Читать книгу: «У Моста Забвений»

Глава 1

Осень в этом году выдалась тягучей, как патока.

Дожди начались ещё в сентябре и, казалось, решили не заканчиваться никогда. Они шли мелкими, нудными нитями, затягивали небо серой марлей, делали дни короткими и слепыми. Листья опали почти мгновенно, оставив деревья голыми и уродливыми — такими же, каким чувствовал себя Марк.

Ему было двадцать три года.

Три месяца назад его жизнь разделилась на «до» и «после».

До — это когда просыпаешься с мыслью о том, что сегодня нужно сделать тысячу дел, и это радует. До — это звонок сестры каждое воскресенье, её дурацкие голосовые сообщения с пением котов, её привычка внезапно появляться без предупреждения с тортом и криком: «Сюрпри-и-из!» До — это мама, которая жарила блинчики по утрам, и отец, ворчащий на футбол.

После — это тишина.

После — это когда телефон молчит, потому что некому звонить. Когда завтракаешь в шесть утра, чтобы не есть с родителями за одним столом и не видеть, как мать смотрит в пустую тарелку отца. Когда друзья сначала звонили каждый день, потом через день, потом раз в неделю, а теперь написали в общий чат: «Марк, ты как?» — и он не отвечал, потому что правда была слишком тяжелой, а ложь слишком утомительной.

Марк не спал по ночам.

Сначала он пытался бороться с бессонницей: пил чай с ромашкой, слушал мантры, считал овец до тысячи. Потом смирился. Тело привыкло к новому ритму: отупение днём, острая тоска в сумерках и глухая, безысходная ясность глубокой ночью. Именно в эти часы, когда мир казалось остановился, Марк выходил из дома.

Он обходил квартал за кварталом, иногда забирался на крышу своей панельной девятиэтажки, иногда сидел на лавочке у подъезда. Но чаще всего его ноги сами несли его в Парк — огромный, запущенный зелёный массив на восточной окраине города.

Почему именно туда? Марк не знал. Может быть, потому, что там было темно. Фонари горели через один, и под их больным жёлтым светом можно было чувствовать себя невидимкой. Может быть, потому, что там никто не гулял после полуночи — ни пьяных компаний, ни влюблённых пар, ни собак. Пустота, которая идеально совпадала с пустотой внутри.

А может быть, из-за Реки Забвенных.

Так называли старый канал, который тянулся вдоль парка. Настоящее название — никто уже не помнил. Легенда гласила, что в шестидесятых здесь утопилась девушка, которую бросил жених. Потом — студент, который завалил сессию. Потом — женщина с двумя детьми, которую муж бил. Чем больше проходило лет, тем больше самоубийц приписывали этому месту.

Марк не верил в легенды. Он верил только в одно: холодный металл моста, чёрную воду внизу и тишину — абсолютную, первобытную тишину, которая не требовала от него быть сильным.

В ту ночь всё началось именно там.

***

Было два часа ночи, когда Марк вышел из подъезда.

Лифт не работал уже четвёртый месяц — табличка «Ведутся ремонтные работы» висела с лета. Он спустился пешком с девятого этажа, минуя площадки с вечно заваленными колясками и пьяными соседями с пятого, которые орали друг на друга за закрытой дверью.

На улице было сыро и холодно. Температура упала до минус трёх, и где-то в глубине сознания Марк понимал, что нужно было надеть шапку, но не надел. Ему хотелось чувствовать холод. Хотелось, чтобы щипало щёки, чтобы ветер продувал под куртку, чтобы пальцы немели — любой физический дискомфорт был лучше морального.

Он достал наушники, включил плейлист — старый, из «до». Там был «The National», Radiohead, какие-то грустные исполнители, которых скинула ему сестра. Сэм — так её звали. Саманта. «Ты кого назвал Сэм? Я не собака», — смеялась она, когда Марк сокращал её имя. Ей нравилось, что у них есть свой язык общения.

На «Fake Empire» Марк свернул на аллею тополей. Деревья стояли голыми, как расчёски, и в их ветвях застревал лунный свет. Ночь была удивительно ясной после недели дождей — небо расчистилось, и на нём рассыпались звёзды.

Марк остановился на минуту, поднял голову.

— Если ты там, — сказал он вслух, — подай знак.

Никто не ответил. Звезды молчали.

Он шёл дальше.

Парк жил своей ночной жизнью. Где-то ухал филин. Под ногами хрустела ледяная корка — ночью подморозило, и лужи покрылись тонким льдом. Марк специально наступал на них, чтобы слышать треск. Ему нравилось уничтожать что-то хрупкое. Это было почти терапевтически.

Он свернул на набережную.

Канал тянулся в обе стороны — влево, к мосту, и вправо, к старой электростанции, которую забросили ещё в девяностых. Марк всегда шёл налево. Мост назывался — да, вы угадали — Мостом Забвенных. Железная конструкция, покрашенная когда-то зелёной краской, которая теперь облупилась и покрылась ржавыми разводами. Перила низкие — чуть выше пояса. Идеальное место, если ты хочешь...

Но Марк не хотел. Он просто стоял и смотрел на воду.

Вода была чёрной. Луна отражалась в ней дрожащим пятном, которое разбивалось на тысячи осколков при каждом порыве ветра. Где-то далеко, за каналом, спали дома — редкие окна горели жёлтым и оранжевым, как сигнальные огни.

— Красиво, правда? — сказал голос.

Марк вздрогнул.

Он был уверен, что в парке никого нет. Абсолютно уверен. Он прошёл больше километра по пустым аллеям, ни разу не встретив даже бомжа. Но голос был здесь — мягкий, низкий, с лёгкой хрипотцой, будто его обладательница только что проснулась или долго плакала.

Он обернулся.

На скамейке сидела девушка.

Первое, что отметил Марк — она светилась.

Нет, не буквально. Скорее, это было ощущение — как будто от неё исходил мягкий, рассеянный свет, который не освещал пространство вокруг, но делал её саму более живой, более настоящей, чем всё остальное. В сером, унылом парке, под тусклыми фонарями, она казалась цветной фотографией на фоне чёрно-белого мира.

Второе — она была очень бледной.

Не больной бледностью, нет. Такое бывает у людей, которые никогда не выходят на солнце — кожа белая, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками на запястьях и шее. Но при этом живая — в ней не было восковой неестественности мертвеца. Скорее, она напоминала фарфоровую куклу, которую случайно оживили.

Третье — глаза.

Серые, огромные, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на верхние скулы. В них невозможно было не утонуть — Марк почувствовал это сразу, как только она подняла на него взгляд. В этих глазах была печаль. Не та, показная, для селфи — «посмотрите, какая я загадочная». Настоящая. Такая же, как у него самого.

Она улыбнулась уголками губ.

— Ты выглядишь так, будто увидел привидение, — сказала она.

Марк открыл рот, закрыл, открыл снова.

— Я думал, здесь никого нет.

— Никого и нет, — она кивнула на скамейку рядом с собой. — Садись. Ты не спишь, я не сплю. Будем не спать вместе.

Странное предложение. Но в нём не было намёка или пошлости — только простая констатация факта и приглашение к компании.

Марк сел.

Она читала книгу.

