мы тогда с нею были охвачены телесным, скорее, безумством. И капризная она была ещё. Как бы с лёгким таким презрением и ко мне, и к нашим забавам, хотя и увлекалась сама через край. А эта вся ласковая и безотказная, глядит в глаза как собачка. Потирается своей атласной девической кожей, язычком по всему телу ласкает, разве что ступни ног не лижет. А та, подлинная, любила, чтобы её ласкали, а сама не очень-то и ласковая была. Вела себя как королева с пажом. Так вот. Спит она, а я пошёл искупаться один. И чувство тошноты было реальнее некуда. Хотя голода и жажды как не было, так и нет. Как будто и тело у меня голографическое.

А в те прошлые земные времена, которые мне пригрезились, никогда я не купался у скал, где палатку нашу ставил. Потом я её прятал в одном гроте. И мы утром шли в отель. Я в своё мужское отделение, она в женское. Это было тогда нечто вроде подросткового или молодёжного лагеря, студенческий слёт по проблемам всемирной истории человечества. Юные гуманитарии, историки, а я затесался в их говорливые ряды для ознакомления с тем предметом, в котором не успевал никогда. А надо было и эту сторону знать. Потому как миры встречаются космодесантникам всякие, и архаичные в том числе. Но в наваждении, о котором я тебе рассказываю, никуда мы не ходили, ни в какой отель. Так в палатке и валялись, да купались ещё. Вышел я и подхожу к линии, где море лижется с берегом. И что? А ничего. Ведь в памяти моей не было информации, что я купался в этом месте, я же и не искупался там ни разу. Мы на пляже купались, а он прилично подальше был расположен. Тут же скалы, неудобно, да и некогда было. Бежали к завтраку, чтобы успеть.

И уткнулся я вдруг как в стену. Море вижу, а нос в стену незримую уперся. Я в страхе ринулся назад в палатку. Она проснулась, потягивается. Ручки полненькие высунула из-под простынки. Ну, я тут и схватил её за шею милую и гладенькую, как и вся она была. Давлю в ужасе безумном, горлышко её чувствую, как подлинное, а уже понимаю, что сон это! Страшный в своём прекрасном подобии навсегда ушедшему времени. И тут она стала фиолетовой, потом зелёной, надулась как воздушный шар, ноздреватая вся стала, черты лица выпукло и уродливо вспучились и лопнули! Как пузырь. Я выкатился из кромешного ужаса, а сон или голография уже сползает, как от мощной струи воды свежая и нестойкая краска, со стен замкнутого моего вместилища. Потому что не может уже пакость чудовищная меня обманывать. Я проснулся по-настоящему! А вот где оказался, не пойму. Лежу по самые ушки в чавкающем супе. Или в чём другом, чему слов подобрать не могу. Непонятно, в чём. Выдрался с трудом немалым из упругой, но рыхловатой, по счастью, нечисти. Вскарабкался по покатому берегу ямины и бегом в грязной сопливой какой-то одежде к посёлку. Там никого нет. Как я смог в ямину залезть, не знаю. Как лунатик, думаю, проделал это, идя на зов сопливой, одушевлённой трясины. Я душ принял, оттёрся, всё на трезвую голову, как оно и бывает после кошмарного сна. Оклемался, даже чайку попил. Правда, вырвало меня. Но и легче стало.

Пошёл я искать остальных на страшную пустошь. Та штука, в которой я спал, так и осталась вся развороченной, в комьях каких-то рваных. Едва я подошёл ближе, она загудела утробно, тоскливо, задышала своими лохмотьями. Меня опять вывернуло всего. Вскоре я нашёл Нику. Она недалеко валялась в соседней котловине, тащил её на себе волоком, сама она как в наркотическом сне была. Я втащил её в звездолёт. Он совершенно нетронуто так и стоял на том месте, где мы и причалили. Отчего-то я побоялся оставить её в поселке. В медотсеке звездолёта я и привёл её в чувство, как нас учили для оказания экстренной помощи. Она стала драться как безумная, прыгала на меня, лицо всё изодрала, да она и была безумна. Вколол ей нейтрализатор, оставил её там. Заблокировал все выходы. А сам отправился искать остальных. Только не нашёл никого. И сил уже не было. Почувствовал, что умру, если профессиональную помощь не получу в скором времени. Есть не мог, не принимал желудок ничего, слабость нарастала, и экстренные средства уже мало помогали. Звездолёт запустил в автономном аварийном режиме. Ника так и не смогла подняться, и в себя пришла полностью только на Земле. Нам посчастливилось добраться до нашей базы в системе Жирафа, а не сгинуть в безднах. Оттуда нас и доставили к своим уже.

На Земле Нике пришлось полностью ампутировать её память вместе со всей её предшествующей жизнью, только после этого её смогли привести к человеческой норме. И стала она беспомощной маленькой девочкой, не совсем, конечно, новорожденной, но… Лечились мы с нею годы после того, как та дрянь нас в себе наполовину переварила. Почему она или оно или они, не знаю, что это, проявила активность лишь спустя десятилетия после того, как люди освоили место для обитания после долгого изучения планеты? Или оно – они спустилось туда гораздо позже и заселилось в тех кратерах, маскируясь под природным лишайником и мхом? Последующие экспедиции ответа на этот вопрос не нашли. Активность ямин пропала так же внезапно, как и проявилась. Но людей, ни единого человека из пропавших, не нашли. Последующие же поисковики не ночевали уже на планете, совершали вылазки из звездолёта на модулях, а сам звездолёт зависал на орбите.

Я выздоровел, как видишь, но помню ту историю урывками, если говорить честно. Если бы мне, как и Нике всё зачистили, я бы забыл навсегда не только о Космосе как явлении, но и о себе настоящем. А жить таким уполовиненным во всех смыслах калекой я отказался. Лохмотья памяти о той экспедиции, может, и не всегда точно, я сшил, как сумел. Заштопал сам себя без всяких психологов. Мне достаточно помнить о том, что самому приключению предшествовало. О себе самом, каким я был и есть, в осознанной если, непрерывности своего сознания. Ну, а швы души постепенно рассосались, как и швы органические от бесчисленных операций. Об «Ирис» было велено забыть навсегда. А что, если это живая самонастройка самой планеты нас отторгла, как иммунная система отторгает вторгшихся чужаков? Какое-то время она приглядывалась, принюхивалась, так сказать, а потом и нанесла удар?

Вот ты слушаешь и воспринимаешь, как некий анекдот, «байку из склепа», что называется, да я и сам не полностью во всё уже верю. Вдруг, думаю, это всего лишь наполнение кошмарными видениями травмированного мозга, наркотические сны, когда я умирал в операционных? Но выжил. И сколько потом разных и всяких миров повидать и пораниться о них пришлось. Историю давнюю я тебе поведал потому, что первая она была. Незабываемая как первая любовь, но пожелать такой «людоедской любви» по вполне понятным причинам не могу и врагу. Вот перед тобой красуюсь, да ещё и каков удалой карьерист и твой начальник. Муж многих жён, отец чудесных сыновей и, увы, непутевой одной единственной дочки. А Нику я потом нашёл, познакомился как бы заново и дал ей счастье подлинной любви и материнства. Даже это я сумел сделать. Хотя никто и не верил в её репродуктивную способность после всего того, что она пережила. А почему? Любовь – главный целитель человеческой души и тела. Кто в этой жизни кинет в меня камень? Разве что ты. Или дочь моя…

Рудольф завёл руку за спину, чесалось под лопаткой, да всё неудобно было при шефе. И тут он нащупал сзади себя какой-то шнурок и вытащил его неожиданно. На нем болтался шарик из лунного камня. Он узнал свой собственный подарок Ксении, потому что шарик был отшлифован из минерала, найденного им в горах Карелии, и запомнился он отлично. Почему он был тут? Рудольф не знал. И что с ним делать, тоже не знал. Отдать Воронову? Но это не было его принадлежностью.

Воронов сделал попытку выхватить шнурок с шариком из его руки, выдернул с внезапной злобой, исказившей его мгновенно побуревшее лицо. Лысина опять пошла пятнами. Он был невротиком, оказывается, что и не удивительно, если принять на веру его байки о пожирающих монстрах Вселенной.

– Кыш отсюда, – прошипел он как Змей Горыныч, успокаиваясь, поскольку всегда контролировал свои эмоциональные бешеные всплески. Напугает подчинённого, выбросит свою устрашающую плазменную дугу, как солнце. И ясен, как то же солнышко. – Иди, сказал! Пока не испортил тебе декоративный фасад. Размалевала тебя мать… – и добавил, видя, как окаменели скулы у подчинённого, и дёргается в безмолвии нижняя губа, – мать в смысле природа – матушка. Не трогаю я твою родительницу. Успокойся. Хотел только сказать, что ни к чему мужику такая фасадная отделка. Толку-то в ней? Если она скрывает за собою нравственно рыхлую структуру. Не опора ты никому. Безделица с блеском! – он сунул ему шарик назад в ладонь. – Забирай свои дары данайца и на выход. Видеть тебя не могу!

Рудольф положил шарик на то же место, где и нашёл.

– Это не моё, – сказал он.

– Ксения уронила, – пояснил отец, – или умышленно бросила.

– Я не помню никакую Ксению, – сказал он, уходя.

– Лицедей, – вот таким оно было, напутствие шефа.

Она приходит без приглашения…

Рудольф не лгал Воронову. О Ксении он стойко не вспоминал. Но назначив Лору главной женой своей тоскующей по Земле души, он зацепил и тот её каземат, куда сваливал всё, чего не хотел помнить. От пустяково-ненужного барахла до стыдного и больного, от чего щемила душа. И глядя в несуществующую щель наличного информационного каземата, не мог ни удивиться тому, что прекрасная девушка оказалась настолько… какой? Непутёвой, как обозвал её собственный отец? Нет, это было что-то другое. Невезучей? И не есть ли он главная причина той аномалии, каковой стала её жизнь? И как её дальнейшая жизнь сложится без него? Казалось, что при её рождении её колыбель окружили феи с дарами. И красота, и грация, и талант очаровывать собой с первого взгляда на неё. Но заклятие неведомой колдуньи порушило ей всё. С нею были связаны только скандалы, и вместо радости она стала наказанием для своей матери и головной болью гордеца отца. И ему, Рудольфу, стала не нужна настолько, что он репрессировал саму память о ней.