Старую, с потрескавшимся кожаным корешком — такие продают на развалах букинистов или находят на антресолях у бабушек. Страницы пожелтели, и некоторые даже выпадали — Марк заметил, как девушка аккуратно вкладывала их обратно, словно это было драгоценной реликвией.

— Что читаешь? — спросил он просто, чтобы что-то сказать.

Она показала обложку. Название было на французском, но он разобрал: «Les Fleurs du Mal». Цветы зла. Бодлер. Книга, которую он никогда не читал, но о которой слышал.

— Ты знаешь французский?

— Читаю со словарём, — она снова улыбнулась, пару мгновений подержала его взгляд и снова вернулась к странице. — Многие стихи о смерти. Но знаешь, что странно? В них больше жизни, чем в любых других.

Марк хотел спросить, что именно она имеет в виду, но почему-то промолчал. Вместо этого он просто сидел и смотрел на воду, слушая, как ветер играет в ветвях тополей, как где-то вдалеке лает собака, как девушка рядом переворачивает страницы — почти беззвучно, будто боясь нарушить хрупкий покой ночи.

— Ты часто здесь гуляешь? — спросила она через некоторое время.

— Каждую ночь.

— Почему?

— Не сплю.

— Это не ответ.

Марк повернул голову. Она не смотрела на него — её взгляд был устремлён куда-то вдаль, на противоположный берег канала. Но он чувствовал, что она ждёт. Не из любопытства — нет. Из сочувствия.

— У меня сестра умерла, — сказал он и сам удивился тому, как легко это прозвучало.

Девушка закрыла книгу. Положила её на колени — ладони на пожелтевшей обложке, пальцы тонкие, с аккуратными ногтями без лака.

— Расскажи, — попросила она.

И Марк рассказал.

***

Сэм была младше на четыре года.

Она родилась преждевременно — в шесть месяцев, весом меньше килограмма, и первые полтора года родители боялись, что она не выживет. Но Сэм оказалась крепкой. Она выросла здоровым человеком, обогнала всех сверстников в школе, поступила на бюджет в медицинский — и вдруг решила стать не врачом, а художницей.

Мать плакала. Отец кричал. Сэм улыбалась и рисовала.

Она жила ярко — это слово подходило ей лучше всего. Ярко красила волосы (от розового до синего за полгода), ярко смеялась (громко, заразительно, от всего сердца), ярко любила (каждого своего парня — так, будто он был последним). Она оставляла за собой след: рисунки на полях в чужих тетрадях, шпильки в чужих жизнях, воспоминания, которые не выветривались годами.

Сэм умерла в двадцать лет.

Марк не хотел рассказывать эту часть, но слова потекли сами, не по его воли. Как открытая рана, из которой течёт — не кровь, а какой-то липкий, тёмный гной, и только когда он выходит, становится легче.

Автомобильная авария. Заснула за рулём. Возвращалась с пленэра за городом, написала в родительский чат «еду домой, люблю вас», а через двадцать минут водитель фуры увидел, как её маленький синий «Фиат» вылетел на встречку.

Никто не знает, заснула ли она на самом деле. Может быть, отвлеклась на телефон. Может быть, проткнула колеса. Может быть, просто неудачный поворот.

Неважно.

Важно то, что Марк не попрощался. Они поругались за три дня до этого — из-за какой-то ерунды, он уже забыл из-за чего. Сэм крикнула «ты меня бесишь!» и бросила трубку. Он не перезвонил. Решил, что она остынет.

Она не остыла.

Последними словами, которые он ей сказал, были: «Не будь дурой». А она ответила: «Сам дурак».

И вот теперь он в парке ночью разговаривает с незнакомой девушкой о том, как ненавидит себя за эти слова.

— Она знала, что ты любишь её, — тихо сказала девушка, когда он замолчал.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что сёстры всегда знают. Даже когда ссорятся. Даже когда говорят глупости. Любовь не пропадает от одного неловкого слова.

Марк посмотрел на неё. В темноте её лицо казалось ещё более бледным, почти сияющим. Или это просто луна вышла из-за облаков?

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Криста, — ответила она.

— Криста, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Как кристалл?

— Как Христос, если отбросить «ос», — улыбнулась она. — Мама была верующей. Хотела назвать Христиной, но отец сказал «слишком пафосно». Так и появилась Криста. Ни то, ни сё. Тень имени.

Марк хмыкнул.

— А меня Марк. Родители назвали в честь Евангелиста. Тоже пафосно.

— Марк, — произнесла она, и ему показалось, что в её голосе звучит что-то большее, чем просто повторение. Будто она примеряет его имя к себе. — Марк, который не спит ночами.

— А ты почему не спишь?

Криста отвела взгляд. Снова посмотрела на воду. Луна уже сместилась, и её отражение дрожало теперь у самого берега.

— У меня тоже была травма, — сказала она после долгой паузы. — Другая. Но тоже... тяжёлая.

— Расскажешь?

— Не сегодня. — Она поднялась со скамейки. — Уже поздно. Или рано. Тебе нужно поспать.

— Мне не нужно ничего.

— Нужно, — Криста посмотрела на него сверху вниз, и в её взгляде было что-то материнское, заботливое, от чего у Марка перехватило дыхание. — Ты жив, Марк. Твоё горе не отменяет этого. Иди домой. Я буду здесь завтра. Если захочешь.

Она повернулась и пошла прочь — лёгкой, скользящей походкой, в которой было что-то нечеловеческое. Марк хотел окликнуть её, спросить, когда именно «завтра» и где, но слова застряли в горле. Он просто смотрел, как её светлая фигура удаляется по аллее, как она сворачивает за угол и исчезает в темноте.

Не оглянулась.

Марк остался один. Но впервые за три месяца он чувствовал не пустоту, а нечто иное. Не заполненность — нет. Скорее, намёк на неё. Тонкую нить, протянутую между ним и той странной девушкой с печальными глазами и книгой о цветах зла.

В ту ночь Марк вернулся домой и впервые за долгое время уснул без усилий.

Он не раздевался, не чистил зубы, не делал ничего из привычного ритуала, который обычно занимал полчаса и служил отсрочкой перед неизбежным лежанием в темноте с открытыми глазами. Просто вошёл в квартиру, упал на диван — и провалился.

Сны не снились. Или снились, но он их не запомнил. Только смутное ощущение света — мягкого, рассеянного, как лампы под старым абажуром. И чей-то голос, произносящий его имя: «Марк». Не зовущий, не вопрошающий — просто называющий. Как если бы кто-то тренировался выговаривать это слово, пробовал его на вкус.

Проснулся он от солнечного света.

Это было так неожиданно, что Марк несколько секунд просто лежал, щурясь и пытаясь понять, что случилось. Солнце. В его квартиру. Ноябрьским утром. Это было почти оскорбительно — такое яркое, наглое вторжение в его тщательно выстроенную серость.

Он сел на диване, потёр лицо ладонями. В голове шумело, как после долгой дороги, и несколько секунд он не мог вспомнить, что произошло накануне. А потом вспомнил.

Парк. Мост. Девушка.

Криста.

Он подошёл к окну — раздвинул шторы, которые не открывал уже неделю. За окном действительно было солнечно. Жёлтые листья, которые ещё держались на каких-то чудом уцелевших деревьях, горели на свету, как маленькие лампочки. Дворник в оранжевом жилете размеренно греб лужу. Где-то лаяла собака — та самая, что ночью.

Марк нажал на кнопку чайника и прислонился лбом к холодному стеклу.

Он пытался восстановить детали. Они разговаривали. Долго. Он рассказывал про Сэм — вещи, которые не говорил никому, даже матери. А она слушала. Не перебивала, не давала советов, не говорила «всё будет хорошо». Просто сидела рядом и слушала, и этого было достаточно.

Странно.

Марк не был из тех, кто открывается незнакомцам. Он вообще не был из тех, кто много говорит. Друзья называли его «закрытым», мама — «сложным», а Сэм — «мой маленький ёжик, у которого мягкое пузико, но он этого не показывает». И вот приходит какая-то девушка в парке, и он вываливает на неё всю эту боль, как переспевшие фрукты из мятого пакета.

Почему?

Чайник щёлкнул. Марк заварил себе самый дешёвый пакетированный чай. Сделал глоток. Обжёг губы. Не почувствовал.

Мысли возвращались к ней снова и снова.

Её лицо. Оно было странно несовременным — такое бывает на старых фотографиях, где девушки не красятся ярко, не делают себе скулы филлером, не выщипывают брови в нитку. Естественное, живое, с мелкими веснушками на переносице — он заметил их, когда она наклоняла голову к книге.

Её руки. Тонкие, с длинными пальцами — пианистка или художница. Или просто человек, который много молчит и много чувствует. Следов от колец нет, хотя на безымянном пальце правой руки было что-то вроде старого шрама — тонкая белая полоска, почти незаметная в свете луны.

Её голос. Низкий, с хрипотцой, но при этом мягкий — как бархат, если его потереть против ворса. Когда она говорила его имя, у Марка внутри что-то ёкало. Смешно, правда? Двадцать три года, парень, который потерял сестру и похоронил себя заживо, вдруг реагирует на чужой голос, как подросток.

«Ты жив, Марк».

Она сказала это. И он понял, что не верил в это до последнего момента. А теперь, кажется, начинал верить.

День тянулся медленно.

Марк не работал — после смерти Сэм он взял академический отпуск в университете, где учился на последнем курсе филологии. Сначала руководство шло навстречу, соболезновало, обещало сохранить место. Потом начали звонить, интересоваться, когда он планирует вернуться. Потом перестали.

Марку было всё равно.

Деньги были — отец передал права на счёт в банке, и если жить скромно, хватит года на два. А там А там Марк не думал. Планов на будущее не существовало. Он существовал в дне сегодняшнем, и то с трудом.

Обычно он проводил время в телефоне — листал ленту, смотрел короткие видео, которые не запоминались, читал новости, от которых хотелось выть. Иногда включал компьютер и тупил в игры, но ни во что не мог играть дольше получаса — всё казалось бессмысленным.

Сегодня он не мог сосредоточиться вообще.

Каждые пять минут он поглядывал на часы. Стрелка двигалась медленно, будто время решило посмеяться над ним. Семь вечера. Восемь. Девять.

В десять он надел куртку и вышел.

Ноги несли его в парк автоматически, как по накатанной колее. Но внутри было иначе. Внутри — не пустота. Внутри было что-то вроде ожидания. Предчувствия. Того состояния перед прыжком в воду, когда ещё не знаешь, холодно или тепло, но уже понимаешь, что назад не отступишь.

Дождь кончился. Небо снова расчистилось, и звёзды висели низко, почти касаясь макушек тополей. Воздух был прозрачным и острым, как лезвие. Марк глубоко вдохнул и почувствовал запах мокрой листвы и сырой земли — самый честный запах осени.

Парк встретил его тишиной.

Такая же абсолютная тишина, как вчера — но теперь она не давила, не наваливалась грузом. В ней было что-то успокаивающее, как в тёплой ванне. Марк шёл медленно, не торопясь, вслушиваясь в собственные шаги и в шёпот ветра.

Он думал о том, что скажет ей сегодня. «Привет» — слишком просто. «Я снова пришёл» — слишком отчаянно. «Мне не даёт покоя твоё лицо» — слишком честно. Может быть, лучше вообще ничего не говорить? Просто сесть рядом, как вчера, и молчать. Это было легко с ней — молчать.

На набережной было пусто.

Марк подошёл к скамейке — той самой, где они сидели. На деревянных планках лежала книга. Та самая. «Цветы зла» с потрескавшимся корешком.

Он взял её в руки. Страницы были холодными, как лёд. Он открыл наугад — стихотворение, которого не знал, слова на французском, рассыпающиеся в глазах в бессмысленный узор. Только одно слово понял: «mort». Смерть.

— Ты пришёл, — сказал голос за спиной.

Марк обернулся.

Она стояла в трёх метрах от него, на краю набережной, и смотрела на воду. Та же светлая одежда — длинное платье, кажется, льняное или хлопковое, хотя для ноября это было странно. Та же бледная кожа, тот же рассеянный свет, который, казалось, исходил от неё самой.

Но было что-то другое.

Сейчас, днём раньше, при свете луны, Марк принял это за игру освещения. Сейчас, в более ярком (хотя и ночном) свете, он заметил, что её контуры были размытыми? Нет, не совсем. Скорее, она казалась слишком резкой, слишком чёткой — как фотография, на которой повысили контрастность до предела. И фон за ней — деревья, фонари, вода — выглядел менее реальным, чем она.

Впрочем, Марк решил, что это просто игра воображения.

— Ты оставила книгу, — сказал он, протягивая её.

— Я знаю, — Криста повернулась. Улыбнулась той же уголками губ улыбкой. — Думала, ты захочешь полистать. Такие книги нечасто встретишь.

Она подошла ближе и села на скамейку — плавно, почти невесомо. Марк снова не услышал шагов, но списал это на то, что ветер шумит в тополях.

— Ты часто здесь бываешь днём? — спросила она, забирая книгу.

— Нет, — признался Марк. — Вообще не бываю. Сегодня захотелось.

— Проверить, не приснилась ли я тебе? — в её глазах мелькнул лукавый огонёк.

Марк смутился. Попал в точку.

— Что-то вроде того, — пробормотал он.

Криста тихо рассмеялась — звук был похож на звон колокольчика, только приглушённый, будто издалека. Марк заметил, что её дыхание не образовывало пара в холодном воздухе. Но опять же — дыхание могло быть просто очень слабым.

— Не приснилась, — сказала она, и в голосе промелькнула лёгкая грусть. — К сожалению или к счастью, я настоящая.

— К счастью, — ответил Марк быстрее, чем ожидал.

Они помолчали. В темноте парка эта пауза не была неловкой — скорее, уютной. Как будто они уже давно знали друг друга и можно было не заполнять каждую секунду словами.

Криста открыла книгу на том месте, где остановилась вчера, но читать, кажется, не собиралась — просто держала её на коленях, поглаживая пальцами корешок.

— Расскажи мне ещё о себе, — попросила она. — Не о грустном. О простом.

— О простом? — Марк задумался. Обычно его редко просили рассказывать о себе — и уж точно не о простом. — Не знаю... Я учусь на филолога. Если можно так назвать то, чем я сейчас занимаюсь.

— А что ты любишь?

— Читать, наверное. Раньше любил. Сейчас всё как-то...