Только она вдруг за него зацепилась и вышла. Щурила как спросонья свои грешные глаза с чёрными зёрнышками зрачков в зелёной радужке, обманчиво ленивые, как у кошки, но готовой к прыжку. Невинно улыбнулась фигурным ртом, будто она его нарисовала. Она никогда не подкрашивала губы, яркие сами по себе, и только облизывала их, если они сохли, кончиком языка. Поэтому губы её всегда влажно, зазывно розовели и имели её природный вкус живого тёплого плода. Она и сама была как экзотический плод, всегда манящий и только обманывающий тем, что запрятан высоко. Была же доступна, лишь протянул он руку, ласково тронул доверчивый бочок, и плод упал к нему в ладони.

…В тот день она долго и очевидно умышленно не отзывалась по связи. Черешня стояла в прозрачной глубокой тарелке. Без неё ягоды казались несъедобными. В «Звёздном Персее» было полупусто, полутемно. Через прозрачные стены проникал угасающий свет уставшего и жаркого дня, но в помещении царила прохлада, и веял ветерок, словно из цветущих садов. Искусственное освещение ещё не было включено. Мимо прошёл Кремень. Так величали его за силу, неразговорчивость и фамилию Каменобродский. Он странно ходил. Будто переваливался с одной ноги на другую, слегка покачиваясь. Передвигаться он умел очень быстро, хотя и казалось, что он увалень, если шёл враскачку и лениво. Ещё казалось, что у него между ног нечто неправильно расположено и мешает ему ходить. Почему ему не устранили в детстве явную патологию походки, неизвестно. Рудольфу было ненавистно в нём всё, особенно то, о чём возникала мысль при взгляде на его выпуклость в шортах. С каменным молчуном и было у неё «грехопадение». Нарочно выбрала Кремня, чтобы больнее дать под дых Рудольфу, поскольку курсант с внешними данными мегалитического идола никому из девчонок не нравился. После драки Кремень редко появлялся в «Персее» и всегда избегал Рудольфа не потому, что боялся, а из-за целой гаммы сложных и мало радостных чувств. Ему тоже снизили уровень, но Рудольфу за драку снизили сразу два уровня. За стойку бара Кремень сел один, задвинувшись в самый угол к панорамной стене. Друг друга они игнорировали уже намертво.

К ночи народу прибыло. И когда возникла Ксюша, автоматически включилось мягкое освещение, будто она его и зажгла своим появлением. Жёлтый, палевый, розоватый цвет платья был похож на плод какао. Она вспыхнула яркостью среди однообразных мужских тел – стволов, радостная и ощутимо вкусная. С медно-упругими кудрями, забранными туго на маковке и перетянутыми блестящей заколкой – кольцом. Глаза приподнялись к вискам и будто удлинились, она и подвела их умышленно. Казалось, и шоколадом запахло, но, может, как раз кто-то пил горячий шоколад.

Каменоуродский идол скосил на неё глаза. Спинища его дёрнулась. Он опустил голову, уткнулся в свой бокал с коктейлем и уже не смотрел. Ксения под прицельными взглядами прошла в угол к Рудольфу. Она вся была как-то плотно упакована в своё платьице – футляр. Узкая в бёдрах, ещё уже в талии, ляжки были притиснуты к друг другу столь плотно, что и не разъединялись при ходьбе, а умопомрачительно тёрлись друг о друга. И только ножки легонько скользили в босоножках, обвивших ремешками её бесподобные ступни. Не мог он её отринуть. Тогда пришлось бы любоваться на то, как её подхватят каменные полукружия ручищ гиганта – яйценосца Каменоуродского-Каменобродского. Ну, эти гранатоподобные его части Рудольфу удалось тряхануть, хотя подлые приёмы запрещались при драках, случавшихся в казармах часто. Не писанный, но соблюдаемый кодекс чести. Каменный гад первым ударил ниже паха, за что и получил сам.

Ксения шла, будто было ей всегда семнадцать. Знать она тут никого не знает и не хочет, вся устремлённая ввысь, словно подгоняемая ветром, и даже несёт её над полом. Грехопадение уже не казалось правдой. Всё взывало к всепрощению. Душа плясала как беспамятный солнечный зайчик. Но у души был хозяин, злопамятный сердечник его существа, холодный и холодящий его самого. Он развалился и сделал вид, что его интересует только черешня. Она робко присела рядом, боясь, что он оттолкнёт при всех. Он милостиво разрешил, придвинулся сам и обнял, чтобы всем доказать право владения.

– Может, попросишь прощения? – вздохнула она, напоминая о грубой размолвке, предшествующей последнему расставанию. – Где ты обучился оскорбительной лексике? У меня до сих пор в ушах вибрация осталась. Не у Веги ли набрался подобных перлов? Я слышала, что она проводит тут матерный ликбез.

Вега – несчастная возлюбленная Воронова

Неподалёку от них заливисто хохотала самая весёлая, но только по виду, молодая женщина Вега из отделения космического поиска. Коротко стриженная под парня, но с огромными клипсами в форме закрученных спиралью искристых галактик в ушках, она мерцала цепким взглядом из-под искристых подведённых век, ища себе поживу. В матовом фужере у неё плескался молочный коктейль, но она изображала из себя этакую захмелевшую любительницу лёгкого времяпрепровождения. Именно изображала. На самом деле она искала спутника для серьёзных и продолжительных отношений, не признавая одноразового зависания в чужой душе. Вега сильно страдала без постоянного друга рядом. То, что она сверкала в баре каждый вечер своими стразами на заднице, вовсе не означало, что она была доступной всем и каждому. Ненавидя всякую симпатичную девчонку, видя в ней возможную соперницу, она льстиво и зазывно заглядывала в глаза потенциальным жертвам мужского рода. Проницательно прощупывала на предмет долгоиграющих отношений и забраковывала тех, кто лез, мня её всеобщей. Каждую ночь она отправлялась спать одна в своё одинокое жильё в элитном небоскрёбе, непонятно за что ей обломившееся, недоучке. Она так и не получила аттестации из-за того, что у неё родилось двое детей, воспитывали которых её родители, а не она сама. Она и в Космосе ни разу не была. Справедливости ради стоило добавить, что стоический образ жизни она вела лишь в последнее время после того, как потерпела ряд провальных неудач с теми, кого приближала, надеясь на долгую отдачу с их стороны.

Ксения раздражалась на Вегу за демонстративное женоненавистничество, которое та демонстрировала всегда. Вега умышленно толкалась, если кто из девушек к ней невольно приближался, отодвигая их бокалы в сторону вплоть до сбрасывания на пол вместе с напитком. Сверлила пронзительно недобрым взглядом всякую, кто возникала в баре без сопровождения партнёра. Таковой в «Звёздном Персее» имела право быть только она. А поскольку её самопровозглашённое правило никто не вывешивал на входной панели, то девушки время от времени сюда запархивали по незнанию, что и становилось причиной безобразных конфликтов. Но всегда вмешивался кто-нибудь из молодых космодесантников и брал девушку – одиночку под свою защиту.

– У неё ягодицы, должно быть, в мозолях от её бесчисленных радужных шипов на штанах. Хотя её обширный зад даже по виду из металлических сплавов, не иначе. Я тут слышала, как она крыла одного после того, как он саданул её по ягодицам. Такой гул раздался как от колокола. Прости меня, Боже, за кощунство! От тугого барабана, будет правильнее. У вас это, вроде, корпоративного ритуала приветствия между собой? Если думаешь, что я приму ваши правила поведения, ты глубоко заблуждаешься, – она милостиво села на его колени.

– Разве не ты была моей учительницей? – он умышленно ущипнул её за круглую упругую ягодицу. Она подпрыгнула и лягнула его босоножкой по ноге. Но подошва была мягкой из синтетической пробки, невесомой, как и сама девушка на его коленях.

– Тренировки начинаются на закрытых базах.

Ксения давила ягоды и бросала обратно в тарелку. Он облизывал её пальцы, как любящий пёс. – Остальные возьмём с собой. – Как поживает твой Птич? Твой охранитель от посягательств каменно – яйцевых?

– Перестань. Я уже не живу с Птичем. Как с тобой начали…

– И не только со мной мы начали, – и он просунул руку под её облегающий подол. Ксения стукнула его по руке, – Оскорбляй, если тебя только это и вдохновляет!

Кремень развернулся в их сторону, говоря глазами нечто, что предназначалось одной Ксении.

– Развернись на 180 градусов, как и сидел!

– Ты теперь младший по уровню, – ответил тот спокойно, – а если поднимешь руку, вылетишь из ГРОЗ навсегда.

Первым Каменобродский драться бы не стал. Ещё недавно они были приятели. Из-за девушки – пёрышка стали врагами и, похоже, уже навсегда.

К Каменобродскому подошла Вега. За яркие тигриные глаза её звали «Златоглазка». В тот вечер она была в тёмной блузке, тёмных брючках как парень, и никаких стразов на ней не было. Видимо, решила сменить прежний имидж, коли он не приносил ей улова. Женской принадлежностью был и серебряный узкий поясок. Она обняла Каменобродского, сев рядом. – Сенечка, ты отчего грустишь?

То ли Ксения вывела его из тени, в коей он тихо пребывал прежде, то ли у Веги не было больше выбора. Он ответил ей, обхватив за раздавшуюся талию. Муж, о котором все знали, никого не останавливал, так как он где-то звездил, забыв о земной своей звезде Веге. Или был настолько далеко, что она сама списала его из своей памяти. Дальние опасные полёты были не только привилегией для лучших. Были и ссылки на опасные планеты или в космические колонии для штрафников. Никто не знал, кем был муж, она не распространялась о нём никогда и никому. Ходили смутные, непроверенные слухи, от которых веяло чем-то опасно – ледяным, если к ним попытаться прикоснуться близко с целью проверки, но никто и не пытался. Тёмный же сгусток плавающих в запутанных коридорах и холлах ГРОЗ скользких слухов состоял в том, что дети Веги были от грозного лысого шефа Воронова, чьей любимицей Златоглазка числилась, прикрываясь бесхарактерным мужем. Два мальчика у неё были рыжеволосыми, в то время как муж напоминал кисло – молочный сырок, настолько бесцветным, безвкусным, да к тому безрадостным по виду он был. А сама Вега являлась жгучей брюнеткой. Однажды муж проявил свой характер и не вернулся к ней, застряв в одной из космических колоний.