— Понимаю, — перебила она мягко, не давая ему уйти в чёрную тему. — А что ты читал до того, как перестал?

Он улыбнулся — на этот раз действительно, без усилия.

— Всё подряд. Фантастику, классику, детективы. Сэм — сестра — надо мной смеялась, говорила, что я «человек-читательский билет». Она рисовала, а я читал. Мы часто сидели так вечерами — она с холстом, я с книгой. Даже не разговаривали, просто... были рядом.

Марк замолчал, удивлённый тем, что снова рассказывает о сестре. При этой девушке слова выходили сами, без фильтра, без страха показаться слабым или навязчивым.

— Это и есть счастье, — тихо сказала Криста. — Быть рядом. Даже молча.

Она посмотрела на воду, и в её профиле Марк снова увидел ту печаль, которая поразила его вчера. Не показную, не дешёвую актёрскую игру — настоящую, глубокую, как чёрная вода канала.

— А ты? — спросил он. — Расскажи о себе.

— Что именно?

— Всё. Как ты здесь оказалась? Почему ты одна ночью в парке? Где ты живёшь? Почему я тебя раньше не видел?

Вопросы посыпались градом — Марк и сам не ожидал от себя такой настойчивости. Но Криста не выглядела напуганной или раздражённой. Она смотрела на него спокойно, чуть склонив голову, и на её губах застыла загадочная полуулыбка.

— Я... переехала сюда недавно, — сказала она после паузы. — Пока нигде толком не живу. Снимаю комнату у одной пожилой женщины, она не любит, когда я возвращаюсь поздно, поэтому я часто гуляю ночами.

— А почему ты не спишь? У тебя тоже бессонница?

— Что-то вроде того, — повторила она его вчерашний ответ, и Марк почувствовал лёгкий укол узнавания. — Мне снятся странные сны. Точнее, один и тот же сон. Я не хочу в него возвращаться, поэтому стараюсь не засыпать.

— Что за сон?

Криста отвела взгляд. Её пальцы сжали книгу чуть сильнее — костяшки побелели.

— Вода, — сказала она тихо. — Очень много воды. И темнота. И чувство, что я тону. А потом — ничего. Пустота. И когда я просыпаюсь, мне кажется, что я действительно умерла на несколько секунд.

Марк вздрогнул. Слишком близко к тому, что он чувствовал сам, глядя на чёрную воду канала.

— Может быть, тебе стоит показаться врачу? — осторожно предложил он.

— Врачу, — Криста усмехнулась — горько, с сожалением. — Врачи не помогают от таких снов, Марк. Они помогают от того, что можно починить. А некоторые вещи... некоторые вещи сломаны навсегда.

Она сказала это так, что у Марка мороз пробежал по коже. Не от страха — от предчувствия. Будто за её словами скрывалось что-то огромное и тёмное, что она пока не готова была показать.

— Криста, — начал он, но она перебила его, резко поднявшись со скамейки.

— Уже поздно, — сказала она, и в голосе появилась странная торопливость. — Тебе нужно идти.

— Мне не нужно...

— Нужно, — она посмотрела на него сверху вниз, и в её взгляде мелькнуло что-то умоляющее. — Пожалуйста, Марк. Иди. Завтра. В то же время. Я буду здесь.

— Но мы только начали разговор.

— Завтра, — повторила она твёрже. — Обещай, что придёшь.

Марк хотел спорить, задать ещё сто вопросов, но что-то в её тоне остановило его. Не угроза — нет. Отчаяние. Как будто она боялась не за себя, а за него.

— Обещаю, — сказал он.

Криста улыбнулась — облегчённо, благодарно — и сделала шаг назад. Потом другой. Марк следил за ней, и ему показалось, что её фигура стала... прозрачнее? Но это наверняка просто показалось — луна скрылась за облаками, и аллея погрузилась в тень.

— До завтра, Марк, — сказала она почти шёпотом.

— До завтра, Криста.

Она развернулась и пошла прочь — лёгкой, скользящей походкой. Марк смотрел ей вслед, пока светлое пятно её платья не растворилось в темноте между деревьями.

Иснова — ни шагов. Ни звука.

Он поёжился. Холод пробрался под куртку, и только сейчас Марк заметил, что сидел на скамейке почти час, совершенно не замечая температуры.

Домой он возвращался медленнее, чем обычно. В голове крутились её слова — про сон, про воду, про то, что «некоторые вещи сломаны навсегда». Что она имела в виду? Какую травму пережила? Почему так боится засыпать?

И почему он впервые за три месяца чувствует, что кто-то понимает его боль? Не просто сочувствует — а разделяет. Носит в себе такую же тяжесть.

Утром он проснулся с именем на губах.

«Криста».

Он повторил его несколько раз, вслух, в пустой квартире, привыкая к звуку. Криста.

Марк сел за компьютер и открыл браузер.

Он не знал её фамилии. Не знал, где она живёт — точнее, у кого снимает комнату. Не знал ничего, кроме имени, которое могло быть ненастоящим. Но внутри горело что-то — нет, не любопытство. Беспокойство.

В её глазах, в её голосе, в том, как она спешила уйти — во всём этом было что-то неправильное. Что-то, что не давало ему покоя.

Он вбил в поиск: «Криста бессонница кошмары вода».

Чушь. Какие-то форумы, эзотерика, самодиагностика.

«Девушка не спит из-за сна про воду».

Пусто.

Он вздохнул и потёр глаза. Вообще-то он собирался искать не это. Он собирался найти её. Настоящую. Узнать, откуда она, где училась, где работала. В двадцать первом веке это не так сложно — если знать фамилию.

Но фамилии он не знал.

Оставалась только книга.

«Цветы зла». Бодлер. Она сказала, что читает её со словарём. Может быть, в книге есть что-то, что поможет? Закладка? Надпись? Марк прокрутил вчерашний вечер в голове — она забрала книгу, когда села. Он не успел рассмотреть её как следует.

Но сегодня...

Сегодня он попросит её показать книгу. Скажет, что заинтересовался стихами. Это не будет ложью — он и правда заинтересовался. Не столько стихами, сколько тем, что эта книга значила для неё.

Марк снова посмотрел на часы. Девять утра.

До вечера — целая вечность.

***

В парк он пришёл в десять.

Раньше, чем договаривались. Не потому, что не мог ждать — просто ноги сами принесли его сюда, пока он пытался убить время в телефоне, листая бесконечную ленту.

Ночь была холоднее, чем вчера. Небо затянуло тучами, и луна то появлялась, то исчезала, как будто играла в прятки. Ветер усилился, и тополя шумели так, что казалось, будто кто-то огромный вздыхает над парком.

Скамейка была пуста.

Марк сел, засунул руки в карманы куртки и приготовился ждать. Он знал, что она придёт — она обещала. И хотя он знал её всего два дня, ему почему-то казалось, что Криста не из тех, кто нарушает обещания.

Десять пятнадцать.

Десять тридцать.

Он начал мёрзнуть. Ноги заледенели, пальцы на руках почти онемели — он снова забыл про перчатки. Но уходить не хотелось. Нет, он будет сидеть здесь всю ночь, если понадобится.

Десять сорок пять.

Марк уже начал сомневаться, не приснилась ли ему вся эта история. Может быть, он просто сошёл с ума от горя и бессонницы? Может быть, никакой девушки не было, а был только плод его воображения?