– Забудь о ней. Она вещь Терминатора, – вот что она сказала Сенечке. Сказала с умыслом громко, чтобы кому надо, тот услышал. Она говорила что-то и ещё, но уже шёпотом, лезла к Каменобродскому губами в самые уши. Он чмокнул её в ответ. Они вместе засмеялись, очень довольные тем, что нашли друг друга столь неожиданно. Конские по грубости волосы парня упали на его лоб. Рудольф поёжился и отстранил Ксению, будто на ней могли остаться пот и запах неопрятного на вид коня. Каменобродский страдал от обильного потоотделения, имея грубую мужичью природу, здоровую и саму по себе, да ещё и удобренную современными возможностями по улучшению и вскрытию всех качеств и задатков сапиенсов. Он был тихоней, не смотря на грубую внешность, из тех, кто всем друг. После всего дружба была вдребезги уничтожена.

– Сенечка, чего тут торчать? – спросила Вега, вглядываясь в невесёлые глаза новоприобретённого друга. О чём он жалел? О потере дружбы или о том, что отвергнут Ксенией столь же неожиданно, сколь и был ею избран? – Полетели купаться?

Она долго озиралась на Рудольфа и Ксению, прежде чем решила подойти. Села в кресло напротив, нога за ногу. Крепкие и сильные, они не были лишены женственности. Из глубоко расстёгнутой блузки выпирала её дважды материнская грудь. Раньше до показного аскетизма она считала себя призом для тех, кто смог проявить хоть в чём-то свою незаурядность, не интересуясь, а считают ли её этим призом те, к кому она подходила сама и предлагала дружбу. Никто, как правило, не отказывался, хотя и не было заметно потерявших от неё голову. И уходила сама. Невозможность глубокой личной привязки по двум причинам, то она не хотела, то не хотели её, раскачали в ней озлобленность. Она давно и сильно переживала о том, как глупо и опрометчиво она отпихнула от себя влиятельного Воронова. Выскользнув из его опекающих тисков в поиске настоящей любви, она никакой любви не нашла. Она не понимала, что терроризируя незнакомых, случайно заходящих в уютный закуток «Персей», девушек, она отпугивала и потенциальных партнёров из тех, кто обращал на неё внимание. Характерная внешность очаровательной Горгоны привлекала многих, особенно новичков. И даже когда она лишила себя густой гривы, сделав причёску под мальчика, она не стала малозаметной, неся в себе уникальный сплав кровей. Её трудно было однозначно отнести к той или иной национальности, но красотой она обладала впечатляющей. Зная это, она и назначила себя королевой «Звёздного Персея». Ресторанчик из-за её железной недоброй воли стал своеобразным мужским клубом, где девушки стали редкостью. Но зато те, кто сюда по незнанию забредали, были нарасхват. Иные и знали о засевшей тут зубастой опасности, но рисковали, имея замысел познакомиться с симпатичным космическим десантником. Самые завлекательные парни, как правило, уходили с храбрыми незнакомками, а Вега, елозя пылающими стразами по высоким табуретам, высиживала свою надежду на длительный роман хоть с кем, кто хотел того же. Ксению по понятной причине она не трогала никогда.

– Не ходи сюда, – обратилась она к Ксении, не глядя на Рудольфа, – Тут все свои, все были родными, пока ты сюда не запорхнула. Он, – и она сурово, с осуждением взглянула на Рудольфа как на обидчика, – улетает, а ты только сунься после в те места, где отдыхают наши ребята. Ножки твои балетные отшибу лично. Задирай их на своей сцене, хотя тебя оттуда и вышибли. Ну, тогда среди своих ботаников- студентов балуйся, учи их жизни. – Презрение, выливаемое на Ксению, было столь обильно, что и черешня стала кислее и сок горек.

– Адвокатура явилась, – ответил он Веге, не признавая за собою никакой вины, не желая знать ни о наличии Каменнобродского, ни о самой Веге, давно её забыв. Рудольф дал Ксении тарелку с черешней, и они пошли к выходу. Агрессивная валькирия ласково задела, когда он проходил, ногой в изящной босоножке. У воительницы были маленькие и совсем не грубые ступни. Её жест означал: «помню всё». За драку с Сенечкой она не злилась. Это были их мужские разборки. Но она была давно не нужна, как и её прощение ничего не значило для него.

Запрет с воспоминаний снят, увы…

В доме матери Ксения бывать не любила. В последнюю встречу память стронула всё со своих мест. Она плакала, вспоминая их первый раз, когда всё было впереди. Белые простыни из запасов матери, признающей только белое бельё, в полумраке сливались с белым телом никогда не загорающей рыжей девушки. – Твоя Лорка – фальшивка! Только и умеет, что тюлюкать на псевдоисторические темы. Тюрлю – тюрлю – тюрлю! Это я, Лора, пою! – но поскольку ревность к Лоре уже утратила всякую актуальность, а вредничать напоследок очень уж хотелось, то пригодилась и Вега. – Подсела, космическая путешественница! Зачем это? Не бывшая ни разу ни на одной из внутренних планет нашей системы, она мнит себя настоятельницей вашего разудалого монастыря. У неё, мне девчонка одна из Космического Поиска говорила, на лобке пирсинг из настоящих бриллиантов, как когда-то было модно у особых, так называемых «гламурных» шлюх. Кто-то из вышестоящих покровителей её был любитель такого вот порочного баловства. Или ты думал, что ей за её несуществующие вояжи выделили персональное жильё в комплексе, где обитают люди из космических структур? Задумайся на эту тему.

– На кой она мне, что я буду о ней задумываться?

– Как это? Ты же её там навещал. Были времена, меня посвятили. Ваше братство и сестринство в этом смысле не святее нас, рабов земной гравитации. До чего же и тесна ваша ГРОЗ! Вы все там перетёрли друг друга, перекрёстное опыление какое-то. Не удивительно, что тебя потянуло в сторону ботанических садов, где ты и нашёл себе выдающийся сорняк с цепким захватническим усиком – свою Лору, жаждущую немедленного оплодотворения, чтобы засеять своими сорняками всю Землю. Родила она – и святая теперь! От кого, вот вопрос!

– Не трогай её! – Он спихнул Ксению на пол. Она упала, утащив простынь. Скатившись следом, он подмял её под себя. Таковой была разминка перед любовью. И нельзя было передать всего, чем они награждали друг друга, какими взаимными ругательствами одаряли, предварительно нашпиговав свою уже преступную любовь, как горячее жаркое укропом и чесноком, обжигаясь друг другом и глотая свою странную любовь, не жуя.

– Сам же первый завалился на раскрашенную под хохлому матрёшку, а меня всё не прощаешь. А всеобщая подруга Вега сразу же приняла вид блюстительницы высокой нравственности. Я теперь хуже всех даже в вашем «Персидском» проходном дворе.

– Ты не Вега. Чего ей терять, если у неё уже двое детей? Мужчинам можно, а ты стала шлюхой, и прежнего отношения не будет. Не нравится – уходи. Мне всё равно кто. К семейной жизни это не имеет отношения.

– Скотина! Знаешь, что я не умею освободиться от твоей власти. Я забуду тебя навек, как только ты свалишь за гелиощит… – Брань чередовалась с любовными касаниями, глушилась на полуслове поцелуем и опять произносилась с тональностью, с какой нормальные люди милуют друг друга. Безумный треугольник, ни одна из сторон которого нормальной не являлась.

– Ты только делала вид, что боишься себя уронить, но только об этом и мечтала. Тебе хотелось всем дать себя на дегустацию, чтобы прочувствовали, как ты необыкновенна. Чтобы разлюбили свои пресные яства. Только никто к тебе не побежал. Один я, дурак, да старый Робин. Птич ощипанный.

– Как же не побежали бы. Я сама всех отлягнула, я…

– И каков по численности был тот табун скакунов?

– Ну, уж с тобой-то несравнимо! Боже, если ты есть, поверни время вспять, чтобы в той колоннаде я отшибла ему и вторую ногу, и он не потащился бы за мной! – Она кощунственно обращалась к Богу, как к кому-то, кто сидел на краю постели в скомканных простынях, перепачканных черешней. Вот бы её верующая мама послушала свою блудную дочь, поминающую имя Божие всуе. А его мать? Как же она орала, тряся перед ним простынёй, из которой сыпались засохшие черешневые косточки, когда он прилетел с нею проститься перед отлётом. Она специально хранила её, комом убранную, чтобы устыдить его за непотребство. И прощания как такового не было. Он развернулся и ушёл. Она кинула вслед бельевой ком и презрительно произнесла, – Возьми своей «как бы жене» в подарок. Ей будет, что вспомнить.

В то время как придавленная его отбытием Лора, покорная всему, сидела с маленьким Артуром в их бедном семейном отеле и деревенела от горя, Ксения примчалась в сектор отлёта военных звездолётов. Бесполезно, безумно крикливо с её стороны, безотрадно для него.

Сцена в баре «Персей» воспроизвелась услужливой памятью вместе с последующей ночью в щемящих подробностях, и жалость сейчас вызывала исключительно Ксения, а не свалившаяся утром им на голову примчавшаяся Лора…

Прощание с Птичем и его прощение

Птич, исключая его странный гостевой визит в отсек Рудольфа, впоследствии ни взглядом, ни тенью мысли не дал ему понять ничего о своём подлинном отношении. Да и существовала ли эта мысль или его знание о взаимной связи Ксении и Рудольфа? Он был вежлив в речах, отчуждён в чувствах. Да и была ли когда реальностью иллюзорная семейная обитель Птича и Ксении? Птичка упорхнула, мелькнув в его вдовьей одинокой жизни сказочным оперением, мазнув по носу лёгким пёрышком. От того и таскается старый Птич с «гостевыми визитами», а на самом деле законспирированной под дружеские контакты слежкой, своеобразным шпионажем за далёкими и близкими базами земных соперников, находящихся вне Земли.

– Как там Каменобродский? – зачем-то спросил Рудольф у него во время совместной прогулки по подземному городу, вспомнив, что Птич приглашал Каменобродского на стажировку к себе. Это не возбранялось, и подобная практика широко практиковалась по линии того же космического содружества. Разумов шёл между ними и в их беседу не встревал, но и не оставлял их. Так что переговариваться приходилось через его могучее тулово.

– Женился. На той красавице – девушке Веге. Он не захотел подписать с нами контракт, Воронов направил их в обжитую уже колонию, она напросилась с ним. Вы были лучшие в вашем выпуске, так считал Воронов. Два русских орла. Хотя ты не совсем русак. Нет?

– Я русский. Учился среди русских, служу среди русских. И жена у меня русская. И сын.

– Гордишься этим?

– А нельзя? Такова данность. Вот вы владеете русским языком в совершенстве, а я также владею немецким. Но вы англичанин, а я русский. Мать же всегда была в стороне, вы же знаете. Я жил и учился в России. Всё дело в самоидентификации. Я по самоощущению русский, а кровь это что?

– Кровь это душа. Чья возьмёт? В тебе явно верх взял твой отец, его природа.

– Душа есть и у животного. А я говорю о разумном духе. В крови нет разума, только жизненная энергетика, животный темперамент, что ещё? Вы, например, знаете, чем душа отлична от духа?

– Чем?

– Душа понятие индивидуальное, а дух может быть только коллективным. Он проявляет себя как глубинная и осознанная связь между индивидами. И если душу можно уподобить нервной системе, то дух это разум социумов. Потому он и бессмертен. До определённых пределов, понятно. Ведь и Галактики не абсолютно вечны. Разумный же дух обитает в языке, и только через слово он и развивает отдельного человека. Я по духу русский.

– Ты не похож на своих родителей, как говорят у русских: «ни в мать, ни в отца», – Птич, блеснув углублённым познанием русского языка, выглянул из-за плеча Разумова, ища взгляда Рудольфа. Рудольф не без вызова вперился в водянисто-синие глаза Робина. От них шло то же самое алюминиевое, непроницаемое отражение без допуска в себя. Не было похоже на то, что он о чём-то догадывался. Не о Ксении вообще, а о нём конкретно. Ксения шлялась, он это знал, но с кем? Он не знал, это было ниже его установок – узнавать, следить за шлюхой, навязанной ему в жёны. Он даже её не выгонял, просто перестал с нею общаться, перестал её замечать в собственном доме, и она ушла сама.

– А в проезжего молодца, – завершил он за Птича. – Что ж. Бывает такое в жизни, – и добавил мысленно: «Например, у меня. Артур – моя сиротка при живом отце, моя ясноглазая ягодка, от какого же ты семечка? От бородатого задумчивого витии или от чистенького мальчика Грязнова? Больше, вроде, и не было никого рядом». – Вы знали мою мать?

Разумов шёл так, будто они ничего не говорили, во всяком случае, он не вникал в их разговор.

– Да. В молодости я был в одной экспедиции с твоим отцом, а на Земле мы вместе отмечали вечеринку по случаю удачного возвращения. Голову зря сделал такой, почти лысой. – Такими были его последние слова перед их прощанием.

Вскоре Птич покинул Трол, невольно разворошив так хорошо упакованную память. Рудольф побросал всё в беспорядке обратно, было не до любовного её перебирания. В горах обнаружили новое поселение беженцев из Заокеанской страны Паука, и его было необходимо проверить и взять под строжайший контроль, установить там визуальную слежку, спрятав микрокамеры в скалах. И лететь нужно было сейчас. Сразу после обеда. Он решил никого с собой не брать. Разведчики донесли, что опасности нет. Ложь самому себе о Лоре, самообман, бывший самозащитой, – съёжилось всё как шелуха. Но, отвалившись, открыло, что и ядрышко истины, хранимое в кожуре, тоже истаяло и сморщилось, утратило вкус и дух, как старая завалявшаяся чесночина. Здесь прошлое ничего уже не значило, не грело, не томило особенно. Так, одно сожаление – одно на них двоих, Ксению и Лору. Здесь реальная жизнь, а там за спиной её тень.

Арсений Рахманов как навязавшийся двойник

На самом выходе в горы его зацепил Арсений Рахманов – космобиолог, парень одного с ним возраста, с которым они вместе сюда прибыли. Несмотря на своё происхождение откуда-то из глубин горной Азии, Арсений Рахманов был светлоглазым и светло-русым человеком, можно даже сказать с эталонным европейским лицом, наделённым прямым скульптурно-римским носом и характерно-мужественными губами. Светлокожее лицо отчего-то носило на себе маску вечно-застывшей печали. Но поскольку Рахманов был замкнут и необщителен, никто не знал причины его вселенской печали. Многие считали их похожими внешне, только у Рахманова были жёсткие и прямые, коротко остриженные волосы, и был он заметно худее, обладая более длинными конечностями.

Увидев коротко-остриженного Рудольфа, Арсений замер в изумлении, прищурив всегда задумчивые и, кажется, несколько близорукие глаза. – Я тоже хотел избавиться в самом начале от своего животного наследия, – сказал он, ероша свою густую шевелюру. – Но как-то постеснялся перед другими. Решил, что окружающие сочтут это заявкой на персональную оригинальность. Здорово! – одобрил он, – теперь я последую твоему примеру. Не будешь против?

– Мне-то что, – неприязненное бурчание уже не было способно избавить его от нежданного собеседника, поскольку Арсений пребывал в душевном подъёме, что случалось у него не часто.

– Вообще-то вопрос с волосами не так и прост. Ты знаешь о том, что при наблюдении определённого типа болидов с земной поверхности, люди с густым волосяным покровом головы слышат сопровождающие их полёт характерные звуки или шипение, а лысые – нет. То есть волосы, как к примеру усы у котов, называемые вибриссами, улавливают звуковые волны определённого диапазона. А бородатые люди слышат и того лучше. То есть, мы воспринимаем звуки не только слухом, но и собственными волосами. Так доказано, что лысые мужчины теряют значительно свою поведенческую агрессивность по сравнению с теми, кто обладает густой шевелюрой. Женщины обычно отмечают большую сексуальную ласковость лысых мужчин, если, конечно, верить таким исследованиям, всегда условным, если не комичным. Но понятно, бывают и лысые злодеи, как и ласковые любовники с пушистой шевелюрой не редкость.

Не найдя отклика беседе о замечательных качествах волос, продолжая с любопытством осматривать мгновенно изменившегося двойника, Рахманов явно имел свободный досуг. И решил его посвятить космическому десантнику, давно его интересующему, никогда не наблюдая с его стороны заинтересованности к собственной персоне. Арсений решил первым сделать заявку на дружбу.

– Я был с ребятами на Хрустальном плато, – сказал он и отправился вслед за Рудольфом на выход, хотя только что вернулся с поверхности. – Там река подмыла берег. Обвалился целый его пласт, заросший деревьями и травами, и обнажилась древняя стена. Идеально ровная, сложенная из настолько громадных, явно обработанных искусственно, каменных блоков. А недавно в мой исследовательский бокс был доставлен полностью сохранившийся окаменелый скелет гуманоида с того же плато. Предварительный генетический тест выявил его чуждость местной расе Трола и поразительную древность. Причём он был найден не как одиночный артефакт, а на своеобразном кладбище подобных себе. Вообще это плато, как показали не только многочисленные находки, но и аэросъёмки вовсе не первозданная пустыня, а остатки бывшего громадного мегаполиса, вроде системы городов, связанных дорогами и прочей техно ветошью не расшифрованного назначения.

В процессе затянувшегося монолога они вышли наружу. За грядой ближних лесистых и невысоких гор мерцали далёкие и снежные вершины, словно уходящие в небо цвета старой и размытой зелёной бирюзы. Самые удалённые ледники казались стеклянными и зыбко-миражными. Отсюда и происходило название плато, скрытого за ними – Хрустальное плато. Оно впечатляло своими размерами и инопланетными многообразными красотами. Необитаемое, восхищающее зрение и подавляющее одновременно разумную душу, угрюмо таящее в себе древнюю трагедию – зияющий след неведомого народа. И никто уже не ответит на вопрос, был он пришлым и звёздным или местного произрастания.

– Это всего лишь мёртвая окаменелая скорлупа цивилизации, которой нет в настоящем, – сказал он, наконец, Арсению, надолго замолчавшему. – И какая разница – давно или вчера она кипела и переливалась через края горных кряжей своей человеческой суетой, поскольку они хотя и были другие, но по виду люди же. И в долинах за горами полно руин. И в зоне побережий океана. И что? Они упорхнули в неведомое. А у прошлого нет времени. Оно только иллюзия нашего ума. Поскольку не может быть времени у того, чего давно нет. Время же всегда изменение и подвижность. Также и на Земле у нас. Все эти Гиперборея, Пацифида, Атлантида, исчезнувшая цивилизация пустыни Гоби. Или даже древние покинутые базы пришельцев в горах Монголии и Сибири. Они все немы. Они всё та же мёртвая, посеревшая, окаменевшая скорлупа без звука и внятного образа. И только наше воображение населяет её жизнью, которую мы всегда и с неизбежностью уподобляем себе, настоящим, всегда настоящим. Похоже, что и Паралея, как и наша Земля, всего лишь инкубатор многоразового использования для выращивания разумной жизни, да и не только разумной. А потом она изымается. Кем или чем? Куда и зачем? И неизбежно оставляет после себя следы, поражающие, ломающие границы ограниченного ума. Иногда инкогнито оставляет свои инструменты исследования, иногда забывает на месте перчатку какую-нибудь. Просто потому, что неряшлив или же с умыслом? Да и как определить по свалившемуся на голову мусору от птичьего старого гнезда, с остатками скорлупы в нём, траекторию полёта давно оперившейся птицы?

– Ты философ, хотя и материалист, – усмехнулся Арсений, став привычно печальным, и явно не найдя в нём соратника по устремлениям своего ума.

– У меня мать музейный старьёвщик, и я всё своё детство провёл в музее, поэтому у меня аллергия на историческую пыль. Зачем человеку прошлое, если он зачастую захлёбывается в своём настоящем? Если он не понимает его?

– Потому и не понимает, что не внял урокам прошлого. Не осмыслил его.

– Да каким урокам? И когда его осмыслять, если собственная жизнь проносится галопом? Какой урок извлечёт человек, созерцая стульчак какого-нибудь истлевшего короля? Как определить по его конструкции страдал или нет его величество от геморроя, и какие думы он думал при этом самом? Или как по ветхой тряпке уже её королевского высочества вычислить её мысли и устремления, даже если можно составить себе представление об уникальной узости её талии. Есть такая теория, что прошлое ничего не объясняет, а само нуждается в объяснении, поскольку настоящее программируется будущим. А его, будущее, не может знать никто. Как мозг и глаза эмбриона, хотя он не мыслит и не читает книг. Мозг и глаза не объясняются его одноклеточным прошлым, не нужны ему для его настоящего, ведь вокруг темнота и теснота, но будут нужны в будущем. Так же, как и всё прочие органы, лёгкие, кишечник, он не дышит и не ест.