— Ты пришёл рано, — раздался голос из темноты.

Марк подскочил.

Криста стояла за скамейкой — откуда-то из-за тополя, — и смотрела на него с лёгким укором. На ней было то же светлое платье — неужели у неё нет другой одежды? — и в руках — никакой книги.

— Я боялся, что ты не придёшь, — признался Марк.

— Я всегда прихожу, — ответила она и обошла скамейку, чтобы сесть рядом. — Просто обычно позже. В парке... безопаснее, когда совсем темно.

— Безопаснее для кого?

Криста не ответила. Она села — слишком близко, но Марк не отодвинулся. От неё веяло холодом, но не таким, как от воздуха. Другим. Более глубоким. Как от подвала или старого колодца.

— Ты замёрз, — заметила она, глядя на его покрасневшие руки.

— Нормально.

— Ненормально. Ты трясёшься.

Она протянула руку, будто хотела накрыть его ладонь своей, но в последний момент остановилась. Одёрнула себя, будто испугавшись чего-то.

— Тебе нужно беречь себя, Марк, — сказала она тихо. — Ты ещё живой.

Странное выражение. «Ещё живой». Как будто она сама — нет.

Марк хотел спросить, что она имеет в виду, но Криста отвела взгляд и заговорила первой:

— Ты пришёл, потому что хотел меня о чём-то спросить? Я вижу это по твоему лицу.

Он колебался секунду. Не лучший момент — она только появилась, ещё холодная и отстранённая, и его вопросы могли разрушить ту хрупкую близость, что возникла между ними вчера.

Но любопытство пересилило.

— Можно мне посмотреть твою книгу? — спросил он. — Ту, про Цветы зла.

Криста напряглась. Он заметил, как её плечи поднялись на долю секунды, а потом опустились — будто она сделала глубокий вдох. Но дыхания он снова не услышал.

— Зачем тебе? — спросила она осторожно.

— Я заинтересовался. Бодлер... я никогда его не читал. Может, ты порекомендуешь что-то?

Это была плохая ложь, и они оба это знали. Но Криста, помолчав, кивнула.

— Я принесу её завтра, — сказала она. — Сегодня оставила... там, где живу.

— Где ты живёшь? — Вопрос вырвался раньше, чем Марк успел его обдумать.

Криста покачала головой, и в её улыбке мелькнула горечь.

— Неважно. Это не место, куда можно пригласить гостя.

Марк хотел настаивать, но что-то остановило его. Не страх — снова предчувствие. Как будто за её уклончивыми ответами стояло не просто нежелание говорить, а что-то более тяжёлое. Что-то, что она не могла рассказать не потому, что не хотела, а потому, что не знала как.

Или боялась.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра так завтра.

— Ты будешь ждать? — спросила она, и в её голосе вдруг прозвучала детская надежда — такая открытая и беззащитная, что у Марка защемило сердце.

— Буду.

Криста улыбнулась — по-настоящему, не уголками губ, а всей улыбкой, до глаз. И на секунду Марку показалось, что вокруг стало светлее.

— Спасибо, Марк, — сказала она. — Ты даже не представляешь, как много это значит.

— Что именно? — не понял он.

— Что ты есть. — Она поднялась. — Что ты приходишь. Что ты... видишь меня.

Последние слова она произнесла так тихо, что Марк едва расслышал их за шумом ветра.

Он хотел спросить, что она имеет в виду — «видишь меня». Как можно не видеть человека, который сидит рядом и говорит с тобой? Но Криста уже отступила в темноту, и её силуэт таял между деревьями быстрее, чем он успел открыть рот.

Марк остался один на скамейке, с мёрзнущими пальцами и странным чувством в груди. Он не мог объяснить его — не любовь, не жалость, не дружба. Что-то на стыке всего этого. Что-то похожее на то, что он чувствовал к Сэм, но другое — острее, тревожнее, опаснее.

Он поднялся и пошёл домой, повторяя про себя её имя, как заклинание.

«Криста. Криста. Криста».

Он не знал, что через несколько дней начнёт расследование, которое перевернёт его жизнь. Не знал, что правда окажется страшнее любых фантазий. Не знал, что девушка с печальными глазами давно мертва и ждёт от него единственного — чтобы он помог ей уйти.

Пока он знал только одно:

Он будет приходить сюда каждую ночь, пока она не расскажет ему всё.

И даже после.

Глава 2

Следующие три ночи стали для Марка новым ритуалом.

Он приходил в парк к десяти, садился на ту же скамейку и ждал. Иногда Криста появлялась сразу, иногда заставляла ждать по часу — но она всегда приходила. Он перестал задаваться вопросом, откуда именно она появляется. Каждый раз из другого места — из-за кустов сирени, из-за ствола старого тополя, из сумрака за мостом. Однажды он даже заметил её на противоположном берегу канала, идущую по набережной, а через минуту она уже сидела рядом — хотя мост был в двухстах метрах, и она никак не могла преодолеть это расстояние так быстро.

Но Марк списывал это на свою невнимательность. В конце концов, он не следил за ней постоянно. Мог отвлечься, засмотреться на отражение луны в воде.

— Ты сегодня задумчивый, — сказала Криста на третью ночь, когда они сидели в тишине, и ветер играл сухими листьями у их ног.

— Думаю о тебе, — честно ответил Марк.

— Надеюсь, ничего плохого.

— Нет. Просто... — он замялся, подбирая слова. — Я пытаюсь тебя понять. Ты не похожа ни на кого, кого я встречал.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю ещё.

Криста усмехнулась — мягко, без обиды. У неё была удивительная способность принимать его прямоту без желания защищаться или нападать в ответ. Будто она давно уже прошла через то, что другие воспринимают как оскорбление, и теперь её невозможно было задеть.

— Вчера ты спросил, где я живу, — сказала она, глядя на воду. — Я не ответила. Ты обиделся?

— Нет.

— Обиделся, — она повернулась к нему, и в свете фонаря её глаза блеснули. — Я вижу. Ты кусаешь губу, когда обижаешься. Заметил?

Марк не заметил. Он вообще не знал за собой такой привычки.

— Я не обиделся. Просто... мне кажется, ты от меня что-то скрываешь.

Тишина повисла тяжёлая, как мокрая простыня.

Криста долго смотрела на него — так долго, что Марк начал жалеть о своих словах. Её лицо в темноте казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасным и неподвижным. Только глаза жили своей отдельной, болезненной жизнью.

— Все что-то скрывают, Марк, — сказала она наконец. — Это не делает меня особенной.

— Но ты скрываешь что-то важное. Я чувствую.

— Может быть. — Она отвела взгляд. — А может быть, ты просто привык искать подвох. После того, что случилось с твоей сестрой... ты боишься доверять.

Удар попал в цель.

Марк замолчал, потому что она была права. После смерти Сэм он перестал верить в открытость. Ему казалось, что за каждым добрым словом скрывается «но», за каждой улыбкой — ложь. Мир обманул его, забрав сестру без предупреждения, без права на прощание. И теперь Марк ждал подвоха от всех — даже от странной девушки с печальными глазами, которая единственная за три месяца заставила его почувствовать себя живым.

— Извини, — сказал он. — Я не хотел...