– Да это же тривиальная мысль, давно высказанная и принятая. А ты призываешь пролетать мимо потрясающих артефактов равнодушно, как та же безмозглая птица?

– И много они вам рассказали, ваши артефакты? Да. Воображение они будоражат, даже сна лишают. Только они немы сами по себе. За них отвечает нам наше воображение, наш ум в меру понимания им настоящего.

– Но книги, рукописи и прочие каменные скрижали…

– То была их жизнь, их глупость, ты понимаешь? А зачастую даже не «их», а всего лишь интерпретация событий от лица одного писаки, художественно-одарённого, заметь, лица, то есть выдумщика по природе, ну или группы лиц. Я всегда верю альтернативной истории, их противоречивому множеству, потому что все свято врут, и все свято верят, что говорят истину. А если правы все? Если цивилизаций было и есть великое множество, если определённые планеты служат сборником утиля, таким вот своеобразным контейнером, как музей, где работает моя мать? Куда-то же надо сваливать вещественные следы прошлого, вдруг возникнет желание изучать их, или же просто необходимо избавляться от вселенского мусора. Скажем так, свалка вселенских неудач. Или отработанного хлама. И неправильные планеты, вроде нашей в её недавнем прошедшем, или этой неблагополучной Паралеи, становятся приёмниками токсичных отходов от тех «ангельских» миров, которые нас обогнали в своём развитии. Но они гуманисты, и для их душевной гармонии более приемлемо сваливать в отсталые миры не только крокодилов и биологические ошмётки вроде зловредных вирусов, но и высокие технологии, если они завели не туда, куда хотелось. Ведь сказано же – не убий! И ты с такими же романтиками изучаешь всего лишь чужой полусгнивший мусоросборник, в котором смысла столько же, сколько в любой мусорной куче здешней цивилизации, где кости съеденных животных перемешаны со вчерашними «чудо» новинками, ставшими испорченным ржавым старьём сегодня.

– Великолепные строения на плато не свалка, они непостижимая загадка. Разумов рассказывал, что они находили в пещерах летательные аппараты, не только их части, а почти целые конструкции. Те люди летали не в машинах, а сами, используя неведомые нам принципы или энергию. У них были крылья, но искусственные, понятно.

– Ну, летали. И что? Куда вот только прилетели, знать бы… – Рудольф уже явно делал оборот к выходу, желая оставить Арсения.

– Посмертные останки коллективной разумной жизни навсегда ушедших поколений. Зрелище страшное… – Арсений упорно пёр за ним следом.

– Где же был их разум, если они в итоге самоуничтожились? – Рудольф не останавливался, и вот уже горный объёмный, звучный и слегка разреженный воздух овеял его лицо.

– Или кто-то свыше устал и закончил игру, получив определённый результат. После чего напечатали на космическом принтере новую цивилизацию с новыми правилами игры. Возникает чувство тотальной беспомощности под изумрудно-дымчатыми небесами. Но и рождает глубокие метафизические раздумья. – Арсений тоже не останавливался. Он щурился на ярком свету, глядя вдаль, откуда только что и вернулся.

– К чему они? – Рудольф спросил с грубым уже вызовом, ожидая его отлипания от себя.

– Наверное, нужны, – вызов был проигнорирован.

– По поводу игры – любопытная мысль и довольно старая. Ни её опровержение, ни её доказательство невозможны. Вот у меня была жена на Земле. Она мне рассказывала, как в детстве играла и оживляла миры с человечками, нарисованными собственной рукой. Иногда у неё выходили неудачные экземпляры, и тогда она придумывала для них отрицательные игровые роли. Она и домики им придумывала, рисовала, пейзажи и прочую, что называется, инфраструктуру. Это не были видеофильмы или книги в привычном понимании, а увлекательная детская игра. Иногда весьма злая, и Лора, – её так звали, – даже став взрослой, помнила собственную жестокость по отношению к некоторым из созданных существ и испытывала, как это ни странно, укоры в себе. Она изображала некоторым марионеткам жуткие мордочки, их боялись и не любили прочие виртуальные персонажи, а потом она уничтожила их всех разом, когда повзрослела и утратила интерес к играм.

– Это другое. Это ненастоящее. Я не имел в виду такую игру. Я говорю о подлинной реальности, в которую мы вшиты. Та жизнь была на самом деле, она дышала, любила, страдала и к чему-то стремилась. К чему? Не к тому же, чтобы стать навечно немыми развалинами? Слиться со слепыми камнями и безмолвной почвой. И только птицы иногда кружат, очерчивая руины своими воздушными траекториями как невнятными рунами. Прочесть их смог бы разве что местный жрец – собиратель осколков прежних, разбитых вдребезги, знаний. Почему так произошло? И что произошло?

– А если нет? Если это творческий мусор сверхразума?

Лицо Арсения стало таким, будто он стоял один. Рудольф, наконец-то! перестал его интересовать как собеседник. Кое-кто посчитал, что Арсений Рахманов был его братом, когда они прибыли сюда, а Рудольфа покоробило сходство, признать которое он не хотел. Настолько Арсений был противолежащим ему во всём существом. А известная игривость Творца, его способность создавать двойников не только в разных географических зонах планеты, но не исключено и в разных мирах, – ничего не значащая опечатка космического компьютера. Для Рахманова было столь же оскорбительно, когда его уличали в похожести на космического десантника, до которого он не совсем дотягивал в совершенной телесности, являясь больше слабоватой копией. Зато он ощутимо мнил себя умственной горой рядом с тёмной низиной, в провалы которой надменно вглядывался, проходя мимо, тщась разглядеть там собственный отражённый облик. Сегодняшняя встреча была исключением из ряда будней, где они никогда не общались.

«Как я был прав с самого начала», – мысль сразу оказалась пойманной, хотя и не была озвучена, – «Ты умственный карлик, начисто лишённый воображения».

Пока Рудольф раздумывал над ответом, узрел только спину удаляющегося биолога. Отвечать спине было как-то и глупо. Однако ж, через пару дней Рахманов также оголил свой череп, чем стал ещё сильнее похож на того, кого навязывали ему в двойники. И в тренажёрный зал он зачастил, так что Рудольфу трудно было выбрать время для физических тренировок, чтобы Рахманова там не видеть. Они даже приветствовали друг друга сквозь зубы. Каждый считал себя оскорблённым недостойной копией. Рудольф был убеждён, что Рахманов выбрал его за образец, кого следует копировать. Мнение Рахманова было скрыто в его чисто выбритой черепушке за печальной поволокой отстранённых глаз. По счастью, они работали в разных уровнях земной базы на Троле, Рахманов на поверхности в основном, а Рудольф внизу в подземных. И постепенно как бы стёрлись из каждодневных впечатлений один для другого, перестали существовать даже как внешние объекты, благодаря взаимной ненадобности. Даже неприязнью это не являлось, – полное отсутствие, ноль интереса, ноль эмоций, поскольку их предъявлять было и некому.

Как Арсений обнаружил ещё одну загадку, которую не искал

Арсений смотрел вниз на горы, стоя у самого края площадки, где посадил аэролёт. Обесцвеченное приближающимся вечером, небо пылало по своему краю ярким пунцовым светом. Там, куда западало светило, оно окрасило ослепительным контуром далёкие вершины. Он еле дышал, настолько картина вокруг напомнила те места дивного детства, где он жил вместе со своим отцом. И самого отца, и те места он давно утратил. Пусть и отец, как и места детства – родной Памир, всё также пребывали где-то в земной реальности, для Арсения они были утрачены безвозвратно. Таковым было его субъективное чувство, не соотносящееся с реальностью. А почему так было, он никогда не желал думать об этом, отстрадав ещё в подростковом периоде свою раннюю заброшенность, как и утрату магической красоты гор, где провёл счастливое и такое короткое детство. Нет, объективно и красота, и мощь гор остались при них, но его-то лично бескрайние гигантские складки, пики и провалы, как и манящие долины, давно не трогали. А тут внезапно таким забытым и волшебным ветром повеяло в его лицо, мягко холодя бритый череп и лаская обоняние словно бы запахом близких цветущих, персиковых садов. Словно бы и не розовое облако-мираж манило его вдаль, а тот самый сад отца, где он любил играть на Земле в годы, когда он даже не задумывался о том, что это такое – Земля как космическое тело. Мир, с которым он был неразделён как телесно, так и звонкой объёмной душой, покинул его даже в снах. Тогда Душа мира и душа ребёнка были суть одно. И Арсений дышал полной грудью, сливаясь в непонятном ему самому экстазе с чужой атмосферой и инопланетными горами. Так и казалось, вот стоит только зайти за ту скалу, а там и увидишь внизу в туманящейся долине белый дом отца в розоватом пахучем облаке цветущих деревьев, уходящих в бесконечность. Он пристально взглянул в сторону скалы, не понимая, что конкретно встревожило его и отпугнуло мерцающий мираж, буквально стёрло его мгновенно. Скала поражала своей диковинной скульптурной формой. Чёрный силуэт сидящего человека был очерчен тем же алым контуром, что и сами горы на заднем плане. «Игра воображения», – Арсений словно пытался уговорить не столько себя, сколько реальность вокруг, боясь повторения недавней галлюцинации с летающим человекообразным существом. «Неужели, я – носитель шизоидных черт, чего так боялся мой отец и что он всегда подозревал во мне»? Но ведь Разумов поверил его отчёту и даже сказал, что он не один подвергся подобному вторжению в свою психику со стороны местных информационных потоков, а Франк объяснял всё сбоем мышления из-за возмущающего воздействия особого излучения Магниус. Да и сама планета безошибочно вычисляет чужаков и сканирует на предмет опасности для себя. Если, конечно, уместно говорить о планете так, но ведь для её разумной биосферы земляне – инородные белковые структуры. Продумал он свои мысли быстро, боясь повернуть шею в сторону наваждения, а как только храбро повернул, то скульптура на скале ожила. Тонкие ноги незнакомого существа были уже ясно различимы, как только тот поднялся во весь рост. Бёдра и сам корпус неизвестно кого были закутаны во что-то бесформенное и тёмное. Лицо было неразличимо, поскольку было повернуто к Арсению, а человек стоял к заходящему светилу Магниус спиной. И тем не менее, Арсений увидел два блестящих глаза, вперившихся в него. Они мало походили на человеческие своим фосфорическим блеском, скорее уж на звериные. Незримый ледяной стержень ужаса будто прошил его позвоночный столб и пригвоздил к камням.

– Недоразвитое существо! Чего ты тут забыл? Чего ты постоянно роешься в мёртвых камнях? Какую тайну они сообщат тебе? – на чистейшем русском языке промолвило нечто. Вернее проскрипело. Не громко, поскольку нужды напрягать голос не было. Вокруг стояла божественная тишина. – Чтобы ты ни измыслил, это будет плод твоего воображения, твоя отсебятина. В худшем случае, ты напорешься на наваждение извне, а оно может тебя опрокинуть совсем не туда, куда ты стремишься. Ибо персональная вместимость твоя меньше того объёма информации, какую ты жаждешь заполучить. Знаешь же сам, как вылетают электроны со своих орбит, когда их энергия превышает энерговместимость самих орбит, как бывает это в плазме, в высоко ионизированном газе? В итоге – разнос, сгорание всей привычной структуры. Не стремись к тому, что выше твоего осознания. Иначе ты слетишь со своей орбиты! И это наступит неожиданно, а тогда ты уже не захочешь жить.

– Не пугай, зараза! – через определённое усилие крикнул ему Арсений, задетый тем, что его обозвали «недоразвитым существом». – Я тебе не девчонка! – и он потянулся к поясу – к не слишком опасному, но временно парализующему оружию, специально для того случая, если бы пришлось защищаться от непредвиденного нападения кого-то, зверя или бродяги, а то и диверсанта, что было тут не редкостью.

– Дурак ты! – опять же на русском языке произнёс сиделец на каменном столпе. – Да мне что тебе шею перепилить, что грызуну, что или крылану, всё одно плёвое дело и не жалко ничуть. Только если ресурс своего Кристалла тратить по пустяку, то жалко. А так?

– Ты откуда русский язык знаешь?

– Достаточно того, что ты его знаешь. Я по самые колени в твоей информационной луже стою, недоразвитое ты существо! Я в тебя вхож, а вот ты в меня – нет! А ведь возомнил меня жуком поганым. – Бугристое и словно бы ржавое лицо, испещрённое застарелыми как бы шрамами, заулыбалось. Или же это были глубокие морщины, а не следы от шрамов, по любому вид был не пленяющий, хотя и впечатляющий. Арсений же был очень впечатлительный, нервный, что умело скрывал от коллег ксанфиков, проще ботаников, как и он сам. Только не от космодесантников, те раскусили его нежную начинку сразу. Особенно задевал его Рудольф Венд, самый невыносимый из числа военного десанта, поскольку сразу понял, что Арсений стремится ему подражать. Он словесно никак это не выражал, но безмолвная насмешка всегда сопутствовала любому их редкому разговору.

Страх затухал, как и всякая сильная эмоция, имеющая кратковременное воздействие. Арсений приходил в себя, ум прояснялся, – Кто или что погубило древнюю цивилизацию? Если уж ты такой провидец, то скажи!

– Скажи! Как это в двух словах сказать о том, что протекало столетия, если перевести на меру вашего земного эталона времени. Они деградировали и вымирали долго, не всегда это и осознавая. Длительные процессы не всегда вмещаются в понимание краткосрочных существ. Многие из них просто смешались с последующим уже населением планеты. А иные представители сохранились и в чистом своём виде. Их сгубила каста неправедных управленцев, необратимо заведя весь социум в порочную петлю, где они и болтались, не находя выхода. Их отбрасывало назад, как только они приближались к той точке, где и был возможен выход. Требовалось нестандартное усилие, приложение сил всего соборного сознания, чтобы раскрыть образовавшееся сжатие на траектории выхода из цивилизационной петли. Они же были по-прежнему разобщены. Порочны. Индивидуально – идиотичны, ненавистны к ближним. Равнодушны к потомкам. Они жили, вернее, бились за существование не с собственной порочностью, выгрызающей их мозги, а друг с другом, скатываясь в окончательный уже примитивизм. Я не исключаю и того, что они были просто выключены из Мироздания в один печальный миг для дальнейшей перезагрузки всей матрицы здешней цивилизации уже без их осознанного участия.

Обработка сознания инопланетной сущностью?

Арсений вдруг увидел впереди себя, по сторонам от себя, тёмные как ущелья улицы, а вверху небо буквально плавилось от светоносных потоков. Но лучи не желали проникать туда, где бродили толпы угрюмых обесцвеченных существ, подобных теням по их детальной неразличимости. Хотя в реальности ничего и не менялось вокруг Арсения. Картины другого мира раскрывались внутри его воображения. В зеленоватом небе возникли летающие фигуры, и с криком ужаса человекообразные существа бросились в укрытия –полуразрушенные здания, имеющие геометрию, мало схожую с земной. Но это явно были рукотворные, а не природные, формы. А те, сверху уже пускали огненные шары, чья траектория поражала не механической, а устрашающей целенаправленностью их движения к избирательно намеченным жертвам. Они, петляя, гнались за теми, кто не успевал спрятаться, кто замешкался, преследуя их как огненные одушевлённые псы, жгли кожу, не оплавляя развевающихся одеяний. И белокожие высокорослые существа – вылитые люди по виду, превращались за мгновения в чёрных гигантских и непоправимо мёртвых жуков. Только разноцветные одеяния в восходящем потоке сильного вихря парили ещё какое-то время над ними, как сброшенные и уже бесполезные крылья неведомых ангелов. Зловещие стрелки кружили и наблюдали сверху. Они тоже были черны, или таковыми казались, их крылья были прозрачными.

– Прекрати! – взмолился Арсений, – я не любитель кошмаров и жестокостей! К чему ты показываешь мне человеконенавистническое кино?

– Не я тебе его показываю. Ты видишь лишь фрагмент самоуничтожения давно ушедшего мира, информационный обрывок печальной бессвязности их преступного бытия. Страшно тебе? Мне тоже такое кино не нравится.

– Почему ты решил, что сия фантасмагория имела место тут быть? Скажи, что это – человеконенавистническая выдумка. Не знаю уж кого… Проекция какая-нибудь.

– Когда я учился в школе…

– Что?! – тут уж Арсений рассмеялся, – в какой такой школе ты учился? Где?

– Конечно, наши школы не похожи на ваши земные. Да ведь всякое поколение живых разумных существ как-то же и обучает своё потомство для будущего. Передаёт им свои знания, приобретённые не генетическим путём. Мои учителя напичкали меня многим хламом, это правда. Но правда так же и в том, что подобный хлам – это предостережение для всех живущих, чего надо избегать. Я просто послал тебе импульс своего информационного Кристалла в твоё воспринимающее живое устройство, в ту вещественную и биополевую структуру, как раз и способную к расшифровке увиденного. Но думаю, подобные опыты пока нежелательны. Они могут и пережечь тебя без необходимости. А тебе урок! Не лезь туда, где всё мертво. Человек должен жить только будущим. Что за отрада для меня наблюдать тех, кто пребывает в развитии и насыщен счастливым оптимизмом, любовью и состраданием ко всему живому и нежному. Не скрою, хотел отвратить тебя от безгласных и бездушных руин. Картинка моя не вымысел. Я погрузил тебя в то, что ты принял за голограмму, только для пояснения того, что смысл жизни человека в любви. А любовь нужна для движения вперёд, для развития. Без развития собственной формы не вместишь в неё божественную истину. Как ни проста она, а необъятна для того, кто ограничен.

– Ты, наверное, жрец какого-нибудь затерянного в горах племени? Уверен, что у вас существует нечто вроде посвящения в тайные знания, некая знахарская иерархия, сохранившая древние артефакты и принципы их работы. Твои крылья это же механизм?

– Какая ещё иерархия? Где бы ей и быть? Крылья – моя собственная игрушка, они созданы при посредстве моих Кристаллов-помощников. Да разве в крыльях счастье? Много тебе счастья от твоих летающих сфер? Много тебе от них прибыло познаний о смысле жизни? Кто-то вот придумал, опираясь на весь многотысячелетний опыт твоей цивилизации, а ты просто летаешь, нажимая туда, куда тебя и обучили. Машина, какая она ни будь, не даёт человеку подлинного счастья, а только кратковременное удовольствие и вполне понятное удобство. А счастье в приближении к Творцу Мира, счастье в общении с Ним.

– Хочешь сказать, что та сгинувшая цивилизация так и не нашла путей к Творцу?

– Нет, конечно. Путь прям, и он всегда один, это доброта и праведная жизнь. А вот троп заблуждений множество, и каждая из них непрерывно ветвится, увлекая всё дальше и дальше в окончательную необратимость. К чему изучать чужие ошибки? Чего их постигать? Изучай лучше тех, кто живёт рядом, кто дышит в настоящем. Постижение мира приходит только через любовь. Не надо человеку знать тупиковое прошлое. Если Свыше уничтожена память об этом, к чему выкапывать никчемный тлен? Грехи из прошлого переползают в настоящее только посредством живых душ, а там они лезут и в будущее, засоряя собою невинное потомство. Вот моё мнение.

– Как же без опыта отживших поколений создавать мир настоящего? Чтобы не повторить их заблуждений, надо же и понять, в чём была суть катастрофы. К тому же, и открытия настоящего опираются на информационную базу, созданную предшественниками.

– Правильно. Надо умело сортировать, что ко благу для живущих, а что им во вред. А правильная сортировка возможна только через фильтры подлинной нравственности.

– А нравственность для тебя лично это что? Ты же инопланетянин, у тебя может быть своё разумение, что она такое.

– Любовь ко всему живому, сотворённому Творцом, это и есть единая вселенская нравственность.

– То есть, ты призываешь меня полюбить себя? Я готов, а ты как?

– Ты доверчив. С чего ты взял, что показанная тебе картинка имеет отношение к тому, что тут некогда происходило? Откуда бы мне знать, что тут могло происходить неизвестно когда? Я всё придумал и ввёл тебя в заблуждение. Розыгрыш. Так, кажется, это называется у вас на Земле. Ничего этого не было. Никакой катастрофы. Сама планета породила прежних существ, она же их и поглотила. Съела.

– Как это съела? Всех сразу или поодиночке глотала?