— Не извиняйся. — Она коснулась его руки — легко, почти невесомо, но Марк почувствовал этот холод. Странный, глубокий холод, который проник сквозь ткань куртки. — Ты имеешь право злиться. Имеешь право не доверять. Но я... я не причиню тебе вреда. Обещаю.

Он посмотрел на её пальцы — тонкие, бледные, с идеальными ногтями. И заметил то, чего не замечал раньше.

Марк отдернул руку.

— Что-то не так? — спросила Криста, и в её голосе прозвучало беспокойство.

— Нет, — быстро сказал он. — Просто... рука замёрзла. У тебя очень холодные руки.

Она убрала ладонь в рукав платья — жест, который показался Марку почти стыдливым.

— Да, — сказала она тихо. — У меня всегда холодные руки. Даже летом. Врачи говорили, что плохое кровообращение.

— Врачи?

— Ну да. В детстве. Я много болела.

Она отвернулась, и Марку показалось, что ей неловко от этого разговора. Или она снова что-то скрывает.

«Плохое кровообращение», — повторил он про себя. Звучало правдоподобно. У некоторых людей действительно вечно ледяные конечности. Его школьная подруга Ленка в любую погоду ходила в перчатках — и ничего, жива и здорова.

Но тогда почему он почувствовал не просто холод? Почему ему показалось, что никакой крови под этой кожей вообще нет?

«Ты параноик, — сказал он себе. — Ты ищешь проблемы там, где их нет. Девушка просто мёрзнет. Худенькая, лёгкая одежда, ноябрь. Конечно, у неё холодные руки».

Он почти убедил себя.

Почти.

На четвёртую ночь Криста принесла книгу.

Она появилась из-за моста — Марк видел, как её светлая фигура отделилась от перил и двинулась к скамейке. Он уже перестал удивляться тому, как бесшумно она передвигается. Наверное, обувь на мягкой подошве. Или привычка красться — многие девушки, которые гуляют ночью одни, вырабатывают такую привычку.

— Держи, — сказала она, протягивая «Цветы зла». — Только обещай, что вернёшь.

— Конечно верну, — Марк взял книгу. Она была тяжёлой — не весом, а смыслом. Как будто между страницами было спрессовано что-то большее, чем стихи.

Он открыл её на первой странице.

И замер.

На обороте обложки, почти стёршаяся до невидимости, была надпись. Шариковая ручка, синие чернила, выцветшие до бледно-голубого.

«Кристе от папы. Пусть эти цветы растут в твоём саду. 14.02.17».

Марк поднял глаза на девушку.

— Твой отец подарил тебе эту книгу?

Криста кивнула, и в её глазах что-то дрогнуло — боль, которую она пыталась скрыть.

— Это был последний подарок. Через месяц он... ушёл.

— Ушёл?

— Умер. — Она произнесла это плоско, без интонации, как будто слово давно потеряло для неё эмоциональный вес. — Рак. Быстро. Месяц — и его не стало.

Марк не знал, что сказать. Его собственное горе было ещё свежим, и чужая боль отзывалась в нём слишком остро. Он просто сидел, держа в руках книгу, которая стала для Кристы последним «я тебя люблю» от отца.

— Мне жаль, — наконец выдавил он.

— Не надо. — Она улыбнулась — той улыбкой, которую Марк уже научился распознавать: спрятанная боль, прикрытая вежливостью. — Это было давно. Три года.

Три года.

Та же цифра, что и в её рассказе о кошмарах и бессоннице. Три года назад умер отец. Три года назад начались её ночные гуляния. Совпадение?

— Твой сон, — осторожно сказал Марк. — Он тоже начался три года назад?

Криста посмотрела на него долгим взглядом — изучающим, чуть тревожным.

— Да, — сказала она. — Где-то тогда.

— Ты говорила про воду. Это связано с... с тем, как умер отец?

Она покачала головой.

— Нет. Отец умер в больнице. Сухо, если можно так сказать. Трубки, капельницы, запах лекарств. Воды не было.

— Тогда почему...

— Марк, — перебила она, и в голосе появился металл. — Не сейчас. Пожалуйста.

Он хотел настоять — внутри всё кипело от вопросов. Но что-то в её лице остановило его. Не гнев и не раздражение. Страх. Не страх перед ним — страх перед тем, что она могла бы сказать, если бы продолжила.

— Хорошо, — сказал он. — Не сейчас.

Они сидели в тишине, и Марк листал книгу, находил знакомые слова — «смерть», «ночь», «тьма», «кровь». Бодлер не был лёгким чтением для ноябрьского парка, но почему-то эти стихи идеально подходили к атмосфере вокруг — к чёрной воде канала, к голым ветвям, к бледному лицу девушки рядом.

— Прочти что-нибудь, — попросила Криста.

— Я не говорю по-французски.

— В конце есть перевод. Прочти вслух. Я люблю слушать, как читают стихи. Это... успокаивает.

Марк нашёл раздел с переводами. Выбрал наугад — стихотворение называлось «Врагам»:

«Моя юность была лишь тёмною грозой,

Сквозь редкие просветы солнца и тепла;

Так сильно били град и гром в конце концов,

Что в садике моём ни зрелых не осталось,

Ни молодых плодов с весеннею листвой.»

Голос дрожал — не от волнения, а от холода и от странного чувства, что стихи эти написаны лично для них двоих. Про юность, которая прошла под грозами. Про сад, где ничего не выросло.

Криста закрыла глаза, и Марк заметил, как её ресницы дрожат — мелко, часто, будто ей снился тот самый сон наяву.

— Ещё, — прошептала она.

И он читал дальше — страницу за страницей, стих за стихом, пока голос не начал садиться, а пальцы не закоченели окончательно. Криста не открывала глаз, и в тусклом свете фонаря Марк видел, что она хочет заплакать, но сдерживается.

Она сидела молча. Без всхлипов, без вздохов — просто молчала и думала о своём, вслушиваясь в каждую строчку.

Марк замолчал.

— Не останавливайся, — попросила она.

— Ты плачешь?

— Это не слёзы. — Она открыла глаза — странно спокойные. — Я давно не плакала. Думаю, уже разучилась.

— Тогда почему ты грустишь?

— От стихов. От того, что ты рядом. От того, что кто-то читает мне вслух, как в детстве. — Она улыбнулась. — Мама читала. Перед сном. Сказки. А потом... потом перестала.

— Твоя мама...

— Тоже умерла, — закончила Криста. — Три года назад. Сердце.

Марк не выдержал.

— Криста, что с тобой случилось? — спросил он напрямик. — Терять обоих родителей — это ужасно. Но то, как ты говоришь об этом... как будто ты потеряла не только их. Как будто ты потеряла себя.

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах метались тени — Марк видел, как она борется с желанием сказать правду и одновременно боится её.

— Может быть, так и есть, — тихо сказала она. — Может быть, я действительно потеряла себя. И теперь пытаюсь найти.

— Как?

— Ещё не знаю. — Она встала. — Уже поздно. Тебе пора.

— Мне не пора.

— Пора, Марк. Пожалуйста. Не заставляй меня просить дважды.

В её голосе снова появилась та странная торопливость — как будто она боялась, что он задержится слишком долго. Что-то происходило с ней в определённый час. Какая-то грань, которую она не могла пересечь.