– Это образ метафизического всепланетного явления, растянутого на довольно длительный временной интервал. Сознание людей не было при этом процессе задействовано. Оно просто не способно ни вместить в себя, ни понять катаклизмов такого вот масштаба. Каждое индивидуальное сознание имеет свою защиту, чтобы не сплющиться от давления информации, не соответствующего ему непомерного объёма. Планета – живая колоссальная сущность. Сложнейший организм, местный Бог, как и любая планета. Она из самой себя построила им города. Вырастила из собственных каменных телес, как ваш организм выращивает себе зубы и кости. Сотворило им для прокорма ручную питательную живность, мякоть сочной растительности. Они же думали, что сами всё себе приручили, вырастили и построили. Хибару построить, конечно, не сложно, а грандиозные города совершенной и божественной архитектуры? А летающие послушные и сверхсложные механизмы? Постепенно планетарное творение старело, разрушалось от длительного времени и усталости. Их здания поглощались землёй, постепенно тонули, утягиваемые в недра породившего их Бога. Их Творец устал и хотел сна. А слабоумные потомки некогда процветающих существ выдвигали версии о некогда настигших их катастрофах, заваливших их дома наполовину. Высочайшая техника стала причиной многочисленных аварий и травм, поскольку мало кому соответствовала по своему развитию. Ложь, пороки и жадность – симптомы вырождения разъедали умирающие социумы, порождая уже рукотворные взаимные истребления. Они же не умели ни так строить, ни так счастливо жить. Они же верили, что предки были всемогущими и счастливыми творцами. Искали виноватых и обманщиков. Но их не было. Это была очередная иллюзия в многочисленной череде иллюзий. А потом они незаметно для самих себя ушли в небытие, как только их Творец смежил веки для собственного сна и отдыха. Ограниченное сознание с неизбежностью порождает множество самообманов и миражей там, где ничего не было, и нет. А зачастую не видит важных явлений у себя под носом. Вот как ты ничего не видишь под собственным длинным носом.

– А что я должен видеть? – Арсений не совсем понимал, чего крылану от него надо. Как не понимал и того, представляет ли он опасность.

– Близкое счастье. Его приближение. Неважно, что вестник о том не совсем в твоём вкусе эстета.

– Разве я что-то сказал тебе обидное? Если только с первоначального испуга. Я же не ожидал увидеть крылатого гуманоида.

– Гуманоида? Это кто же? Я гуманоид? Я нечто другое, мой бескрылый фантазёр.

– Так ты всё соврал про погибшую цивилизацию?

– Вроде как соврал. А вроде и не совсем. Она просто почила, как вышел её биологический срок. Вот и всё. Их города и их тела поглотило то, что и давало им наличную структуру. Для дальнейшей переработки к чему-то иному и годному. А может и негодному. Это уж и от них будет зависеть. Всякий единичный разум, не только и коллективный, соучастник Тому, кто его призвал к воплощению и сотрудничеству.

– Им было мучительно это, ну… умирание?

– В чём и мука, если их нет, словно и не было никогда. А дух, то есть информационная сущность, она давно уж воплощена в тех, кто живёт здесь теперь. Не целиком, понятно, а только частично. Совершенные ушли отсюда навсегда. К тем звёздам, откуда и были направлены когда-то. Застряли только те, кто не прошли высшие фильтры.

– Как же говоришь о звёздах, если их породила планета Трол?

– Планетарный демиург по отпущенному ему свыше проекту дал им наличную структуру, дал дом и обеспечил возможностями дальнейшего развития. А управляющее воздействие, информационная накачка изначально были там, на звёздах. И остались там,– старый колдун указал длинным пальцем в темнеющую высь.

– И у нас так, у земного человечества?

– Да у всех одинаково. Что ни говори, а хорош ты, парень! Качественная твоя порода, и ты мне подходишь. Давно я за тобою слежу. Поэтому прилетай завтра в поселение беженцев в то предгорье, что смыкается с глубоким разломом коры, за которым лежат мёртвые пески. Я покажу тебе свою дочь. Ты, если увидишь её, уже не сможешь от неё отвернуться в сторону. Не сможешь и отказаться. Ты же одинок тут. Да и вообще ты одинок. А уж я, как самое одинокое существо во Вселенной, изгнанное из своего Рая, всегда пойму своего духовного собрата. Слово «Рай» произношу для образного соответствия тому месту, где я прежде жил. А не в религиозном смысле, поскольку в вашем земном смысле у меня нет веры. И Творец мой другой. Если же в обобщающем смысле, то Вседержитель у Вселенной Единый. Ну? Придёшь? Помнишь сказку своего отца о колдуне, обещавшем юноше свою дочь? В детстве он тебе её рассказывал. Только я не колдун, и за свою услугу неправедного счёта не потребую. А ты познаешь неземное счастье. Короткое счастье, да незабываемое. Да разве и жизнь человеческая не коротка? – напоминание об отце и о давней, не забытой сказке про страшного колдуна и юного счастливца, укравшего вместе с прекрасной дочерью и несметные сокровища мудрости, повергли в смятение.

– Видел я твоего отца. Не зримо это было, а как бы в отражении, в тебе его образ хранится. Добрый и несчастный человек, а ты его внутреннее неизбывное горе только утяжелил своей чёрствостью к нему, своим непрощением. А мать вот не вижу в тебе. Только смутное отражение как бы от отражения. Нет в тебе её живого образа. Умерла она?

Арсений никогда не видел свою мать живой. Только её изображение на информационных носителях. Слова старого инопланетного колдуна практически лишали его способности сделать очередной глубокий вдох, и он задыхался. Тот, кого он обозначил как колдуна, заметно усмехнулся вполне себе земной усмешкой. Да ведь и местные люди были очень уж подобны им, землянам.

– Ты тут редкость. И не только потому, что ты прибыл из другой звёздной системы. Ты добрый и мягкий как воск. Так, кажется, выражаются у вас на Земле? К тому же ты глубокий и справедливый парень. Мне это очень подходит. За тобой наблюдаю не только я. Есть и ещё один наблюдатель. Его цели мне неведомы. Но он страшный и опасный. Он также включил тебя в свой будущий замысел. Ты же понимаешь, что есть существа, способные охватить своей мыслью будущее? Они мыслят в несколько другом волновом диапазоне. Только тут мы изрядно повредили свою природу, вследствие чего выпали из тех высоких информационных процессов, коим были сопричастны когда-то. А что-то и осталось. Если ты отвергнешь моё предложение, то попадёшь в сети замыслов Паука из Островов Архипелага. А его замыслы всегда страшны. Уж поверь. Может, и бессилен он против прежнего, а в сравнении с тобой, что тот сказочный колдун против деревенского простака. Запутает тебя, как придёт время…

– Кого ты пугаешь-то? Если себя… – и Арсений навёл на устрашающее существо, чтобы он там ни говорил о любви и вселенской нравственности, своё слабенькое оружие. Для ношения настоящего он обязан был иметь военную выучку, а он её не имел. Думая о том, что доставит разговорчивого инопланетянина на базу вместо очередного ископаемого артефакта, он даже испытал нечто вроде азарта. Мелкий и хрупкий как жук живой артефакт, вероятно, был лёгким, и дотащить его до машины не составит труда. И тут человекообразный таракан был прав, как-то уловив мыслеобраз Арсения, поскольку что-то вроде этого он и подумал не без содрогания при более пристальном взгляде на того, кого испугался не на шутку. По любому вреда летуну не будет, оклемается через пару часов, а вот любопытство зашкаливало. Что это или кто? Откуда он знал русский язык?

И тут же огромные крылья развернулись за спиной непонятного одушевлённого субъекта. Прозрачные, они отливали тем же пунцовым небесным огнём, окрасившим их, и прежде, чем существо исчезло, буквально испарилось на глазах потрясённого землянина, Арсений получил отбрасывающий удар в грудь, как от воздушной волны. Не настолько и сильный, чтобы причинить вред, а достаточный для того, чтобы человек утратил равновесие. Хотя и тренированный, Арсений всё же попятился, сделал неудачный шаг назад и, соскальзывая по склону, не сумел удержать равновесия. Он упал всем корпусом на правую ногу и услышал хруст сломанной кости. Боли он не почувствовал, только слегка поплыло сознание.

«Он мне отомстил за то, что я хотел его обездвижить и поймать как трофей. Вот тебе и нравственный закон в действии. Что посеешь, то и пожнёшь».

– Приходи! – гаркнул голос сверху, где никого не было. – Буду ждать!

В голове Арсения словно бы что-то сотряслась вслед за ударом по барабанной перепонке. Какое-то время, раздумывая об участи ноги и начисто забыв в данное мгновение о загадочном русскоговорящем крылане с человеческой фигурой, он сидел на собственной сломанной ноге, решая задачу, сможет или нет доковылять до аэролёта. Но встав, обнаружил, что вполне может доковылять, хотя нога подчинялась плохо, и каждый шаг приходилось сопровождать собственным постаныванием. С большим трудом влез он внутрь салона, помогая себе охами и двумя руками, а уже там плюхнувшись на сидение и задав курс на возврат, осмотрел ногу. Нога опухала буквально на глазах в районе голеностопа. Боль была тупой и равномерной.

Приближаясь к ближайшему выходу подземной базы, он же был и входом, у озера, расположенного совсем рядом, он повторно увидел того самого или очень похожего по фигуре незнакомца, сидящего уже на береговом отдельном камне. Включив режим зависания, Арсений забыл о повреждённой ноге. Он ясно видел, что никаких крыльев у загадочного тролля не было. Значит, это был другой тролль, просто невероятно похожий. А тролль задумчиво смотрел на воду. Из светлеющей же воды к нему навстречу выходила абсолютно нагая женщина. Это была именно женщина лет тридцати по виду, а не юная девушка. Арсений непонятным чутьём понял даже издали, что это она! Та самая, из-за которой он едва не утонул однажды…

Миниатюрная фигура женщины была безупречно-гладкая. На полупрозрачном каком-то животе можно было даже рассмотреть сеточку голубых жилок, а бёдра и вовсе казались девчоночьими и узкими, как и маленькая заострённая грудь казалась подростковой. Она встряхивала абсолютно белыми, лишёнными пигмента, волосами, размотав узел на макушке, и топталась маленькими ступнями по угасшему бледному песку, ярко-голубому и искристому днём. Человек-местный тролль, – а то, что был он местным, было очевидно по фасону его верхней хламиды и узким штанам, – бережно вытирал фарфоровую точёную спину женщины её же туникой, поднятой с песка. Мужчина был стар в отличие от его спутницы, но как-то было понятно по его движениям, плавным, ухаживающим, почти влюблённым, что женщина не его дочь. Неужели жена или возлюбленная? И как они попадают сюда? Почему охрана их не видит? Ведь вся ближайшая к базе территория была строго охраняемой от чужаков! Да и не могло тут быть никаких чужаков. Покряхтывая, Арсений направил машину к площадке для снижения, а заодно связался с дежурным по данному объекту. И тотчас же старик поднял седую голову, вперившись тёмным лицом в носовой фокус обзора летающей машины землянина, – блестящими не по-стариковски глазами в потрясённые глаза Арсения. И Арсений, словно в бреду, увидел его ухмылку, не то зловещую, не то радостную.