— Когда мы встретимся снова? — спросил Марк, поднимаясь.

— Завтра. Как обычно. — Она взяла книгу из его рук — осторожно, почти благоговейно. — Спасибо, что читал. Это было... это было важно.

Она развернулась и пошла к мосту. На середине остановилась, обернулась.

— Марк.

— Да?

— Ты хороший. Не позволяй боли сделать тебя злым.

И ушла — быстрее, чем обычно. Почти убежала. Марк смотрел, как её силуэт тает в темноте, и думал о том, сколько тайн может вместить в себя один человек.

Он не знал, что самые страшные тайны — те, которые человек носит в себе после смерти.

Дома Марк не мог уснуть.

Он лежал на диване, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждую минуту их разговора. Стихи. Слёзы. Родители. Три года.

Что-то не складывалось.

Отец умер от рака. Мать — от сердца. Это трагично, но в этом нет ничего сверхъестественного. Люди умирают каждый день, и некоторые теряют обоих родителей в двадцать лет. Это тяжело, но это случается.

Тогда почему ему казалось, что Криста говорит о смерти не как о потере — а как о чём-то, что случилось лично с ней?

Он вспомнил её холодные руки.

Он вспомнил, как она появилась на противоположном берегу и через минуту уже сидела рядом. Мост был в двухстах метрах. Чтобы преодолеть это расстояние за минуту, нужно бежать. Но она не бежала. Она шла — лёгкой, скользящей походкой.

Он вспомнил, что никогда не видел, чтобы она ела или пила. Не потому, что они встречались только ночью — в конце концов, можно принести с собой кофе в термосе или яблоко. Но у неё никогда ничего не было, кроме книги. Ни сумки, ни телефона, ни ключей.

— Ты параноик, — сказал он вслух в пустоту квартиры. — Ты ищешь мистику там, где её нет. Она просто странная девушка с тяжёлой судьбой и плохим кровообращением.

Его собственный голос прозвучал неубедительно.

Марк перевернулся на бок и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо — бледное, с задумчивыми поникшими глазами, освещённое тусклым светом одинокого фонаря.

«Ты хороший, — сказала она. — Не позволяй боли сделать тебя злым».

Он не знал, сможет ли выполнить эту просьбу.

Но знал, что будет приходить в парк снова и снова, пока не поймёт, кто она такая на самом деле.

И не важно, сколько ночей для этого потребуется.

На пятый день начался дождь.

Марк сидел у окна и смотрел, как капли барабанят по стеклу, превращая мир за ним в размытое пятно серого и жёлтого. Листья, которые ещё держались на деревьях, сдались под напором ветра и полетели вниз, прилипая к мокрому асфальту.

Обычно дождь приводил его в уныние — напоминал о том дне, когда хоронили Сэм. Серое небо, чёрные зонты, мокрая земля, которая чавкала под ногами. Мать плакала так громко, что священник делал паузы в молитве. Отец стоял, как статуя — сухой, неподвижный, с пустыми глазами.

Марк тогда не плакал. Он вообще не мог выдавить из себя ни слезинки. Стоял у края могилы, сжимал в кармане ключи от своей квартиры и думал: «А вот и всё. Её больше нет».

Сегодня он тоже не плакал. Но дождь не вызывал той глухой тоски, что раньше. Может быть, потому что он знал: вечером он снова увидит Кристу.

Он заставил себя поесть — сварил яйца, сделал бутерброд с сыром. Вкуса он не чувствовал, но желудок перестал урчать, и это было уже достижением.

Потом он сел за компьютер. Соцсети, новости, бесконечная лента — всё то, чем он заполнял дни. Но сегодня он искал не отвлечения. Он искал её.

У него было только имя. Криста. Без фамилии, без города, без возраста. Но у него была книга — точнее, надпись в книге. Четырнадцатое февраля две тысячи семнадцатого. Три года назад.

Марк открыл соцсеть.

Набрал в поиске: «Криста». Тысячи результатов. Девушки с этим именем из разных городов, с разными фамилиями, возрастами, аватарками. Он пролистал несколько страниц — ничего знакомого.

«Кристина». Больше результатов, но тоже без толку.

Он попробовал поискать по геолокации — свой город, возраст 19-22. «Криста» — ноль. «Кристина» — двадцать профилей, ни один не подходил. Фотографии были, но на них — другие лица. Живые, яркие, современные. Не та бледная девушка из парка.

Марк откинулся на спинку стула и потёр глаза.

Может быть, это не её город? Может быть, она приехала откуда-то? Переехала недавно, как сама сказала. Тогда искать в соцсетях бесполезно.

Он зачем-то залез на туристические форумы, вбил в поиск «Ливадийский пляж Крым происшествие». Выскочила новость трёхлетней давности — тонула девушка, личность не установили. Тело не нашли. Марк прочитал заметку несколько раз, пытаясь выудить хоть какую-то деталь.

«Спасатели МЧС ведут поиски девушки 19-20 лет, предположительно утонувшей в районе Ливадийского пляжа. Личность погибшей не установлена. Поиски затруднены из-за погодных условий».

Ни имени. Ни фамилии. Ни фотографии.

Это могла быть любая. Сотни девушек тонут каждый год, и не всех находят.

Но Марк почему-то был уверен, что это — она.

Он не мог объяснить эту уверенность. Интуиция, предчувствие, игра воспалённого воображения — называйте как хотите. Но когда он смотрел на фотографию с мобильного репортёра — размытое море, жёлтый песок, оранжевый спасательный жилет на берегу — он видел Кристу. Её печальные глаза. Её светлое платье, которое колышет ветер.

Он закрыл вкладку.

«Не выдумывай, — сказал он себе. — Ты просто хочешь, чтобы её жизнь была драматичной. Ей хочется сочувствия. Это эгоистично».

Но рука уже потянулась к телефону. Он хотел позвонить ей. Спросить — просто услышать её голос не в парке, при свете дня, среди обычных звуков обычной жизни.

Он не мог позвонить. У него не было её номера.

Она не давала ему номера.

Странно.

Они встречались уже пять ночей подряд, разговаривали часами, а он даже не мог написать ей «привет». Не потому, что забывал спросить — он спрашивал. В первую же ночь. И она сказала: «У меня нет телефона. Я его… потеряла».

Потеряла. Телефон. Три года назад.

Как можно жить без телефона в двадцать первом веке? Как можно снимать комнату, работать, общаться с людьми — без чёртового телефона?

Марк поймал себя на том, что сжимает край стола так, что костяшки побелели.

— Не думай об этом, — сказал он вслух. — Не ищи проблем. Она просто странная. Может быть, асоциальная. Может быть, религиозная. Может быть, у неё травма.

Травма.

Да, это подходило. У девушки, которая потеряла обоих родителей, не спит по ночам из-за кошмаров, бродит в одиночестве по парку — у такой девушки точно есть травма. И травма могла объяснить многое: отсутствие телефона, странную бледность, нежелание говорить о прошлом.

Марк знал, что такое травма. Он сам был ею.

Может быть, именно поэтому он так цеплялся за Кристу. Не потому, что она была загадкой. А потому, что в её глазах он видел отражение своей боли.

Два человека, которые разучились спать по ночам.

Два человека, которые потеряли слишком много.