Пока травматолог засунул его ногу в регенерирующую капсулу, пока Арсений в не совсем удобной позе коченел во врачебном отсеке, вошедший к нему Венд сообщил, что дежурный никого не обнаружил ни на берегу, ни в записях сенсоров слежения.

– Ты уверен, что и прежде встречал эту странную чету? – спросил Венд. В голосе же вопросительной интонации не было, из чего Арсений заключил, что и Рудольфу что-то известно о парочке загадочных существ. – Ты видел, как тролль летел? Ну, если были крылья. Сам же говоришь.

– Нет, не видел. Он просто испарился, исчез сразу же, как развернул свои крылья, а нарисовался уже у озера со своей женой-русалкой.

– Почему же ты решил, что она жена? А не дочь, к примеру? Если она молодая, а он старый.

– Мне так показалось. Отец к дочери подобным образом не прикасается. Это уж из земного опыта, понятно. А тут – хрен их поймёт, как тут. Но как-то я почувствовал, что она ему вроде жены.

– Волосы белые были? Или, может, чёрные?

– Да я что, по-твоему, чёрный цвет волос от бесцветных не отличу? Она была вроде альбиноски. Абсолютно белая голова. Как и у старика, кстати.

– Рудольф Горациевич тоже видел беловолосую русалку вместе со стариком. Но давно было. А старика я тоже видел. Точно такого же, как ты и обрисовал его. Враждебного и глазастого. Только без крыльев он был. А купалась в озере девчонка. Черноволосая и озорная. Такая… А в общем, чего ты и хочешь, если вокруг чужой мир. Хорошо ещё, что ты легко отделался. Одной ногой. Даже перелом без смещения. А если бы в пропасть скатился? Красивая была? Ну, русалка эта.

– Да, – искренне произнёс Арсений, поддаваясь непривычной задушевности Венда. – Волшебная какая-то. Нереальная. Правда, излишне бледная. Не сказал бы я, что такими женщинами кишат их города и селения. Они все какие-то коротконогие, до жути банальные, будто ты и не в ином мире, а где-то в земном прошлом. Это если иметь в виду их поголовную невзрачность и общую неразвитость, выраженную в лицах. А та, она была, если и не высокая, то всё равно длинноногая, идеально-пропорциональная и высоко-одухотворённая, если судить по лицу. Такое идеальное, такое сияющее…

– Уж и одухотворённое лицо рассмотрел. Как же это? С такой-то высоты?

– Так я не в первый же раз её увидел. Я как-то ощутил её грусть, её человеческую душу. Она в этот раз подняла голову и так ласково мне кивнула, как знакомому. В отличие от тролля она была такая добрая, хотя и недосягаемая. Как же мне одиноко тут! – вдруг выпалил Арсений. Или сломанная нога делала его настолько беспомощным и откровенным. – Я впервые за все долгие годы вспомнил своё детство, как раз перед тем, как увидел тролля на скале. Настолько ярко и реально было видение чьего-то цветущего сада, что мне показалось, сделай я ещё один шаг и как раз приду в персиковый сад к своему отцу. И веришь, какая-то дивная юная фигурка протягивала руки к ветвям, играя ими. Вот я и подумал… Наваждение какое-то…

– Ты видел не сад, а цветущие заросли. Какие там могут быть сады? Чьи? Заходящее светило ослепило тебя, вот тебе и показалось. У Магниус есть такой фокус – зелёный луч перед самым её закатом. Если в глаза брызнет, то всегда возникает аберрация зрения. А та, что в зарослях играла, она не была похожа на купающуюся беловолосую ундину?

– Не была. Совсем другая. Далековато от меня было, я ни лица, ни одежды не рассмотрел. Только общее очертание как в теневом театре. Понял, что человек. Девушка… Не брызгал в меня никакой зелёный луч. Магниус была достаточно высоко над горизонтом.

Рудольф поспешно отвернулся, поскольку заметил слёзы в глазах любителя артефактов и окаменелых тайн. Он был поражён впечатлительностью и эмоциональной, совсем не мужской уязвимостью того, кого считал безразличным ко всему сухарём, имеющим в себе одну лишь скупую изюминку, а именно увлечение древними загадками давно рассыпавшихся миров. А возможно, это было побочное действие лекарства, введённого в кровь Арсения для быстрейшего заживления сломанной кости.

– Он, крылан с человечьим, хотя и заметно повреждённым лицом, знает русскую речь. Я же в горы не беру с собой универсальный переводчик. С кем там общаться? Вообще же он был похож на больного во всех смыслах. И физически, и душевно. Звал меня завтра прибыть в своё поселение в предгорьях у пустыни. Сказал, что подарит мне какое-то неземное счастье. Идиот! Только вот кто? Он или я, это не очень понятно. Он знал о той страшной сказке, которую в детстве мне рассказывал отец. И я вот думаю, не повредился ли я головой? А я к этому склонен. Так считал мой отец. У меня по линии матери неважная наследственность. Поэтому, Рудольф, очень прошу тебя, слетай завтра и разыщи то селение. Если оно есть, я как-то успокоюсь, что я нормален. А то… А старик тот, он красномордый такой, глазастый и подавляющий отчасти. Голос как из колодца – глухой и низкий. Он, понятно, может притвориться, что земных языков не знает, но ты сразу это поймёшь. Будь другом, проверь! А то… Ещё он про дочь свою говорил, про то, что её, если раз увидишь, никогда уже в сторону не отвернёшься. А то я со своей ногой две недели вынужден буду в ортезе шкандыбать, – кость ведь за часы не срастётся, ускоряй там процесс регенерации, как хочешь, а ведь биологически ей положено срастаться за сорок пять дней. Поэтому я буду всё одно на учёте в медотсеке в течение двух недель, и за пределы базы меня не отпустят без разрешения врача. Не могу я две недели ждать собственного диагноза, – здоров я, или крыша моя поехала! А Франку я как-то не хочу о своих видениях сообщать. И Разумову тоже. Вдруг чего не то решат про меня. Проверку там устроят по части головы. Ты же понимаешь? Я же должен быть уверен, что со мною всё нормально. А если ты ничего не найдёшь, то уж я пойду с повинной и к ГОРу и к психологу.

Тот, кто ходит за чужим счастьем, находит собственное несчастье

Непонятно, какая сила толкала его на выполнение просьбы извечного молчуна Рахманова. Рудольф решил, что на другой же день он проделает тот самый маршрут, о каком и поведал ему Арсений. Он сразу поверил в подлинное существования старика. И был уверен, что без труда обнаружит владения далёких отсюда беженцев. Посмотрит на них вблизи. И ничего заранее не сообщит Разумову. Разумов никогда не поощрял далёкие отлучки без серьёзного повода. Рассказ о крыльях он отчего-то сразу отбросил, приписав их впечатлительности и страху ксанфика Арсения. Какие ещё крылья? Откуда? Это была некая оптическая иллюзия, игра иноземной атмосферы, взбудораженная психика неподготовленного молодого учёного выдала то самое, что сам же он определил словом «наваждение». А русский язык горного тролля? Может, Арсений был не совсем адекватен в той ситуации и вот так своеобразно растолковал расшифровку своего универсального переводчика, а его собеседник, как ни в чём болтал себе на родном трольском языке? Только ведь Арсений сразу сказал, что в горы универсальный переводчик себе в уши не ввинчивает. Да и не было его в мочке Арсения, это Рудольф отлично разглядел. Если только Арсений сам его вывинтил и в горах где-то скинул в состоянии аффекта.

Рудольф смотрел вниз на горы, на угрюмые складки краснорожей планеты, заледенелые на конусах и фиолетово-розоватые на своих склонах. Пестрели леса, перемежаемые долинами, усеянными осколками озёр разной конфигурации и размеров. Неведомое зеркало, разбитое тут их же неведомым злым троллем. Осколки имели разные цветовые оттенки, то синие, то зелёные, то бирюзовые. Мир-калейдоскоп, мир – иллюзия, мир чья-то выдумка, прекрасная, но напрасная. А, может быть, и нет? Всё, что имеет место быть, имеет и свой смысл. И только люди всё обессмысливают. Он увидел квадраты и треугольники окультуренной поверхности. И до чего же по земному они смотрелись! В склонах скальных образований темнели природные, а также заметно обработанные разумными существами входы внутрь скальных пещер. Паслись какие- то животные. Люди разбегались и ныряли в свои щели-убежища, увидев его летающую сферу. Но на плоском выступе, удобном, чтобы посадить машину, стояли двое, не испугавшиеся и не убежавшие, старик и девушка.

Зависнув на уровне лица старика, одетого во всё чёрное, Рудольф словно о стену ударился взглядом о мрачный и не пускающий его взгляд старика. Сила глаз мало увязывалась с хлипким телом. Седые волосы взметнулись вверх от встревоженного воздуха при посадке аэролёта. Рудольф посадил машину и открыл безбоязненно прозрачную сферу. Старик не сдвинулся с места, продолжая надеяться на силу своего отталкивающего и негостеприимного взора. Но девушка рядом…

В нищей какой-то хламидке, из которой протянулись, будто зовя к себе белые юные руки, и волшебное лицо открылось ему навстречу, улыбаясь пунцовыми губами столь радостно и столь же доверчиво лучась глазами, переливчатыми, светлыми и глубокими. В своей неземной красоте это было земное лицо, казавшееся родным и давно его тут поджидающим. Подпрыгнув, как неуклюжий подросток, она бросилась было к его машине, но была задержана резко и грубо злым стариком, рванувшим её назад к себе за серую ткань хламидки.

– Гелия! – крикнул он зычным и высоким голосом, – иди в пещеру, немедленно! – Язык был узнаваемым, местным, сам вскрик испуганным. Когда он успокоился, голос опустился ниже, и он сказал почти сипло, – Кто бы вы ни были, прошу принять наше чистое гостеприимство, – и показал ему свои ладони кирпичного цвета, как и всё его лицо. – Не воспользуйтесь нашим доверием в злых целях, ибо и мы умеем ответить обидчикам.