Два человека, которые боялись будущего, потому что прошлое всё ещё держало их за горло.

Вечером дождь кончился.

Марк вышел из дома в половине десятого — раньше, чем обычно. Воздух после ливня был прозрачным и острым, как лезвие. Звёзды высыпали на небо, будто их кто-то рассыпал горстями. Даже фонари в парке горели ярче — или это просто казалось?

На скамейке у моста никого не было.

Марк сел, положил руки в карманы и стал ждать. Сегодня он решил, что не будет задавать вопросов. Не будет давить. Просто посидит рядом, помолчит, может быть, снова почитает стихи. Криста сама расскажет, когда будет готова.

Он ждал десять минут. Двадцать. Сорок.

В голову начали лезть тревожные мысли. Что, если с ней что-то случилось? Что, если она заболела? Что, если она уехала? Что, если она больше не придёт?

А что, если её никогда и не было?

Марк тряхнул головой, отгоняя эту мысль. Она была. Она есть. Он разговаривал с ней, слышал её голос, держал в руках её книгу. Она не могла быть плодом воображения — у него слишком плохое воображение для такой детализации.

— Извини, я опоздала, — раздался голос справа.

Марк обернулся.

Криста стояла в трёх метрах от него, у самого края набережной. Её платье было мокрым — прилипло к телу, обрисовывая хрупкие плечи и тонкую талию. Волосы — обычно сухие и лёгкие — сейчас тяжело висели вдоль лица, сосульками свисая на глаза.

— Ты промокла, — сказал Марк, вставая.

— Да, — она провела рукой по лицу, откидывая волосы. — Дождь застал меня в другой части парка. Пришлось идти под ним.

— Пойдём, — он снял куртку и протянул ей. — Надень.

Криста посмотрела на куртку, потом на него, и её лицо исказилось чем-то, похожим на боль.

— Не нужно, — сказала она тихо. — Я не замёрзну.

— Ты дрожишь.

— Это не от холода. — Она отвернулась. — Пожалуйста, убери куртку. Мне... мне не станет лучше от твоей одежды.

Марк опустил руку. Её ответ прозвучал странно — не как отказ от помощи, а как констатация факта. «Не станет лучше». Не «не нужно», не «я не хочу», а «не станет».

— Что случилось? — спросил он. — Ты расстроена.

Криста села на скамейку. Марк придвинулся поближе, стараясь не касаться её.

— Я вспомнила кое-что, — сказала она. — О своём сне.

Марк затаил дыхание.

— Что именно?

— Воду. Я уже говорила. Воды всегда много. Но сегодня... сегодня я вспомнила, что там был кто-то ещё. Не я одна. Кто-то был рядом. И этот кто-то... — она замолчала, сжав губы так, что они побелели. — Этот кто-то держал меня под водой.

Тишина повисела над каналом, тяжёлая и липкая.

— Тебя пытались утопить? — спросил Марк медленно.

— Не знаю, — прошептала Криста. — Я не помню лица. Не помню голоса. Помню только руки — сильные, мужские руки, которые не давали мне выплыть. И ещё... холод. Такой холод, какого я никогда не чувствовала.

Она подняла на него глаза, и в них стоял ужас — настоящий, первобытный страх человека, который видел смерть в лицо.

— Марк, что, если это был не сон? — спросила она. — Что, если это правда? Что, если кто-то пытался меня убить?

Марк хотел сказать что-то утешительное — «это просто кошмар», «тебе приснилось», «со мной тоже такое бывало». Но слова застряли в горле. Потому что он вспомнил новость о девушке, утонувшей у Ливадийского пляжа. Три года назад. Личность не установлена.

«Спасатели ведут поиски».

Если её не нашли — может быть, потому что кто-то не хотел, чтобы нашли?

— Криста, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты говорила, что твой отец умер от рака. А мать — от сердца. Где это было? В каком городе?

Она посмотрела на него с недоумением.

— Зачем тебе?

— Просто ответь.

— В Туапсе, — сказала она. — Мы жили в Туапсе. Мама умерла в местной больнице. Отец — в Москве, его перевезли, когда стало совсем плохо.

— А ты? — спросил Марк. — Где ты была, когда они умерли?

Криста отвела взгляд.

— Я была... не здесь, — сказала она уклончиво. — Я была далеко.

— Где?

— Это не важно, Марк. — В её голосе появилась резкость. — Зачем ты спрашиваешь? Ты что, копаешься в моём прошлом? Думаешь, я что-то скрываю?

— Я думаю, что ты напугана, — сказал он мягко. — Я думаю, что тебе приснился кошмар, и ты ищешь в нём смысл. И я хочу помочь. Но для этого мне нужно знать о тебе больше.

Она долго смотрела на него — так долго, что Марк почти пожалел о своей настойчивости. А потом её лицо дрогнуло, и она кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Я расскажу. Но не сегодня. Сегодня я слишком устала. И слишком... — она запнулась, подбирая слово. — Слишком мокрая.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

— Завтра, — сказала она. — Обещаю. Я приду завтра, и я расскажу тебе всё. О своей жизни. О родителях. О сне. Обо всём.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она встала. Платье всё ещё было мокрым, и на скамейке остался тёмный силуэт — отпечаток её тела. Марк посмотрел на него, потом на Кристу. Странно — обычно мокрые вещи оставляют после себя не силуэт, а просто влажное пятно. А здесь было чёткое очертание — плечи, спина, поясница. Как если бы на скамейке полежала не девушка, а её фотография.

«Ты слишком много думаешь», — сказал он себе в тысячный раз.

— До завтра, Марк, — сказала Криста, отступая в темноту.

— До завтра, — ответил он.

Она ушла быстро — почти растворилась в сумраке между деревьями. И снова ни звука шагов. Только ветер в тополях и далёкий лай собаки.

Марк остался один на скамейке, глядя на тёмный след, оставленный её телом. След не высыхал. Он просто... исчез. С каждой секундой становясь всё бледнее и бледнее, пока не пропал совсем.

Как если бы его и не было.

Марк потёр глаза. Наверное, просто показалось. Темнота. Усталость. Воображение, разыгравшееся после её рассказа про руки, которые держат под водой.

Он поднялся и пошёл домой, но всю дорогу думал о её словах.

«Кто-то держал меня под водой».

Что, если это не сон?

Что, если Криста не просто боится спать — что, если она боится умереть?

И что, если она уже мертва, но сама об этом не знает?

Последняя мысль была настолько дикой, что Марк выбросил её из головы почти сразу. Не бывает такого. Люди не ходят и не разговаривают после смерти. Это глупость. Это фильмы ужасов для подростков.

Но где-то глубоко внутри, там, где живут самые тёмные страхи, голос шептал: «А почему ты не слышал её шагов? Почему у неё нет телефона? Почему она не взяла твою куртку? Почему ты никогда не видел её в солнечном свете?»

Марк ускорил шаг.

Он хотел домой. Включить свет. Залезть под одеяло. Доказать себе, что мир реален, что тепло существует, что законы физики никто не отменял.

Но он знал, что завтра снова придёт в парк.

Потому что только там, на этой скамейке у чёрной воды, под тусклыми фонарями, он чувствовал себя живым. А Криста...

Криста была единственной, кто заставлял его забыть о смерти.

Даже если сама была её воплощением.